Czytaj książkę: «Дуалы Розенталь»

Глава 1

В подвальной допросной пахло сыростью, застарелой кровью и дешевым табаком, который курили следователи северян. Лукка сидел на низком деревянном табурете, не в силах выпрямиться. Каждый вдох давался с хрипом — ребра после жестоких побоев в пах и живот ныли непрерывно, а лицо превратилось в сплошной багровый отек. Трое суток в темной камере, лишь с одной порцией воды в день, окончательно выжали из него силы.

Напротив, за добротным дубовым столом, сидел офицер оккупантов. Он выглядел безупречно — чистая серая форма, выбритые щеки и холодный, скучающий взгляд. Перед Луккой лежал плотный лист серой министерской бумаги, исписанный ровным, убористым почерком, и дешевое гусиное перо, испачканное чернилами.

— Правила просты, дворянин, — негромко, с легким северным акцентом произнес офицер. — Ты нарушил комендантский час. Ты признаешь, что вел подрывную деятельность против нового правительства. Наша полиция нашла у тебя недозволенные карикатурные записи. Закон империи однозначен — это виселица. Сегодня на площади как раз освободилось место.

Офицер постучал длинным ногтем по бумаге.

— Но наш командир милосерден. Империи нужны покорные подданные, а не мертвые бунтари. Подпиши. Здесь сказано, что ты полностью признаешь вину и добровольно выбираешь оскопление ради сохранения жизни. Твоя девушка уже дома. Твой брат жив. Выбор за тобой. Петля или нож.

Лукка смотрел на серый лист. Буквы расплывались перед глазами от головокружения. В его криптографическом уме, привыкшем к логике, билась только одна животная мысль: «Я просто должен выжить. Живой я смогу вернуться. Живой я смогу... отомстить. Ребекка... и Симон... хочу раз еще раз... хотя бы раз, увидеть их».

Дрожащими, испачканными в тюремной грязи пальцами он взял перо. Скрип расщепленного кончика о бумагу показался ему оглушительным. Он вывел свое имя внизу листа. Контракт с дьяволом был скреплен.

Офицер удовлетворенно забрал документ, даже не взглянув на Лукку, и махнул рукой конвоирам:

— Уведите. К доктору его.

Его тащили под руки по бесконечным сырым коридорам подземелья, пока тяжелая кованая дверь не открылась, явив совершенно другой мир. Лукка ожидал увидеть грязную плаху или заваленный костями угол палача, но его привели в абсолютно чистое, белое помещение.

Здесь пахло резкими травами, спиртом и кипятком. Стены были выбелены известью, на полу лежала аккуратная серая плитка, а вдоль стен стояли застекленные шкафы с аккуратно разложенными склянками и инструментами. Оккупанты подошли к этому процессу со всей имперской бюрократической точностью — это была не спонтанная расправа, а отлаженный медицинский конвейер.

Пожилой врач в чистом фартуке из плотной кожи взял у конвоиров серый лист, мельком взглянул на подпись Лукки и равнодушно кивнул:

— Шестой за сегодня. Ведите в операционную. Дайте ему дозу опиума, чтобы не дергался на столе, у меня нет времени ловить его сосуды.

Два рослых северных охранника подхватили Лукку под мышки и толкнули вперед, вглубь лазарета, где за тяжелой дубовой дверью скрывалась операционная.

Когда дверь распахнулась, Лукка увидел его. Посреди комнаты стоял массивный деревянный стол, обтянутый темной, въевшейся кровью кожей. По бокам стола свисали толстые ремни с железными пряжками. А на приставном столике рядом, в лучах бьющего из высокого окна света, тускло поблескивала сталь. Там лежали хирургические ножи, широкие зажимы, похожие на щипцы для раскаленных углей, и длинные иглы.

В этот секундный миг иллюзия «гуманного выбора» разбилась вдребезги. До Лукки дошел истинный, первобытный ужас того, что сейчас произойдет. Мозг, который только что хладнокровно рассуждал о выживании, отключился, уступив место бешеному инстинкту самосохранения.

