Czytaj książkę: «Убийца Драконов»

Глава 1. Собственность

Глиняный кувшин с грохотом влетел в стену избы. Осколки брызнули в стороны, а разлившаяся талая вода тонкой прозрачной плёнкой поползла по потемневшему срубу.

— Ты… Ненавижу тебя!

— Дура-баба!

— Родного сына продаёшь! Мою кровиночку! За горсть монет, которые пропьёшь за несколько зим!

— Это единственный выход! Иначе все с голоду передохнем!

— Дурак был мой батенька, что отдал за тебя, пьяницу!

— Я о семье думаю, сука ты неблагодарная!

— Всеми богами тебя молю, не отдавай сына!

— Окаянная баба! На дочь-то погляди — одни кости остались, скоро сквозь кожу полезут! Чем мне её кормить прикажешь? Твоими молитвами?!

Я сидел на печи и ничего не понимал. Для меня эти слова были просто громкими звуками, которые взрослые бросали друг в друга, как я бросал снежки в сестрицу, когда хотел её немного позлить, попутно приговаривая ей всякие гадости.

Мать бросилась ко мне.

— Сыночек… никому не отдам тебя.

Она крепко прижала меня к себе. Быть может, хотела сказать что-то ещё, но отец не дал ей договорить.

Он схватил её за огненно-красные волосы — те самые, к которым мы с сестрицей каждую осень прикладывали опавшие листья, стараясь отыскать среди них хоть один такого же цвета. Мы находили жёлтые, багряные, медные, но ни один не казался нам таким красивым, как мамины пряди. Мне всегда чудилось, что в её волосах живут настоящие язычки пламени — только добрые, не жгучие, от которых становилось тепло. Я ещё не успел как следует спрятать лицо в этом потоке ласковых огоньков, как отец яростно рванул маму за волосы. Она отлетела назад, ударилась спиной о край стола и рухнула на колени. До сих пор помню её слёзы. Они бежали по щекам из опухших глаз, под одним из которых уже наливался свежий ушиб.

В дальнем углу, между стеной и сундуком, сестрица свернулась, поджав колени к груди. Ладонями она зажала уши и так крепко зажмурилась, что между бровями пролегла глубокая складка, которой и вовсе не место на детском лице. Плечи её мелко дрожали, но она не плакала, не издавала ни звука, стараясь не привлечь к себе внимания главы нашего семейства.

На мгновение она всё же приоткрыла свои невинные глазёнки и посмотрела на меня. В них читался не столько детский ужас, сколько беззащитное недоумение. Я заставил себя улыбнуться ей — той самой улыбкой, которой прежде удавалось утешить её после всякой детской обиды, — стараясь безмолвно уверить её, что всё непременно обойдётся.

Иногда я думаю: вот если бы тогда я мог что-нибудь сделать… Хотя нет. Не мог. Поганый папаша и меня бы поколотил.

— Вставай, Роберт. Ты уходишь, — холодно произнёс он.

Услышав его приказ, мать попыталась воспротивиться. Упёршись ладонями в пол, она с трудом поднялась на колени и рванулась к отцу. Пальцы её судорожно вцепились в его рукав. Она пыталась удержать его — а вместе с ним и меня. Отец опустил взгляд на её пальцы, стиснувшие ткань, и лицо его исказилось не столько от ярости, сколько от оскорблённого самолюбия. Он резко вырвал руку, ударил её по лицу, схватил за шею и швырнул обратно на пол. Вся его злоба обратилась на мать, и, кажется, сильнее всего его бесило не само сопротивление, а то, что она, избитая, униженная, едва сумевшая подняться с пола, всё ещё находила в себе силы ему перечить.

Не помню, сколько мне тогда было лет. Наверное, около шести. Но сама сцена отпечаталась в памяти навсегда.

Некоторые воспоминания со временем потускнели, как тускнеют гербы давно разорившихся родов. Но это воспоминание почему-то время не тронуло. Оно осталось во мне таким же ярким — я бы даже сказал, мучительно живым, — как будто всё произошло не много лет назад, а только вчера.

Стоит мне закрыть глаза — и я снова вижу ту избу. Побитую мамку, её волосы, спутанные отцовской рукой, сестрицу, ютившуюся в страхе за сундуком, и мешочек с деньгами — жалкую цену, за которую отец продал меня и мог бы пить ещё не одну зиму.

Папаша мой всегда любил пускать в ход кулаки против членов нашей семьи, но в тот раз особенно настойчиво принялся колотить мать. Бил снова и снова, оставляя на ней новые отметины, в очередной раз вбивая в неё простую истину: главе семейства перечить нельзя.

Теперь, спустя годы, я иногда задаюсь вопросом: а если глава семейства — хмельная свинья, которая ни на что не годится? Должны ли младшие всё равно ему подчиняться?

Поганые боги вроде Фертила у не менее поганых северян отвечают на этот вопрос просто: да. Должны. Что ж, мне ещё доведётся поспорить с ними об этой истине…

Удар за ударом — и мать перестала сопротивляться. Не знаю, потеряла ли она сознание или просто поняла, что сопротивляться бессмысленно. Отец тяжело дышал. Потом подошёл ко мне. Я хорошо помню его лицо.

Чуть растрёпанная борода. Засаленные волосы. Один глаз слегка косил. А на лице застыло выражение человека, совершенно довольного собой, — великого героя, только что победившего женщину. Ни вины, ни стыда в его глазах — только предвкушение сытой жизни за мой счёт.

Он стащил меня с печи, небрежно, как дезертиры выволакивают из крестьянских изб девок, вымещая на них злобу за проигранную битву. Я рухнул на пол. Папаша схватил меня за локоть и потащил к выходу. Дверь распахнулась, впуская в избу зимний ветер. Он выстудил не только стены нашего убогого жилища, но и последнюю надежду, ещё теплившуюся в моей детской душе. Даже огоньки маминых волос, прежде согревавшие меня лучше всякого очага, окончательно погасли в мутной пелене моих слёз, словно зимний холод сумел задуть и то единственное тепло, которое ещё оставалось мне в этом мире.

У самого порога, прислонившись спиной к потемневшему срубу, стоял незнакомый мужчина — тот самый, что передал отцу мешочек с деньгами. Он терпеливо дожидался, когда ему отдадут купленное, с той будничной невозмутимостью, с какой покупатель ожидает у дверей торговой лавки выдачи оплаченного товара. Одет он был дорого — по крайней мере, по меркам нашей деревни. Чёрный камзол с жёлтой вышивкой, штаны, заправленные в добротные рабочие сапоги. На левом плече красовалась нашивка, выполненная золотыми мановыми нитями. На нашивке был изображён человек, обеими руками поднимавший над головой драконьи яйца. Держал он их так, словно показывал товар на базаре — точь-в-точь как купцы, старающиеся заманить покупателя, ослепив его блеском обещаний и уверив, будто именно в этой редкой и драгоценной вещице заключено его счастье.

Незнакомец схватил меня за ворот старенькой крестьянской рубашки и вывел из дома. У самой двери он остановился и обернулся.

— Башмаки у парня есть? Барону нужен слуга, а не калека с обмороженными ногами.

— Только лапти…

— А одеть его потеплее найдётся во что?

— Я продавал мальчишку, а не одежду! — огрызнулся отец.

Мужчина ничего не ответил. Лишь достал из кармана монету и, положив её на согнутый указательный палец, щелчком большого пальца отправил в сторону отца.

Тот поймал её с удивительной для пьяного человека ловкостью. Недовольство с его лица не исчезло, но монета тотчас перекочевала в карман. Лишь после этого отец неохотно покосился на лавку, где лежали мой старенький овчинный полушубок и шерстяная шапка.

Помню, мать ещё прошлой осенью латала на нём прорехи, старательно подбирая нитки под цвет выцветшей овчины. Особенно долго она возилась с рукавами, из которых я уже начинал вырастать.

— Вон его одежонка. Забирай.

Незнакомец молча взял полушубок и принялся меня одевать. Подпоясал, расправил воротник, натянул шапку до самых бровей. Потом взглянул на мои ноги, снова на меня и, не проронив ни слова, поднял меня и усадил себе на плечи. Всё это он проделал с таким деловитым спокойствием, с каким собирают в дорогу не ребёнка, а обыкновенную поклажу. Затем повернулся и пошёл прочь, не дав мне даже толком попрощаться ни с мамкой, ни с сестрицей. Впрочем, какое уж тут прощание? Разве спрашивают у проданной вещи, с кем она желает расстаться?

Я принялся отчаянно сопротивляться. Изо всех сил бил незнакомца маленькими кулачками, дёргал за волосы, извивался, пытаясь вырваться из его крепких рук. Но всё было тщетно. Слёзы всё сильнее застилали глаза, и родной сруб расплывался передо мной в белёсом зимнем свете.

— Мама! Мамка, я домой хочу! Отпусти меня! — кричал я, захлёбываясь слезами. — Сестрёнка! Айра!

Мать не выходила. Отец стоял у дома и смотрел нам вслед. А я отчаянно сопротивлялся. Я был уверен: если сумею задержаться здесь ещё хотя бы на одно мгновение, то всё каким-то чудом изменится.

Мужчина стащил меня с плеч и бросил в снег. Затем открутил крышку фляжки с выгравированным на ней драконом, разжал мне рот и капнул в него содержимое. Жидкость едва коснулась нёба, а в голове уже начал разливаться густой туман. Я даже не сделал настоящего глотка — словно только понюхал.

Мужчина снова посадил меня себе на плечи. Затуманенным разумом я опять схватил его за волосы, но теперь уже не хотел рвать их. Злость, обида, страх, непонимание — всё это ещё пыталось пробиться наружу, но начинало вязнуть в чём-то мягком и тёплом.

Я собрал остатки воли. Напоследок мне нужно было дать обещание. Я повернул голову к дому.

— Свейн! Я вернусь! И убью тебя! Обещаю!

Отец ничего не ответил. Он был слишком пьян, чтобы хотя бы разобрать мои крики. Всего одна капля странного снадобья из фляги незнакомца уже разлилась по телу тяжёлым оцепенением: руки и ноги перестали мне принадлежать. И всё же я нашёл в себе силы повернуть голову к дому — с той последней, безрассудной надеждой, какая бывает лишь у детей, ещё не научившихся верить в непоправимое.

— Айра, сестрёнка, береги мать. Я вернусь!

В дверном проёме показалась мать. Она держалась за косяк, пытаясь выбраться наружу, но отец тут же схватил её и втолкнул обратно в хату. На мгновение в распахнутой двери мелькнуло её лицо — заплаканное, разбитое, всё ещё обращённое ко мне. Потом отец захлопнул дверь, одним этим движением навеки загородив меня от всего, что до той минуты я называл своим домом.

Я хотел вымолвить ещё что-нибудь, но незнакомец поднял руку и дал мне подзатыльник. После этого пошёл по дороге, ведущей через деревню.

— Итак, слушай правила, пацан.

Я молчал.

— Говоришь только тогда, когда к тебе обращаются. Хочешь что-нибудь спросить — подними руку. Твой папаша — свинья, спору нет. Но теперь ты действительно наша собственность.

