Czytaj książkę: «Том: Два»

Глава 1. Новые линии судьбы

Санкт-Петербург, январь 1778 года

С момента их последней, обжигающей встречи в тайном домике минул ровно месяц. Январь выдался суровым; Петербург сковали трескучие морозы, заковав Неву в толстый, сверкающий на редком солнце ледяной панцирь.

Каждое утро Андрей Петрович отправлялся на службу в Камер-коллегию. Поездки по зимнему городу были долгими: полозья саней со скрипом резали укатанный снег, морозный воздух обжигал лицо, а над крышами особняков густыми белыми столбами поднимался печной дым, растворяясь в бледно-сером небе. В кабинете его ждала бесконечная вереница просителей, деловые встречи и горы казённых бумаг. Новая должность требовала полной отдачи. Бумажная волокита по запуску строительства новой школы для девочек казалась нескончаемой, но каждый подписанный им документ, каждая смета были для него не просто рутиной, а невидимой нитью, связывающей его с ней.

Этот месяц они, по негласному уговору, решили повременить со встречами. Слишком высоки были ставки, слишком свежи подозрения Дмитрия Сергеевича.

Да и у Елизаветы Андреевны прибавилось забот. Известие о расширении Воспитательного дома требовало её постоянного присутствия. Почти каждый день её карета прокладывала путь сквозь заснеженные улицы к приюту. Зима была ей к лицу. В один из таких дней она вышла во двор к воспитанницам в роскошной бархатной ротонде глубокого винного оттенка, отороченной тёмным соболем. Мех нежно касался её чуть разрумянившихся на морозе щёк, а из-под тёплого капора выбилась одна непослушная тёмная прядь, которую она изящным движением заправленного в муфту запястья то и дело откидывала назад. Её сапфировые глаза, обычно строгие в присутствии посторонних, сейчас лучились мягким, материнским теплом.

Девочки, укутанные в одинаковые суконные плащи, обступили свою попечительницу. Их лица были встревожены, а в круглых, по-детски наивных глазах читался страх неизвестности. — Матушка Елизавета Андреевна, неужто нас выселят на окраину? — робко спросила одна из старших воспитанниц, переминаясь с ноги на ногу. Елизавета Андреевна тепло улыбнулась, её осанка оставалась по-королевски безупречной, но голос звучал мягко и успокаивающе. — Полно вам тревожиться, милые мои. Здесь ваш дом, и никто вас из него не прогонит. Новая школа, что закладывается нынче, строится исключительно для сирот из новых районов столицы. Вам же надлежит прилежно учиться здесь и не забивать свои светлые головки пустыми слухами.

По окончании этого долгого месяца разлуки должна была состояться официальная встреча Андрея Петровича и Елизаветы Андреевны на участке, где уже развернулась стройка. Коллегия лишь контролировала подрядчиков и финансирование, но главная ответственность за судьбу будущей школы лежала на хрупких плечах надзирательницы.

Однако утро назначенного дня началось совсем не так, как планировалось.

В доме Елизаветы Андреевны был один из тех редких дней, когда вся семья собралась за завтраком. В столовой, залитой холодным зимним светом, тихо звенело серебро о фарфор. Дмитрий Сергеевич, одетый в домашний халат, медленно пил кофе, поверх чашки изучая жену. — Ты сегодня отправляешься на место новой стройки, Елизавета? — нарушил он тишину. Она внутренне напряглась, но ни один мускул на её лице не дрогнул. — Да, Дмитрий Сергеевич. Должна состояться встреча с поставщиками леса и камня, а также инспекция от Камер-коллегии. Муж отставил чашку и промокнул губы салфеткой. — Вот и славно. Утро у меня нынче выдалось свободное. Негоже тебе одной, без сопровождения, ездить по окраинам и препираться с мужиками. Я отвезу тебя сам. Возражать было бессмысленно и крайне опасно. Елизавета Андреевна лишь коротко кивнула: — Благодарю вас. Ваше присутствие будет весьма кстати. Спустя полчаса они вышли на мороз и сели в семейную карету с гербом.