— Нет... — выдохнул Лукка, и его бледные губы задрожали. — Нет! Я передумал! Вешайте! Слышите, вешайте меня!

Он резко, со всей силой, которая еще оставалась в его избитом теле, рванулся назад. Ему удалось выкрутить руку из хватки одного из охранников. Лукка развернулся к выходу, тяжело дыша, и сделал два безумных шага к спасительной двери лазарета. Бедро отозвалось резкой болью, но он её не заметил. В его голове горело только одно: Бежать. Спастись. Пусть убьют стрелой в спину, только не этот стол.

Но силы были слишком равны. Конвоиры-северяне, привыкшие к подобным сценам, среагировали мгновенно.

Второй охранник сделал шаг наперерез и с размаху ударил Лукку тяжелым кованым сапогом под колени. Лукка сдавленно крикнул и рухнул на каменный пол. Тут же сверху на него навалились две стокилограммовые туши. Один из солдат жестко вдавил его лицо в холодную плитку, так что из разбитого носа снова хлынула кровь, а второй заламывал его руки за спину.

— Ишь, прыткий какой попался, — пробасил один из солдат, больно перехватывая Лукку за волосы и заставляя поднять голову. — Все вы на допросах герои, а как нож увидите, так в кусты. Назад пути нет, парень. Документ подписан.

Лукка хрипел, вырывался, царапал ногтями швы между плитками, но его просто перестали воспринимать как человека. Охранники подхватили его волоком — его ноги бессильно чертили по полу сапогами — и буквально швырнули на кожаный операционный стол.

Прежде чем он успел набрать в легкие воздуха для нового крика, железные пряжки ремней с сухим щелканьем затянулись на его запястьях, лодыжках и груди, намертво пригвоздив его к дереву. Врач подошел к столу, держа в руках маленькую глиняную чашечку со сладко пахнущей настойкой мандрагоры и опиума, и грубо перехватил челюсть Лукки пальцами, заставляя открыть рот:

— Пей, парень. Меньше дернешься — чище отрежу.

Лукка захлебнулся горькой жидкостью, глядя в потолок, где медленно кружились серые пылинки, и понимая, что его прошлая жизнь закончилась прямо здесь, на этих грязных кожаных ремнях.

Жидкость обожгла горло приторным, маслянистым вкусом мандрагоры и лауданума. Врач с силой захлопнул челюсть Лукки и зажал ему рот ладонью, заставляя сглотнуть.

— Вот так, — глухо донеслось откуда-то сверху. — Теперь лежи спокойно.

Действие тюремного опиата нахлынуло тяжелой, мутной волной всего через пару минут. Тело Лукки обмякло, налившись свинцовой, чужой тяжестью. Страх и паника, только что разрывавшие его изнутри, вдруг отдалились, словно всё это происходило не с ним, а за толстой стеной из серого войлока. Звуки в операционной стали вязкими и эхоподобными. Он слышал, как один из стражников грубо пошутил, как звякнуло ведро, как врач развязал тесемки его портов и бесцеремонно стянул одежду вниз.

Лукка смотрел в побеленный потолок. Серые пятна извести складывались в уродливые фигуры, а перед глазами плыли маслянистые цветные круги. Наркотик отключил волю, но, к несчастью для Лукки, эта копеечная доза не могла полностью заглушить тактильные ощущения и боль. Она лишь лишила его возможности кричать и двигаться.

Врач подошел ближе. На его лице не было ни капли садизма — только скука ремесленника, выполняющего монотонную норму.

— Держите бедра, — скомандовал он конвоирам.

Две пары тяжелых, мозолистых рук мертвой хваткой прижали колени и таз Лукки к кожаной обивке стола.

Лукка почувствовал неестественную, обжигающую прохладу — ассистент врача обильно плеснул на его пах и лобок крепким, очищенным вином. Спирт попал на свежие ссадины от избиения, и низом живота прокатилась первая волна резкого жжения. Но это была лишь прелюдия.

Врач взял со столика широкий хирургический нож с коротким, полукруглым лезвием.