— Мама… сестрица…

Я бормотал их имена себе под нос, почти в бреду. Мужчина продолжал:

— Барон — строгий человек, но не изверг. Будешь работать — будут еда, кров и одежда. Подрастёшь — и жениться разрешат. Там перед тобой вся жизнь откроется. Не то что здесь, в этой деревушке, где человеку и мечтать не о чем. Но если посмеешь пренебречь добротой господина, украдёшь что-нибудь, обманешь или сделаешь ещё какую глупость — тебя повесят. Говорю как есть.

— Повесят… повесят… А Свейна нельзя повесить? — шёпотом приговаривал я.

— Ты понял?

— Понял.

— Имя?

— Роберт.

Не помню точно, почему, но я сразу усвоил: с этим человеком лучше не шутить. Тревога понемногу отступала, а проклятая капелька всё сильнее дурманила голову. И всё же любопытство оказалось крепче страха. Я осторожно поднял руку. Мужчина посмотрел на неё.

— Говори.

— А как твоё имя?

— Моё имя Арпо.

Я немного подумал.

— Ты воин?

— Я офицер, драккар. У пехоты вроде сержанта, только у нас звания свои. Мы едем на драконью ферму. Я отвечаю за людей на ней.

Я не понял почти ничего. Офицер, сержант, драккар — слова были разные, а смысл у них, казалось, одинаковый: один может приказать, другой обязан подчиниться. В деревне это было бы вроде старосты, десятника и приказчика — попробуй разберись, кто из них важнее, если все трое привыкли говорить с тобой свысока.

Я снова поднял руку. Арпо посмотрел на меня.

— Больше руку поднимать пока нельзя.

Я послушно опустил её. Несколько мгновений мы шли молча. Но вопрос уже сидел во мне и никак не желал уходить.

— Последний вопрос, пожалуйста.

Арпо тяжело вздохнул.

— Хочешь подзатыльник?

— Нет.

— Тогда молчи.

— Пожалуйста, дядя, последний вопрос…

Он снова вздохнул.

— Ладно. Последний.

Я набрался смелости.

— А если я не хочу работать на драконьей ферме?

— Тебя не спрашивают, хочешь ты или нет.

Я замолчал. Наверное, именно тогда впервые узнал простую вещь, которую потом жизнь повторяла мне ещё много раз: желания человека имеют значение только тогда, когда у него есть сила заставить остальных с ними считаться. Через несколько секунд Арпо всё же добавил:

— Но и издеваться над тобой никто не будет. Если будешь хоть немного стараться.

Мы прошли мимо нескольких домов. Стоило Арпо появиться на улице, как деревня словно втягивала голову в плечи: двери одна за другой захлопывались, ставни закрывались, лица исчезали из окон. Кто-то отворачивался, притворяясь, будто не замечает нас, другие поспешно захлопывали двери. И лишь изредка в узких оконцах мелькали человеческие лица, но стоило мне встретиться с ними взглядом, как они тотчас исчезали, словно чужое несчастье было чем-то постыдным.

На окраине избы поредели, и дорога вывела нас в редкий сосняк. Снег хрустел под ногами Арпо. Впереди деревья постепенно редели, и среди заснеженных сосен показалась какая-то тёмная громада. Сперва я принял её за одинокую избу и даже удивился, кому вздумалось поселиться в такой глуши. Но когда мы вышли на опушку, изба вдруг шевельнулась и тяжело вздохнула, выпустив в морозный воздух густое облако пара.

Перед нами сидел дракон — огромный, покрытый густой коричневой чешуёй. В редких пятнах холодного солнечного света она переливалась всеми оттенками коричневого — от янтарного до цвета мокрой древесины, напоминая доски старого корабля, густо пропитанные смолой. Дракон прикрыл глаза и дремал, терпеливо ожидая возвращения хозяина. Арпо поднял ладонь, приветствуя его, и спокойно сказал:

— Трейдан, я вернулся.

Лишь много позже я узнал, что во фляге с выгравированным драконом хранился отвар для усмирения драконьего нрава. Всего одна капля этого снадобья до той минуты притупляла мою тревогу после разлуки с матерью, но стоило мне увидеть перед собой эту громадину, как чудодейственная сила отвара, казалось, разом иссякла. Примерно так же с отца выветривалось винцо, после чего тот становился злым, как диковолчица в период вязки.

Я застыл, внезапно уверившись, что Арпо всё это время мне лгал и привёл меня сюда не на ферму, а прямо на корм дракону. Я задёргался, пытаясь спрыгнуть с его плеч.

— Спокойно, Роберт. Угомонись.

— Он меня съест!

— Он сытый. Недавно поел. Угомонись, или сейчас поколочу тебя.

Меня трясло. Но быть поколоченным мне тоже не хотелось.

Арпо снял с себя меховую накидку и укутал меня.

— Обморожения нам не нужны. Полетим быстро.

Я осторожно выглянул из-под меха. Дракон сидел неподвижно.

— Запоминай, — продолжил Арпо. — На высоте холодно. Даже летом, когда цветёт лучка, там можно замёрзнуть. Дракону всё равно: у него толстая шкура и чешуя. Человеку — нет.

Он остановился. Зимний рассвет нехотя пробивался сквозь заснеженные кроны сосен, окрашивая опушку в холодные голубоватые тона. У самой земли лениво клубился лёгкий туман, обвивая могучие лапы Трейдана. Дракон медленно приоткрыл глаза.

Змеиные. Жёлтые, с узкими вертикальными зрачками. В них не было ни злости, ни любопытства — только холодное внимание существа, которое привыкло видеть мир сверху. Трейдан спокойно смотрел на меня, и от этого спокойствия мне становилось ещё страшнее, чем от любого рыка.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на Арпо. Медленно наклонил к нему голову и замер в безмолвном ожидании. Арпо подошёл ближе и прижался лбом к его широкой чешуйчатой голове. Дракон не отстранился. Только прикрыл глаза, будто это прикосновение успокаивало его.

Я смотрел на них, не веря собственным глазам. Разве северный медведь может стать человеку другом? Я бы в такое не поверил. А дракон был куда страшнее и смертоноснее любого медведя. И всё же это огромное чудовище, способное проглотить меня целиком и даже не подавиться, принимало ласку от человека.

Арпо отстранился и проверил седло.

— Запоминай. Прежде чем взлететь, нужно натянуть поводья с усилием, чтобы он чувствовал команду, но при этом не испытывал боли. Подробнее позже.

Он повернулся ко мне.

— Трейдан, подержи его.

Я не сразу понял, к кому он обращается. Дракон качнул головой и приоткрыл пасть. Внутри блеснули белые зубы, теснившиеся в несколько рядов. Они казались мне не зубами, а маленькими клинками. И тут меня посетила мысль, от которой холод пробежал по спине: этому чудовищу вовсе не обязательно было желать мне зла, чтобы погубить. Достаточно одного неосторожного движения, одной прихоти — и вся моя коротенькая жизнь оборвалась бы прежде, чем я успел бы понять, что произошло.

После этого я уже не сомневался: меня собирались съесть. Но Трейдан лишь осторожно прихватил меня губами.

— А-а-а-а!

— Ты говорил, что он сытый!

— Замолчи, Роберт. Помнишь правила? Если к тебе не обращаются — молчишь. Он не будет тебя есть. Повторяю в последний раз.

Арпо тем временем совершенно невозмутимо забрался в драконье седло и закрепил себя широкими ремнями из незнакомого мне тогда материала — тёмного, плотного, чуть лоснящегося, точно живого. Они плотно охватывали его бёдра и скреплялись спереди железной застёжкой с короткой чекой: стоило лишь дёрнуть за кожаную петлю — и крепление размыкалось. Арпо поочерёдно подёргал ремни, проверяя их прочность, и только потом посмотрел на меня.

Я замер. Дыхание застряло в груди, а сердце колотилось, изображая стук узника в запертую дверь, отчаянно отказывающегося смириться со своим роком.

— Трейдан. Давай.

Дракон повернул голову. Двигался он с удивительной осторожностью. Качнув могучей шеей, он аккуратно передал меня в руки Арпо. Я оказался у него на коленях. Арпо пропустил последний ремень вокруг моей талии и затянул пряжку, закрепив меня перед собой. Затем одной рукой взял поводья, а другой подхватил меня под живот, не давая соскользнуть с седла. Выпрямившись, он приказал сухим офицерским голосом:

— Трейдан, воздух!

Потом был удар крыльев. Ещё один. Воздух загудел, оглушив меня на мгновение. И мы взмыли в небо.

Земля начала стремительно отдаляться. Напоследок я зацепился взглядом за нашу избу. С высоты она казалась крошечным срубом, затерянным среди снегов. Рядом алело маленькое красное пятнышко — мамины огненные волосы. Значит, она всё-таки сумела вырваться из дома. Быть может, бросилась вслед за Арпо, надеясь вернуть ему проклятый мешочек с деньгами — до последней монеты, даже той жалкой медяшки, которую отец выторговал за мою старенькую одежду. Но скотина, которую я тогда ещё считал своим отцом, видно, настигла её и снова избила. Теперь мать лежала распростёртая на снегу, а он стоял рядом и неподвижно смотрел на неё.

Я хотел закричать, позвать её, но слова застряли в горле. Дракон всё набирал высоту, а изба, мать и Свейн становились всё меньше, пока окончательно не затерялись среди снегов.

На этом воспоминание моё обрывается. Не знаю, сколько я пробыл в забытьи — несколько мгновений или добрый час. Помню лишь, что, вновь открыв глаза, я не сразу поверил тому, что увидел.

В глаза мне хлынуло сияние небес, и я невольно зажмурился, страшась увидеть, насколько огромен мир, в который меня уносили. Далеко внизу расстилались бескрайние заснеженные поля, леса казались тёмными полосами, а дороги — тоненькими нитями, терявшимися где-то за горизонтом. Лишь тогда я впервые по-настоящему осознал, насколько маленьким был наш мир.

Первый полёт, наверное, невозможно забыть. Думаю, даже дряхлый старик, который в молодости был драконьим всадником, перед самой смертью хотя бы на мгновение снова видит тот самый первый пейзаж. Потому что только один раз в жизни человек узнаёт, что земля, которую он всю жизнь считал огромной, сверху умещается в одной ладони.

Я старался рассмотреть каждый клочок земли. Но подлая капелюшка снадобья всё же брала своё. Я сопротивлялся ей до последнего, упрямо цепляясь за каждое мгновение первого полёта. Веки наливались драксовой тяжестью и против моей воли опускались. Я с каким-то отчаянным упрямством заставлял себя вновь и вновь открывать глаза, думая, что стоит мне хоть на мгновение уступить сну — и весь этот необъятный мир, едва успевший раскрыться передо мной, исчезнет навсегда.

Я снова открыл глаза. Огромное крыло Трейдана мерно поднималось и опадало, беспощадно бичуя воздушные потоки. Каждый взмах отдавался в голове оглушительным хлопком — точно тысяча плетей разом секла спины рабов, осмелившихся воспротивиться воле своих господ.

Я пытался осмыслить случившееся, но лицо Свейна застыло статуей в моей памяти, заслоняя собой поразительную красоту нашего мира. Я снова и снова повторял про себя данное ему обещание, то веря в собственные слова, то пугаясь их, уверяя себя, что всё произошедшее — не более чем дурной сон. Вот проснусь я на печи, услышу мамкин голос, увижу сестрицу — и всё опять станет как прежде. Но подо мной была не тёплая печь, а холодная кожа седла, а поперёк живота лежал чужой ремень, затянутый с той особенной заботливостью, какую проявляют к вещам, за которые уже заплачено. Я закрывал глаза, открывал их снова, но действительность оставалась неизменной. И страшнее всего было то, что маленькому мальчишке пришлось поверить в правду, которой он всеми силами своей невинной души желал не верить.