Андрей Петрович, как и всегда, прибыл на место задолго до назначенного часа. Первым делом он направился в их тайный домик. Войдя внутрь, он снял тяжёлую шубу, проверил, жарко ли натоплен камин, расправлены ли простыни, свежи ли цветы на столике — прислуга выполнила всё безукоризненно. Дом, укрытый пушистыми шапками снега, казался сказочным, безопасным островком в этом холодном мире. Убедившись, что всё готово, он перешёл улицу и зашёл в небольшое кафе напротив будущего участка школы. Хозяин заведения почтительно поклонился — столик у окна, откуда открывался вид на стройку, числился за Андреем Петровичем всегда забронированным. Он сел, заказал кофе. Сегодня он был одет в строгий, тёмно-синий сюртук без излишних украшений, подчеркивающий его новую должность и внутреннюю собранность.

Ожидание томило. Он смотрел в окно на голые, черные ветви деревьев, на недостроенные остовы новых домов вдалеке и едва заметный дым из труб. И вдруг его взгляд выхватил из уличной суеты знакомый экипаж. Увидев тяжёлую карету с гербом, Андрей Петрович нахмурился. Елизавета Андреевна крайне редко пользовалась экипажем мужа для рабочих поездок. Заподозрив неладное, он бросил на стол монету и вышел из кафе. Уже на крыльце, не подавая виду и сохраняя ледяное спокойствие, он мельком повернул голову. Сомнений не было: всё пошло не по плану.

Карета медленно проехала мимо него, скрипя полозьями, и остановилась у пустыря, где несколько рабочих лениво выгружали доски.

Андрей Петрович неспешным, уверенным шагом направился к экипажу. Дверца открылась. Дмитрий Сергеевич спрыгнул на снег и подал руку жене. В тот момент, когда Елизавета Андреевна оперлась на руку мужа и повернула голову, она увидела поднимающегося по улице Андрея Петровича. Она обомлела. Её глаза, два бездонных синих океана, казалось, вот-вот выйдут из берегов. В этих сапфирах смешалось всё: щемящая радость от того, что она видит его спустя долгий месяц, и сковывающий, ледяной ужас. Слёзы мгновенно застлали её взгляд, но нечеловеческим усилием воли она заставила себя не моргнуть, чтобы не позволить им скатиться по щекам. На ней была тёмно-изумрудная бархатная накидка, делавшая её бледное лицо похожим на алебастр.

Андрей Петрович даже не посмотрел в её сторону. Он устремил жёсткий взгляд на место стройки, подойдя вплотную к карете. — Моё почтение, — он решительно протянул руку Дмитрию Сергеевичу и крепко её пожал. Затем, лишь вскользь мазнув взглядом по Елизавете Андреевне, сухо, с металлическим лязгом в голосе начал: — Елизавета Андреевна! Отлично, что я вас дождался. Камер-коллегия, безусловно, окажет вам содействие при этом строительстве. Но смею заверить, что наша помощь — это в первую очередь неукоснительный контроль за выполнением сроков и качеством материалов!

Сказав это с суровым, почти гневным выражением лица, Андрей Петрович, не дожидаясь её ответа, развернулся и прошёл на несколько шагов вперёд, к ограждению. Елизавета Андреевна от испуга перешла в состояние глубокого шока. Она стояла ни жива ни мертва, сжимая в заледеневших пальцах края своей муфты. Зато Дмитрий Сергеевич был приятно удивлён. Эта чиновничья жёсткость и официальная требовательность Воронцова внезапно пришлась ему по душе.

— Официально строительство идёт уже целый месяц! — громко продолжил Андрей Петрович, стоя спиной к Елизавете Андреевне и указывая тростью на пустырь. — А в реальности я вижу лишь жалкий огороженный участок и пару рабочих, которые даже не начали рыть котлован. Я буду вынужден доложить об этом в рапорте. Он чуть повернул голову в профиль, бросая слова через плечо: — Следующий месяц я прошу вас, сударыня, более внимательно отнестись к этому проекту и проследить за началом работ тщательнее. Государственные средства не терпят халатности.

Дмитрий Сергеевич, сам того не замечая, стоял и мерно кивал, полностью соглашаясь со словами человека, который до этой самой минуты вызывал у него глухое раздражение.