— Работаем под корень, — буднично пробормотал он себе под нос, примериваясь. — Комендант приказал дворянских щенков не жалеть. Чтобы никакого семени.

Лукка зажмурился, но темнота под веками не спасла его. Он почувствовал первое прикосновение холодной стали к основанию плоти. А в следующий миг мир для него перестал существовать, взорвавшись чистой, первобытной болью.

Врач резал хладнокровно и быстро. Тюремный наркотик не справился с шоком такой силы, Лукку подбросило бы на столе, если бы не кожаные ремни и тяжелые руки стражников. Его грудь выгнулась дугой, сухожилия на шее натянулись до предела, а из горла вырвался не человеческий крик, а утробный, задушенный хрип — челюсти были судорожно сжаты, но долго он так не смог и закричал, но на это абсолютно не обратили внимание. Темная, густая кровь мгновенно хлынула фонтаном, заливая руки врача, бедра Лукки и стекая по кожаным краям стола в подставленное медное ведро. Звук падающих в металл тяжелых струй крови — кап-кап-кап — отозвался в сознании Лукки набатным звоном.

— Вот самое паршивое, когда орут, — усмехнулся один из северян. — Потом в ушах звон, как от колокола, от 10 таких плаксивых дворянчиков.

— Щипцы! Живее! — крикнул врач, теряя былую невозмутимость. Кровь хлестала слишком сильно.

Второй северянин, даже бровью не повел на эту небольшую суматоху врачей, — ну ничего, — похлопал по плечу товарища — еще немого, годик-два, как говорит начальник, — он посмотрел на пах и усмехнулся, — и ничего не останется. Ха! Понял шутку.

Инструменты со звоном ударились друг о друга. Врач скользкими от крови пальцами полез прямо внутрь развороченной, зияющей раны. Лукка ощутил это как шевеление раскаленных углей у себя в тазу. Хирург нащупал пульсирующие концы перерезанных артерий, зажал их железными клеммами и принялся торопливо, грубо перевязывать их толстыми льняными нитями. Один узел, второй, третий. Кровотечение замедлилось, сменившись тяжелым, тягучим подтеканием, но времени на аккуратные швы у тюремных медиков не было. В нижних тюрьмах ждала следующая партия дворян.

— Да понял, понял, надо этого наверх побыстрее, — северянин слегка размялся, даже пару раз присев, — шея затекает и спина болит их постоянно так таскать. — Лукка на его памяти был то ли 32, то ли 38 человеком за все время, и их дерганное поведение перед столом сначала раздражало, а потом стало механическим, но по итогу, после всего, они их выдворяли, а там уж как боги решат.

— Забивай её, — коротко бросил врач ассистенту, вытирая окровавленные руки об подол кожаного фартука.

Лукка лежал, едва дыша, его сердце совершало судорожные, редкие толчки. Ему казалось, что из него вместе с кровью вытекла сама жизнь. Между ног осталась лишь пылающая, пустая воронка.

Ассистент подскочил к столу с лотком, полным серой, грубой ветоши (корпии). Он начал послойно, с силой утрамбовывать эти сухие тряпки прямо внутрь открытой, сочащейся раны Лукки, чтобы они впитывали кровь и давили на сосуды изнутри. Лукка хрипел, его пальцы судорожно скрючились на кожаных ремнях стола.

Затем между ног парня пропустили толстый холщовый бинт, подняли его таз и намертво, до хруста костей затянули Т-образную давящую повязку вокруг талии. Повязка получилась каменной, распирающей. Она намертво зафиксировала бедра Лукки в полусогнутом положении. Никаких трубок оккупанты вставлять не стали — их не волновало, как он будет мочиться и выживет ли вообще завтра. Главное — прямо сейчас он не истекает фонтаном.

Железные пряжки ремней с лязгом расстегнулись. Лукка попытался остаться лежать — его тело было ватным, голова кружилась от кровопотери и слабой дозы опиума, а в паху разгорался настоящий пожар. Но оккупанты ждать не собирались.