Отвар всё-таки победил — на этот раз веки уже не поднялись, и я провалился в сон, унося с собой последний образ: белый мир и тёмное крыло рядом.

Глава 2. Под новой крышей

Целый полк солдат маршировал по моей черепушке, тяжёлым звоном подкованных сапог выбивая мерный парадный шаг. Лишь продрав глаза, я понял, что этот нескончаемый марш был грохотом крыльев чудища, чей размах мог бы заслонить целый двухэтажный дом. Скосив глаза вниз, я увидел, что подо мною медленно плывут облака — белые, растрёпанные, точно клочья шерсти, состриженные с наших овец ещё в ту пору, когда проказа не извела их всех до единой. Чья-то незримая рука, не зная, куда девать эти жалкие комки, разбросала их по бескрайней небесной синеве. И здесь, над облаками, солнечные лучи, ослепительно яркие, били мне прямо в глаза. Было в этом свете что-то беспощадное, даже злое, какая-то бессмысленная, праздная жестокость, с какой добивают загнанного зверя не по нужде и даже не ради удовольствия, а единственно потому, что благородному господину наскучила охота.

Какое-то мгновение мне ещё хотелось верить, что всё случившееся было лишь дурным сном, одним из тех тяжёлых кошмаров, после которых просыпаешься в родной избе и с неизъяснимым счастьем узнаёшь знакомую трещину на потолке, кота, который по своей давней привычке бочком огибает старую печь, или мамку, несущую подойник с парным коровьим молоком, — всё то, на что прежде и взглянуть не считал нужным, а теперь отдал бы последнее, лишь бы увидеть снова. Но вместо всего этого, запрокинув голову, я увидел над собою лишь щетинистый подбородок Арпо, а за ним — небесную синеву. Я попытался припомнить, что со мной произошло, но мысли путались, и всякий раз, едва я начинал что-нибудь понимать, сознание вновь заволакивало мутью. Наверняка так действовал тот проклятый отвар, которым меня напоили. Зубы мои выстукивали дробь, подыгрывая тяжёлому маршу драконьих крыльев: ветер на такой высоте пробирал до костей, и я, съёжившись, жался спиной к Арпо, лишь бы сберечь остатки тепла.

Трейдан между тем начал снижаться.

Громадные крылья его, до той поры величаво рассекавшие воздух, вдруг переменили свой ход. Дракон слегка накренился, и, прежде чем я успел сообразить, что происходит, мы врезались в густую облачную гряду. Всё вокруг разом исчезло: и голубизна неба, и далёкая земля, и даже кончики необъятных крыльев. Нас поглотила сплошная белая мгла. Холодная сырость ударила мне в лицо, осела на ресницах мелкими каплями, и я невольно зажмурился, испугавшись, что мы летим прямо в какую-то бесконечную белую стену. Но Трейдан, нисколько не замедлив полёта, широкой грудью рассёк облачную пелену, и в следующее мгновение передо мной открылось зрелище, заставившее позабыть и о страхе, и о головокружительной высоте.

И тогда я увидел ферму.

Впрочем, ферму ли? До той минуты я представлял себе ферму большим крестьянским двором, где скотины больше, постройки добротнее, а хлеба столько, что людям не приходится считать каждую краюху. Но теперь подо мною лежал целый город. Нет, пожалуй, даже не город, а настоящее королевство внутри другого королевства — со своими стенами, дорогами и бесчисленными строениями, назначение которых оставалось для меня загадкой.

В самом его сердце, на острове между двумя рукавами широкой реки, возвышался замок. Мощные стены поднимались прямо из воды, а за ними теснились башни под голубыми остроконечными крышами, точно каменные исполины, затеявшие между собой спор о том, кто знатнее. На западе небо темнело от туч, но над замком сияло зимнее солнце, и черепица вспыхивала лазурью, а снег, застрявший в каменной кладке, серебрился на свету. Мне даже почудилось, что солнце нарочно избрало это место для меня одного, желая показать красоту, о какой я прежде и помыслить не мог.

Через реку тянулись каменные мосты, по которым непрерывно двигались повозки, всадники и люди, столь маленькие, что различить их было почти невозможно. За мостами начинались улицы: ближе к замку стояли богатые дома с цветными крышами, поодаль теснились жилища попроще. Из труб поднимался сизый дым, который, подхваченный ветром, мягко обнимал крыши, прежде чем раствориться в холодном зимнем воздухе. Во дворах суетились работники. И удивляло меня не столько богатство, сколько порядок, с каким всё это существовало. Казалось, каждый человек знал своё место и дело, а весь город, от замковых ворот до последнего сарая, повиновался какой-то одной, неведомой мне воле.

Южнее раскинулась обширная площадка, вымощенная серым камнем и начисто расчищенная от снега. Несколько десятков людей стояли ровными рядами. Перед ними расхаживал человек с красным прапорцем в руке, и стоило ему взмахнуть им, как весь строй разом поворачивался.

Неподалёку от плаца всадники водили лошадей по кругу. Ещё дальше, за полосой хвойного леса, виднелось отгороженное хозяйство: приземистые каменные корпуса, чёрный дым из труб и снег, потемневший у ворот. Я ещё не ведал, для чего оно служило и почему его расположили столь далеко от остальных построек, но уже тогда в его мрачном уединении виделось мне что-то недоброе.

Но тут Трейдан повернул. Справа от замка земля была изрыта громадными круглыми углублениями, напоминавшими глиняные карьеры, только увеличенные во много десятков раз. В одном из них шевельнулась тень. Затем над каменным краем поднялась длинная шея, блеснула чешуя, и дракон, расправив необъятные крылья, с величавой тяжестью взмыл в воздух. Не успев разглядеть всадника, я невольно подался вперёд. Драконов здесь были десятки! Одни лежали на дне каменных котлованов, другие выбирались наружу, третьи бороздили небо. И возле каждого сновали люди, не выказывая ни малейшего страха перед чудовищами.

Ещё дальше, у подножия северных гор, располагался другой ограждённый двор. Громадные пещерные входы уходили прямо в склоны холмов, а между ними виднелись небольшие пруды, каменные здания и крытые галереи. К воротам тянулись обозы с сеном и бочками. Позднее я узнал, что называлось это место Маточным двором и что именно здесь выводили драконье потомство.

За внешними стенами фермы простирались заснеженные пастбища с чёрными оградами и длинными скотными корпусами, над которыми поднимался лёгкий пар. Невероятно! Всё это — замок, город, пастбища и бесчисленные драконы — принадлежало одному человеку! А я оказался лишь ничтожным довеском к его несметному богатству. И то, что для меня стало величайшим несчастьем, для здешнего господина было, пожалуй, самой обыкновенной покупкой, столь дешёвой, что он едва ли и заметил бы эту трату.

На какое-то мгновение открывшееся передо мной великолепие завладело всеми моими мыслями. Но память, точно нарочно выждав минуту моего невольного счастья, вдруг возвратила мне образы мамки и сестрёнки. Я по-прежнему глядел на раскинувшуюся внизу ферму, но уже почти ничего не замечал: как мог я восхититься красотой того места, куда меня привезли против моей воли, когда мамка и сестрёнка остались там, где мне, быть может, уже никогда не суждено побывать?

Много лет спустя, вспоминая тот полёт, я не раз возвращался к одной странной и, признаться, довольно страшной мысли: быть может, небесные владыки вовсе не жестоки, а просто не различают нас среди прочей земной мелочи? Ведь отсюда всякий человек обращается в ничтожную букашку; ни слёз его, ни мольбы, ни даже самой смерти не разглядеть. А между тем под каждой из этих крошечных крыш заключался целый человеческий мир, со своими радостями, горестями и надеждами. Тогда я, разумеется, не задумывался о подобных вещах. Я был всего лишь перепуганным мальчишкой, впервые увидевшим землю с такой высоты, а в голове у меня вертелся вопрос: за что же батя так со мной обошёлся?

Трейдану же до моих горестей не было никакого дела. Сделав два широких круга над каменными углублениями, дракон пошёл на посадку. От резкого снижения у меня перехватило дыхание, однако земли он коснулся с удивительной для столь громадного существа осторожностью. Сперва опустились задние лапы, затем передние. Крылья ещё несколько раз тяжело взмахнули, взметнув снежную пыль, и наконец сложились вдоль туловища. Наступила тишина, столь внезапная после непрерывного грохота крыльев, что у меня даже зазвенело в ушах.

Мы находились на дне огромной каменной чаши, уходившей в землю на добрый десяток саженей. Стены её были выложены тщательно обтёсанным камнем, так плотно пригнанным, что между плитами едва различались швы, а высоко над головой виднелся неровный круг зимнего неба. Вдоль стен поднимались узкие каменные лестницы; внизу же, у самого основания, темнели широкие арочные проходы, за которыми угадывались какие-то помещения. Повсюду царила необыкновенная чистота, и здесь особенно явственно ощущался тот строгий порядок, которому, казалось, подчинялся весь удел.

Арпо потянул за небольшую железную чеку. Раздался сухой щелчок. Ремни, которыми мы были привязаны к седлу, разом ослабли и соскользнули с наших плеч и ног, подобно змеям, внезапно утратившим желание душить свою жертву. Я невольно ухватился за край седла, ещё не вполне доверяя земле, которая после долгого полёта казалась мне куда менее надёжной, чем прежде.

— Слезай, Роберт, — коротко распорядился Арпо.

Он спрыгнул первым и протянул мне руку. Я ухватился за неё и с трудом спустился следом, чувствуя, как непривычно подрагивают ноги.

К нам уже спешил мужчина лет тридцати, сухощавый, с обветренным лицом и той особенной проворностью движений, какая бывает у людей, привыкших исполнять приказания прежде, чем начальство успеет рассердиться. На нём была простая тёмная куртка, поверх которой висел кожаный передник; рукава он закатал почти до локтей, несмотря на холод. Приблизившись, мужчина остановился в нескольких шагах от Арпо, приложил правую руку к груди и почтительно склонил голову. Арпо ответил ему коротким, едва заметным кивком.

— Что, новый слуга? — поинтересовался работник.

— Да, купил у одного забулдыги в дне пути небом.

Мужчина смерил меня с головы до ног таким взглядом, каким, должно быть, осматривают на торгу рабочую скотину, прикидывая, сколько от неё будет пользы.

— Жду распоряжений.

Арпо на мгновение задумался, затем обернулся к Трейдану и, поглаживая его по морде, ласково произнёс:

— Ну что, поспишь, друг?

Трейдан опустил громадную голову и посмотрел на него. В его золотистом глазу, величиной едва ли не с мою голову, отразилась маленькая человеческая фигура. Дракон медленно моргнул, причём сделал это с таким обстоятельным достоинством, как бы не просто соглашаясь отдохнуть, а оказывая Арпо немалую услугу.

— Вот и славно, отдыхай. — Арпо повернулся к работнику. — Покормить его. Кто у нас нынче по земле дежурит?

— Старик Кий.

— Хорошо. Как поест, зови мага. Пусть закроет свод, Трейдану надо выспаться. А я пока новенького определю куда-нибудь... Только вот куда? Надо в книгу учёта заглянуть.

— Будет исполнено!

Я поднял руку.