Андрей Петрович прекрасно понимал, что сегодняшняя встреча сорвана. Томящееся в соседнем переулке убежище останется пустым. Резко повернувшись, он вытащил из внутреннего кармана сюртука пухлый конверт с сургучной печатью и вплотную подошёл к Елизавете Андреевне, протягивая бумаги. — Это документы на детей, что будут под вашим покровительством, и новые сметы. Прошу досконально изучить и направить мне отчёт, — с абсолютной чиновничьей безжалостностью произнёс он.

Елизавета Андреевна не могла сделать глубокого вдоха. Она механически забрала конверт, стараясь не коснуться его пальцев. Собрав последние крохи самообладания, она развернулась к карете и выдавила из себя: — Отчёт… будет составлен и передан в сроки. Последние слова дрогнули в воздухе, сорвавшись с её побледневших губ.

Андрей Петрович вновь крепко пожал руку Дмитрию Сергеевичу. Муж, явно довольный тем, как отчитали его жену, проследовал за ней к карете. Уже в двух шагах от подножки он обернулся. — Андрей Петрович, — с лёгкой, почти покровительственной ухмылкой произнёс он. — Вас не подвезти? Андрей Петрович чуть склонил голову и прижал руку к груди. — Благодарю вас. Но у меня ещё остались дела в этом районе. Честь имею.

Кучер щёлкнул кнутом. Карета с гербом медленно тронулась, увозя Елизавету Андреевну прочь по заснеженной улице. А Андрей Петрович так и остался стоять на морозе, глядя ей вслед, пока тёмный силуэт экипажа не растворился в белесой петербургской дымке.

Глава 2. Та самая записка

Санкт-Петербург, зима 1778 года

Всю обратную дорогу в карете Елизавету Андреевну била мелкая, мстительная дрожь. Слова Воронцова, брошенные им на морозе, хлестали больнее плети. В груди бушевал пожар обиды, недоумения и затаённого гнева, но маска благопристойности, выкованная годами светской жизни, намертво приросла к лицу. Рядом, удобно откинувшись на бархатные подушки сиденья, ехал Дмитрий Сергеевич. Он был благодушен и даже весел, откровенно наслаждаясь тем, как суровый чиновник из Камер-коллегии отчитал его вечно безупречную жену.

Сжав проклятый казённый конверт так, что побелели костяшки пальцев, Елизавета Андреевна процедила ледяным тоном, в котором явственно слышалось негодование: — Нужно заехать в Воспитательный дом. Я хочу оставить эти бумажки в кабинете. Она брезгливо бросила конверт на колени, всем своим видом демонстрируя пренебрежение и к документам, и к самому Андрею Петровичу. Дмитрий Сергеевич лишь снисходительно хмыкнул, повелев кучеру сменить маршрут.

Целую неделю после той ужасной сцены Елизавета Андреевна не появлялась в Воспитательном доме. Она нуждалась в передышке, в возможности успокоить истерзанные нервы. Дни тянулись в бесконечной череде домашних хлопот, долгих прогулок по заснеженному Летнему саду и визитов к подругам.

В доме графини Толстой, чья гостиная, обитая нежно-зелёным штофом, была уставлена фарфоровыми безделушками и изящными французскими банкетками, подавали горячий шоколад. В особняке княжны Бестужевой, утопающем в тяжёлых коврах и аромате сандала, играли в карты. Елизавета Андреевна сидела в креслах, изящно держа чашку тончайшего мейсенского фарфора, улыбалась, поддерживала пустую светскую беседу о французских модах и новых фаворитах при дворе. Но мысли её были далеко. Во время прогулок по Летнему саду, где покрытые инеем античные статуи казались призраками среди голых чёрных деревьев, она скользила невидящим взглядом по редким прохожим, закутанным в меха.

Андрей Петрович, в свою очередь, прекрасно понимал, что Елизавета Андреевна ни в чём не виновата. Его суровость была единственным способом отвести подозрения её мужа. И конверт, столь грубо всученный ей на морозе, был не просто стопкой казённых бумаг. Он всё просчитал.

Утро началось с привычного, изматывающего ритуала. Елизавета Андреевна долго сидела перед зеркалом, пока горничная укладывала её тяжёлые тёмные волосы в строгую причёску, закалывая их черепаховыми гребнями. Она выбрала платье из плотной шерсти цвета грозового неба — закрытое, лишённое легкомысленных кружев, подобающее её должности. Спустившись по широкой парадной лестнице, она обнаружила, что зал пуст. Дмитрий Сергеевич уже уехал по своим делам. Она шумно, с облегчением выдохнула. Никто не задавал вопросов, никто не сверлил её подозрительным взглядом. Спокойствие окутало её, но вместе с ним пришло и щемящее чувство одиночества. Выйдя на морозный воздух, она решила немного пройтись пешком, прежде чем сесть в экипаж. В голове крутился один и тот же безжалостный водоворот мыслей: «Почему он так говорил со мной? Почему даже не взглянул в глаза? Отчитал при муже, словно нашкодившее дитя... Неужели всё это время он лишь играл?»

Карета доставила её к парадному входу Воспитательного дома. Едва она ступила в просторный холл с высокими сводчатыми потолками, как к ней со всех сторон бросились воспитатели и помощники. — Елизавета Андреевна! Матушка! Как хорошо, что вы изволили прибыть! — наперебой загомонили они. — Тут столько всего накопилось... Вас срочно требуют! Елизавета Андреевна молча, с величественным спокойствием протянула руку, затянутую в лайковую перчатку, и забрала стопку писем. Счета от мясника, прошения от поставщиков сукна и... знакомый плотный конверт с казённым штампом Камер-коллегии. Она неторопливо поднималась по широкой лестнице, не позволяя ни единой эмоции отразиться на её прекрасном, строгом лице.

В кабинете было прохладно. Массивный дубовый стол, шкафы с документами, строгий портрет императрицы на стене — всё дышало казенным порядком. Она села в кресло и нехотя, словно боясь обжечься, взяла тот самый конверт, что сунул ей Воронцов неделю назад. Сломав сургучную печать, она высыпала на сукно стола ворох смет и чертежей. И вдруг её дыхание перехватило. Среди официальных бумаг скользнул маленький конвертик без герба. Точно такой же, как в тот, первый раз. Руки предательски дрогнули. Она быстро вскрыла его. Там было лишь несколько строк. Воронцов писал, что если их тайная встреча сорвётся, он пришлёт ей официальное предписание явиться в Камер-коллегию для отчёта о ходе строительства.

Елизавета Андреевна перечитала записку, и впервые за эту мучительную неделю на её губах заиграла улыбка. Он всё предвидел. Он защищал её. Она откинулась на высокую спинку кресла, прикрыв сапфировые глаза, и сладко зажмурилась, представляя его лицо. А в это время за массивной дверью кабинета перешёптывались встревоженные воспитатели.

Резко открыв глаза, она придвинула к себе лист бумаги, быстро набросала ответ, присыпала чернила песком и позвонила в колокольчик. Вбежал запыхавшийся секретарь. — Отправьте посыльного в Камер-коллегию тотчас же! — приказала она, запечатывая письмо. — Вручить лично в руки коллежскому асессору Воронцову. И пусть посыльный на словах передаст: надзирательница лично контролирует стройку, и ездить с отчётами по пустякам ей недосуг. Оставив остолбеневшего секретаря с письмом в руках, Елизавета Андреевна накинула тёплую ротонду и, не обращая внимания на шушуканье персонала в коридорах, вышла на улицу. Она велела кучеру везти её прямо к строящейся школе.

Завершив инспекцию — рабочие, наконец, начали копать мёрзлую землю под котлован, — она отпустила карету и решила пройтись пешком по тихой улочке, наслаждаясь морозным воздухом, щипавшим щёки. Вдруг из-за поворота вынырнула знакомая чёрная карета без гербов.

Посыльный застал Андрея Петровича в тот самый момент, когда он, накинув тяжёлую шубу, собирался покинуть здание Камер-коллегии — мрачное строение с длинными, гулкими коридорами, пропахшими пылью и сургучом. Взяв записку и выслушав дерзкое послание надзирательницы, Воронцов лишь усмехнулся одними уголками губ. Он немедленно велел закладывать экипаж. Всю дорогу до нового района он нетерпеливо выглядывал в замёрзшее окно кареты, и, наконец, увидел её стройный силуэт на фоне заснеженных деревьев. Не дожидаясь, пока экипаж полностью остановится, Андрей Петрович распахнул дверцу и спрыгнул на хрустящий снег.