— Давай, вставай. Дело сделано, — прикрикнул один из конвоиров, хватая его за шиворот рубахи и бесцеремонно сдергивая со стола.

Лукка рухнул бы на плитку, если бы солдаты не подхватили его под мышки. Они накинули на его голое, дрожащее тело порты, кое-как завязав их на поясе поверх толстой, выпирающей повязки. Его буквально поволокли по коридорам лазарета, но не вниз, в камеры, а вверх — по крутой каменной лестнице, ведущей к выходу из цитадели.

Каждая ступенька вверх была для Лукки отдельным кругом ада. Солдаты не церемонились: они почти полностью тащили его на себе, а его сапоги с глухим стуком бились о каменные края ступеней. От этих толчков узлы на перевязанных артериях внутри паха натягивались, и сквозь серую ткань повязки и домашних штанов начала стремительно проступать темная, теплая кровь.

Тяжелая дубовая дверь тюрьмы распахнулась, и Лукку ослепил яркий дневной свет. Его вытащили на крыльцо комендатуры, прямо на глазах у редких, испуганных прохожих.

Один из северян с ухмылкой сунул Лукке в карман ту самую серую бумагу с его подписью — официальное свидетельство о том, что он «помилован» и добровольно согласился на процедуру.

— Ну всё, дворянчик. Ты чист перед новым законом. Свободен. Иди домой к своей девке, теперь ты для нее безопасен, — хохотнул солдат.

Они одновременно разжали руки. Лукка, лишившись опоры, покачнулся, сделал два нелепых, утиных шага по ступеням крыльца, не в силах свести бедра из-за огромного комка окровавленной ветоши между ног, и кубарем покатился вниз, на грязную брусчатку площади.

Позади с грохотом закрылись кованые ворота комендатуры. Оккупантам было абсолютно плевать, дойдет ли он до своего дома или сгниет от заражения крови в ближайшей подворотне. Свою задачу они выполнили — они сломали еще одну дворянскую семью. Лукка остался лежать в грязи, судорожно сжимая в кулаке серую бумагу, и именно отсюда, с этой площади, начался его страшный, кровавый путь домой.

Глава 2

Лукка поднимался с брусчатки целую вечность. Пальцы скользили по холодному, заплеванному камню площади, пока он не нащупал железные прутья ограждения. Цепляясь за них побелевшими, сорванными ногтями, он подтянул свое тело вверх. Из-за каменного, распирающего комка окровавленной ветоши между ног он не мог свести бедра. Каждый шаг вперед был коротким, утиным толчком. Темная, густая кровь уже пропитала домашние порты и теперь горячими, липкими струйками стекала по внутренней стороне бедер прямо в сапоги. При каждом шаге в сапоге глухо и страшно чавкало.

Прохожие шарахались от него, как от зачумленного. Люди испуганно отводили глаза и ускоряли шаг — все видели, откуда его только что вышвырнули северяне, и никто не хотел навлечь на себя гнев патрулей. Он был один в толпе трусов.

Кое-как он миновал мостовую и ступил на каменный мост через реку. В этой части города улица была пуста — тишину нарушал лишь редкий, сухой стук колес далекой телеги и крики чаек. Действие капли лауданума стремительно таяло, уступая место огненной, разрывающей таз боли. Лукка уже не соображал, куда идет. Он просто держался за каменный борт моста и переставлял ноги на чистой, упрямой инерции. Глаза заволакивал серый туман.

Вдруг в этот туман ворвался чужой, бодрый шаг. Мимо Лукки, весело покручивая в пальцах легкую трость, прошагал тридцатитрехлетний мужчина в старомодном, но безупречно чистом сюртуке. Это был Берт — городской архивариус. Равен был древним городом, его семья жила здесь веками и так или иначе пересекалась со всеми дворянскими родами, включая банкиров, финансистов и аналитиков. Для горожан Берт давно был «со странностями»: вечно шутил невпопад, принципиально не замечал оккупации и продолжал гулять по улицам, здороваясь со всеми так, словно город все еще принадлежал им, а не северянам.