— Что такое, Роберт?

— Где мы? Ведь это же не ферма!

Арпо взглянул на меня.

— А что же это, по-твоему?

Я оглядел стены, лестницы, громадного дракона и высокое небо, заключённое в каменный круг.

— Не знаю, господин... Город, наверное.

— Ну, пожалуй, отчасти ты прав. Только все вопросы потом. Пойдём, некогда нам.

И, не дожидаясь ответа, направился к одной из лестниц.

Я поспешил следом.

Лестница привела нас к узкому проходу, прорубленному прямо в толще каменной стены. За небольшой дубовой дверью обнаружилась комнатушка, столь скромная, что после увиденного с небес великолепия я даже почувствовал некоторое разочарование.

В ней стояли узкая кровать, деревянный стол, шкафчик с покосившейся дверцей да два табурета. На стене висел потемневший плащ, а возле кровати валялась пара сапог, покрытых засохшей грязью. Всё здесь свидетельствовало не столько о бедности, сколько о совершенном равнодушии хозяина к собственному удобству. Казалось, человек, живший в этой комнате, приходил сюда исключительно затем, чтобы поспать несколько часов и поскорее убраться прочь.

Арпо между тем подошёл к столу и взял небольшой камень, лежавший возле глиняной кружки. Не успел я и глазом моргнуть, как он исчез, точно его и не бывало. Впрочем, не прошло и нескольких мгновений, как он появился вновь, держа в руках пару добротных кожаных сапог, которые тотчас поставил передо мной.

— Немного на вырост будут, — заметил он, окинув их довольным взглядом, — зато прослужат долго.

Признаться, меня в ту минуту куда больше занимали сапоги, нежели столь удивительное исчезновение Арпо. Ведь сапоги были новые, крепкие, без единой заплаты, а таких мне прежде и носить не доводилось.

Я робко поднял руку, не решаясь сразу заговорить, и, взглянув на свои старые, порядком изношенные лапти, наконец спросил:

— Господин Арпо… а лапти мои можно не выбрасывать? Они ведь из дому… Это мамка мне плела.

— Можно, переобувайся быстрее.

Я поспешно переобулся, но не удержался и провёл ладонью по новой обуви, всё ещё не веря, что такая роскошь досталась именно мне. Затем связал старые лапти оборами и подвесил их к пояску.

— Ну, теперь иди сюда. Руку давай.

Не успел я спросить зачем, как он крепко ухватил меня за запястье. Камень в другой его ладони внезапно вспыхнул голубоватым светом, и письмена на нём ожили, разбегаясь по поверхности тонкими огненными жилками.

Мне почудилось, что пол под ногами провалился. Всё кругом потемнело, но не так, как темнеет перед глазами от дурноты, — точно кто-то одним движением задёрнул огромный чёрный занавес, скрыв за ним и стены, и мебель, и самого Арпо. На кратчайшее мгновение исчезли даже звуки. Я не слышал ни собственного дыхания, ни стука сердца, и на мгновение во мне вновь ожила прежняя надежда: неужто всё это и вправду сон? Но не успел я обрадоваться, как мир вновь обрёл краски.

Мы стояли посреди просторного кабинета. Хотя за окнами стоял ясный день, в тяжёлых подсвечниках горели свечи. Запах тёплого воска защекотал мне нос, и в голове тотчас мелькнула мысль: неужто здесь никто даже свечей не считает? Должно быть, у хозяина столько денег, что и счёту им нет!

Вдоль стен возвышались шкафы, наполненные книгами и свитками, а посреди комнаты стоял письменный стол — такой громадный, что за ним, вероятно, могла бы обедать вся наша семья, причём ещё осталось бы место для соседей.

— Что это было?!

— Перенос, — ответил он так просто, словно объяснял мне, что вода мокрая. — Привыкнешь.

Арпо уже обогнул стол и выдвинул ящик, а я всё ещё не мог поверить в чудесное перемещение. Мне так и хотелось ощупать стены, отыскать какую-нибудь потайную дверь, через которую нас незаметно провели.

— Где же она?.. А, вот, проклятая! — пробормотал Арпо.

Он раскрыл огромную книгу, толщиной, должно быть, в полбревна из нашего сруба. На потёртом кожаном переплёте тускло поблёскивали металлические застёжки. Арпо уселся, смочил слюной палец и принялся небрежно листать страницы, время от времени бормоча что-то себе под нос.

Я стоял возле стола и смотрел, как его палец перебегает от одной строчки к другой. Мне стало любопытно, что такого важного может быть написано в этой книге, если от неё зависит, куда меня отправят. Ведь до сих пор судьба моя решалась словами людей, а теперь, выходило, пряталась ещё и среди каких-то чёрных закорючек, значения которых я вовсе не понимал. А в голове между тем теснились одна другой мрачнее мысли: вот сейчас определят меня к какому-нибудь господину, и проживу я у него до самой смерти, да там же, пожалуй, и помру. Но вслед за этим пришла мысль другая, куда более утешительная: а что, если удастся сбежать? Неужто станут разыскивать такого дешёвого слугу, как я? Ведь если здесь даже свечей среди бела дня не жалеют, а первому встречному мальчишке выдают сапоги, какие я прежде видывал лишь на людях, приезжавших в нашу деревню собирать подати, то чего же стоит для здешнего господина моя пропажа? И чем больше я об этом размышлял, тем охотнее верил, что никому и дела до меня не будет.

— Так... Господин Варх... — пробормотал Арпо. — Нет, этому выдали. И этому не надо. А сюда уже определили двоих... Так, так...

Он перевернул ещё несколько страниц.

Тут Арпо замер.

— А ведь старик Рено меня убьёт!

Он так неожиданно произнёс это, что я испуганно поднял глаза.

— Совсем из головы вылетело! Ему же слугу обещали. Сколько он уже ждёт? Месяц? Да уж второй пошёл! Вот ведь старый чёрт, небось уже жалобу барону сочиняет.

Арпо захлопнул книгу, потом, будто вспомнив нечто необходимое, снова раскрыл её, взял перо и принялся что-то вписывать. Закончив, он отложил перо, подул на свежие чернила и наконец посмотрел на меня.

— Ну что, Роберт, можно сказать, повезло тебе.

Я молчал.

— Поступишь в услужение к господину Рено де Валькуру. Запомни имя, оно здесь немало значит.

Он поднялся из-за стола и продолжил уже с какой-то особенной важностью, точно считал своим долгом объяснить мне величину выпавшего счастья.

— Господин де Валькур — живая легенда нашего удела. Таких людей немного осталось. Иной на его месте давно бы спился или повесился с горя, а этот, представь, взял да и послал саму судьбу ко всем чертям! Его даже сам король уважает, да хранят боги нашего государя!

Арпо помолчал и, наклонившись ко мне, добавил:

— И не вздумай считать, что тебе плохо приходится. Большинство таких, как ты, определяют туда, где нужно с утра до вечера дерьмо таскать. А ты при старом офицере будешь. Понял?

— Понял, спасибо, господин.

— Вот и хорошо.

Я хотел спросить, отчего этот замечательный господин, если он и в самом деле столь прославлен, нуждается в таком никчёмном слуге, как я, но Арпо уже достал из ящика другой камень.

— Руку.

Я поднял её, намереваясь всё-таки задать вопрос, однако он принял это движение за готовность и решительно ухватился за моё запястье.

Мир снова погас.

На этот раз я уже не испугался так сильно, хотя ноги мои по-прежнему испытывали отвратительное чувство, будто их на мгновение отняли у меня и тотчас же вернули обратно.

Мы очутились на невысоком каменном постаменте, окружённом металлической оградой. Вокруг спешили люди, гремели тележные колёса, хлопали двери, и отовсюду доносился многоголосый шум, подобного которому мне ещё никогда не приходилось слышать.

Арпо отпустил мою руку, открыл небольшую калитку и вышел на улицу.

Я последовал за ним — и тут же остановился.

Стоило нам оказаться среди городской толпы, как все прежние мысли разом вылетели у меня из головы. Столько людей в одном месте я не видел за всю свою жизнь!

Они шли навстречу друг другу, обгоняли, сталкивались плечами, бранились, смеялись и разговаривали, причём каждый был занят исключительно собственным делом, совершенно не замечая остальных. Мимо нас протиснулась женщина с огромной корзиной белья, за ней прошёл толстый господин в меховой шапке, а вслед промчались два мальчишки, едва не сбив меня с ног.

— Роберт!

Я вздрогнул.

Арпо стоял уже в нескольких шагах впереди.

— Ты там ночевать собрался?

Я поспешил за ним.

Мы прошли по широкой улице, миновали небольшую площадь с каменным фонтаном, в котором замёрзшая вода повисла причудливыми прозрачными сосульками, а затем свернули в переулок, где шум толпы сделался тише.

Арпо остановился перед трёхэтажным домом, сложенным из светлого тёсаного камня. Его фасад украшали строгие карнизы, а широкие окна с непривычно большими и ровными стёклами придавали зданию вид скорее небольшого дворца, нежели обыкновенного городского жилища. Он толкнул тяжёлую дверь.

— Заходи.

Внутри оказалось тепло. Под ногами лежали каменные плиты, отполированные множеством подошв, а вдоль стен тянулись деревянные панели, украшенные искусной резьбой, в которой переплетались дубовые ветви и листья. Мы поднялись по широкой лестнице, затем по другой, более узкой, и наконец оказались на последнем этаже, где, как я впоследствии узнал, все комнаты были отведены господину де Валькуру.

Арпо постучал в дверь.

Спустя некоторое время послышались шаги, затем щёлкнул замок, и на пороге появилась женщина лет пятидесяти, полноватая, с собранными под белым чепцом волосами и лицом столь спокойным, что поначалу я принял это спокойствие за суровость. Одета она была просто, но опрятно: в тёмное платье, поверх которого белел широкий передник.

Она скользнула взглядом по Арпо, чуть заметно наклонила голову, затем посмотрела на меня. Ни слова не сказала; видно, ждала, пока господин сам к ней обратится. Затем посторонилась, пропуская нас внутрь.

Мы прошли по длинному коридору, где стены были увешаны картинами, а посреди пола тянулась широкая ковровая дорожка, заглушавшая наши шаги. Я поминутно поглядывал себе под ноги: мои новые сапоги уже успели испачкаться на улице, и мне думалось, что за одно оставленное пятно здесь могла последовать немедленная казнь.

Перед другой дверью Арпо остановился и постучал.

— Да-да! Входите! — донёсся из-за неё хрипловатый голос.

Арпо распахнул дверь.

Кабинет, в котором мы очутились, был ещё богаче прежнего, но, в отличие от кабинета Арпо, богатство здесь не выставлялось напоказ: оно словно состарилось вместе со своим хозяином и давно перестало удивляться самому себе.

Вдоль стен поднимались книжные шкафы с застеклёнными дверцами. На широком письменном столе громоздились книги, карты, какие-то деревянные фигурки и металлические инструменты, назначение которых я не мог даже вообразить. У окна, на наклонной деревянной подставке, лежал раскрытый атлас всех известных земель. На широком развороте извивались реки, тянулись дороги и пролегали границы, а между ними виднелись непонятные мне значки и надписи. Над камином висело старинное оружие со следами ударов на лезвии и рукоятью, затёртой до блеска.

Однако главным украшением комнаты были картины.