В несколько широких шагов он преодолел разделявшее их расстояние. Ему стоило огромных усилий не сгрести её в охапку прямо здесь, на глазах у редких прохожих. — Душа моя... — хрипло выдохнул он и, склонившись, прижался губами к её руке в лайковой перчатке. Елизавета Андреевна опустила глаза и чуть отвернула голову. — Ты был груб, — тихо проронила она. — Я знаю, душа моя, знаю. Но это было жизненно необходимо, — Андрей Петрович говорил быстро, пытаясь оправдаться. — Я действовал по обстоятельствам. При нём я не мог иначе... В новой должности, в вечной круговерти интриг и доносов, он привык быть суровым и непреклонным, порой забывая, каково это — беречь чужие чувства.

Но сердце Елизаветы Андреевны уже билось раненой птицей, желая вырваться из грудной клетки и утонуть в его руках. Обида таяла, как снежинка на горячей ладони. Она жаждала лишь одного: почувствовать жар его губ, скрыться от всего мира за плотно закрытыми дверями. Он учтиво, но крепко взял её под руку. Их шаг был размеренным, лица — непроницаемыми, как и подобало людям их круга при случайной встрече на улице. Они прошли пару кварталов и нырнули в тихий, занесённый снегом двор своего тайного убежища.

Едва тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ними, отрезая их от холодного Петербурга, Елизавета Андреевна резко повернулась. Она сама бросилась к нему, впиваясь в его губы с отчаянной, изголодавшейся страстью. Поцелуй был глубоким, солёным от непролитых слёз и горячим, как пламя. Андрей Петрович обхватил её, не в силах оторваться от её губ. Его руки торопливо, почти грубо расстегивали её бархатную ротонду, срывали шляпку, путаясь в лентах. Одежда тяжёлыми комьями падала на ковёр в прихожей.

Не прерывая поцелуя, она потянула его за собой, вглубь дома, в гостиную, где в камине уже жарко трещали поленья. Там, в отблесках огня, он помог ей избавиться от тяжёлого шерстяного платья и нижних юбок. Сбросив последние оковы светских приличий вместе с тонкой сорочкой, Елизавета Андреевна предстала перед ним совершенно нагой. Её грудь тяжело и часто вздымалась от сбившегося дыхания, мраморно-белая кожа алела в свете камина, а тёмные глаза потемнели от желания.

Она не стала ждать. Шагнув к нему вплотную, она решительно стянула с него тёмно-синий сюртук Камер-коллегии, отбросив его на пол, словно ненужную ветошь. Её пальцы быстро расправились с пуговицами его жилета и рубашки. Усадив Андрея Петровича в глубокое кожаное кресло у огня, она бросила ему под ноги бархатную подушку.

Елизавета Андреевна опустилась на эту подушку коленями. Её руки скользнули по его бёдрам, освобождая его плоть от тесных кюлотов. Склонившись, она коснулась его губами — горячо, неистово, заставляя Андрея Петровича до боли вжаться пальцами в подлокотники кресла и запрокинуть голову. Каждый её вздох, каждое движение языка доводили его до исступления, граничащего с безумием.

Затем она поднялась. Глаза её горели тем самым диким, необузданным огнём, который он видел только здесь, в их тайном мире. Одним плавным, властным движением она оседлала его, принимая его в своё пылающее, влажное лоно. По дому разнёсся её глубокий, гортанный стон. Руки Андрея Петровича легли на её бёдра, задавая неистовый ритм её движениям, скользили по изгибу спины, сжимали ягодицы. Она подавалась навстречу каждому его толчку, прогибаясь так, что волосы касались его колен, а он жадно целовал её шею, покрывая укусами напрягшуюся грудь.

Здесь, в жаре камина и сплетении их тел, она была абсолютно свободна. Не было ни мужа с его подозрениями, ни завистников, ни приличий. Вся тяжесть света спадала с её плеч. Только с ним она могла сорвать маску, кричать, когда наслаждение становилось невыносимым, и быть просто женщиной, доведённой до предела страсти.

Они покинули домик, когда на Петербург уже опустилась густая зимняя ночь. Вдоль улиц тускло мерцали масляные фонари, выхватывая из темноты кружащиеся хлопья снега. Город спал, и, совершенно не таясь, не боясь быть узнанными, они шли рука об руку по заснеженному парку, вдыхая свободу.