Берт прошел мимо, весело насвистывая, но через пять шагов резко остановился. Он повернулся кругом и сделал несколько шутливых шагов назад, смешно маршируя на месте, прямо перед шатающимся Луккой.

— Сегодня такой солнечный день, не так ли? — Лучезарно улыбнулся архивариус, поправляя съехавшую набок шляпу. На его молодом лице не было и следа той тяжелой, давящей грусти, которая окутала всю столицу.

Лукка даже не поднял головы. Его бледное лицо было залито холодным потом, губы посинели, а пальцы судорожно, до хруста цеплялись за каменный парапет моста. Он просто проигнорировал Берта, протиснувшись мимо него боком. Движение отозвалось такой резью в паху, что из его груди вырвался глухой, животный стон. Сзади него на серый камень моста упала тяжелая, темная капля крови.

Берт ничуть не смутился. Он легко развернулся и пошел рядом, подстраиваясь под его утиную, ломаную походку, продолжая болтать со своей привычной легкой эксцентричностью, за которой скрывался острый, цепкий ум исследователя.

— Я кажется где-то вас видел, только не могу припомнить где, — задумчиво протянул Берт, разглядывая профиль парня. — Мне кажется, вы вроде в банке работаете. Ах, да! А дома банкиров в двух кварталах от моего. Скажете адрес? Я бы не отказался от хорошего чая, если у вас он есть. А то к кому ни напрошусь — то вода, то вино, ни то ни другое не полезно.

Берт замолчал на секунду, бросив быстрый, пронзительный взгляд вниз и наткнулся на штанину Лукки, которая до самого колена стала черной от крови. Для тридцатитрехлетнего архивариуса, который знал изнанку этого города получше тайной полиции, этого было достаточно. Он мгновенно понял, что северяне сделали с молодым дворянином в подвалах комендатуры, и что тот не дойдет до дома сам.

Не дожидаясь ответа, Берт ловким, сильным мужским движением подставил свое плечо под мышку Лукке, перехватывая его за пояс и забирая на себя половину его веса. Физически Берт был в отличной форме, хоть и притворялся славным дурашливым мужичком. Лукка балансировал на грани обморока, он что-то зашептал, но видимо до последнего боясь, что с ним в дом может войти еще кто-то... или кандзиры, заставляло его тормозить, но Берт еще крепче его удерживал ведя по дороге.

— Ну же, не упрямьтесь, — как ни в чем не бывало, тем же легким тоном продолжил Берт, силой таща Лукку вперед по мосту. — Ведите меня к вашему чаю. И поспешим, пока погода не испортилась.

Лукка попытался оттолкнуть его, но сознание окончательно поплыло, ноги подогнулись, и он просто повис на плече молодого архивариуса, который быстро и уверенно потащил его в сторону элитных кварталов.

Пока они преодолевали этот бесконечный и короткий путь, Берт не затыкался ни на секунду. Его бодрый, слегка приподнятый голос звенел над пустынной мостовой, создавая сюрреалистичный и жуткий контраст с тем, как Лукка буквально умирал на его плече, оставляя за собой дорожку из темных капель.

— Вообще, скажу я вам, в наши дни жизнь чертовски хороша! — увлеченно разглагольствовал архивариус, покрепче перехватывая Лукку за талию и почти волоча его на себе. — Погода — чистый восторг, птицы поют, солнце греет. Жить бы да радоваться! Единственная нынче проблема — приличную даму сердца днем с огнем не сыщешь. Все до единой поразъехались по заграницам, представляете? Сбежали! А те, кто остался и уезжать принципиально не захотел, теперь чахнут по своим особнякам без малейшей возможности даже на улицу выйти. Дикость какая-то, согласитесь?

Лукка судорожно хрипел. Его голова бессильно моталась, а сознание то и дело отключалось от невыносимой, рвущей таз боли. Комок окровавленной ветоши между ног при каждом утином шаге терся о свежую рану. Но Берт, казалось, совершенно не замечал ни этого хрипа, ни того, что его собственный сюртук уже пропитался чужой горячей кровью.