Одна занимала почти всю стену: на ней среди клубов дыма и пламени бились люди с драконами. Я не мог оторвать глаз от чудовища, распростёршего крылья над полем, усеянным поверженными воинами. Художник изобразил его с такой поразительной живостью, что мне показалось: стоит приблизиться, и я услышу рёв, почувствую жар огненного дыхания и окажусь среди несчастных, которым уже не суждено вернуться домой.

На другой картине изображался всадник, сидевший верхом на чёрном драконе среди грозовых облаков. Лицо его было скрыто шлемом, а в поднятой руке сверкал меч. Я невольно подумал, что, должно быть, это один из древних героев, о которых иногда рассказывали деревенские старики.

Впрочем, долго разглядывать картины мне не позволили.

— Арпо! — раздалось из-за стола. — Приветствую!

В большом кресле сидел старик, возраст которого определить было трудно. Лоб его, высокий и блестящий, совершенно лишился волос, зато по бокам головы ещё держались седые пряди, собранные сзади в короткий хвост. Усы, длинные и тщательно расчёсанные, расходились в стороны, напоминая размах крыльев ласточки, отчего выражение его лица приобретало какую-то воинственную, почти комическую важность.

Одет он был в тёмно-синий суконный дублет с высоким воротником, бархатной отделкой и золотым шитьём на обшлагах. На груди поблёскивал старинный офицерский знак, а широкие плечи, несмотря на возраст, сохраняли такую прямоту, что невольно хотелось самому выпрямиться. По всему было видно, что хозяин принадлежал к числу людей, которые, даже оставив военную службу, никогда не расстаются с привычкой командовать.

При нашем появлении он не поднялся, а лишь отложил перо и слегка откинулся в кресле.

Арпо остановился перед господином де Валькуром, вытянулся во весь рост и, приложив правую руку к груди, почтительно склонил голову.

— Честь корпусу, господин полковник!

— Не смей так меня приветствовать, щенок! — всерьёз рассердился старик. — Ты не драконоборец! Для таких слов сперва надобно услышать песню смерти, которую выбивают крылья вражеских драконов над твоей головой, да в живых остаться! — Он смерил Арпо суровым взглядом. — И почему небрит? Ко мне явился или к себе на конюшню? Говори, зачем пожаловал!

— По делу, господин Рено, — невозмутимо ответил Арпо, нисколько, по-видимому, не смутившись стариковской выволочкой. — Привёл вам нового слугу. А побриться не успел, виноват.

Арпо отступил в сторону, открывая меня взору старика.

Тот посмотрел.

И вдруг лицо его изменилось столь стремительно, что я испугался.

— Это что такое?!

Он приподнялся в кресле.

— Это, господин Рено, ваш новый слуга.

— Какой ещё слуга? — рявкнул старик. — Это же ребёнок!

— Другого пока нет.

— Отставить детей!

Он с такой силой хлопнул ладонью по столу, что стоявшая возле чернильницы деревянная фигурка опрокинулась набок.

— Я что тебе говорил, Арпо? Мне нужен слуга! Или я на старости лет в няньки записался?

— Господин де Валькур...

— Молчать! Я буду жаловаться барону! Непременно буду! Сегодня же напишу! — Он с негодованием ткнул в сторону Арпо костлявым, но всё ещё поразительно сильным пальцем. — Ты мне обещал человека, который способен хотя бы дрова принести, не надорвавшись. А это что? Он же от хорошего ветра улетит!

— И вообще! — продолжал Рено, всё более распаляясь. — Что обо мне подумают? Старый полковник совсем, скажут, из ума выжил! Мальчишку себе завёл! Для чего, спрашивается? Для забав каких-нибудь? Для игрищ?! Мне такая слава к чему, а? Я пятьдесят лет служил короне, чтобы теперь за моей спиной всякая дрянь языком чесала?!

Арпо открыл было рот.

— Смирно, Арпо!

Руки его легли по швам, спина сделалась прямой, точно доска.

Старик окинул его суровым взглядом.

— Я драконов валил, когда ты ещё у папки своего в ладони умещался! А ты вздумал мне тут возражать!

— Вы совершенно правы, господин полковник, — невозмутимо ответил Арпо.

— Разумеется, прав! Я всегда прав, когда дело касается службы! И ещё скажу тебе: деду твоему, светлая ему память, стыдно было бы смотреть, как ты исполняешь поручения! Такой командир был! Такой человек! А внук его, извольте видеть, старым офицерам детей подсовывает!

При упоминании деда лицо Арпо сделалось несколько серьёзнее.

— Господин де Валькур, — произнёс он уже без прежней насмешливости, — свободных людей сейчас нет. Если мальчик не подойдёт, я заменю его, как только найду другого. Пока пусть побудет у вас хотя бы до весны.

Старик засопел.

— До весны, говоришь?

— До весны.

— А потом?

— Потом найдём вам другого.

Рено откинулся в кресле, сложил руки на груди и принялся разглядывать меня с таким выражением, с каким, вероятно, старый конюх осматривает захромавшую лошадь, которую ему предлагают купить задёшево.

При словах «до весны» мне сделалось не по себе. Выходило, что стоило только найти кого-нибудь покрепче, как меня вновь отправят неизвестно куда. И я невольно задумался: неужели мне суждено всю жизнь переходить из одних чужих рук в другие?

— Хм... — произнёс он наконец. — До весны...

Он помолчал, погладил усы и вдруг сердито махнул рукой.

— А, ступай отсюда, паршивец! Только из уважения к матушке твоей соглашусь! Передай ей, между прочим, что сын у неё вырос совершенный прохвост!

— Непременно передам, господин Рено.

— И деду своему ты не чета! Запомни!

— Есть запомнить.

Я не знал, стоило ли Арпо обижаться на подобные слова, но он, казалось, принимал их столь же спокойно, как Трейдан принимал поглаживания по своей громадной голове.

Подойдя ко мне, Арпо положил ладонь на моё плечо.

— Ну вот, Роберт, определили тебя. Смотри, не подведи.

Я кивнул.

Мне хотелось сказать ему что-нибудь на прощание, поблагодарить хотя бы за то, что не отправил таскать дерьмо, как сам выражался, но нужных слов я не нашёл. Да и не знал, следует ли благодарить человека за то, что он купил тебя у собственного отца и передал другому господину.

— Разрешите откланяться, господин полковник.

— Ступай, ступай! И чтоб к весне человек был, слышишь?

— Будет. Честь имею.

Дверь закрылась.

Я остался один на один со стариком.

Некоторое время Рено не обращал на меня никакого внимания. Он поднял опрокинутую фигурку, поставил её на прежнее место, затем взял перо и принялся что-то записывать, ворча под нос о молодёжи, которая окончательно перестала уважать старших.

Я стоял посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Молчание становилось всё более тягостным, и, чтобы хоть чем-нибудь занять мысли, я снова обратился к картинам.

Я снова посмотрел на большую картину. Прежде я видел только дракона; теперь заметил на переднем плане человека в помятых латах. Он замахивался необыкновенным топором с длинной рукоятью, а возле него другой, упавший на колено, пытался прикрыться щитом от чудовища.

Я никогда не видел настоящего сражения, и потому картина поразила меня не столько жестокостью, сколько странной красотой. В деревенских рассказах война представлялась чем-то шумным, грязным и беспорядочным. Здесь же даже смерть была изображена так величественно, что человек, взглянувший на неё, мог на мгновение позабыть, какую страшную цену приходится платить за подобное великолепие.

Мне захотелось подойти поближе.

— Марта! — вдруг рявкнул старик.

Я подпрыгнул.

— Марта, чёрт тебя подери, где ты там?!

Дверь почти тотчас отворилась, и на пороге появилась та самая женщина, которая впустила нас в дом.

— Вы звали, господин?

— Звал, разумеется! Не сам же я с собой разговариваю!

Он указал пером в мою сторону.

— Вот, полюбуйся. Требовали слугу, а получили ребёнка! Видно, Арпо решил, что старому Рено на пенсии непременно нужна какая-нибудь новая забота. Не хватало мне учеников, так ещё и дома воспитанника подсунули!

Женщина посмотрела на меня. В её взгляде не было особенного любопытства, но не было и неприязни.

— Значит, он останется у нас, господин?

— А куда его девать? Обратно Арпо за шиворот тащить? Этот мерзавец уже, поди, полпути прошёл! — Старик раздражённо отложил перо. — Останется, стало быть. До весны. Будешь приучать его к делу. Покажешь комнаты, объяснишь обязанности. И смотри, чтобы ничего не испортил, особенно в оружейной!

— Да и кормить его надо, между прочим. Арпо небось не подумал! Посмотри, он же худой, как сухая жердь!

Марта кивнула.

Рено снова погрузился в бумаги, но вдруг поднял голову и уставился прямо на меня.

— А ты чего рот разинул? Имя-то у тебя есть?

— Роберт, господин.

— Роберт, значит...

Он повторил моё имя, словно пробовал его на вкус.

— А лет тебе сколько?

— Я счёта не знаю, господин, — признался я, смутившись, и поспешно вытянул перед ним руки, растопырив пальцы. — А вот столько!

Старик приподнял брови, посмотрел на меня ещё раз, теперь уже внимательнее, и что-то негромко пробормотал себе под нос. Затем приподнялся со стула и резко поднял руку. Я тут же прикрылся обеими руками, уже ожидая порцию приветственных ударов. Единственная мысль, которая могла хоть немного облегчить мою тяжкую участь, тотчас промелькнула в голове: наверное, удары старика всё-таки слабее, чем у папаши. Справлюсь как-нибудь! Впрочем, и эта мысль утешала меня весьма слабо, ибо я уже успел приготовиться к худшему. Но ударов не последовало. Старик лишь потянулся за книгой, лежавшей на верхней навесной полке, снял её, окинул меня ещё одним взглядом и, точно ничего особенного не произошло, уселся обратно.

— Ну, не бойся, Роберт! Старый драгун детей не обижает!

Он подмигнул мне одним глазом.

— Только ты не воображай, что я тебе спуску дам! Порядок должен быть во всём. Так что смотри у меня!

Я молча поклонился в ответ.

— Иди, иди с Мартой. Она тебе всё растолкует. А ко мне без спросу не являйся, особенно когда я работаю. Понял?

— Понял, господин.

— Ну и прекрасно. Марта, забирай своего новобранца!

Женщина подошла и взяла меня за руку. Ладонь её была тёплой и немного шершавой, совсем как у матушки, и от этого неожиданного сходства у меня мучительно сжалось сердце. Я поспешно опустил голову, боясь, что она заметит мои глаза.

Марта отвела меня в небольшую комнату, где стояли узкая кровать, сундук и столик со свечным огарком.

— Здесь прежде жила наша служанка, — сказала она, поправляя покрывало. — Да вот померла недавно, царствие фертилово ей. Теперь ты здесь будешь. Ну, пойдём, накормлю тебя.

Так началась моя жизнь в услужении у господина Рено де Валькура, бывшего полковника драконоборческого корпуса, человека, которому довелось пережить собственную славу и который, как мне тогда казалось, сердился на весь белый свет исключительно потому, что тот продолжал существовать без его приказаний.

Поначалу мне казалось, что я никогда не привыкну к новой жизни, но человек, как я впоследствии убедился, способен привыкнуть почти ко всему, особенно если не имеет возможности выбирать.