— Так что у меня теперь, знаете ли, целый дневной ритуал, — как ни в чем не бывало продолжал архивариус, уверенно таща парня мимо закрытых ставнями лавок. — Просто пройтись, подышать, на людей посмотреть. И тут надо же — такая встреча! Верите ли, у меня сто лет не было никаких знакомств с банковскими сотрудниками, а тут так повезло! Мне ведь позарез нужно будет взять денег в долг на ферму. Как думаете, ваш банк одобрит кредит под залог будущих земель? О, а можно за него платить натуральными продуктами? Ну там, сыр, свежая шерсть, окорока? Ой, я вам гарантирую, фермерство так в гору пойдет, когда всё это недоразумение закончится и эти северные варвары уберутся восвояси! Заживем ведь!

За этой безумной, чудаковатой болтовней скрывался холодный расчет: Берт сознательно заговаривал Лукке зубы. Он без умолку нес этот бред, чтобы парень цеплялся за его голос, не смел отключаться и продолжал хоть как-то переставлять ноги.

Когда они наконец свернули в нужный переулок и перед ними показался просторный трехэтажный дом банкиров, Лукка уже окончательно ослаб от потери крови. Он держался только на железной хватке тридцатитрехлетнего архивариуса. Берт взтащил его на крыльцо и с размаху забарабанил свободной рукой в тяжелую дубовую дверь.

— Эй, хозяева! — весело крикнул Берт на всю улицу. — Принимайте гостя! Я привел вашего брата и пришел на чай!

Симон рванул тяжелую дубовую дверь на себя, и в ту же секунду Ребекка, стоявшая у него за плечом, сдавленно вскрикнула, прижимая ладони к губам. На пороге их добротного дома стоял Берт. Он широко улыбался, но вся его правая сторона сюртука была залита густой, дымящейся на прохладном воздухе кровью. На его плече, свесив голову и хрипя, висел бледный как смерть Лукка. Из его портов на каменные ступени крыльца продолжали тяжело падать темные капли.

— День добрый! — как ни в чем не бывало воскликнул Берт, поудобнее перехватывая обмякшее тело. — Я тут гулял, гулял, и вдруг смотрю — сосед тоже решил пройтись. Правда, кажется, переоценил свои силы на осеннем солнышке...

— Лукка — голос Ребекки сорвался, она едва не зарыдала, шагнув вперед.

Симон среагировал мгновенно, без лишних слов. Его холодный ум в секунду оценил масштаб катастрофы. Он подскочил к Берту, мертвой хваткой перехватил близнеца под мышки, и они вдвоем, тяжело дыша, затащили Лукку в просторную, светлую прихожую.

— Ребекка, за лекарем! Срочно! — прикрикнул Симон, его голос впервые задрожал от подступающей паники. — Притащи кого угодно, только скорее! Беги!

Девушка судорожно вытерла слезы кулаком. Прямо так — без плаща, в домашних туфлях и легком платье — она пулей выскочила за порог, растворяясь в безлюдном переулке. Симон уложил близнеца прямо на изящную софу из светлого дерева. Светлая, дорогая ткань обивки мгновенно начала впитывать багровые пятна.

— Лукка, не отключайся. Не отключайся, ты меня слышишь? Сейчас врач придет, потерпи, брат, — Симон тяжело дышал, не понимая, что делать.

Берт, стоявший рядом, ни на секунду не терял своего чудаковатого, слегка придурковатого вида. Он смешно почесал затылок, а потом заглянул Лукке в лицо и всплеснул руками, продолжая тараторить со своей привычной легкой эксцентричностью:

— Ой-ой-ой, ну кто же так укладывает, Симон? Ему же так совершенно неудобно! Наш юноша просто утонет в этих подушках, а ведь подушки нынче — дефицит, их беречь надо!

С этими словами Берт, по-прежнему улыбаясь и напевая под нос какую-то легкомысленную песенку, начал аккуратно, но на удивление быстро перекладывать Лукку. Он ловко выдернул декоративные подушки из-под головы раненого, заставив его лечь совсем низко, а затем подхватил тяжелый шерстяной ковер, лежавший у камина, свернул его плотным валиком и бесцеремонно подпихнул Лукке под поясницу и бедра. Таз парня оказался приподнят намного выше груди. Напоследок Берт мягко, но крепко свел колени Лукки вместе, подперев их с боков оставшимися подушками, чтобы ноги случайно не разошлись.

Симон ошарашенно посмотрел на архивариуса, заметив, что количество крови из паха брата после этих странных манипуляций заметно притих.

— Вот, так-то лучше! — Берт весело подмигнул Симону, вытирая свои скользкие от крови ладони о белоснежный носовой платок. — Знаешь, у меня как-то раз была одна дама из лекарей Баллантиз, ах, какая женщина! Она так потрясающе хорошо в ранах разбиралась, вы не поверите. Всё время твердила мне: «Берт, миленький, если у кого-то беда ниже пояса, всегда опускай ему голову пониже, чтобы мысли в узлы не вязались, а таз задирай к небу, как при штурме крепости! И ради всего святого, не давай ему разводить ноги, а то все ниточки внутри лопнут, как струны на плохой лютне». Я тогда думал, она шутит, а оно вишь как в жизни бывает! Полезная дама оказалась.

Лукка глухо, мучительно застонал, но благодаря чудаковатому «совету» Берта кровопотеря действительно уменьшилась, давая парню лишние драгоценные минуты.

— Это хорошо, что вы в самом центре живете, тут от кандзиров раз-два и дошел, — Берт задорно подмигнул. — Правильно наши предки план города делали, банк всегда должен быть под охраной полиции

На последних словах его голос на секунду потерял свою звенящую веселость, упав до едва различимого, серьезного тона, но в следующее мгновение архивариус уже снова сиял. Он размашисто подошел к Симону и дружески похлопал его по плечу:

— Тут прошел всего-то час или даже меньше с того момента, как его выставили, так что у него есть все шансы поправиться и даже бегать пуще прежнего!

Берт выдержал театральную паузу, покрутил в пальцах свою щегольскую трость и заглянул Симону прямо в глаза с видом величайшей надежды:

— А у вас есть чай? Ну, хотя бы немного? Я тут выпрашиваю у знакомых, а они мне даже дверь не открывают. Чуть обидно даже, знаете ли. Люди стали такими нелюдимыми из-за этих северных гостей.

— Да там, на кухне, первый ящик сверху, — глухо сказал Симон, не отводя тяжелого, застывшего взгляда от лица брата.

— Благодарю вас, сейчас поищу! — Берт радостно всплеснул руками и мгновенно скрылся за кухонной дверью, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Из коридора донеслось его веселое: — Можете мне не помогать, я парень самостоятельный!

В гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина.

Вдруг Лукка судорожно вздохнул. Его веки, покрытые мелкой сеткой лопнувших сосудов, дрогнули. Он со свистом втянул сквозь зубы прохладный воздух комнаты и медленно, с огромным трудом открыл глаза. Серый туман в его зрачках на секунду рассеялся, и он сфокусировал взгляд на лице брата-близнеца. В этом взгляде не было слез, только пугающая, ледяная ясность.

— Симон — его изменившийся, лишенный прежней глубины голос прозвучал как шелест сухой травы. — Симон, послушай меня.

— Тихо, Лукка, лежи, — Симон подался вперед, его пальцы сильнее вдавили окровавленную ветошь в пах брата. — Ребекка побежала за лекарем. Тебе нельзя говорить. Не шевелись.

— Если... если... это конец, то... я... — Лукка дернул подбородком, превозмогая страшную, выворачивающую наизнанку боль, которая волнами шла от натянутого ковра под тазом. — ...я сам подписал бумагу. Они дали выбор. Петля или это.