Довольно скоро я освоился со своими обязанностями. По утрам помогал Марте готовить завтрак, выносил ночной горшок господина де Валькура, подметал полы, протирал мебель и с величайшей осторожностью очищал от пыли всевозможные безделушки, которыми были заставлены комнаты. Иногда я ходил с Мартой на рынок; мне даже выдали маленькую корзинку, куда она складывала зелень, лук и кое-что из прочих покупок, всякий раз пробуя на вес, не тяжело ли мне будет нести. Словом, делал всё то, чего прежде и помыслить не мог делать в столь богатом доме, где даже дверные ручки, казалось, стоили дороже всех изб в нашей деревушке, вместе взятых, — да, пожалуй, и самих людей, что в этих избах жили.

Однако удивительнее всего было то, как быстро это великолепие перестало меня поражать. Уже спустя несколько недель я проходил мимо картин, не поднимая головы, перестал любоваться резьбой на дверях и научился замечать в дорогих коврах прежде всего скопившуюся пыль. Даже огромная картина с драконами, прежде заставлявшая меня замирать от восхищения, сделалась для меня не более чем вещью, которую надлежало осторожно обмести, не задев рамы. И я невольно думал, что, должно быть, богачи потому и не замечают собственного счастья, что слишком долго живут посреди него.

Но если к богатству я привык довольно скоро, то к человеческой доброте привыкать оказалось гораздо труднее.

Марта, добрая душа, перед которой я и по сей день считаю себя неоплатным должником, относилась ко мне с такой заботой, какой я никак не ожидал встретить в чужом доме. Она следила, чтобы я не оставался голодным, бранила за мокрые сапоги, заставляла надевать тёплую одежду, когда меня отправляли на улицу, и, случалось, незаметно подкладывала мне за ужином лишний кусок мяса, уверяя при этом, что самой ей есть вовсе не хочется.

И чем больше привыкал я к её заботам, тем чаще вспоминал о весне. У господина де Валькура всякому делу был положен срок; отчего же ему было делать исключение для меня? Я уже с досадой поглядывал на сосульки за окном: они служили мне вместо песочных часов, по капле отмеряя остаток моего здешнего благополучия. Солнце же, как назло, с каждым днём пригревало всё сильнее.

Бывало, Марта заставала меня у окна, когда я подолгу смотрел на дорогу, уходившую за городские стены.

— Что, Роберт, опять о доме думаешь?

Я кивал.

— О матушке?

— И об Айре.

— А папка-то у тебя есть?

— Нету!

Марта больше об отце не спрашивала. Она садилась рядом, тяжело опускаясь на стул, и принималась расспрашивать меня о нашей деревне, о том, сколько нам удавалось собрать урожая и какая была у нас скотина. Я рассказывал охотно, хотя всякий такой разговор непременно заканчивался одинаково: мне становилось тяжело говорить, а Марта, заметив это, спешила уверить меня, что дома, должно быть, всё благополучно, что мать моя непременно обо мне думает и что однажды мы ещё увидимся.

Не знаю, верила ли она сама в эти утешения. Я же верил искренне. Но более всего обязан я Марте за другое.

Она научила меня читать.

Началось это совершенно случайно. Как-то раз, возвращаясь с рынка, мы остановились перед лавкой, над дверью которой висела большая расписная доска.

— В следующий раз сам сюда пойдёшь, — сказала Марта. — Запомни, что на доске написано.

— Я же не умею читать.

Она посмотрела на меня, потом снова на вывеску.

— Тогда учись. Вот это — «Т».

Я повторил.

— А это «К». Видишь, какая? Запоминай.

Так началось моё учение, поначалу столь тяжкое, что иной раз мне хотелось вовсе отказаться от этой затеи. Буквы путались, слова распадались на бессмысленные кусочки, и я никак не мог понять, каким образом люди ухитряются одним взглядом охватывать целую строчку, тогда как мне приходилось подолгу разбирать каждую закорючку.

Первой моей победой была надпись «Тканевая лавка Флавия». Долго я стоял перед нею, шевеля губами и сердясь на буквы, которые по отдельности знал, а вместе никак не мог разобрать. Когда же наконец прочёл, то сейчас же повторил ещё раз, уже громче, и оглянулся на Марту: слышала ли?

Она смеялась и уверяла, что давно уже всё слышит, а я продолжал читать, точно надпись эту для меня одного и повесили. Но радость от моей победы вскоре затмило другое зрелище. Напротив лавки Флавия я увидел нескольких детей в богатых одеждах, окружённых небольшой свитой слуг. На плечах у них восседали крылатые существа, размерами походившие на кошку, такую же, какая жила у нас дома, только крыльев у нашей не было, да и вместо мягкой шерсти этих существ покрывала, как мне показалось, мелкая чешуя. Дракончики перебирались с плеча на плечо, спускались по богатым плащам своих молодых хозяев, цепляясь за ткань коготками, и шипели друг на друга, словно обсуждали что-то чрезвычайно важное или попросту бранились между собой. По крайней мере, мне так показалось. Один из змеёнышей, должно быть, обиделся на товарищей: он вдруг умолк и полез своему хозяину за пазуху, с трудом протискиваясь под расстёгнутый ворот камзола.

Я потянул Марту за рукав и жестом попросил наклониться ко мне, сам при этом привстав на цыпочки.

— Отчего же эти твари сидят у молодых господ? — прошептал я.

Марта улыбнулась и объяснила, что всадников выбирают с самого рождения, по праву принадлежности к военному аристократическому роду. По исполнении семи лет каждый из них получает в собственность дракона, которого растит и воспитывает, а ко времени выпуска из училища тот уже становится полноценной боевой единицей.

Затем Марта, желая немного меня припугнуть, рассказала, как некая драконица приревновала хозяина к его суженой и, будучи тогда ещё величиной с небольшую кобылу, однажды утром подкараулила девушку в садовой беседке и разодрала ей глотку.

Признаться, я испугался и ещё раз поглядел на маленьких дракончиков, уже с некоторой опаской. Впрочем, иметь собственного дракона мне хотелось ничуть не меньше прежнего. Как славно было бы рассекать с ним небесный свод! Но чего уж там мечтать о драконах, когда мне и без того выпало счастье, на которое я прежде не смел надеяться: меня учили читать.

С той поры каждую свободную минуту, преимущественно после обеда, Марта посвящала моему обучению. Мы читали вывески, объявления на городской площади, названия улиц, а позднее и короткие заметки, написанные на бумаге, которую Марта приносила неизвестно откуда.

Вначале я считал всё это забавой, но вскоре произошло нечто необыкновенное.

Мир, прежде говоривший со мной исключительно голосами других людей, вдруг начал обращаться ко мне сам. Вывески, письма, объявления — всё, что раньше представлялось бессмысленным скоплением чёрных знаков, мало-помалу обрело смысл. Я словно обнаружил в знакомом городе ещё один, невидимый прежде, где каждая дверь могла рассказать, что скрывается за нею, а каждый лист бумаги — сообщить то, о чём его хозяин предпочёл бы промолчать.

И, разумеется, очень скоро мне захотелось большего.

Я выбирал часы, когда господин де Валькур читал лекции в училище, а в дни, свободные от занятий, дожидался, пока он отправится отдыхать после обеда. Тогда я тайком пробирался в его кабинет и брал книги с нижних полок, до которых мог дотянуться. Забравшись в свою каморку, раскладывал добычу на коленях и принимался читать — медленно, по слогам, то и дело возвращаясь к началу строки.

Книги эти были посвящены преимущественно военному делу: искусству осады, построению пехоты, устройству крепостей, походам прославленных полководцев и, конечно, драконам. Среди них отыскалась и книга об уходе за новорождёнными драконами: чем кормить едва вылупившегося детёныша, как уберечь его от холода и распознать первые признаки болезни. Мне было странно думать, что существам, перед которыми дрожат целые войска, когда-то требовалось столько заботы, что об этом пришлось написать особую книгу. Многое оставалось для меня совершенно непонятным. Случалось, я подолгу разбирал страницу, а закончив, обнаруживал, что не понял ровным счётом ничего. Я читал о вещах, которые человеку моего происхождения, по общему убеждению, знать было совершенно незачем. Для чего крестьянину разбираться в тактике? Ему полагалось пахать землю, платить подати и, если государь потребует, воевать по чужому приказу.

Но книги не спрашивали, чей я сын.

Как-то, протирая письменный стол, я задержался над раскрытой книгой. Губы сами зашевелились, разбирая знакомые буквы, и я не заметил, что скрип пера давно умолк.

— Ну?

Я вздрогнул.

— Дочитывай, коли начал.

Я исполнил приказание, хотя от волнения дважды запнулся.

Старик выслушал меня, погладил усы и спросил:

— Кто научил?

— Марта, господин.

— Марта? Хм... Молодец Марта.

Он задумался.

— А книги мои, стало быть, тоже читаешь?

Я похолодел. Уличённый в своём маленьком преступлении, я не смел даже поднять глаза и лишь пробормотал:

— Простите, господин.

— За что прощать-то?

— Брал без спросу.

Рено посмотрел на меня с удивлением, а затем рассмеялся.

— Вот ведь деревенский дурень! Да я бы ещё понял, если бы ты серебряные ложки таскал. Но книги! — Он махнул рукой. — Читай, коли охота. Только страницы не загибай и на место возвращай. А то у меня, знаешь ли, такие молодцы бывали: возьмут книгу о построении конницы, прочтут две страницы, а потом и сами забывают, куда её положили!

С того дня я мог брать книги открыто.

Более того, вскоре Рено поручил мне принимать его корреспонденцию, раскладывать письма по определённым ящикам письменного стола, а бумаги, в которых более не было надобности, сжигать в камине по его распоряжению. Марта к тому времени стала жаловаться на зрение: мелкие буквы расплывались у неё перед глазами, и она всё чаще подносила бумагу к самому лицу.

Рено же, человек в подобных делах чрезвычайно строгий, требовал такого порядка, что иногда сердился из-за листка, положенного на какую-нибудь ничтожную долю ладони левее положенного места.

— Роберт! — кричал он. — Я тебе куда велел положить донесение?

— В правый ящик, господин!

— А оно где?

— В правом, господин.

— В правом, паршивец?! — передразнивал он. — Да только поверх писем интенданта, а должно лежать под ними! Неужели так трудно понять разницу? На войне из-за подобной небрежности люди гибнут, болван ты этакий!

И я перекладывал бумаги.

Однако скотиной Рено не был. Он мог обругать меня за неправильно поставленную чернильницу, но никогда не забывал спросить, обедал ли я. Бывало, заметив, что я зачитался до поздней ночи, приказывал Марте отобрать у меня свечу, ворча при этом, что я, видно, вознамерился за одну ночь перечитать всю его библиотеку, а к утру оставить его со слепым слугой.

К концу зимы Марта поручила мне убирать и в оружейной, которой в первые недели пугала меня сильнее, чем гневом самого полковника. Господин де Валькур отпер её сам, постоял у порога, пока я с замиранием сердца обтирал сложенные вдоль стены щиты и ножны, и ушёл, не сказав ни слова. Но в дальнем углу, на двух железных крюках, висело то, что я узнал сразу: топор с длинной рукоятью, тот самый, что я видел на картинах. Древко было гладко отполировано и натёрто маслом; видно, хозяин и теперь за ним ухаживал. Только на лезвии осталась глубокая зазубрина, будто от удара по камню. Я не удержался и провёл по древку пальцем.

— Тяжелее, чем кажется, — раздалось за спиной.

Я отдёрнул руку. Старик стоял в дверях и смотрел не на меня, а на топор.

— Полэкс. Вытирай, но в руки не бери, мал ещё. И не спрашивай, откуда зазубрина.

Я не спрашивал. Но ещё долго, проходя мимо двери, ловил себя на желании узнать, каково это — держать такую вещь в руках.

Весна сменила зиму. Я всё ждал, что за мной придут. Но однажды услышал, как Рено сказал Марте:

— Передай Арпо: другого мне не надо. Я этого только к порядку приучил.

Сказано было сердито, почти с досадой, а я весь вечер возвращался мыслями к этим словам.

Однажды, разбирая корреспонденцию, я обнаружил конверт с надписью: «Долгосрочная аренда». Отправителем значился Арпо. Я вскрыл его, намереваясь переложить содержимое в ящик для бумаг, ожидавших подписи полковника, но тут меня осенила догадка: уж не обо мне ли речь? Слово «долгосрочная» чрезвычайно меня обрадовало. Выходило, что меня оставляют здесь, у господина де Валькура, и притом надолго! Разумеется, захотелось узнать, на каких именно условиях, и я принялся читать.

Однако вместо ожидаемого договора на первом листе значилось: «Акт о нежизнеспособном потомстве», на втором — «Акт о передаче в Забойник». Я перевернул оба листа, заглянул в конверт — больше ничего. Тогда принялся разбирать написанное, теперь уже из одного любопытства. Числа давались мне легче слов: Марта уже научила меня считать до ста, и я, признаться, был о своих успехах весьма высокого мнения. Но тут нашлось нечто, с чем и моя учёность не помогла справиться. Дракона под сорок седьмым номером велено было оставить до конца месяца для повторного осмотра; между тем второй акт, составленный всего тремя днями позднее, удостоверял, что его уже передали в Забойник. Я снова сверил номер, потом отсчитал на пальцах дни между обеими датами. Нет, три дня, не больше. До конца месяца оставалось ещё немало времени. Я стал искать, не отменили ли прежнее распоряжение, но об этом ни на одном листе не было ни слова.

«Должно быть, писари напутали. Да что же у них нынче за день такой!»

В эту минуту в дверь постучали. Марта отправилась покупать свежее мясо к ужину, так что отворять пришлось мне. На пороге стоял Арпо.

— Полковник дома?

— Нету, господин.

Он улыбнулся и заговорил уже свободнее:

— Тут конверт должен был прийти. Бумаги на тебя. Да наши прохвосты всё перепутали… Где он?

Я проводил его в кабинет. Едва увидев вскрытый конверт, Арпо остановился.

— Уже и письма полковника вскрываешь? Доложу я ему, как ты в его вещах роешься!

— Доложите, господин. Мне господин де Валькур сам поручил их вскрывать. А что такое Забойник?

Арпо нахмурился.

— Ты что же, читать умеешь?

— Научился немного. По слогам уже могу… И про корреспонденцию не вру, господин! Да вот я ещё странность в ваших бумагах нашёл. Один драконёнок и в Забойник отправлен, и на дальнейшее содержание оставлен! Как же это?

Арпо взял у меня листы, пробежал их глазами и перебил:

— Да ведь это предварительные ведомости, Роберт! Сперва лекарь велел оставить драконёнка до конца месяца, а через три дня осмотрел снова и признал негодным. Новое заключение, видно, сюда не вложили. А писари, болваны этакие, да что там болваны — нахлебники! — прежнее распоряжение отменить позабыли. Вот тебе и вся премудрость! Да эти писари сегодня ещё и бумаги не в тот конверт сунули! Надо бы барону на них пожаловаться!

Он ещё раз взглянул на бумаги, покачал головой и принялся складывать их обратно.

— Да уж… День ошибок, говорю же! Ты вот что: Рено об этом ни слова. Бумаги перепутали, велика важность! Что старика по пустякам тревожить? Он ведь опять всю канцелярию вверх дном перевернёт. Охота тебе выволочку слушать? А Забойник я тебе покажу, как случай выдастся. Договорились?

Выволочки мне и в самом деле не хотелось, а увидеть Забойник хотелось чрезвычайно. Да и объяснение господина Арпо показалось мне вполне разумным. Тут уж и до ста считать не требовалось.

— Договорились, господин.

Арпо достал из-за пазухи другой конверт.

— Вот, передай полковнику. Здесь уж твои бумаги.

Он сунул мне конверт, забрал прежний и, не задерживаясь более, ушёл.

Оставшись один, я снова уселся за стол и принялся медленно, по слогам, разбирать теперь уже нужный документ:

«Роберт из Дубницы закрепляется за господином Рено де Валькуром до конца жизни последнего. По смерти господина право на услужение названного слуги может быть выкуплено наследниками полковника; в противном случае слуга остаётся в распоряжении удела. За названным слугой сохраняется право личного выкупа; по внесении установленной суммы он признаётся свободным-выкупленным. До совершения выкупа право собственности на названного человека сохраняется за бароном Кайрусом Крылатым».

Выкупить самого себя! На этих словах я остановился и прочёл их ещё раз. Стало быть, и мне дозволялось когда-нибудь перестать быть чужой собственностью. Требовалось только заплатить. Сколько же стоила моя свобода? Я поискал сумму в бумаге, но не нашёл. Впрочем, откуда у меня могли взяться деньги, если всё, чем я располагал на свете, вплоть до собственной особы, принадлежало другим людям? Этого я не знал, но пока мне довольно было и того, что выкупиться вообще дозволялось.

И всё-таки я был счастлив! Меня опять передавали, словно вещь, заранее распорядились даже тем, кому я достанусь после смерти полковника, а я боялся одного: как бы ещё не передумали! Ведь здесь была Марта, здесь мне позволяли читать книги, здесь я впервые за долгое время перестал просыпаться от каждого громкого голоса.

Я осторожно разгладил бумагу, положил её в ящик для подписи и ещё раз проверил, на своём ли она месте. Не хотелось, чтобы господин де Валькур, вернувшись домой, принялся искать её среди прочих документов и, чего доброго, рассердившись, передумал.

Вечером же, подавая Рено вино в его кабинете, я увидел, как он поставил под договором подпись, и лишь тогда вздохнул свободно.

За весной пришло лето, а вместе с ним и то удивительное спокойствие, которое приходит к человеку, когда он, сам того не замечая, перестаёт считать каждый прожитый день временным и начинает принимать окружающую жизнь за свою собственную.

Я всё более привыкал к новому дому, к распоряжениям господина де Валькура, к ворчанию Марты и к тому строгому порядку, который установился в квартире задолго до моего появления. Даже воспоминания о родной деревне уже не преследовали меня с прежней настойчивостью. Бывало, проходило два, а то и три дня, прежде чем я вспоминал матушку или Айру, и тогда мне становилось совестно, точно я совершил против них какое-то предательство. Я нарочно принимался представлять нашу избу, знакомую дорогу, матушкино лицо, однако мысли мои вскоре вновь обращались к здешним заботам, и я с ужасом замечал, что уже не способен предаваться прежней тоске.

Не то чтобы я смирился. О побеге я всё ещё подумывал, но теперь уже спрашивал себя, куда пойду, выйдя за ворота. Арпо говорил о дне пути небом; сколько же пришлось бы идти по земле, я не знал, как не знал и того, в какую сторону искать нашу деревню.

Новая жизнь незаметно обрастала привычками, радостями и маленькими огорчениями, и для прежней, оставшейся где-то далеко, в ней становилось всё меньше места.

Так прошло лето.

Однажды, когда я уже покончил со своими утренними обязанностями и собирался было воспользоваться свободной минутой, чтобы почитать одну из книг господина де Валькура, в дверь квартиры постучали.

Стук был короткий, настойчивый, какой бывает у людей, не привыкших подолгу ожидать, пока им соизволят отворить. Я поспешил в прихожую.

В дверях стоял незнакомый мужчина в дорожном плаще и высоких сапогах; на плече у него висела небольшая кожаная сумка. Переступая порог, он чуть заметно припал на правую ногу и тут же выпрямился, словно не желал, чтобы это видели.

Не удостоив меня приветствия, он коротко осведомился:

— Полковник дома?

— Никак нет, господин.

— А где же?

— В Высшем училище, господин.

Незнакомец недовольно поморщился и пробормотал что-то о старых военных, которых никогда не застанешь там, где они должны находиться. Затем расстегнул сумку и достал оттуда плотный конверт.

— Когда воротится?

— Не ведаю, господин.

Он посмотрел на меня внимательнее, словно только теперь заметил, что разговаривает с ребёнком.

— Ты один здесь из прислуги?

— Нет, господин. Есть ещё старшая служанка, Марта.

— Зови.

Я уже собирался отправиться за Мартой, но она, должно быть, услыхав незнакомый голос, сама показалась в конце коридора.

— Что там у нас, Роберт? — спросила она, поправляя передник.

Увидев гостя, Марта остановилась и почтительно склонила голову.

— Господин полковник нынче в училище, — объяснила она. — Коли изволите передать письмо, мы доставим его немедленно.

— Вот как...

Мужчина некоторое время разглядывал её, затем откинул полу дорожного плаща и показал небольшой знак, прикреплённый к кожаной перевязи.

На золотистом металле был вычеканен королевский герб. Вокруг короны, один за другим, шествовали драконы с приподнятыми крыльями; под нею лежали два скрещённых меча. По краям тянулись виноградные лозы с крупными гроздьями и склонялись под тяжестью зерна пшеничные колосья.

Признаться, мне он мало что говорил. Я, конечно, видел подобные изображения на монетах и городских знамёнах, однако ещё не настолько разбирался в государственных делах, чтобы придавать значение тому, какие именно драконы, мечи и колосья выбиты на дорогой бляхе.

Но Марта побледнела.

— Да помилуют нас боги... — прошептала она. — Да вы королевский гонец?!

— Именно. И поручение моё не терпит отлагательства.

Марта всплеснула руками.

— Роберт! Живо за господином де Валькуром!

Я вздрогнул.

— Сейчас, Марта!

— Постойте, — перебил гонец, окинув нас несколько удивлённым взглядом. — А переносом вы не владеете? Я бы и сам за полковником сходил, да на вашей рыночной площади лошадь мне ногу отдавила. Теперь через весь город и до вечера не доковыляю.

— Да какой там перенос, господин! — воскликнула Марта. — Мы с мальчишкой и капли маны преобразовать не способны! Камни же у господина в сейфе хранятся, а ключ он неизменно на шее носит. Даже мне не доверяет, хоть я у него столько лет служу!

Она повернулась ко мне.

— Ну, чего застыл, Роберт?! Беги! И смотри, чтобы господина непременно разыскал! Слышишь? Непременно!

Я поспешно натянул сапоги, едва не перепутав правый с левым, набросил куртку и бросился на улицу. Я бежал что было сил. Минуя знакомую площадь, едва не угодил под колёса повозки, за что возница наградил меня таким ругательством, какого я прежде даже от господина де Валькура не слыхивал, и наконец добрался до Высшего училища.

Здание это располагалось неподалёку от главной городской площади и снаружи более напоминало дворец какого-нибудь владетельного князя, нежели место, где молодых людей обучали военному делу. Высокие каменные стены были украшены статуями прославленных воинов и затейливой резьбой. А над главными воротами возвышалось изображение дракона, увенчанного королевской короной и широко раскинувшего могучие крылья. У входа стояли двое караульных.

Я уже собирался подняться по широкой лестнице, когда один из них преградил мне путь древком алебарды.

— Эй, малец! Ты куда?

— К господину де Валькуру, — выговорил я, запыхавшись. — Срочное дело, господин!

— Для прислуги там, — произнёс он, указав на узкий проход сбоку здания.

Я поклонился и поспешил в указанную сторону.

Служебный вход оказался куда скромнее главного. За небольшой дверью начинался коридор, по которому сновали слуги: одни несли стопки книг, придерживая их подбородками, другие — мечи, палаши и сабли в ножнах, стараясь в тесноте не задеть ни встречных, ни друг друга.

В небольшой комнате возле лестницы сидел комендант — пожилой мужчина с седыми бакенбардами и таким кислым выражением лица, точно ему с утра подали уксус вместо вина, а виноватым он считал всякого, кто переступал порог.

— Чего тебе? — спросил он.

Я торопливо объяснил, что служу у господина де Валькура, что к нам явился королевский гонец и что Марта приказала мне немедленно разыскать полковника.

При упоминании королевского гонца одна из бровей коменданта заметно поднялась.

— Королевский, говоришь?

— Да, господин.

— Сам видел?

— Герб видел, господин. Марта сказала, что королевский.

Он некоторое время разглядывал меня, будто решал, способен ли мальчишка моих лет выдумать подобную историю, затем тяжело поднялся.

— Стой здесь. Никуда не ходи.

И, оправляя пояс, направился к большой резной двери в противоположной стене. По рассеянности или в спешке он не притворил её за собой.

Сначала я вовсе не придал этому значения. Но вскоре любопытство, которое, признаться, не раз доводило меня до неприятностей, взяло верх над послушанием.

Я приблизился к двери.

За ней открывалась просторная галерея, залитая светом высоких окон. По белым мраморным плитам пола скользили солнечные блики, а вдоль стен возвышались колонны, украшенные позолоченной резьбой, тонкие разветвления которой напоминали прожилки в перепонках драконьих крыльев. Между колоннами застыли каменные изваяния воинов. Высоко над головой простирался расписной свод, на котором разворачивались всё те же сражения людей с драконами, что я прежде видел на картинах в доме господина де Валькура. Я невольно запрокинул голову, тщетно стараясь разглядеть каждую подробность этих грандиозных баталий. По широкой лестнице поднимались молодые господа в дорогих камзолах, с книгами под мышками и оружием на поясах. Перед иными услужливо распахивали двери, других почтительно приветствовали по фамилии, а служители расступались, едва завидев знакомые гербы на их одеждах.

Всё здесь было великолепно, спокойно и, главное, совершенно естественно для тех, кто имел право находиться среди этого великолепия.

Я же стоял у порога, не решаясь переступить его. Осторожно уперевшись плечом в дверной косяк, я высунул голову, рассчитывая получше разглядеть висевшую напротив громадную карту.

И тут из галереи раздался смех.

— Господа, полюбуйтесь! У нас, кажется, мебель научилась самостоятельно передвигаться!

Я повернул голову.

Неподалёку стояли трое молодых дворян, по виду лет шестнадцати или семнадцати. Один из них, высокий юноша с тщательно уложенными волосами, рассматривал меня с выражением столь весёлого превосходства, что я сразу понял: причиной его хорошего настроения сделалось моё появление.

— Эй, ты! — продолжал он. — Разве тебе не объяснили, что мебели сюда нельзя?

Один из его товарищей, явно лебезивший перед ним, ехидно хихикнул. Другой стоял чуть поодаль с раскрытой книгой и даже не поднял головы.

Я хотел было объяснить, что ожидаю господина де Валькура, но юноша уже приблизился ко мне.

— А ну, назад, свинопас!

Он положил ладонь мне на лицо и с такой небрежностью втолкнул мою голову обратно за порог, словно отодвигал мешавший ему стул.

Я пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

Дверь захлопнулась.

— Чёртова деревенщина! — донеслось с другой стороны. — После него теперь ещё и перчатки чистить придётся!

И снова смех.

Признаться, я нисколько не обиделся. Во всяком случае, именно в этом я тогда старательно убеждал себя. Ведь господа эти меня не знали, а ожидать от них особенной любезности было бы смешно. Только сравнение с мебелью почему-то засело в голове. И чем больше я старался забыть его, тем яснее становилось: вся разница между мною и обыкновенным стулом заключалась в том, что стулу не требовалось ни хлеба, ни тёплой одежды.

Я отошёл от двери и принялся ждать, стараясь не смотреть в её сторону. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем она вновь отворилась. На пороге появился господин де Валькур.

— Роберт! — коротко произнёс он. — Руку.

Я поспешно протянул ему руку. В другой ладони полковника вспыхнул знакомый камень, и мир на мгновение погас. Когда он вновь обрёл краски, мы уже стояли в прихожей.

Рено первым вошёл в комнату, где нас дожидался гонец.

— Ну-с, господин, слушаю вас.

Он привычным движением указал мне на стоявший у стены небольшой столик. Я понял приказание без слов и поспешил наполнить бокал для гостя. Гонец между тем поднялся, почтительно склонил голову и достал из сумки конверт.

— По поручению Королевского военного совета, господин полковник. Лично вам.

На лицевой стороне конверта красовалась большая печать, а над нею крупными буквами было выведено:

СРОЧНО.

Рено нахмурился, сломал печать и извлёк сложенный вдвое лист. Однако, когда он развернул его, я с удивлением обнаружил, что бумага совершенно чиста. Мне даже пришло в голову, не вздумали ли молодые дворяне из училища сыграть со стариком злую шутку, лишь бы избавиться от его лекций. Рено, впрочем, нисколько не удивился. Он взял лист за уголок, и в том месте на мгновение мелькнул слабый голубоватый блеск. Вслед за ним на белой бумаге одна за другой начали проступать чёрные строки. Старик бегло пробежал их глазами, но вдруг вернулся к началу и прочёл всё заново, теперь уже гораздо медленнее. Наконец он перевернул лист, хотя на обороте, насколько я успел заметить, не было написано ни единого слова.

— Хм… И когда же начнётся совет?

— Боюсь, господин полковник, он уже начался. Мы и без того потеряли немало времени — всё из-за проклятой кобылы на рыночной площади.

— Марта!

Служанка немедленно появилась в дверях.

— Слушаю, господин.

— Мой мундир! Тёмно-синий, с полковничьими знаками! И саблю приготовь!

— Сейчас, господин!

— Только не парадную, чёрт тебя дери! — добавил старик ей вслед. — Не на собственные похороны собираюсь!

Марта поспешила исполнить приказание.

Рено между тем поднялся, ещё раз взглянул на письмо и извлёк из конверта небольшой камень, испещрённый тонкими письменами. Вложив письмо обратно в конверт, он оставил его на столике, а камень спрятал в карман.

— Ну-с... Стало быть, понадобился старый де Валькур, — сердито пробормотал он.

Он удалился переодеваться. Я же, оставшись с гонцом, осторожно предложил ему вина. Тот отказался одним движением руки.

Некоторое время мы молчали. Я всё посматривал на конверт, лежавший на столе.

Наконец старик вернулся.

На нём был тёмно-синий военный мундир с высоким воротником и золотым шитьём на обшлагах. На груди поблёскивал полковничий знак, изображавший оскаленную пасть дракона, пронзённую остриём полэкса. Сабля висела у левого бедра, а седые волосы были тщательно приглажены.

Признаться, я едва узнал его.

Передо мной стоял уже не тот старик, который по утрам бранил Марту за некрепкий чай и принимался отчитывать меня, стоило положить письмо не на своё место. Я и прежде его побаивался, но теперь почему-то не решался даже заговорить. Он держался прямо, смотрел строго и спокойно; мне стало совестно, что ещё вчера я пропускал его ворчание мимо ушей, покорно кланяясь.

— Роберт! Письмо сжечь. Немедленно, — приказал он, указав на лежавший на столе конверт.

— Будет исполнено, господин.

— И смотри, чтобы ни единого клочка не осталось!

— Ну-с, гонец, полагаю, нам пора.

Мужчина почтительно склонил голову.

Рено вынул из кармана камень и протянул гонцу свободную руку. Тот молча принял её. По тонким письменам пробежал знакомый мне голубоватый свет, на мгновение озарив суровое лицо полковника. В следующий миг оба исчезли, точно их и не бывало.

Я взял конверт со столика и поспешно отправился в кабинет господина де Валькура, где камин ещё сохранял тепло после утренней топки. Подложил несколько сухих поленьев, разжёг огонь и хотел было уже исполнить поручение.

Руки мои слегка дрожали. Что же такого было в этом письме, если господин де Валькур, обыкновенно заставлявший торопиться других, сам вдруг засуетился, точно юноша, которому не терпится выслужиться перед старшим товарищем? «А, к чёрту! — решил я. — Брошу в огонь, и дело с концом». Я поднёс конверт к камину. «Ну же, Роберт! Давай!» — уговаривал я себя, однако пальцы почему-то не разжимались. Жар уже припекал руку, а я всё медлил, словно надеялся прочесть письмо, не разворачивая его, и тем самым остаться совершенно невиновным. «Ведь я только погляжу, — подумал я наконец. — А после непременно сожгу. Ни единого клочка не оставлю!» Этого обещания самому себе оказалось достаточно: я поспешно отвёл руку от пламени, раскрыл конверт и развернул лист. Почерк был строгий, ровный, необыкновенно красивый. Я принялся читать, но некоторые слова и выражения оказались мне совершенно незнакомы, и приходилось по нескольку раз возвращаться к началу строк.

Наконец я разобрал следующее:

Полковнику Рено де Валькуру.

СРОЧНО. ВРУЧИТЬ ЛИЧНО.

По высочайшему повелению Его Величества Вам надлежит без промедления прибыть на чрезвычайное заседание Королевского военного совета.

Предмет совещания — подготовка к возможной военной кампании на восточных рубежах королевства, где замечено движение драконов противника, и рассмотрение представленных командованием планов боевых действий.

Ваше присутствие в качестве военного советника по делам драконоборческого корпуса признано необходимым.

Сведения о предстоящей кампании, равно как и о созыве настоящего совета, надлежит хранить в строжайшей тайне. О содержании сего послания никому не объявлять, а само послание по прочтении немедленно предать огню.

Камень переноса прилагается.

По распоряжению председателя Королевского военного совета.

Я прочёл письмо ещё раз.

И лишь после этого, спохватившись, поспешно бросил его в огонь.

Пламя тотчас охватило бумагу. Лист сперва свернулся по краям, потом почернел, и красивый строгий почерк, ещё минуту назад казавшийся мне чем-то необыкновенно важным, исчез среди рыжих языков пламени.

Я дождался, пока от письма не осталось ничего, кроме лёгкого пепла. Однако слова его продолжали вертеться у меня в голове. Военная кампания... Восточные рубежи... Драконы... Королевский совет... Я не слишком хорошо понимал, что именно всё это означало. Я подбросил в камин последнее полено и ещё некоторое время сидел перед огнём.

А потом вспомнил, что Марта велела мне ещё с утра вычистить серебряные подсвечники, и поспешил вернуться к работе.

Ведь королевские советы, войны и судьбы государств были делом благородных господ.

Моим же делом пока оставались подсвечники…