— Да какая разница, просто помолчи... ради... — Симон сжал зубы, его голос сорвался на отчаянный, приглушенный шепот, — ты же ни в чем не виноват. Какие еще бумаги? К черту бумаги! К черту всё их «правительство» и законы! Мне плевать на всю их систему, Лукка. Главное — ты вернулся. Ты здесь. Живой.

Лукка судорожно, со свистом втянул воздух. Его пальцы, испачканные в дорожной грязи и тюремной копоти, из последних сил схватили ткань на плече Симона, подтягивая близнеца ближе к себе. Его взгляд на секунду стал пугающе, лихорадочно трезвым.

— У Ребекки есть ты... теперь... — прохрипел Лукка, и крупная капля пота скатилась по его бледной щеке. — Позаботься о ней, Симон. Если я... позаботься. И не лезь к кандзирам... Слышишь? Не вздумай. Это будет просто бойня, они только и ждут повода. Пожалуйста...

— Не... не полезу, — Симон затряс годовой, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком. — Не полезу никуда, клянусь тебе. Только ты пообещаешь мне выздороветь. Что угодно, Лукка, проси что угодно! Но я и тебя не потеряю. Мы не так давно похоронили родителей, я не останусь в этом проклятом доме один. Ты должен выжить. Ты обязан. Понимаешь меня?

Лукка закрыл глаза, его грудь судорожно вздымалась ощущения в области таза причиняли ему адскую, выворачивающую муку, но он нашел силы едва заметно, горько кивнуть.

В этот момент, тяжелая дубовая створка входной двери с грохотом распахнулась, впустив в просторную прихожую порыв прохладного осеннего ветра. В дом буквально влетела запыхавшаяся, испуганная Ребекка — её домашние туфли были измазаны в уличной грязи, а волосы растрепались. За руку она тащила пожилого лекаря.

Лекарь шатался. На нем был помятый, несвежий сюртук, от него за версту разило дешевым крепким вином, а в мутных глазах стояла глухая, отрешенная тоска человека, у которого северяне совсем недавно отобрали единственного сына. Он явно был пьян в стельку, когда девушка нашла его на улице.

Но как только старик переступил порог, его взгляд упал на софу. Он увидел бледного как смерть Лукку, свернутый валиком ковер под его бедрами, Симона, чьи руки были в темной крови, и огромную, багровую лужу, уже залившую дорогую светлую обивку.

Шоковая терапия сработала мгновенно. Врач замер, его кадык судорожно дернулся. Словно от сильного удара, из его глаз в секунду ушла алкогольная муть, уступив место пугающей, профессиональной трезвости. Выброс адреналина буквально выбил хмель из его головы. Из кухонной двери в ту же секунду высунулся Берт, сохраняя свой чудаковатый, невозмутимый вид:

— О, а вот чай, наконец, готов! Нам как раз не хватало авторитетного мнения в нашей приватной беседе. Проходите, уважаемый, проходите, у нас тут юноше срочно требуется ваше искусство!

Лекарь даже не взглянул на Берта. Он сорвал с себя помятую шляпу, швырнул её прямо на пол прихожей и быстрыми, на удивление твердыми шагами направился к софе, на ходу открывая свой кожаный саквояж.

Берт тем временем подошел к двери и весело погрозил пальцем пустой улице:

— Ну а теперь, я, пожалуй, запру эту прекрасную дверь на все засовы. А то патрули северян нынче ходят без приглашения, а у нас тут, кажется, намечается сугубо приватная медицинская дискуссия!

Ребекка только сделала шаг вперед, собираясь пройти дальше в гостиную к софе, как Берт мягко, но решительно повернулся и взял её под руку, уводя чуть в сторону, а на его лице снова появилась та самая чудаковатая, слегка дурашливая улыбка:

— Мадмуазель, я тут чай приготовил, давайте посидим и поболтаем в столовой. Вы там сейчас ничем не поможете. Слезы — уж точно плохое обезболивающее для мужчин, так что от вас потребуется только забота, но чуть позже, когда наши уважаемые ученые мужи закончат свои важные дела.

Ребекка замерла, её губы задрожали, она попыталась выбраться, но Симон громко и чётко ей сказал: