Czytaj książkę: «Посланник МИД. Книга пятая»

Вступление.

24 июня 1941 года, Берлин, полпредство СССР

И так… я, – спецпосланник НКИД СССР Сергей Козырев и все наши дипсотрудники с семьям, в самом начале самой страшной войны оказались в логове врага – в Берлине… запертые, как в тюрьме, в полпредстве СССР.

Конечно же никто из них, кроме меня не знал, насколько всё плохо… И даже иезуитская формула обмена советских граждан на немцев, предложенная в германском МИДе, особо всех тут не страшила…

– Ну и что, что придётся в Берлине задержаться? Это же ненадолго?, – вопрошали с оптимизмом все, кто тут собрался.

Тем более, что местный наш военный атташе товарищ Тупиков нарисовал такую красивую карту общего наступления Красной Армии, согласно которой мы уже были на подступах Варшавы и Кёнигсберга, охватывая прорвавшихся «незначительно» на нашу землю немцев в громадные клещи!

Полпред и его окружение тоже не особо волновались насчёт обмена, но ради приличия и престижа поручили мне отвергать в германском МИДе даже мысль репатриации по количеству, то есть «один за одного», а не по общепринятой в таких случаях форме: «всех на всех».

А для этого нам необходимо было дать весточку о таком «вопиющем попрании норм дипломатии со стороны Гитлера» всему международному сообществу…, – как витиевато выразился советский полпред Деканозов.

Я же вызвался провернуть это дело, как я это назвал: «по испанскому варианту», то есть через банальный подкуп нашего главного соглядатая обер-лейтенанта СС Хейнеман.

Это был высокий, грузный и уже немолодой человек. Он оказался на редкость разговорчивым.

На второй день нашего знакомства я уже знал, что у него больная жена, что брат его служит в охране имперской канцелярии, а сын Эрих заканчивает офицерскую школу, после чего должен отправиться на фронт.

Оказывается, это не очень-то устраивает Хейнемана, и он просит брата пристроить молодого Хейнемана где-нибудь в тылу.

Такие разговоры эсэсовского офицера, да к тому же ещё и начальника охраны, с советским дипломатом в условиях войны несколько меня настораживали.

– Не хотел ли Хейнеман спровоцировать меня на доверительный разговор?, – спрашивал я себя и товарищей.

– А может быть, он в глубине души не относится к нам враждебно и – кто знает – возможно, даже готов нам помочь?, – с энтузиазмом мировой солидарности отвечали они мне на мой скепсис.

Во всяком случае я решил, что мне стоит к нему повнимательнее присмотреться.

Посоветовавшись, мы решили, что нужно попытаться наладить «дружеские» отношения именно с Хейнеманом, проявляя при этом величайшую осторожность, так как любой неверный шаг мог бы лишь осложнить положение посольства и дать повод гитлеровцам для провокации.

И вот вечером, когда Хейнеман, обойдя вверенный ему караул, зашёл в посольство спросить, не хотим ли мы что-либо передать на Вильгельмштрассе, я пригласил его отдохнуть в гостиной.

– Не согласитесь ли немного перекусить, – обратился я к Хейнеману. – За день вы, наверное, устали, да и после обеда прошло много времени.

Хейнеман сперва отказывался, ссылаясь, что это не положено при несении службы, но в конце концов согласился поужинать со мной.

В итоге у нас завязалась довольно откровенная беседа.

После нескольких рюмок Хейнеман стал рассказывать, что, по сведениям его брата, в имперской канцелярии Гитлера весьма озабочены тем неожиданным сопротивлением, на которое германские войска наталкиваются в Советском Союзе.

Во многих местах советские солдаты обороняются до последнего патрона, а затем идут врукопашную.

Нигде ещё за годы этой войны германские войска не встречали такого отпора и не несли таких больших потерь.

На Западе, продолжал Хейнеман, все обстояло совсем по-другому – там была не война, а прогулка. В России – не то, и даже в имперской канцелярии кое-кто начинает сомневаться, стоило ли начинать войну против Советского Союза.

Это уже походило на оппозицию, чего никак нельзя было ожидать от эсэсовского офицера.

– Может быть, – подумалось мне, – Хейнеман не до конца отравлен нацистским фанатизмом?

Не скрывал мой собеседник и того, что в связи с сообщениями с Восточного фронта его особенно беспокоила судьба сына.

– Если его отправят на Восточный фронт, – несколько раз повторил Хейнеман, – мало шансов, что он выберется оттуда живым…

Будучи все еще не уверен в Хейнемане, я молча слушал.

Лишь когда он заговорил о своем сыне, я заметил, что этой войны могло бы вообще не быть и что тогда был бы в безопасности не только его Эрих, но была бы сохранена жизнь многим другим немцам.

– Вы совершенно правы, – ответил Хейнеман, – зачем эта война?, – сокрушался он.

Наш ужин продолжался около двух часов, и у меня с Хейнеманом установился контакт.

В 00-00 часов по Москве все в полпредстве затихли и слушали радио…

Левитан вначале сказал, что отныне сообщения о военных действиях будут даваться Советским Информбюро…

У меня в голове чётко прозвучало «Совинформбюро сообщает…».

Далее шла сама сводка:

«В течение 24-го июня противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление войск Красной Армии.

Все атаки противника на Шауляйском направлении были отбиты с большими для него потерями.

Контрударами наших механизированных соединений на этом направлении разгромлены танковые части противника и полностью уничтожен мотополк.

На Гродненско-Волковысском и Брестско-Пинском направлениях идут ожесточённые бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас.

На Бродском направлении продолжаются упорные бои крупных танковых соединений, в ходе которых противнику нанесено тяжёлое поражение.

Наша авиация, успешно содействуя наземный войскам на поле боя, нанесла ряд сокрушительных ударов по аэродромам и важным военным объектам противника.

В боях в воздухе нашей авиацией сбито 34 самолёта.

В Финском заливе кораблями Военно-Морского Флота потоплена одна подводная лодка противника.

В ответ на двукратный налёт на Севастополь немецких бомбардировщиков с территории Румынии советские бомбардировщики трижды бомбардировали Констанцу и Сулин.

Констанца горят.

В ответ на двукратный налёт немецких бомбардировщиков на Киев, Минск, Либаву и Ригу советские бомбардировщики трижды бомбардировали Данциг, Кенигсберг, Люблин, Варшаву и произвели большие разрушения военных объектов. Нефтебазы в Варшаве горят.

За 22-е, 23-е и 24-е июня советская авиация потеряла 374 самолёта, подбитых,

главным образом, на аэродромах.

За тот же период советская авиация в боях в воздухе сбила 161 немецкий самолёт.

Кроме того, по приблизительным данным, на аэродромах противника уничтожено не менее 220 самолётов», – закончил Левитан более оптимистично.

После сводки все были намного суровее, чем до этого… О подступах Варшавы речи в ней не было…

С озадаченным видом первым сбежал наш паркетный стратег военатташе Тупиков…

Я тоже ушёл в свой закуток спать…

На следующий день я пригласил Хейнемана позавтракать.

На этот раз он и не думал отказываться. Мне хотелось выяснить, насколько он может оказаться нам полезен.

Нужно было лишь найти подходящий для такого обращения повод, который в случае отрицательной реакции можно было бы обратить в шутку.

Порассуждав по поводу сообщений с фронта, Хейнеман снова коснулся больной для него темы – о своем сыне.

– В ближайшие дни, – начал он, – Эрих закончит офицерскую школу, а по существующему в Германии обычаю мне придется за свой счет заказать ему парадную форму и личное оружие. А тут еще болезнь жены, пришлось истратить почти все сбережения…, – с грустью он закончил.

Заговорив о деньгах, Хейнеман сам сделал первый шаг в нужном направлении. Я решил этим воспользоваться.

Конечно, тут был немалый риск. Если Хейнеман понял, что мы хотим получить от него какую-то услугу, то, естественно, должен был возникнуть вопрос о вознаграждении. И он мог заговорить о деньгах, чтобы прощупать нас. – Не провокация ли это?, – задался я вопросом. Ведь «попытка подкупа» начальника охраны советского посольства оказалась бы для гитлеровской пропаганды как нельзя кстати.

Но решение надо было принимать немедленно. Советоваться было не когда… Такой случай мог больше не представиться, а нам необходимо было как можно скорее прорваться сквозь эсэсовский кордон.

– Я был бы рад вам помочь, герр Хейнеман, – заметил я ему небрежным тоном.

И пояснил:

– Я, герр Хейнеман довольно хорошо зарабатываю и откладывал деньги, чтобы купить тут в Берлине большую радиолу… Но теперь это не имеет смысла, и деньги всё равно пропадут. Нам не разрешили ничего вывозить, кроме одного чемодана с личными вещами и небольшой суммы на карманные расходы.

Хейнеман сочувственно кивал… А я забросил крючок:

– Мне неловко вам делать такое предложение, но, если хотите, я могу вам дать тысячу марок…

Хейнеман пристально посмотрел на меня и ничего не сказал. Видимо, он тоже думал над тем, стоит ли делать следующий шаг. Помолчав несколько минут, Хейнеман молвил:

– Я очень благодарен за это предложение. Но как же я могу так, запросто взять столь крупную сумму?

Я махнул безмятежно рукой:

– Ведь я вам сказал, что деньги эти все равно пропадут. Вывезти их не разрешат. Их конфискует ваше правительство вместе с другими суммами, имеющимися в посольстве. Для третьего рейха какая-то тысяча марок не имеет никакого значения, а вам она может пригодиться. Впрочем, решайте сами, мне в конце концов все равно, кому достанутся эти деньги…, – пожал я плечами.

Хейнеман закурил и, откинувшись на спинку кресла, несколько раз глубоко затянулся. Чувствовалось, что в нём происходит внутренняя борьба.

– Что ж, пожалуй, я соглашусь, – сказал он, наконец.

А затем оглянувшись, добавил:

– Но вы понимаете, что ни одна живая душа не должна об этом знать!

Я энергично закивал и сказал:

– Это мои личные сбережения, герр Хейнеман, и никто не знает, что они у меня есть. Я их вам передам – и дело с концом, – успокоил я его.

И чтобы тот не передумал, я быстро вынул бумажник и, отсчитав тысячу марок, положил их на стол перед ним.

Хейнеман медленно потянулся за купюрами. Он вынул из заднего кармана своих форменных брюк большое портмоне и, аккуратно расправив банкноты, спрятал их в одно из отделений.

Затем вернул портмоне на свое место и тяжело вздохнул.

– Итак, первый шаг сделан, – мысленно я обрадовался.

А Хейнеман сказал:

– Ещё раз хочу поблагодарить вас за эту услугу. Я был бы рад, если бы имел возможность быть вам чем-либо полезным…

Можно было бы тут же воспользоваться этим предложением, но, подумав, я решил, что на сегодня хватит. Лучше сейчас не делать следующего шага, а просто закрепить завоеванные позиции.

– Мне ничего не нужно, – ответил я. – Вы просто мне симпатичны, и я рад вам помочь. Тем более, что фактически мне это ничего не стоит: все равно эти деньги я использовать не могу.

Мы ещё посидели некоторое время, а когда Хейнеман стал прощаться, я пригласил его зайти днём, чтобы вместе пообедать.

В течение всей нашей жизни в Берлине на положении интернированных, посольство снабжал всем необходимым хозяин небольшой универсальной лавки, у которого мы и раньше покупали продукты.

Флегматичный, толстый и ворчливый, он неизменно стоял за прилавком в грязном лоснящемся фартуке.

Теперь он каждое утро приезжал к нам на своем автофургоне в коричневой форме СА.

Жены сотрудников посольства организовали поварскую бригаду и под руководством повара Лакомова готовили завтраки, обеды и ужины для всех, кто оказался в посольстве.

Но на этот раз Лакомов был всецело занят обедом для Хейнемана.

К его приходу стол в небольшой гостиной на первом этаже был накрыт. Продукты, привезённые лавочником-штурмовиком, дополняли русские закуски.

И, конечно же, – армянский коньяк, грузинское вино и немецкое пиво.

Я мог не только хорошо угостить Хейнемана, но и был готов сделать ему соответствующее предложение.

Об этом я заранее посоветовался с Бережковым и наметили с ним ход действий.

Когда за десертом Хейнеман вернулся к утреннему разговору и вновь высказал пожелание оказать мне какую-либо услугу, я ответил:

– Видите ли, господин Хейнеман, это чисто личное моё дело, и я даже не знаю с чего начать…

– А о чем идет речь? – поинтересовался Хейнеман. – Может быть, мы вместе подумаем, можно ли помочь в вашем деле?, – предложил он искренне.

Я напустил на себя смещение, продолжил:

– Видите ли, герр Хейнеман, я подружился тут с одной немецкой девушкой, а война началась так внезапно, что я даже не успел с ней попрощаться. Мне очень хочется получить возможность хотя бы на часок выбраться из посольства, чтобы увидеть её в последний раз. Ведь вы сами понимаете, что означает война. Возможно, мы больше никогда не увидимся. Ведь всем нам строго запрещено покидать посольство…, – закончил я грустно.

– Надо подумать, – сказал серьёзно Хейнеман.

Закурив сигарету, он задумался. Несколько минут он молчал. Затем, как бы рассуждая вслух, сказал:

– Мои ребята, охраняющие посольство, знают, что я выезжаю вместе с Вами, когда надо ехать на Вильгельмштрассе. Они уже привыкли к тому, что мы выезжаем вместе. Это для них обычное дело. Вряд ли они обратят внимание, если мы снова выедем в город… и я там где-либо высажу Вас, а затем через час подберу и мы возвратимся в посольство. Пожалуй, такой вариант вполне реален, как Вы думаете?, – спросил он.

Из соображений предосторожности я сперва принялся уверять Хейнемана, что ему нет смысла идти на риск из-за такого пустячного дела. В конце концов я как-нибудь переживу разлуку, не попрощавшись со своей девушкой.

Но Хейнеман все более энергично настаивал на своём плане, и в конце концов я дал себя убедить в том, что эту операцию можно осуществить.

– Если всё хорошо продумать и заранее подготовить, – убеждал меня Хейнеман, – то операция пройдет благополучно.

Конечно, полной уверенности в том, что эсэсовский лейтенант искренне согласился помочь большевикам, у нас не было.

Оказавшись со мною за воротами посольства, он запросто мог арестовать меня, препроводить в гестапо и поднять шум вокруг «подкупа» офицера войск СС.

Надо было по-прежнему проявлять осторожность.

Прощаясь с Хейнеманом, я сказал, что все ещё не уверен, стоит ли воспользоваться его предложение.

Но пригласил обер-лейтенанта зайти вечером.

Когда Хейнеман ушел, мы с Бережковым стали совещаться, – нужно ли идти до конца?

Ведь с этим был связан большой риск, чреватый немалым политическим ущербом.

В то же время перед нами открывалась возможность связаться с Москвой. После долгой дискуссии и взвешивания всех «за» и «против» было всё же решено пойти на эту операцию.

Обер-лейтенант Хейнеман был, как всегда, точен.

Мы сели за стол. Хейнеман находился в отличном расположении духа.

Он много шутил, рассказывал о своём сыне, о том, как они до войны ездили на лето в Баварские Альпы, где весело проводили время.

Хейнеман то и дело подтрунивал надо мною, вспоминая о том, как ещё после первой мировой войны он, оказавшись в плену во Франции, влюбился в одну француженку, а потом должен был с ней расстаться.

– Хотя я уже и не молод, – сказал Хейнеман, – но я понимаю, что для вас означает возможность еще раз увидеться с этой девушкой.

Условились, что проведем намеченную операцию на следующее утро в 11 часов, когда Хейнеман после обхода караула зайдет в посольство. Предусмотрели мы и такую деталь: воспользоваться автомобилем «Опель-Олимпия», чтобы не привлекать к себе внимания на улицах Берлина. Хейнеман сказал, что заранее свяжется с министерством иностранных дел, чтобы выяснить, не собираются ли меня вызвать в утренние часы на Вильгельмштрассе.

Помимо обсуждения этих деталей, все выглядело так, будто речь идет о каком-то невинном пикнике.

– Может быть, Хейнеман и в самом деле поверил в мою версию о девушке?, – задавался я вопросом.

А если нет, то он умело делал вид, что помогает свиданию влюбленных.

Но у меня на душе всё же скребли кошки. Я распрощался с Хейнеманом довольно поздно, всё еще не будучи полностью уверенным в том, как он поведет себя завтра и что вообще принесет следующий день.

В 00-00 часов по Москве все посольские затаив дыхание с надеждой слушали сводку «Совинформбюро». Даже дети и те прекращали свою возню… понимая уже всю серьёзность происходящего вокруг.

Левитан своим пронзительным голосом, старательно подбирая интонацию, сообщил:

«25 июня подвижные части противника развивали наступление на Вильненском и Барановичском направлениях.

Крупные соединения советской авиации в течение дня вели успешную борьбу с танками противника на этих направлениях.

В ходе боя отдельным танковым группам противника удалось прорваться в район Вильно – Ошмяны.

Упорным сопротивлением и активными действиями наших наземных войск пехотные соединения противника на этих направлениях отсечены от его танковых частей.

Попытки противника прорваться на Бродском и Львовском направлениях встречают сильное противодействие контратакующих войск Красной Армии, поддержанных мощными ударами нашей авиации.

В результате боёв механизированные соединения противника несут большие потери. Бой продолжается.

Стремительным контрударом наши войска вновь овладели Перемышлем.

На Черновицком направлении наши войска отбили крупные атаки противника, пытавшегося форсировать реку Прут.

На Бессарабском участке фронта войска Красной Армии прочно удерживают позиции на восточном берегу реки Прут, успешно отражая многочисленные попытки противника форсировать её.

В районе Скулени противнику, при его попытке наступать, нанесено значительное поражение.

Его остатки отбрасываются за реку Прут. Захвачены немецкие и румынские пленные.

Наша авиация нанесла ряд сокрушительных ударов по аэродромам немцев в Финляндии, а также бомбардировала Мемель, корабли противника севернее Либавы и нефтегородок порта Констанца.

В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии за 25 июня сбито 76 самолётов противника… 17 наших самолётов не вернулись на свои базы.

Немецкий лётчик, взятый в плен после того, как его самолёт был сбит нашей авиацией на советско-финской границе, заявил «С русскими воевать не хотим, дерёмся по принуждению. Война надоела… за что дерёмся, не знаем».

На одном из участков фронта немецкие войска шли в бой пьяными и несли большие потери убитыми и ранеными. Пленные немецкие солдаты заявили: «Перед самым боем нам дают водку».

Молодые бойцы-зенитчики Н-ской части в первый день боёв ещё неуверенно вели огонь по самолётам противника. На другой день эти бойцы уже действовали хладнокровно, стреляли метко и сбили за день 9 германских бомбардировщиков.

Наши лётчики Н-ской авиационной части в воздушных боях сбили 10 самолётов противника. Командир полка, Герой Советского Союза майор Коробков сбил два бомбардировщика противника.

Радист-стрелок Шишкович во время исполнения боевой задачи сбил два самолёта противника системы «Мессершмитт».

Командир Сорокин при выполнении боевой задачи девяткой самолётов был атакован 15-ю самолётами противника, в бою сбил 6 самолётов и потерял четыре.

Майор Ячменёв, будучи ранен в обе ноги, отказался ехать в госпиталь и продолжал выполнять боевые задачи.

Лётчики Н-ской авиачасти (район Станислава) сбили 19 самолётов противника: два самолёта сбито зенитной артиллерией – расчётами младших командиров Ковалёва и Милахова. Четыре немецких лётчика взято в плен бойцами этих расчётов. Всего взято в плен 12 немецких лётчиков.

Героически сражались лётчики Н-ского авиаполка, который уничтожил 13 самолётов противника, потеряв один.

Красноармеец Н-ского стрелкового полка Романов, подкравшись к вражескому разведчику-мотоциклисту, уничтожил его.

Командир подразделения этого же полка младший лейтенант Мезуев, будучи трижды ранен, не ушёл с поля боя и продолжал вести бой.

Шофёр строительного батальона Н-ского воинского соединения задержал четырёх немецких лётчиков, которые выбросились с подбитого самолёта и пытались скрыться.

Командир одной из пулемётных рот, находясь в окружении более 8-ми часов и непрерывно ведя бой с противником, отбивал блокировочные группы и несколько раз восстанавливал связь с дотами. Несмотря на превосходство противника командир пулемётной роты удержал позицию до прихода подкрепления.

Младший сержант Трофимов, командир орудия, в обстановке, когда орудие находилось в окружении противника, а боевой расчёт орудия был выведен из строя, увёл в укрытие трёх раненых бойцов своего орудия, а затем сам хладнокровно расстреливал противника прямой наводкой. Когда сопротивление стало бесполезным (танки противника были почти на огневой позиции), Трофимов взорвал орудие, а сам умело вышел

из окружения врагов.

Командир Н-ского батальона капитан Кошель во время боя умело организовал систему пулемётного огня. Он спокойно допустил противника на близкое расстояние и взял его под перекрёстный пулемётный огонь. Две вражеские роты были уничтожены.

Имеется много фактов, что крестьяне оказывают частям Красной Армии активную помощь в вылавливании вражеских парашютистов-диверсантов. Так, в районе Херца крестьяне поймали и доставили в воинскую часть трёх парашютистов-диверсантов, выброшенных с самолёта».

На этом позитивном моменте Левитан закончил передачу сводки «Совинформбюро».

Факты личного героизма и умелых действий бойцов и командиров Красной Армии существенно ободрили нашу колонию, запертую в самом центре вражеского логова.

Тупиков ходил гоголем, как будто это он одновременно на земле, в небе и в море воевал героически с гитлеровцами. Он охотно и с удовольствием принялся комментировать услышанное, а особенно эпизоды героизма воинов «на фронте борьбы с фашистскими захватчиками», как быстро придумали штамп этому местные партийные и комсомольские вожаки.

Вроде как уже никто и не вспоминал, что совсем недавно восхищались успехами фашистов и горевали с ними например о потопленном англичанами суперлинкоре «Бисмарк»…

Я же хорошо понял и без всякого моего внутреннего знания, что не от хорошей жизни Левитану дали зачитывать героические, но в масштабах войны, малозначительные эпизоды.

С особой тревогой прозвучало в сводках новое слово «окружение». Пока в связи с отдельными бойцами или орудиями. Но я то понимал, что уже третьи сутки бьются в полном окружении наши пограничники, защитники Брестской крепости и других УРов к которым не смогли пробиться на помощь части прикрытия границы.

Я конечно ничего этого никому не сказал, а молча ушёл спать, готовясь к следующему непростому дню…

На следующий день… в назначенное время Хейнеман не появился. Это нас встревожило.

– Что будет, если он нас обманул и гестапо уже узнало о нашей с ним договоренности?, – задавались мы вопросами.

И конечно легко понять то нервное напряжение, в котором все мы находились, когда около двух часов дня у ворот раздался звонок. То был Хейнеман.

Он извинился за опоздание: внезапно ухудшилось состояние здоровья его жены, и он был вынужден задержаться дома.

Зато он договорился с министерством иностранных дел о том, чтобы из-за его личных дел сегодня никаких встреч на Вильгельмштрассе не назначали.

Таким образом, мы можем спокойно осуществить наш план.

Мы зашли в приемную. Пока Бережков угощал Хейнемана водкой, я отправился в гараж и выкатил к подъезду «опель».

Хейнеман с трудом забрался на переднее сиденье рядом с водителем, в качестве которого сегодня был Бережков.

К тому же ему мешал болтавшийся на боку длинный палаш.

В конце концов, отстегнув пряжку, он бросил палаш на заднее сиденье, где уже находился я.

Курьер охраны распахнул ворота, Хейнеман козырнул эсэсовцам, и мы оказались на воле.

Посмотрев назад, я убедился, что за нами никто не увязался.

Все эти дни мы ездили только в министерство иностранных дел.

Чтобы не вызвать подозрения, мы и теперь повернул налево у Бранденбургских ворот и проехал несколько кварталов по Вильгельмштрассе. Затем «опель» помчался дальше по берлинским улицам.

Они производили какое-то странное впечатление. Было пасмурно, но тепло и сухо.

Блестели зеркальные стекла витрин, не торопясь шли прохожие, на углах продавали цветы, дамы прогуливали собак – как будто ничего не изменилось. И в то же время сознание, что на Востоке уже несколько дней бушует пожар войны, что мы находимся в логове нашего смертельного врага, налагало свою печать на казавшиеся мирными картинки Берлина.

Мы заранее условились, что они высадят меня у большого универсального магазина КДВ (Кауфхауз дес Вестенс). Там было легко затеряться в толпе.

К тому же поблизости находился вход в подземку. Спустя два часа они должны были подобрать меня в другом месте, у метро «Ноллендорфплатц».

Когда машина остановилась, я быстро вышел и тут же исчез в толпе.

Добежав до ближайшей телефонной будки, я в неё ловко заскочил, вставил пфенинг и набрал знакомый номер американского посольства в Берлине.

Через несколько гудков, показавшихся мне вечностью, там наконец сняли трубку и по-американски ответили «хэлоу».

Я в ответ протараторил:

– Мне срочно посла… Говорит венский друг мистера Леланда… – сказал я по-немецки, дабы не привлекать английским внимание прохожих.

Там на несколько секунд запнулись и ответили уже на сносном немецком:

– Одну минуту…

Раздался щелчок и затем… как всегда бодрым голосом… радостно поздоровался со мною посол:

– Гуд дэй, мистер … эээ …

Я вынужден был перебить посла и быстро заговорил:

– Мистер Моррис… Это я… Только без чинов… Давайте встретимся через полчаса у «кролика»…

Слово «кролик» я сказал по-английски.

– Окей, – коротко ответил он, и я опустил трубку на рычаг.

Если … а это наверняка… что телефон посольства САСШ в Берлине на прослушке, то они не смогут за такое короткое время отследить звонок.

Но на всякий случай я незаметно протёр всё, за что брался платком и быстро покинул будку.

Затем я направился к берлинскому оперному театру с названием «Кролль».

Такой наивный с моей стороны ход наверняка на время запутает гестаповцев и они не будут знать заранее место встречи таинственного «венского друга» с временным поверенным в делах САСШ в Третьем рейхе Леландом Беррнадом Моррисом.

Если в гестапо сочтут такой вызов на встречу подозрительным, то конечно же пустят наружку.

Но Моррис был тёртый калач, поэтому догадается как сбить их с толку. Ну и я не буду кидаться ему на встречу, а вначале проверю нет ли за ним «хвоста».

С Моррисом нас свела жизнь в мрачные дни австрийского аншлюса 1938 года. Тогда я оказался «случайно в Вене, где Моррис служил генеральным консулом САСШ. Ну и моя рекомендация лично от Рузвельта тоже послужила хорошим началом нашей дружбы.

Я был на месте встречи за десять минут и неспеша прогуливался…

Незаметно внимательно наблюдая за обстановкой…

Ничего настораживающего не было…

А вот и сам Моррис… тоже воспользовался берлинским метро. За ним нет явного «хвоста»…

Моррис меня заметил, но виду не подал и направился к театральным кассам, где всегда толпился народ. Одни покупали билеты, другие их пытались сдать, так как теперь из-за бомбёжек стали часто отменят вечерние представления.

Но сдать билет было делом не простым… Его предлагали обменять на любой другой день. А чтобы получит назад деньги, нужно было доказать, что ты … например… уезжаешь. Или подтвердить документом другую причину.

В толпе мы сблизились и договорились пойти в театральное кафе тут рядом.

Вначале пошёл я, а он подошёл чуть позже и как бы невзначай… «случайно» сел за мой столик в глубине зала.

Затем мы заговорили вначале о погоде… пока нас обслуживал официант.

У того должно было создаться стойкое впечатление, что два берлинца зашли выпить кофе и выкурить по сигарете… заодно обсудив новости.

Затем я встал и запустил музыкальный автомат, создав шумовую завесу…

Когда я убедился, что нас никто не слышит, я всё равно шепотом сказал Морису:

– Сообщите пожалуйста в Москву, что нас всех советских дипломатов интернировали на территории посольства… Судьба других советских граждан неизвестна… МИД Германии настаивает на паритетном обмене, а не «всех на всех»…, – выпалил я.

– Я Вас понял, мистер Козыреф, – шепнул Моррис.

Затем он добавил:

– Дипломатический корпус встревожен… Швеция будет представлять интересы Советского Союза… А о Вас лично уже много раз интересовался ФДР… Я сегодня планировал дать официальный запрос в германский МИД … о Вас и вообще…

Я с благодарность кивнул, ведь под аббревиатурой ФДР скрывается имя моего друга – американского президента Франклина Делано Рузвельта.

С которым нас связывала давняя дружба…

Глава 1.

Сентябрь 1937 год, Вашингтон

Утром меня разбудили и пригласили срочно зайти к полпреду…

Я конечно же поторопился с утренним моционом и через полчаса был в кабинете у Трояновского.

– Уважаемый Сергей Владленович, – льстиво начал тот, – к нам поступила срочная депеша от …, – тут ему изменила его выдержка … и он, вскочив с места, подбежал ко мне и вручил лист пергамента.

В котором я безошибочно угадал бланк личного послания Президента САСШ…

Пробежав бегло текст, я понял, что Франклин Делано Рузвельт приглашает меня погостить у него дома… то есть в Белом Доме!

– Ну что за спешка?, – спросил я Трояновского, повертев письмо в руках, автоматически глянув, – а нет ли чего ни будь и с другой его стороны?

Тот аж взбледнул и запинаясь молвил:

– Это же такая честь… Я не припомню, чтобы кого-то…, – начал он мямлить.

– Подумаешь, в гости позвали, – отмахнулся я и добавил:

– Вообще то мы с господином Президентом старые приятели…

Трояновский от этих слов словно аршин проглотил и ляпнул:

– Я думал… слухи просто…

Мне ничего не оставалось, как пойти в мои апартаменты и собрать там свои скромные пожитки.

Через час за мною прибыл лимузин…, то ли «Паккард», то ли «Плимут»…

И мы покатили неспешно в недолгое путешествие по Вашингтону.

Сопровождала меня личная секретарша Рузвельта, та самая Маргарита, что устроила приём нашим лётчикам в Белом Доме. Это была элегантная молодящаяся дама неопределённого возраста. Ей можно было дать… как и тридцать, так и пятьдесят лет. Для обеспеченных американок это было нормой…

Но тем ни менее она своё дело знала туго и узнав, что я в Белом Доме был только пару раз и то недолго и по делу… в последний раз четыре года назад, когда Шахта сопровождал – главного банкира Гитлера…, то она сразу же начала посвящать меня в его историю…

Белый дом или по-английски Вайт Хаус – официальная резиденция президента САСШ, расположенная в Вашингтоне, округ Колумбия по адресу: Пенсильвания-авеню, 1600.

– Нет тут столько домов, – поправилась она, – это почтовый адрес…

А я буркнул: – Чтобы шпионов запутать…

Далее она сообщила мне, что Дом Президента был основной функцией плана Пьера Шарля Ланфана относительно тогда недавно установленного федерального города Вашингтона, округа Колумбия.

На конкурсе дизайнеров был выбран архитектор Белого дома, после чего он получил девять предложений, а также одно представленное анонимно Томасом Джефферсоном.

Ирландский архитектор Джеймс Хобан спроектировал резиденцию в неоклассическом стиле.

Здание было спроектировано Хобаном под сильным влиянием стилистики верхних этажей отеля «Ленстер-хаус» в Дублине, позже ставшего резиденцией парламента Ирландии.

По некоторым предположениям, Томас Джефферсон в 1789 году, путешествуя, посетил Бордо, где побывал в Школе архитектуры и просмотрел там в архиве копии чертежей архитектора Матюрена Салата, предназначенные для строительства в Ла-Башеллери – неподалёку от Бордо, усадьбы, известной как Шато де Растиньяк, построенной впоследствии в 1811–1817 годах в палладианском стиле.

После возвращения в США он рассказал об увиденном своим друзьям -Вашингтону, Хобану, Монро и Бенджамину Генри Латроубу.

Строительство началось 13 октября в 1792 году.

Для постройки использовался окрашенный в белый цвет песчаник Аквайя-крик, а не как все думают – дорогой белый мрамор.

На момент завершения строительства Белого дома, с субботы 1 ноября1800 года, первым президентом, занимавшим дом, стал Джон Адамс.

В 1801 году Томас Джефферсон переехал жить в этот дом.

Чтобы скрыть конюшни и хранилища, он вместе с архитектором Бенджамином Генри Латробом добавил низкие колоннады на каждом крыле.

Здание называли по-разному: «Президентским дворцом», «Президентским особняком» или «Президентским домом».

В 1811 году зарегистрировано первое свидетельство того, что публика назвала его «Вайт хаус».

– Белый дом был официальной резиденцией всех президентов САСШ, за исключением Джорджа Вашингтона, занимавшего эту должность с 1789 по 1797 год, так как при нём Белого дома ещё не существовало, – сообщила Марго мне очевидную вещь.

В августе 1814 года тот Белый дом был сожжён британцами, после чего реконструирован и восстановлен.

– Вот «Белый дом», – указала она, и добавила: – это его фасад со стороны 16-й авеню.

– Да, совсем рядом, можно было пешком дойти, – подумал я.

– Я Вам здесь, мистер Козырев, покажу, красивые интерьеры, исторические помещения, включая Восточную комнату, Зелёную комнату, Голубую комнату, Красную комнату и Столовую для официальных мероприятий, – ворковала Марго, когда мы уже вошли во внутрь через задний фасад.

– Эти помещения используются президентом и первой леди для приёма гостей из других стран, – поясняла она.

– В Овальном кабинете президент осуществляет свою деятельность по управлению страной, – махнула она куда то рукой, – подписывает там разные законопроекты и правительственные распоряжения, а также встречается со своими сотрудниками, посетителями и гостями.

– Сейчас он там… проводит совещание с юристами, – скороговоркой сказала секретарша.

Дальше я узнал от неё, что официальным название «Белый дом» стало лишь в 1901 году по распоряжению Теодора Рузвельта.

С 1909 года рабочее место президента находится в Овальном кабинете в левом западном крыле здания.

– В журналистском языке словосочетание «Белый дом» употребляется как синоним администрации президента США, – пояснила Марго, – аналогично вашему «Кремль», или французскому – «Елисейский дворец».

Через весь второй этаж с востока на запад тянулся длинный, темный, мрачный зал.

По какой-то причине восточный конец его был выше остальной части и к нему вело несколько ступеней, по которым был сделан скат, устланный резиновыми циновками, для президентского кресла на колесах…, – как пояснила Марго.

Этот зал был обставлен странным и беспорядочным образом.

По стенам его стояли низкие книжные шкафы с сотнями современных книг, и как сказала мне Марго – преподнесенных Рузвельту Ассоциацией американских книготорговцев.

Так же она поведала мне, что кроме этих книг, Белый дом не располагал собственной библиотекой, а пользуется огромной библиотекой Конгресса, что тут рядом…

На этих книжных шкафах стояли в серебряных рамках снабженные автографами фотографии коронованных глав государств, большей частью лишенных своих тронов.

Когда то … перед тем как я впервые поднялся по лестнице в Белый дом, я воображал, что и остальные его этажи обставлены так же, как нижний этаж, и жизнь в нём походит на жизнь в музее.

Сейчас я понял, что на самом деле все об стояло иначе.

Из пояснений моего гида Марго, оказалось, что каждая новая семья, поселившаяся в Белом доме, меняла всё вокруг себя, превращала спальни в кабинеты или изменяла не только внешний вид, но и всю атмосферу здания, приспособляя её к собственным вкусам.

Так, например, сейчас в западном конце зала, отделенном ширмой и пальмами в кадках, госпожа Рузвельт… время от времени устраивает небольшие приёмы, а иногда тут обедает и президент с семьей или сотрудниками своей канцелярии.

Марго уверенно вела меня по коридорам первого этажа, упорно называя его вторым. Я не обращал на это внимания, так как давно привык к этой англо-американской привычке. Первым у них считается подвал…

– На южной стороне этого этажа, близ комнаты Гопкинса, расположена душная гостиная, которую назвали комнатой Монро, – пояснила мне по ходу нашего движения Марго.

– Поскольку именно здесь была написана великая доктрина, – пояснила она.

– Ну… да великая доктрина Американского изоляционизма, – припомнил я.

Как я уже знал из предыдущих своих посещений Белого Дома, к этому помещению примыкал овальный кабинет президента, за которым следовали его спальня и ванная.

– А где Гопкинс?, – спросил я у Марго.

Она сделала скорбный вид и сообщила:

– Гарри сейчас проходит лечение…

Но как стопроцентная американка, не способная долго грустить, Марго через секунду улыбнулась мне белозубой улыбкой и буднично сказала:

– А вот его пристанище…, – и распахнула дверь.

Помещение, занимаемое Гопкинсом, состояло из одной большой спальни, где стояла широкая двух спальная кровать, маленькой спальни, служившей кабинетом для секретаря Гопкинса, – как поведала мне Марго, – и ванной комнаты.

– Это помещение, – пояснила мне она, – представляло собой первоначально одну комнату.

Оно было с тремя высокими окнами, выходившими на лужайку, с видом на памятник Вашингтону, памятник Джефферсону и на Виргинские холмы.

– Это был кабинет Авраама Линкольна, – сообщила мне моя гид.

Я при этом заметил, что над камином была прибита мемориальная доска с указанием, что в этой в этой самой комнате была подписана прокламация об освобождении рабов.

Пауза затянулась, и я спросил:

– Маргарита, а где я буду жить?

Она махнула в сторону коридора и подвела меня к двери, сказав:

– Вот… как раз напротив Гопкинса, на северной стороне, есть две меньшие спальни, каждая с ванной комнатой… в одной живёт Сэм Розенмен … когда бывает в Белом доме…, – уточнила она зачем то…

При этом она завела меня в другую просторную комнату, на стене которой висел цветной плакат.

Он был подписан «Маккэй» и, как я пола гаю, был вырезан из журнала «Эсквайр».

На нём был изображен загородный дом. В сенях на заднем фоне стояла мать. Маленькая девочка на садовой дорожке показывала матери на мальчишку-шалуна, с хитрым выражением лица, выводившего мелом какое-то слово на тротуаре.

Подпись под этим плакатом гласила: «Смотри, мама, Уилфред пишет неприличное слово!»

Слово, которое писал мальчик, было «Рузвельт».

– Ну вот, – сказал, улыбнувшись Марго и обвела руками моё временное пристанище.

– Располагайтесь и поднимайтесь ко мне…, будем завтракать, – подмигнула она и быстро упорхнула.

Я быстро освоился в своём жилище и отправился на второй, то есть третий этаж…

На третьем, самом верхнем этаже были… как выяснилось ещё помещения для гостей, использовавшиеся главным образом во время приезда многочисленных внуков на рождество, а также во время различных семейных торжеств.

Там находилась небольшая спальня и гостиная, занимаемые Марго или как я уже узнал, её тут звали – Мисси Лехэнд, куда все незанятые срочной работой с удовольствием приходили во время ланча или вечером…,

Мисси, как я уже понял… была милейшим, и весьма уравновешенным человеком.

За вторым завтраком или по нашему – обедом, Мисси рассказала мне о себе…

В 1920 году она работала в стенографическом бюро корпорации по строительству флота чрезвычайного времени и была переведена оттуда к Чарльзу Маккарти – другу Франклина Рузвельта, руководившему его неудачной кампанией по выборам в вице-президенты в 1920 году.

После избрания Уоррена Гардинга и возвращения к нормальным условиям жизни Америки, то есть к изоляционизму, госпожа Рузвельт пригласила Лехэнд в Гайд-Парк – родовое поместье Рузвельтов, чтобы помочь разобраться в накопившейся огромной куче корреспонденции.

Когда позже Рузвельт стал вице-президентом фирмы «Фиделити энд депозит компани оф Мэриленд», Мисси Лехэнд пошла работать туда с ним в качестве секретаря и работала в этой должности в течение всего того периода, когда он боролся с полиомиэлитом, когда он вернулся к адвокатской практике.

В 1929 году она пришла вместе с ним в Белый дом… вместе с ней в качестве её помощницы переселилась в Белый дом и Грейс Талли. Которая сейчас разделила с нами ланч.

Грейс Талли также работала сначала у госпожи Рузвельт…

Когда подали десерт к нам заглянула и первая леди – сама Элеонора Рузвельт.

Это была довольно импозантная женщина, хоть и не высокого роста, с весьма проницательным взглядом. Она напомнила мне Надежду Крупскую, которую я видел в 1924 году… во время создания Пионерии…

Дабы не увлечься разговорами о политики, я рассказывал дамам свои впечатления о тех странах, где мне довелось побывать.

Как известно, все американцы изрядные домоседы и редко бывают дальше столицы своего штата. Не говоря уже о других странах или полушарии…

Так как с госпожой Рузвельт я уже был знаком, то возобновить контакт мне не составило труда.

Она поведала мне об успехах их сына и моего друга, – Элиота Рузвельта.

Тот делал успешную карьеру в перспективной области – радиовещании.

И уже подумывает купить сеть радиостанций в Техасе.

– Но пока у него нет денег, – с грустью сказала госпожа Рузвельт.

У меня чуть не сорвалось с языка:

– Как это у сынка американского президента нет денег?

Но я вовремя прикусил свой несдержанный язык и просто озабоченно покивал, попутно прокручивая в голове возможные варианты помощи сыну президента Америки.

Ближе к обеду, а обед тут в семь вечера, меня пригласили в Овальный кабинет…

Овальный кабинет Президента Рузвельта, бывший, можно сказать, фокусом всей страны, а в некотором отношении даже всего мира, едва ли когда-нибудь вообще использовался для каких-либо целей, кроме как для официальных приемов в период предшествовавшего Рузвельту правительства Гувера.

На его стенах висело большое количество старых, принадлежавших Рузвельту гравюр, изображающих военно-морские сцены, а также портреты его матери, жены и Джона Поля Джонса.

Здесь стоял также жуткого вида механический орган, когда-то кем-то преподнесенный президенту, но которым он так и не научился управлять.

– О, мистер Козырев, – поприветствовал меня хозяин кабинет.

Я подошёл к нему, сидящему в кресле за своим рабочим столом и готовящим разные напитки… смешивая их ингредиенты.

– Угощайтесь, – предложил он со своей фирменной улыбкой.

Я наугад взял первый стакан, там был ром с колой…

– Вам привет от нашего общего друга – Путци, – продолжил он, не прекращая своей деятельности.

Народ в кабинете подходил к его столу запросто и брал то, что предпочитал.

Были наглецы, что и заказывали Рузвельту, что им намешать…

Разговоры велись сугубо нейтральные…

После аперитива, был обед, то есть ужин…

Рузвельт по свойски меня всем представил, как его личного гостя и друга.

Так началась моя кратковременная, но насыщенная жизнь рядом с Президентом Америки…

Во всём здании царил замечательный дух провинциального дружелюбия, каким были проникнуты все его обитатели, включая даже профессионально мрачных и подозрительных агентов ФБР, а также вооруженных и одетых в форму караульных.

Я действительно чувствовали себя здесь как дома.

Дружественная атмосфера, царившая в Белом доме, создавалась людьми, жившими там…

Когда я смотрел на лица некоторых прежних президентов, взиравших на меня со стен, я представлял себе, что бывали времена, когда атмосфера в этих комнатах была мучительно суровой. Без сомнения, бывали и такие времена, когда она бывала чрезмерно буйной.

Но сейчас… в годы пребывания тут Франклина Рузвельта всё здание было наполнено атмосферой преданности и теплой привязанности, какую он внушал всем окружающим.

Если ты мог доказать своё дружелюбие, то тебя тут приветствовали как члена семьи и соответственно с тобою обращались.

Рузвельт начинал свой день с первого завтрака, который он принимал в постели… на нём был надетый по верх пижамы старый синий свитер или голубая пелерина с вышитыми на ней красными буквами Ф. Д. Р. Кстати, так его все сокращённо, но уважительно называли за его спиной…

Он носил пелерину, потому что ему было слишком трудно надевать халат.

По той же причине он, выходя на улицу в холодную погоду, также надевал пелерину вместо пальто.

После этого дежурный камердинер … Крим, Серлс или Клонч – приносил ему утренние сообщения и расписание его светских обязанностей в течение дня, которые были … как по мне… достаточно нудными, для того чтобы нарушить самое лучшее пищеварение и испортить самое лучшее настроение.

Тут всё время пытались найти повод от них отказаться.

Я пророчески пошутил:

– Наверное нужно объявить войну Гитлеру…

Все конечно посмеялись этой шутке, так как и в мыслях ни у кого тут не было этого делать.

За первым завтраком Рузвельт просматривал сообщения и газеты.

Делал это с большой быстротой, но с исключительной тщательностью, не упуская что-либо существенное.

Помимо вашингтонских газет, он прочитывал еще «Чикаго трибюн», «Нью-Йорк тайме» и «Геральд трибюн», а также «Балтимор сан».

Друзья советовали ему не читать «Чикаго трибюн», но он, по-видимому, стремился узнать самое плохое, что писали о нём.

После первого завтрака к нему входили сотрудники его личного штата.

Это были обычно генерал Уотсон, Стивен Эрли, Марвин Макинтайр, Уильям Хассет… и другие. Они обсуждали с ним распорядок рабочего дня: встречи, свидания, пресс-конференции и прочее.

При этом присутствовал также врач президента, адмирал Росс Макинтайр, постоянно и внимательно наблюдавший за состоянием его здоровья.

Во время этих коротких утренних совещаний делалось очень многое, так как все присутствовавшие здесь помощники Рузвельта настолько хорошо знали его, а он в такой степени им доверял, что всякие недомолвки и околичности оказывались излишними.

Я тоже был удостоен чести находится рядом… Но к большому сожалению, ни одна из так горячо обсуждаемых тем ни каким боком не касалась внешней повестки вообще… не говоря ужо о СССР в частности…

Сотрудники его личного штата могли во время такого утреннего совещания оценить настроение Рузвельта и возможные последствия этого настроения в течение дня.

После того как они покидали его спальню, от них можно было услышать следующее: «Да поможет бог всякому, кто обратится к нему сегодня с какой-нибудь просьбой» или: «Сегодня он настолько хорошо себя чувствует, что может сказать Коттону Эду Смиту, что Юг имеет полное право отделиться».

Огромное значение Рузвельт придавал своим публичным выступлениям.

Большая часть его работы над своими выступлениями происходила в вечернее время.

Однако всякая работа заканчивалась в семь вечера…

Все собирались на традиционную церемонию коктейля в овальном кабинете в 7 часов 15 минут вечера, куда я и попал в свой первый день пребывания там…

Президент традиционно сидел за письменным столом, а перед ним стоял поднос.

С видом алхимика он лично мешал ингредиенты коктейля, но при этом ему, безусловно, не хватало точности, поскольку он непрерывно разговаривал.

Его коктейль «бурбон» старого типа был превосходен, но мне совершенно не нравился его «мартини», для приготовления которого он пользовался двумя видами вермута, а иногда даже некоторым количеством абсента.

Время от времени я его убеждал вливать туда шотландское виски… хотя я лично сам любил его пить чистым.

При этом подавались намазанные сливочным сыром или рыбным паштетом маленькие круглые ломтики поджаренного хлеба, а также жареные зерна кукурузы.

Рузвельт сам пил очень мало…

Мисси мне сказала, что он не пьёт вина за обедом, если не считать больших официальных обедов, причем, сказала она, что не помнит случая, когда бы он пил коньяк, виски или другие крепкие напитки.

Но он очень любит сам процесс приготовления коктейлей и непринужденную беседу о всевозможных пустяках, которой сопровождалось это занятие.

Обед обычно подавался в кабинете примерно в 7 часов 45 минут вечера.

Мне как гостю, правда, не подобает говорить об этом, но я про себя констатировал, что кухня Белого дома вряд ли пользуется особо высокой репутацией.

Еда тут была обильна и, если подавались простые блюда, была очень хороша.

Но шеф-повар имел пристрастие к изысканным салатам.

В частности, у него был излюбленный вид салата, представлявшего собой гору из майонеза, кусков консервированного ананаса, нарезанной кружочками редиски и тому подобного…

Этот салат подавался на стол очень часто, и каждый раз, когда его предлагали президенту, он смотрел на него, качал головой и грустно шептал: «Благо дарю вас, не надо».

Однажды, наблюдая за этой сценой, Мисси расхохоталась и сказала: «Господин президент, вы находитесь в этом доме уже восемь лет и, насколько мне кажется, пробудете здесь ещё восемь лет, но им никогда не надоест пытаться убедить вас в необходимости отведать этот салат и понять, что он, собственно говоря, собой представляет».

Рузвельт очень радовался всевозможным деликатесам, особенно дичи, которую ему присылали друзья, чтобы разнообразить его стол.

Я, за своё короткое время пребывания там, никогда не слышал от него жалоб на питание и вообще на обслуживание, но он горько жаловался на контроль органов безопасности за каждым продуктом питания, приобретаемым для его стола.

Однажды он сказал мне: «Я страшно люблю жареные фисташки. Но если бы кто-нибудь прислал мне пакет с фисташками, моя тайная полиция считала бы своей обязанностью просветить их рентгеновскими лучами, а министерство сельского хозяйства – очистить все орехи и произвести их следование, нет ли в них яду или взрывчатых веществ. А чтобы не возиться с этим делом, они попросту выбросили бы этот пакет и никогда не сообщили бы мне об этом». Это произвело на нас большое впечатление…

Мисси и я отправились на угол Пенсильванской авеню и 15-й улицы, купили там большой пакет с фисташками и незаметно передали его президенту.

Он тотчас же спрятал его под своей пелериной, а затем с удовольствием съел все содержимое.

После обеда президент ложился на кушетку, стоявшую слева от камина, клал ноги на специально сконструированную подставку и принимался за чтение последнего варианта своего очередного выступления.

Около него сидела Грейс Талли и писала под диктовку, причем время от времени её подменяла Доротти Брэди или Туанетт Бечельдер.

Иногда Рузвельт читал проект речи вслух, чтобы проверить, как она звучит, поскольку о каждом слове нужно было судить не по тому, как оно будет выглядеть в печати, а по его воздействию на радиослушателей.

Примерно часов в десять вечера приносили поднос с напитками.

В этот раз президент иногда выпивал стакан пива, но обычно он предпочитал смесь имбирного эля с лимонной цедрой.

К этому времени он начинал зевать, терял интерес к проекту своей речи и чаще всего уходил спать ранее одиннадцати часов.

Во время этих вечерних занятий телефон почти никогда не звонил. Время от времени приносили какое-нибудь сообщение, Рузвельт про читывал его и передавал помощнику, не говоря ни слова и не меняя при этом выражения лица.

Во всем остальном этот дом можно было принять за самое мирное и самое уединенное убежище в этом мире, терзаемом войнами и потрясениями.

После ухода из кабинета, помощники Рузвельта проводили большую часть вечера в другом помещении, работая над новым вариантом, который должен был быть передан президенту за первым завтраком.

Иногда они приглашали на помощь Арчибальда Маклиша, библиотекаря Конгресса, приходившего поздно вечером и помогавшего им привести в порядок какую-нибудь речь, с которой они не могли справиться. Неоднократно, госпожа Рузвельт, видя свет в окнах комнаты в три часа ночи, звонила нам по телефону и предлагала кончать работу и идти спать.

Конечно, это означало, что она сама еще сидела и работала.

Все должны были вставать рано и быть готовыми к вызову в случае, если бы президент пожелал поработать над проектом своей речи до начала приема посетителей.

После совещания в спальне президента все отправлялись в большой кабинет и ждали там вызова.

Сигнальный звонок оповещал нас о приближении президента к своему кабинету, и мы подходили к большим венецианским окнам, выходящим на колоннаду, наблюдая за тем, как негр-камердинер, старший унтер-офицер Артур Приттимэн вёз его в кресле на колесах…

Кресло это было неудобным – без подлокотников, без подушек.

Его сопровождала группа агентов ФБР, причём кто-нибудь из них нёс большую проволочную корзину, переполненную бумагами, над которыми он работал на кануне вечером, а также сообщениями, поступившими утром. Когда навстречу президенту выбегала его собака Фала, Рузвельт нагибался и чесал ей за ухом.

Этот выход на работу инвалида представлял собой зрелище, какое могло бы зажечь энтузиазм у любого лентяя.

Здесь все выдели того Рузвельта, которого знал народ: с высокоподнятой головой, с небрежно торчащим в углу рта мундштуком с сигаретой, с видом непоколебимой уверенности в том, что какие бы проблемы ни поставил день, он сумеет справиться с ними.

И если эта уверенность не всегда бывала оправдана, она не становилась от этого менее величественной и внушительной.

Когда я наблюдал за президентом по утрам, я понимал, что никто из работавших с ним не чувствовал себя вправе быть усталым…

Я за время пребывания там, также хорошо изучил сам дом.

Прогрессивное кредо Франклина и Элеоноры Рузвельт безусловно не распространялось на внутреннее убранство жилища.

Они не считались с современной американской теорией о том, что мебель, занавески и так далее, должны быть в первую очередь декоративны и лишь во вторую очередь иметь практическое назначение.

Точно так же они не соблюдали никакой однородности в обстановке, не считаясь ни с эпохой, ни со стилем, ни с цветом мебели.

Для них стул был вещью, на которой следовало сидеть, и от него требовалось только удобство.

Стол существовал лишь для того, чтобы класть на него различные предметы, а на стену полагалось вешать возможно большее количество рисунков или картин сентиментального характера.

Таким образом, комнаты, занимаемые в Белом доме президентом и госпожой Рузвельт, были едва ли вообще изменившиеся за пятьдесят лет, если не считать появления на стенах фотоснимков новых детей, пони и парусных лодок. Обстановка, находившаяся в остальных верхних комнатах Белого дома, казалось, была взята из старых и чрезвычайно респектабельных летних курортных отелей, причем некоторая часть этой мебели, по-видимому, была сделана по образцам управления кустарными промыслами Администрации по обеспечению работой, – как шутила Мисси.

Хотя убранство этих комнат могло заставить содрогнуться любого специалиста по интерьерам, будь то стиль Малого Трианона, Адама, ранней американской эпохи, рококо или современной функциональной школы, в них ощущался общий дух какого-то естественного комфорта и демократичности. Многие из этих комнат имели, подобно многим усадьбам Юга, несколько мрачный вид, поскольку колонны и высокие деревья поглощали дневной свет, но недостаток света в Белом доме больше чем компенсировался теплотой гостеприимства.

Которую я в полной мере на себе ощутил…

Из своего рабочего графика Франклин мне выделил всего полчаса.

На протяжении которых мы с ним говорили о заботящих СССР вещах. Вернее, я высказал ему официальную точку зрения Москвы на события в Мире.

Рузвельт слушал меня с интересом.

Я был уверен, что многое он слышит от меня впервые, так как внешней политикой у них традиционно занимается госсекретарь и редко когда обращается к Президенту.

Он ещё раз подчеркнул позицию САСШ полного невмешательства. Но в тоже время сказал, что и препоны чинить мне тут никто не будет.

Я конечно же в частном порядке посвятил его о цели своей миссии – закупка оружия для Испании через третьи страны.

И конечно же … в свободные вечера, Рузвельт с удовольствием тоже слушал мои рассказы о Испании, о Германии, о Гитлере и Сталине.

Как то он задумчиво сказал мне, что предвидит возникновение большой войны в Европе. Я даже вздрогнул… Затем он добавил, что Соединенные Штаты и Советский Союз будут союзниками в этой войне и победят, а после победы перед ними возникнет сложная задача реконструировать мир на новой основе.

У меня возникло тогда острое желание спросит его, не снятся ли и ему такие вещие сны как и мне? Но я удержался…

Затем он высказался о Троцком как о краснобае. Я тут же выразил надежду, что краснобайство Троцкого не будет слышно на территории Штатов. Рузвельт подтвердил это и добавил, что мексиканское правительство, на его взгляд, совершило ошибку, дав Троцкому убежище на территории своей страны.

– Конечно, – подумал я тогда, – было бы наивно идеализировать Рузвельта, изображать дело так, будто он всё видит, всё понимает и прежде всего заботится об укреплении отношений с Советским Союзом.

Это был умный и гибкий политик, который порою шёл к своей цели не напрямик, а обходными путями.

Многое в его действиях определялось внутриполитическими соображениями и, конечно же, национальными интересами Америки, как он их понимал.

Моё пребывание в Белом Доме конечно же не осталось не замеченным вездесущими репортёрами.

И дабы не давать повод для всякого рода «газетных уток», Рузвельт в своей традиционной речи коснулся этой темы, сказав, что у него в гостях его давний приятель и друг семь мистер Козырев, который ещё и является специальным дипломатическим посланником.

При этом Рузвельт тут же пошутил, сказав:

– По некоторым слухам он так же личный посланник мистера Сталина…

Эта его короткая реплика в его еженедельной речи «У камелька» вызвала фурор в Америке.

Мало того, что сразу все обратили внимание на СССР, так ещё и на меня…

Когда я после своего пребывания в гостях в Белом Доме потом вернулся в наше вашингтонское Полпредство, то меня там ожидали пачки писем со всей Америки.

Понятно, что на все их я ответить не имел никакой физической возможности… да даже просто прочитать…, поэтому пришлось мне согласиться на ряд предложений радио и газет и дать им интервью. В них я поблагодарил дружественный американский народ за такое искреннее внимание ко мне и к моей стране.

Конечно, во время общения с ведущими радио и репортёрами задавались довольно каверзные вопросы.

И как бы ты на них не ответил, то всё равно твой ответ вызывал бурную реакцию… И не всегда это был смех…

Конечно же не обошли вниманием и те процессы, что шли в СССР…

Мне наверное впервые пришлось публично клеймить троцкистов и предателей, поднявших руку на советский строй и замышлявших убийство великого Сталина.

Вопросы же о Испании и европейских делах были для меня с одной стороны проще, а с другой стороны нужно было следить за языком – чтобы не выболтать лишнего.

Американцы большие провинциалы – их легко увлечь рассказами о войне, но вот только мелькнёт хоть намёк на наживу, как они показывают свой оскал…

Это касалось судьбы испанского золота, которое уже было успешно вывезено в СССР и о чём гневно трубила пресса Италии и Германии. Англия и Франция жалобно скулили – «почему не к нам?».

Все меня о нём спрашивали и интересовались его судьбой…

Я заверял всех, что золото будет потрачено на продукты для голодающих испанцев.

Моё заявление в купе с моей внезапной популярностью вызвали к жизни ещё одну сторону американской действительности – благотворительность.

На моё имя в адрес полпредства теперь посыпались письма с чеками на довольно круглые суммы.

А когда в одном из интервью я вынужден был признать, что у меня и счёт есть в старейшем банке Нью-Йорка – Банк Меллон, то переводы пошли туда…

Тем временем я снова поселился в нашем Генеральном консульстве в Нью-Йорке и начал понемногу… пока не спеша… заниматься своей основной задачей… не привлекая внимания ФБР…

***

Москва, Кремль

Сталин заслушивал доклад Литвинова…

– Товарищ Сталин, наш полпред в Лондоне Майский сообщил, что на дворцовом приеме в честь бельгийского короля он встретил и имел довольно длинный разговор с Черчиллем.

– Тот сказал Майскому, что поездку лорда Галифакса в Берлин он считает ненужной и даже вредной, ибо в той обстановке, в которой она происходит, она способна создать лишь впечатление слабости и трусости Англии, а это не принесёт пользы ни самой Англии, ни делу мира вообще.

– Единственным утешением Черчилля является убеждение, что Галифакс честный человек и что он будто бы никогда не пойдет на такие «бесчестные» операции, как, например, предательство Чехословакии или развязывание Германии рук на востоке.

– Вообще же Черчилль склонен думать, что визит Галифакса в Берлин не будет иметь особо крупных последствий.

– Касаясь более общих вопросов, Черчилль вновь, и с исключительной горячностью, подчеркнул, что Германия является основной опасностью для Англии и для Европы в целом.

– Тройственное соглашение агрессоров, по его мнению, больше направлено против Британской империи, чем против СССР. Ему он придает весьма серьезное значение, не столько даже сейчас, сколько в процессе дальнейшего развития событий. «Основная задача в настоящее время, – продолжал Черчилль, – нам всем, стоящим на страже мира, держаться вместе, иначе мы погибли».

– И дальше, товарищ Сталин, он откровенно прибавил: «Слабость России в нынешних условиях была бы фатальна для дела мира и для безопасности Британской империи. Нам нужна сильная Россия, сильная в военном отношении и сильная внутренне, с сильной Россией нам важно и интересно поддерживать дружеский контакт. Нам больше всего нужна сейчас сильная Россия».

– Чрезвычайно характерна и показательна была обстановка, товарищ Сталин, в которой происходил разговор Майского с Черчиллем.

– Как это описывает сам Майский, товарищ Сталин, дело было в так называемом Поклонном зале Букингемского дворца, где после обеда собрались английский и бельгийский короли со своими свитами, все послы а многие британские министры.

– Сначала в разговор с Черчиллем вступил Риббентроп, Черчилль отшучивался, и все стоявшие вокруг громко хохотали. Потом Черчилль увидал в другом углу зала Майского, круто перешёл зал и демонстративно, на глазах у всех собравшихся вступил в оживленную беседу с ним.

– В середине беседы к ним подошел английский король и заговорил с Черчиллем.

– Майский пишет, что он несколько отступил в сторону. Когда Георг отошел от Черчилля, последний вновь подошел к Майскому и закончил начатый с ним разговор.

– Все поведение Черчилля, как сообщает Майский, было нарочито подчеркнутое, и он явно афишировал дружественность своих чувств к Майскому.

Сталин внимательно слушал и по своей привычке, медленно прохаживался по кабинету… не перебивая…

А Литвинов добавил:

– Товарищ Сталин, я из разных источников получаю сообщения, что визит Галифакса в Берлин является делом рук Чемберлена, поддерживаемого Саймоном, Хором и самим Галифаксом. Эта «четверка» старается сейчас, в противовес Идену, поддерживаемому некоторыми более «молодыми» консерваторами, сделать «генеральную попытку» договориться с Германией и Италией.

Сталин согласно кивнул, но ничего не сказал, поэтому Литвинов продолжил читать сообщение лондонского полпреда:

– В Букингемском дворце Майский встретил Ллойд-Джорджа, который пригласил его с женой к себе за город. Они поехали в воскресенье. Беседовали во время ленча и после него.

– Ллойд-Джордж, по сообщению Майского, был в хорошем настроении, оживлен, блестящ, остроумен.

– Из длинного разговора Майский отметил некоторые наиболее важные моменты…

– Он спросил Ллойд-Джорджа, что кроется за поездкой Галифакса в Берлин?

– Ллойд-Джордж ответил примерно следующее… что не решаясь пока ещё открыто разорвать с Лигой наций, Чемберлен тем не менее фактически уже махнул на неё рукой, изменил принципу коллективной безопасности и руководится сейчас в своей внешней политике исключительно лишь мерилом британских интересов.

– Под этим углом зрения он считает самой важной задачей соглашение с Германией и Италией, ради которого он готов пожертвовать Испанией, Австрией, Чехословакией и многим другим.

– Чемберлен замышлял в свое время визит Нейрата в Лондон, который сорвался после инцидента с «Лейпцигом».

– Это, товарищ Сталин, когда этот немецкий линкор начал обстрел Барселоны, а наши доблестные сталинские соколы его чуть не утопили…, – пояснил Литвинов.

Сталин скривился, как будто лимон съел и сказал:

– Но ведь не утопили…

Литвинов не стал развивать эту тему, так как знал, что Сталин в последнее время стал питать слабость к большим военным кораблям и болезненно относится к любым намёкам на то, что век их прошёл… особенно с появлением мощной авиации…, поэтому продолжил доклад:

– Ллойд-Джордж, товарищ Сталин, говорил Майскому, что по его мнению сейчас Чемберлен решил сам сделать первый шаг и послал Галифакса для прощупывания Гитлера.

– Чемберлен находит поддержку своей линии главным образом у Галифакса, Хора, Саймона, Хейлшема. Иден же против этой политики и находит себе поддержку у некоторых членов кабинета из среды «молодых» консерваторов (Дафф Купер, Ормсби-Гор, Стэнли, Эллиот), но не в состоянии помешать Чемберлену.

– Ванситтарту линия Чемберлена, в частности поездка Галифакса, тоже не нравится. Однако Ллойд-Джордж не думает, чтобы Чемберлен расстался со своим министром иностранных дел: «Иден человек слишком популярный в стране, и притом не слишком крепкого характера. Его можно «обработать». А жаль! Если бы Иден, разойдясь с Чемберленом по принципиальным вопросам внешней политики, вышел в отставку, он стал бы одним из самых влиятельных политических деятелей Великобритании», – сказал Ллойд-Джордж.

– И добавил, что он еще молод и легко может несколько лет подождать наступления своего триумфа.

– Касаясь общих вопросов европейской ситуации, товарищ Сталин, Ллойд- Джордж, как пишет Майский, был очень озабочен.

– По мнению Ллойд-Джорджа дела идут все хуже. Положение демократий сильно ослаблено. Перспективы сохранения мира туманны.

– Ллойд-Джордж не сомневается, что Германия в ближайшем будущем произведет «аншлюс» и никто ей в этом препятствовать не станет.

– Муссолини слишком занят Абиссинией и Испанией, а в Англии и Франции не много найдется людей, которые решились бы выступить против этого акта «самоопределения наций» в кавычках.

– Равным образом, по мнению Ллойд-Джорджа, товарищ Сталин, предрешена и судьба судетских немцев – так или иначе они войдут в орбиту Германии.

– Всего этого предупредить нельзя, считает Ллойд-Джордж и остается лишь вопрос, что будет дальше?

– Вот если бы Германия пошла дальше, – размышляет он, – если бы она, например, попыталась захватить славянские части Чехословакии, а тем более пойти на Балканы, – ситуация сильно изменилась бы, – по его мнению.

– Во всяком случае, думает Ллойд-Джордж, Англия едва ли могла бы остаться к этому равнодушной.

– В то же время, товарищ Сталин, Ллойд-Джордж допускает, что если бы германская «экспансия» на юго-восток приняла формы по преимуществу экономические (преференции, торговые договоры и т. д.), то консервативная верхушка Англии, пожалуй, большого шума не стала бы устраивать.

– Майский спросил у него, неужели консервативная верхушка не понимает, что даже экономическая «экспансия» Германии в Центральной Европе и на Балканах будет способна заложить основы той «серединной империи», о которой мечтали кайзер и его советники? Ведь такая империя, раз создавшись, представила бы громадную опасность для Великобритании.

– Ллойд-Джордж отвечал, что, по мнению руководящих кругов британской буржуазии, даже такая перспектива не является слишком страшной.

– Во-первых, для консолидации «серединной Европы» Германии потребовалось бы не меньше 10-20 лет, а за это время много воды утечет.

– Во-вторых, в Центральной Европе и на Балканах очень силен славянский элемент, который-де антагонистичен германскому. Борьба между немцами и славянами разъедала бы изнутри «серединную Европу» и не давала бы ей сделаться слишком могущественной.

– Любопытны также соображения Ллойд-Джорджа о возможности колониальных уступок Германии. Опять-таки в тех кругах британской буржуазии, которые склонны идти на соглашение с Германией, допускают возможность такой перекройки Африки: Германии возвращаются Камерун и Того, а к этим областям прирезываются некоторые части Анголы, бельгийского Конго и британского Золотого Берега.

– В результате получилась бы довольно солидная колониальная территория, которая могла бы удовлетворить «престиж» Германии. Танганьику англичане ни за что не вернут немцам. Равным образом и Южно-Африканский Союз не вернет Германии Юго-Западной Африки.

– Конечно, передача немцам указанной выше колониальной территории вызвала бы рост аппетита у Муссолини, но, с другой стороны, по убеждению тех же кругов, она могла бы внести раздор в отношения между Римом и Берлином.

– В связи с европейской ситуацией Ллойд-Джордж ругательски ругал французское правительство за его трусость, слабость и излишнее угодничество перед Лондоном.

– Шотан, Дельбoc, Блюм, Даладье, Эррио – все они оказались настоящими «сопляками», как сказал Ллойд-Джордж.

– С особенными презрением и ненавистью Ллойд-Джордж относился к Дельбосу.

– Французское правительство, по мнению Ллойд-Джорджа, совершенно недооценивает своих возможностей и угодничает перед лондонским кабинетом, в то время как оно могло бы требовать от Лондона и добиваться исполнения своих желаний.

– Вот Барту был совсем другой человек, – заявил Ллойд-Джордж. Барту знал, как надо разговаривать с английскими министрами. Тогда не Париж шёл за Лондоном, а, наоборот, Лондон плелся в хвосте Парижа.

– Наиболее яркий пример нелепости французской политики, по мнению Ллойд-Джорджа, это Испания.

– «Я не могу понять, – воскликнул Ллойд-Джордж, – как французское правительство может смотреть на постепенный захват Пиренейского полуострова итало-германским фашизмом. Ведь если Франко победит, Франция по трём своим сухопутным границам будет окружена фашистскими диктаторами. Она тогда погибла».

– Не меньшее возмущение Ллойд-Джорджа, товарищ Сталин, вызывает также политика французского правительства в отношении франко-советского пакта. – Вместо того чтобы его всячески укреплять и развивать, оно стыдится пакта и наполовину от него уже отказалось. Совершенное безумие!, – восклицал Ллойд-Джордж. В случае войны с Германией и Италией кто может спасти Францию? Не Англия, а только СССР. Ибо Англия сможет помочь Франции лишь морской блокадой и своим воздушным флотом, но не сухопутной армией, которой у неё нет.

– Между тем победа над Германией может быть решена только большой сухопутной армией. Такая армия имеется лишь у СССР – не говоря уже о вашем воздушном флоте, который, судя по всем отзывам, отличается высоким совершенством, – добавил Литвинов от себя. Чем заслужил одобрительный взгляд Хозяина.

Прокашлявшись, Наркоминдел продолжил:

– Далее Майский пишет, что Ллойд-Джордж указывает, что вот как раз с СССР нынешнее французское правительство и не хочет укреплять своих отношений. Как жаль, что умер Барту!, – снова он восклицал.

– Зато Ллойд-Джордж, товарищ Сталин, с полным убеждением заявляет, что сам СССР непобедим. Его географическое положение блестяще. Его население многочисленно, быстро развивается количественно и качественно. – И в прежние годы русские были чрезвычайно способным народом во всём, за что они брались, – в искусстве, в литературе, в науке.

– Сейчас, давая советским массам всё возможности образования и культуры, Советское правительство во главе с Вами… товарищ Сталин, по мнению Ллойд-Джорджа, по меньшей мере учетверяет его мощь, его творческие возможности.

– Далее Ллойд-Джордж утверждает, что русским раньше очень не хватало деловитости, дисциплины, организации. Сейчас они этому учатся, и притом с несомненным успехом.

– Естественные и промышленные ресурсы Советского Союза огромны. Фактически он почти не зависит от остального мира.

– СССР, далее, постепенно развивается в сторону укрепления демократии, это тоже большой плюс, который, в частности, делает более возможным его сотрудничество с западными государствами на международной арене.

– «Когда мне говорят, – продолжал Ллойд-Джордж, – что в Германии, Италии и СССР существуют диктатуры и что они ничем не отличаются друг от друга, я всегда отвечаю: не верю! Гитлер и Муссолини – враги демократии и всё дальше от неё уходят, а Сталин – друг демократии, и он постепенно идет в сторону демократии. Это громадная разница».

– Возвращаясь к международному положению СССР, Ллойд-Джордж вновь и с большой горячностью стал доказывать, что Гитлер всерьез не думает о каком-либо походе против нашей страны, ибо сознает её могущество, а японцы нам не страшны. Мы сумеем с ними разделаться. Сами японцы это прекрасно понимают и потому сейчас предпочитают действовать изподтишка, готовясь напасть на острова-владения Англии, Франции и США. Даже в случае одновременной атаки с запада и востока СССР сумел бы себя с успехом отстоять.

– Затем Ллойд-Джордж высказался: «Будучи столь неуязвимым, я на вашем месте прямо сказал бы французам: довольно играть в бирюльки! Либо мы превращаем пакт в серьезный альянс, либо до свидания».

– По мнению Ллойд-Джорджа, товарищ Сталин, такого рода тактика имела бы благодетельное влияние на французское правительство и заставила бы его судорожно хвататься за связи с СССР.

– Говоря о наших вооруженных силах, которые он ставит очень высоко, Ллойд-Джордж, однако, указывал на весьма серьезный пробел в системе нашей защиты – отсутствие могущественного морского флота.

Тут Литвинов сделал паузу и наблюдал за Сталиным.

Тот довольно кивнул, но продолжил ходить по кабинету…

Литвинов же снова перешёл к докладу:

– По его мнению, товарищ Сталин, Средиземное море для нас, пожалуй, не менее важно, чем для Франции или Англии.

– Испанские события показали, что в этом море нам может угрожать даже такая третьестепенная держава, как Италия.

– А что сказать о Красном море, которое также представляет серьезный интерес для СССР и в котором та же Италия может поставить советское судоходство в совершенно невозможные условия?

– Ллойд-Джордж выражал надежду, что СССР сделает надлежащие выводы из «испанского урока» и приступит к созданию флота, достойного его имени и положения.

– Далее Майский сообщает, что они говорили с Ллойд-Джорджем очень много также по испанскому вопросу. Настроение у него в этом отношении прекрасное. В начале декабря он отправляется на юг Франции отдохнуть, по дороге думает остановиться в Париже и побеседовать с французскими министрами. С юга же Франции он, может быть, проедет на несколько дней в Барселону. Его давно уже приглашает испанское правительство. Если бы, однако, по каким-либо причинам он сам не смог побывать в республиканской Испании, то он, во всяком случае, пошлёт туда своих детей, членов парламента, дочь Меган и сына Гвилима…

Тут Сталин перебил Литвинова:

– А что? Значит… товарищ Литвинов… так хороши наши дела в Испании, что англичане не боятся туда ехать?

Литвинов неопределённо пожал плечами…

Сталин пыхнул трубкой и сделал ещё несколько шагов, затем повернулся и сказал:

– Значит на очереди Австрия и Чехословаки…, – не то спросил, не то согласился с кем то…

Затем веско добавил:

– Но ми… товарищ Литвинов… Гитлеру Испанию нэ подарым!

Затем они перешли к другим вопросам…

Когда Литвинов завёл речь о САСШ, то Сталин снова его перебил репликой:

– А хорошо, что ми туда Козырева направили… Вон какого шороху навёл…

Глава 2.

Между тем начавшиеся в 1936 году в Москве судебные процессы, вызвавшие в САСШ резко негативную реакцию, стали отражаться и на деятельности зарубежных дипучреждений и разведсети…

Один за другим сотрудники консульства и нелегалы без всяких разъяснений стали отзываться из Соединенных Штатов в СССР.

Наступили поистине кровавые времена.

Получил телеграмму о своем отзыве и Толоконский. Замены ему не было. Резидент РазведУпра выглядел в те роковые для него дни обеспокоенным.

И было от чего… От уехавших ранее сотрудников не было ни слуха, ни духа. Они словно канули в вечность. Толоконский, не зная, кому сдавать дела, послал запрос в Центр. Ответ пришел успокаивающий: сдавать дела не надо, поездка в Москву носит временный характер, но, тем не менее, возвращаться в СССР следует с семьей.

Толоконский в Нью-Йорк, разумеется, уже не вернулся. Его оставили в Москве, но освободили от занимаемой должности в МИДе.

Говорили потом, что бывший резидент недолгое время работал директором Малого Театра.

На этой должности он и был арестован и погиб так же, как миллионы других честных, ничем себя не запятнавших советских людей.

Дней через десять после его отъезда я получил телеграмму от своего нового начальника – Слуцкого. В телеграмме мне предписывалось занять должность Толоконского. Указания носили общий характер.

Это назначение явилось для меня полной неожиданностью. Почему? Ведь я был еще очень молод и не имел достаточного опыта работы в разведке. Вероятно, как это я понимаю, после кровавых событий, в Центре в результате непрерывных арестов просто не осталось опытных сотрудников, владевших ситуацией на этом участке секретной работы.

Максимум что новые сотрудники успели узнать – это фамилии агентов и места их проживания. Им было неведомо, какие функции они выполняли, каким уровнем подготовки располагали…

Только этими обстоятельствами я могу объяснить свое неожиданное повышение по службе в РазведУпре. Одним словом, я пребывал в состоянии крайнего недоумения и страшной растерянности.

Но из песни слов не выкинешь: в 27 лет я стал резидентом советской военной разведки в Северо-Американских Соединенных Штатах.

Между тем практически все наши нелегальные резиденты в САСШ попали в подвалы Лубянки, а кто уцелел… о них ничего не известно.

В результате радикальных мер по уничтожению «врагов народа» от советской разведывательной сети в САСШ не осталось и следа.

Многолетние усилия РазведУпра по созданию разветвленной сети тайных агентов пропали впустую.

Сейчас действовали какие-то свои, одному дьяволу известные законы, не поддающиеся ни логике, ни здравому смыслу.

Тем временем моя здешняя популярность требовала от меня участие в разных сборищах, всевозможных организаций.

Литвинов, узнав о таком прорыве в информационной изоляции внутри Америки, требовал того же…

И вот вскоре… после очередного мероприятия, ко мне подошёл обычный американец и представился: Яков Войс, – вручая при этом здешний обязательный атрибут – визитную карточку, где значилось, что он директор «Уорлд Туристе, Инк.», что можно было перевести как «Всемирная туристическая корпорация или фирма».

– Предлагаю встретится у меня в офисе в удобное для Вас время, мистер Козырев, – предложил он.

Я, чтобы не откладывать дело в долгий ящик, согласился приехать к нему завтра утром…

Утро у разных слоёв общества Америки начинается по-разному…

У той его части, к которой принадлежал владелец офиса в центре Нью-Йорка, оно начиналось ну не ранее 11 часов до полудня.

«Уорлд Туристе, Инк.» располагалась на шестом этаже одного из самых знаменитых зданий США: легендарного Flatiron Building – «Флэтайрон-билдинг» на Пятой авеню, 175, в переводе на русский – в небоскребе «Утюг». Это двадцатиэтажное здание, построенное в 1902 году по проекту чикагского архитектора Дэниела Бернема, было одним из первых небоскребов – тогда здание в двадцать этажей считалось уже небоскребом и уж, во всяком случае, самым высоким – 286 футов – в Нью-Йорке. Это всё мне поведал сам Яков, только я перешагнул порог его офиса.

Здание действительно в горизонтальной проекции напоминало утюг, что определялось клинообразной формой земельного участка.

Из окон офиса Якова, расположенного в остром носике «Утюга», открывался прекрасный вид на перекрестье сразу трех улиц: Пятой авеню, Бродвея и 23- стрит, а также на южную часть небольшого, но очень популярного в Нью-Йорке Мэдисон-сквера.

Этот район Манхэттена на самом краю Гринвич-Виллидж связан с жизнью и литературной деятельностью О. Генри. Здесь знаменитый писатель жил и скончался, здесь происходят почти все события рассказов его нью-йоркского цикла.

Дальше Яков меня ошарашил вопросом:

– Куда делся Толоконский?

Видя моё замешательство, он предложил нам выпить.

Так как уже стукнуло 12 часов дня, то согласно тому же О. Генри: «… время пить виски… джентльмены».

Дождавшись пока нам его помощница сервирует столик, мы затем отдали должное вкусу тридцатилетнего виски и повели неспешную беседу…

Вернее, Яков стал рассказывать о себе и своей работе…

Так я узнал, что ещё 10 июня 1927 года была учреждена его акционерная туристическая фирма с уставным капиталом в 50 тысяч долларов.

В регистрационном сертификате, что мне показал Яков, было указано, что её иностранным принципалом, то есть единоличным собственником – является ВАО (Всесоюзное акционерное общество) «Интурист»!

– Ничего себе, – вырвалось у меня по-русски.

На что Яков на чистом русском ответили мне:

– Вот сам видишь…

Я был несколько ошеломлён, а он продолжил свой рассказ…

Основа бизнеса фирмы – продажа билетов на пароходы, совершающие рейсы из САСШ и в САСШ, а также железнодорожные и автобусные (дальние рейсы) билеты, визовая поддержка, бронирование номера в отеле и т. д.

Деятельность фирмы в первую очередь была направлена на поездки в Советский Союз выходцев из бывшей Российской империи.

Ничего путного, однако, из этой идеи на первых порах не получилось.

– Видимо, критиковать буржуев-капиталистов проще, чем самим наладить самый скромный, к тому же не связанный с материальным производством бизнес, – заметил Яков.

И «Уорлд Туристе, Инк.» так и приказала бы долго жить, если бы по поручению партии её не возглавил приехавший в Нью-Йорк Яков Голос.

Видя и тут моё изумление, он показал мне свой партийный билет, правда компартии САСШ.

Никогда ранее не занимавшийся коммерческой деятельностью Яков в короткий срок сделал «Уорлд Туристе, Инк.» вполне прибыльным предприятием.

Одним из первых шагов, предпринятых Войсом, как управляющим фирмы, стал переезд в более престижное помещение, вот в это…

В САСШ, да и не только в этой стране, «правильный» адрес фирмы или предприятия значит очень много для имиджа.

Естественно, что, став главой хоть небольшой, но все же фирмы, Яков обзавелся автомобилем – скромным, но надежным «Доджем».

В «Уорлд Туристе» ежедневно приходят порой десятки людей разного возраста, социального положения, жизненного опыта.

Бывают выходцы с Полтавщины, уехавшие в поисках лучшей доли ещё до мировой, евреи-ремесленники из Витебска и Бобруйска, покинувшие свои дома в страхе ожидания очередного погрома, бывшие врангелевские офицеры, которых сначала занесло после бегства из Крыма в Галлиполийский лагерь в Турции, а затем вот сюда, в Нью-Йорк.

– Объединяет этих столь разных людей одно, сказал Яков, – это тоска по Родине, желание если не купить туристическую путевку для поездки в СССР, то хоть прицениться, прикинуть, сколько недель, а то и долгих месяцев надо откладывать доллар за долларом, чтобы осуществить скромную, а если честно, для большинства недосягаемую мечту.

Затем он между прочим сообщил:

– Некоторые из этих посетителей получили возможность оказать серьезное содействие своей исторической Родине в качестве добровольных помощников советской внешней разведки.

– Потому уже с 1930 года «Уорлд Туристе, Инк.», действительно успешно занимаясь туристическим бизнесом, являлась фактически и «крышей» Иностранного отдела ОГПУ, а я, Сергей, стал групповодом советской внешней разведки, а с учетом масштаба своей работы – неформальным резидентом-нелегалом, – огорошил он меня таким заявлением.

При этих словах в дверь постучали и после разрешения в кабинет Якова вошёл импозантный мужчина, в котором я с удивлением узнал своего помощника из Амторга – мистера Адамса. Который мне очень помог во время моего первого пребывания в САСШ в 27-30 годах.

После бурных приветствий и перекрёстных представлений, я наконец понял и убедился, что это всё не розыгрыш – на что, кстати, американцы горазды – и не провокация ФБР.

На высказанное мною удивление, мои собеседники продолжили вводить меня, что называется – в курс дела.

– В этом нет ничего удивительного, – сказал Яков, – потому как именно на рубеже 20-30-х годов Соединенные Штаты стали объектом – наконец! – более пристального внимания и внешней, и военной советской разведки.

В первый период своего существования молодые советские спецслужбы занимались главным образом нейтрализацией подрывной деятельности активной части политической и военной белой эмиграции.

– Напомню, Сергей, – продолжил Адамс, – что число вынужденных эмигрантов после Гражданской войны превышало миллион человек, причем значительную их часть составляли молодые, вполне боеспособные и хорошо организованные даже на чужбине генералы, офицеры и унтер-офицеры Белой армии, жаждавшие в изгнании взять реванш за поражение в Гражданской войне.

Требовалось также отслеживать военные планы ряда европейских государств: Франции, Англии, Польши.

Советское руководство не исключало возможности вооруженного вторжения с их стороны.

Положение изменилось к середине 20-х годов. В сторону Америки обратили свои взоры руководители основных отраслей народного хозяйства (особенно оборонных) и внешней торговли.

Задачей освоения достижений американской науки и техники, которые невозможно было получить легальным путем, и занялись специализированные подразделения советских спецслужб.

Так образовались условно названная «линией X» научно-техническая разведка и «линия XY» – военно-техническая разведка.

В США эта работа приобрела настоящий размах с образованием «Амторга». Задачей командированных на работу в «Амторг» сотрудников спецслужб, а также их помощников из числа американских граждан было не только скрытое заимствование технических секретов, но и обеспечение данными наиболее выгодных условий легального приобретения лицензий, патентов, материалов, приборов, оборудования, машин, станков и даже целых предприятий. Чрезвычайно важно было заранее установить, на какие уступки реально согласна пойти какая-то фирма в процессе торгов – порой многомесячных, когда первоначальная цена заведомо завышается.

Так что нет принципиального различия между серьезными переговорами двух солидных партнеров и крикливой перебранкой между торговцем и покупателем на восточном базаре.

Тут я не выдержал и сказал:

– Товарищ Адамс, так это же Вы своевременно меня тогда информировали и в итоге на выгодных для СССР условиях – всего за 30 миллионов долларов – был приобретен у Генри Форда огромный автомобильный завод, переехавший в Нижний Новгород.

Адамс согласно кивнул и добавил:

– И уже в 1932 году из ворот завода выехал первый советский грузовик «Газ-АА» – клон американского «Форда-АА».

В народе его называют просто «полуторкой», потому как грузоподъемность его составляла 1500 килограммов.

Это неприхотливый грузовичок, почти любую неисправность которого может одолеть простой колхозный слесарь.

В том же Нижнем, переименованном в 1932 году в город Горький, был налажен выпуск и легковых автомобилей, также фордовских клонов, именуемых в нашей стране ласково «газиками» или «эмками».

При помощи американских специалистов на американском же оборудовании были возведены ещё два автомобильных гиганта уже в Москве: автозавод имени Сталина – знаменитый ныне «ЗиС» на месте старого «АМО» и АЗЛК.

– Также, товарищ Козырев, тобою было тогда за бесценок приобретено оборудование для строительства Уралмаша в Свердловске и тракторных заводов за Уралом, – напомнил мне Адамс.

– На которых, к слову, было налажено производство не только и не столько тракторов, сколько… танков!, – добавил он.

И подмигнув мне, спросил:

– Про танк «Кристи» не забыл?

За каждым таким многомиллионным приобретением стояла работа и «тихих» специалистов, числившихся в «Амторге» порой на весьма скромных должностях, и их американских помощников.

– Среди последних были и люди Якова Войса, – пояснил мне Адамс, кивнув на своего товарища.

Я же не удержался и спросил:

– А Вас ещё не отзывали?

По их лицам промелькнула тень и Яков за обоих ответил коротко:

– Отзывали.

Видя моё недоумение, он добавил:

– Мы живы и это главное.

Затем он продолжил, сказав, что Сталин прекрасно понимает, что САСШ сейчас прямой военной угрозы для СССР не представляют.

Однако он учитывает, что в случае агрессии по отношению к нашей стране каких-либо европейских государств они примут сторону последних, предоставят им серьезную политическую, экономическую и военную помощь. Потому стало крайне важно отслеживать государственную внешнюю политику Вашингтона.

Так мы перешли к текущему моменту…

Сейчас Вашингтон официально объявил о своем нейтралитете в испанских событиях, потому правительство объявило поездки в Испанию американских граждан незаконными.

Но даже с фальшивыми паспортами волонтеры напрямую попасть в Испанию не могут.

Они плывут во Францию, а оттуда по тропам контрабандистов переправляются через Пиренеи.

Принять участие в сражении с фашизмом изъявили желание тысячи американцев, и вовсе не только коммунисты, но люди, придерживающиеся иных политических воззрений, разного этнического происхождения, принадлежащие к различным религиозным конфессиям, а также атеисты.

Их объединяет высокая цель – помочь республиканской Испании в неравной схватке с фашистами.

Именно неравной: войска мятежников были куда лучше организованы и обучены, к тому же Италия и Германия их щедро обеспечивали вооружением, в том числе тяжелым – артиллерией и танками, а также самолетами, боеприпасами, военным снаряжением.

Западные демократии фактически предали законное республиканское правительство Испании, сделав лицемерное заявление «о невмешательстве во внутренние дела» страны.

Это псевдонейтралистское решение на самом деле означало активное воспрепятствование оказанию Испании военной помощи, которую с самого начала стал осуществлять Советский Союз.

Как вооружением, так и военными специалистами, в первую очередь летчиками и танкистами, вынужденными добираться в страну нелегальными путями.

Военные корабли Италии и Германии блокировали порты республики, незаконно досматривали направляющиеся в них иностранные суда ещё в открытом море.

И не только блокировали, но и обстреливали. Так случилось, к примеру, с советским сухогрузом «Комсомолец».

Добровольцам из САСШ добираться в Испанию было вдвойне труднее, чем европейцам.

Им требовалось преодолеть ещё и Атлантику.

Товарищ Яков Войс сообщил мне, что в САСШ был сформирован Объединенный комитет поддержки борьбы против фашизма в Испании.

Это движение поддержали такие знаменитые американцы, как физик Альберт Эйнштейн, художник Рокуэлл Кент, писатели Эптон Синклер, Синклер Льюис, Лилиан Хеллман, Теодор Драйзер, композитор Джордж Гершвин, кинорежиссер и киноактер Орсон Уэллс, популярнейший киноактер и танцор Джин Келли и другие.

Около трех тысяч молодых американцев и американок изъявили желание принять личное участие в боях на стороне республиканцев.

Возглавил это движение известный журналист и карикатурист – коммунист Роберт Майнор.

Я же знал, что американцы образовали два добровольческих батальона: имени Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна.

Был также сформирован батальон имени Маккензи – Папино, считавшийся канадским, но на самом деле половину его личного состава составили американцы. Про Макензи и Папино уже знал из рассказов американцев в Испании… Маккензи, Вильям Лайон – журналист шотландского происхождения, поднявший в 1837 году восстание против канадского правительства, завершившееся поражением. А Папино, Луи-Джозеф – лидер канадцев французского происхождения в Нижней Канаде, ныне Квебек. Также активный участник неудавшегося восстания 1837 года.

Так вот… – эти три американских батальона вошли в 15-ю Интернациональную бригаду.

Вскоре батальон имени Джорджа Вашингтона, с самого начала самый малочисленный, понес серьезные потери и влился в состав батальона имени Авраама Линкольна.

В Испании была еще артиллерийская бригада имени Джона Брауна.

Кроме того, 124 американца и американки принимали участие в боевых действиях в качестве врачей, медсестер, техников медицинского оборудования и шоферов санитарных машин.

Волонтеры прибывали из всех штатов страны, среди них были шахтеры, моряки, студенты, торговцы, художники, профессиональные спортсмены, безработные и даже танцоры.

В Испании было образовано первое в истории САСШ расово интегрированное воинское подразделение, в большинстве своем из лесорубов, которым командовал темнокожий офицер-коммунист.

Уехал в Испанию в качестве журналиста на стороне республиканцев и знаменитый американский писатель Эрнест Хемингуэй, с которым я там хорошо познакомился.

С начала Гражданской войны в Испании американцы из примерно 2800 бойцов потеряли убитыми около 350 человек.

– Как они туда попадают, – задал я вопрос.

Яков усмехнулся и рассказал мне, что значительная часть американских волонтеров получает проездные документы и переправляется затем через Атлантику при посредничестве… «Уорлд Туристе, Инк.»!

Многих, во всяком случае почти всех коммунистов и некоторых комсомольцев, оформлял лично Яков Войс.

Тут мне в голову пришла мысль, и я спросил:

– Так через Ваши руки проходят тысячи подлинных документов?

Войс, улыбнувшись, утвердительно кивнул…

Мне же уже было хорошо известно, что желанной добычей любой спецслужбы мира являются подлинные иностранные паспорта и иные документы, идентифицирующие личность: свидетельства о рождении, о браке, школьные аттестаты и дипломы высших учебных заведений, членские билеты профсоюзов, различных ассоциаций, даже спортивных клубов.

Применительно к САСШ – свидетельства о натурализации.

Разумеется, каждая спецслужба располагает соответствующими лабораториями, где мастера своего дела могут изготовить почти неотличимый от оригинала любой или почти любой документ.

Однако только подлинные «сапоги» – так на жаргоне спецслужб называют паспорта с подлинными печатями, датами, подписями должностных лиц могут обезопасить их нового владельца-разведчика от провала.

Яков, подтвердил мои предположения, что он… готовя людей к отправке в Испанию, получил возможность изучить, подержать в руках в полном смысле слова массу подлинных документов разного рода. То было настоящее богатство.

– Хорошая идея, товарищ Козырев, как зачастую водится, сама же подсказала путь её воплощения в действительность, – сказал Яков.

Дело в том, что многие добровольцы могли позволить себе роскошь отправиться на войну в Испанию только под чужим именем.

У каждого на это были собственные, всегда обоснованные причины. Чаще всего – страх потерять работу по возвращении или подвергнуться какой-либо иной дискриминации.

Для Якова Войса такой факт означал, что эти люди в своих настоящих документах в данное время не нуждались и были готовы с ними расстаться. Некоторые – навсегда. Как это проделывал Яков технически – он, естественно, мне не рассказал. Во всяком случае он никого – кроме администрации САСШ не обманывал. Итог – был весьма внушителен. В его распоряжении – следовательно, в распоряжении советской разведки и Отдела международных связей Коминтерна – оказалось около двухсот подлинных американских паспортов, а также свидетельств о рождении и натурализации и некоторых других документов разной степени ценности, но всегда нужных.

Ещё поговорив на профессиональные темы и договорившись поддерживать связь, мы через пол часа разошлись… каждый по своим делам…

Дело в том, что мне нужно было организовывать систему закупок оружия для Испании.

С целью прикрытия себя в этом довольно щекотливом деле, я выбрал своего попутчика по дороге сюда – Мишу. Он трудился одним из секретарей генконсульства, а попутно был и шифровальщиком.

Конечно, с точки зрения обывателя – это гнусность, но в нашем деле – обычное дело.

Сберечь репутацию, а иногда и жизнь резидента, всегда высшая задача. И для этого и нужны такого рода люди, как Миша.

Ну в данном случае, максимум, что ему грозит, так это высылка из САСШ.

И вот… на его имя в различные банковские учреждения Нью-Йорка вдруг пошли крупные суммы в валюте, исчисляемые десятками и даже сотнями тысяч долларов.

Такие переводы шли, в частности, в «Чейз Нэшнл бэнк», «Нэшнл бэнк оф Нью-Йорк сити», «Ройял бэнк оф Кэнада»…

И только после очередной солидной порции денежных «вливаний» … Миша получил из Москвы депешу, в которой говорилось, что на его имя будут и в дальнейшем поступать переводы, о назначении которых ему сообщат дополнительно.

Еще через некоторое время я его вызвал к себе и сообщил:

– Миша, по указанию Центра, ты переходишь в моё подчинение… Необходимо срочно закупить оружие, в том числе самолеты и танки, для республиканской Испании.

Затем последовала пламенная речь перед аудиторий из единственного слушателя – Миши.

В ней я собрал наилучшие речевые обороты, из ранее мною слышаных, перлов, «о помощи героическому испанскому народу в его беспримерной борьбе с фашизмом»…

Миша заворожённо слушал…

Особенно ему понравился, как я заметил, момент «о переднем крае и едином строю с героями». На лице парня читалось «умру за Родину».

Когда я закончил, то Миша быстро пришёл в себя и спросил по-деловому:

– А как же эмбарго?

– Что же касается эмбарго, то Центром предписывалось найти пути обхода этого самого «эмбарго», – ответил я ему кратко.

А деньги, между тем, лились как из рога изобилия.

В результате на Мишиных счетах в разных банках скопилось около двух миллионов долларов.

Сам этот факт свидетельствовал о большом доверии Центра как ко мне… так и к Мише…

Переводы в основном шли из Швейцарии и, думаю, за счет испанского золота, вывезенного из Мадрида в нейтральные страны.

Конечно, такие суммы не могли пройти незамеченными, и в конце концов Мишу пригласил к себе директор одного из отделений «Чейз Нэшнл бэнк». Наверное, он желал лично познакомиться с новоявленным миллионером. Приглашение было передано в очень вежливой форме, и я… вернее Миша… не мог его не принять, ибо его отказ вызвал бы подозрения.

Я был как на иголках, пока Миши не было…

Затем он вернулся т по его хорошему настроению, я понял, что прошло всё, как я и предполагал…

Затем Миша неспеша всё мне рассказал…

Кабинет директора был обставлен дорогой мебелью, стены обиты ценными породами дерева.

Директор оказался немолодым человеком представительной внешности. Он предложил Мише присесть в одно из кресел, сам устроился напротив и внимательно, не скрывая интереса, стал в упор разглядывать его.

– Мне, товарищ Козырев, было неловко, потому что он откровенно разглядывал не только мою внешность, но и одежду, обувь, одним словом, всё, во что я был одет, – смущённо сказал Миша.

По взгляду банкира он понял, что тот не очень высоко оценил его внешний вид.

– Я, конечно же, товарищ Козырев, старался не выдать ему своего волнения, – заверил меня Миша.

Завязался разговор. Первым делом директор засвидетельствовал ему свое почтение как богатому клиенту и принёс извинения за то, что потревожил его своим приглашением.

После формальных реверансов, он попытался вовлечь Мишу в беседу, поскольку ждал от него каких-то подробностей или размышлений по поводу дальнейшей судьбы его «вклада».

Но Миша, по моей предварительной ему инструкции, многозначительно отмалчивался, так как сам он ничего не знал.

– Банкир, товарищ Козырев, по-видимому, пришёл к определенному выводу, что я малоопытный вкладчик и поэтому в заключение сказал:

– Ещё раз благодарю вас за то, что сделали правильный выбор, доверив свои вклады нам. Но позвольте мне напомнить вам, что деньги находятся постоянно в движении, даже если они просто лежат на вкладе в банке. Это движение может быть либо в сторону их увеличения, либо в сторону их уменьшения. Если вам нужен квалифицированный совет, как лучше с вашим вкладом поступить, я могу порекомендовать хорошего консультанта. Это известный в наших кругах специалист.

Миша вежливо поблагодарил банкира, сказав, что подумает над его словами и в случае необходимости непременно воспользуется его предложением.

На этом они расстались.

– Думаю, товарищ Козырев, что я оставил о себе странное впечатление, – огорчённо добавил к своему рассказу Миша.

Но, как бы то ни было, после этой встречи к каждому празднику или торжественному дню Миша получал от него поздравления.

Тем временем из Центра стали поступать телеграммы с распоряжениями о переводе денег.

Как правило, речь шла о нескольких десятках тысяч долларов, которые переводились на неведомые мне счета за пределы САСШ, чаще всего в Швейцарию и Португалию.

При переводе никаких документов предъявлять не было необходимости.

Также Центром предписывалось не указывать обратный адрес.

Каждый раз я давал Мише разные и, разумеется, надуманные адреса, которые брал наугад из телефонной книги.

Однажды при переводе денег в Португалию с Мишей произошел конфуз, который мог закончиться большой неприятностью.

Дело в том, что адреса для перевода присылались из Москвы шифрованной телеграммой.

Перед тем, как отправить Мишу на почту для телеграфного перевода, я переписал ему на листочке бумаги улицу и фамилию адресата.

Что касается столицы Португалии, то об этом Миша, насколько я знал, помнил и без записи.

После обеда пришёл взволнованный мой помощник и рассказал довольно занятную историю, что могла плохо кончиться…

Со слов Миши, он от меня сразу оправился на почту…

– И вот, товарищ Козырев, я пишу адрес получателя: столица Португалии – «Lissabon», будучи стопроцентно уверен в правильности написания. Сдаю уведомление о переводе в окошко, а мне оттуда девушка говорит: «Вы неправильно написали адрес», – рассказывает подробности происшествия мне он.

Ничего не понимая, Миша долго и внимательно разглядывает то, что написал, и никакой ошибки не обнаруживает. Поняв, что он не видит ошибки, девушка взяла из его рук перевод и исправила в нём всего одно слово: вместо «Lissabon» написала «Lisbon».

Там, у телеграфного окошка, Миша получил важный урок английского языка. Да, столица Португалии именно «Lisbon», а не «Lissabon».

Ошибка в орфографии – всего-то разница в две буквы!.. Вполне могла стоить нам всем жизни.

После этого случая я уже не совершал подобных промахов, и перед тем, как сделать перевод, по несколько раз проверял название городов по словарю.

Из Москвы, между тем, шли настойчивые требования о закупке оружия и быстрейшей отправке его в Испанию, где обстановка хоть и складывалась уже в пользу республиканцев, но и Италия с Германией не сидели сложа руки – продолжая свою помощь.

В Амторге, товарищ Адамс, меня познакомил с сотрудниками РазведУпра Соколов-Соколенок и Вартаняном. Те имели хорошие связи среди промышленников, занимавшихся продажей оружия.

Я, как руководитель всей резидентуры в САСШ, на них-то и возложил организацию закупки и отправки вооружения в республиканскую Испанию.

Закупка оружия в стране, которая официально ввела эмбарго на продажу в Испанию всех видов вооружения, – дело не только не простое, но и весьма рискованное.

После моих консультаций с некоторыми американцами, симпатизировавшими республиканцам, ими был предложен новый вариант сделок.

Оружие, в том числе самолеты и танки, закупалось какой-либо латиноамериканской страной якобы для своих нужд.

Затем за определенную плату … или чаще всего просто за взятку высокому должностному лицу в этих странах… оружие далее продавалось Испании.

В портах одной из латиноамериканских стран фрахтовалось судно, которое отправлялось в путь без прямого указания пункта назначения.

Погрузка оружия происходила под покровом тайны, в пути маршрут судна менялся, и корабль, груженный оружием, направлялся в Испанию.

Такая операция требовала прежде всего больших денег.

Стоимость оружия резко возрастала, потому что приходилось давать большие взятки.

К тому же она требовала тщательной организации, ибо отправка оружия – процесс сам по себе очень сложный, а здесь надо было перекупить, переадресовать и скрытно погрузить оружие на судно.

Наконец, вся эта операция была невозможна без особой охраны, ибо кругом сновали франкистские агенты, которые, обнаружив такое судно, могли сообщить о тайном грузе своим хозяевам.

И тогда секретный корабль вместе с его командой и оружием на борту рисковал быть затопленным вражеской авиацией.

Словом, это была сложнейшая задача, требовавшая тщательно продуманных действий, и без помощи представителей власти третьих стран она не могла быть осуществлена.

Было решено действовать через Мексику, где агентами РазведУпра были налажены полезные связи в высших эшелонах власти.

На этом варианте и остановились.

Мот функции теперь сводились только к финансированию этих операций.

В Москве видимо почувствовали, что у меня появилось свободное время, так как схема с поставками оружия в Испанию работала без сбоев, и поэтому мне прислали новое задание…

В нём содержалось поручение договориться с американцами о строительстве в Соединенных Штатах двух сверхтяжелых линейных кораблей с 16-дюймовыми орудиями. По приписке, я понял, что это личная просьба Сталина.

Так же я узнал, что дело это, как говорится – «с бородой».

Чтобы прояснить все подробности, я снова отправился в Вашингтон…

Товарищ Трояновский меня удивил, показав почти аналогичное письмо годичной давности с такой же припиской Сталина.

Так же он сообщил, мне что ещё тогда же начались затяжные переговоры.

По указанию из Москвы к ним был подключен американский бизнесмен Сэм Карп, который в сентябре 1936 года создал в Нью-Йорке фирму с единственной целью добиться строительства для Советского Союза одного или двух самых мощных для этого времени военных кораблей.

И тут я снова узнаю новость, довольно пикантную, что это родной брат уже известной мне Полины Семеновны Жемчужиной, жены председателя Совнаркома – товарища Молотова, девичья фамилия которой была Карповская (отсюда и Карп).

Осенью 1936 года в Нью-Йорк приезжала и сама Жемчужина!

Здесь я вспомнил детали нашего знакомства с ней… и не только…

Это было летом 1935 года…

Однажды утром меня разбудил телефонный звонок.

– Товарищ Козырев, это говорит Жемчужина…

Я правда тогда понятия не имел, кто это? Но для приличия решил выслушать…

– Пожалуйста, приезжайте к нам завтра, в выходной день, на дачу, – продолжила она.

– Вячеслав Михайлович и я будем очень рады видеть вас. Завтра в одиннадцать часов утра за вами заедет машина, – добавила она.

Услышав имя и отчество Молотова, я с благодарностью принял приглашение.

По своей инициативе, да ещё на дачу, в «святая снятых» своего быта, Молотов никогда меня не приглашал.

Я мог приписать такое внимание лишь тому, что со мной накануне в его присутствии милостиво беседовал Сталин.

Весь день после этого мне звонили по телефону, ко мне приходили знакомые и поздравляли, как после удачной театральной премьеры:      каким-то образом все      уже знали о моём разговоре со Сталиным.

В выходной день, ровно в одиннадцать часов, к моему тогдашнему жилищу в Реутово, где я остановился, подъехал нарядный закрытый автомобиль, я в него сел, и мы поехали.

По дороге шофер заехал за Трояновским, полпредом в Соединенных Штатах.

Так я впервые с ним познакомился…

Затем мы забрали товарища Раскольникова с женой Музой… та была намного моложе мужа… моего приблизительно возраста по виду.

Раскольников сказал о себе, что он сейчас полпред в Болгарии.

Так же… несколько хвастливо тогда он сообщил, что с Молотовым его связывают старые отношения. Они вместе учились на экономическом отделении Петербургского политехнического института, вместе работали в «Звезде» и «Правде» и в партийной организации студентов политехников. Приезжая в Москву, он обычно звонит ему, и тот назначает ему свидание… либо в служебном кабинете, либо на квартире в Кавалерском корпусе Кремля, а вот сейчас на даче…

Сейчас они с женой приехали из Франции, где проводили отпуск, и ехали через Прагу в Москву. Там полпред СССР в Чехословакии некий Аросев попросил его отвезти подарки Молотову, – тоже его товарищу по подпольной работе и Казани.

– И вот, товарищи, в первые же дни приезда в Москву я созвонился с Вячеславом Михайловичем и, как видите… доверху нагруженный картонками и свертками, еду к нему, – с довольной физией сообщил нам Раскольников.

А тем временем залитая асфальтом дорога вилась то среди жёлтых полей … то меж огромных сосен…

Трояновский умно и занимательно тогда рассказывал об Америке, о гангстерах, о политических нравах.

Я его внимательно слушал, не став говорить ему, что жил там почти три года и как бы имею отношение, что он там полпред… В том смысле, что «Америка нас признала».

– А почему Жемчужина?, – спросил я невпопад.

Муза эффектно хохотнула…

На что Раскольников вальяжно махнув рукой, сказал:

– Полина Семеновна ревниво относится к своей фамилии. Однажды я назвал её товарищ Молотова…

– Что вы! Я не Молотова, а Жемчужина, – тут же она поправила меня.

И вот … посреди дороги навстречу нам шла небольшая группа людей. Впереди шёл человек в костюме и галстуке, на носу блестело пенсне без оправы.

Это был Молотов, которого сопровождали тогда мне ещё незнакомые Чубарь и Валерин Иванович Межлаук, – его заместители в Совете Народных Комиссаров. Они вышли навстречу гостям. Шофер остановил машину, мы сошли на дорогу, поздоровались и всей компанией пешком отправились на дачу.

Просторные светлые комнаты с большими окнами и паркетным полом были обставлены уютно и со вкусом.

Жена Молотова, та самая Полина Семеновна Жемчужина, в белой шелковой кофточке и черной юбке, с приветливой улыбкой встретила нас на стеклянном веранде.

Молотов и Жемчужина стали при нас распаковывать заграничные подарки: шерстяную материю на мужской костюм, зеленое спортивное пальто для Полины Семеновны и кучу изящных детских вещей для их единственной дочери Светланы.

С восхищением разглядывая вязаный детский костюмчик, Полива Семеновна непосредственно воскликнула;

– Когда же наконец у нас будут такие вещи, Вячеслав?

– Ты что же, против Советской власти? – шутливо ответил ей Молотов.

– Аросев разложился, стал обывателем, – добавил он.

Но это не мешало ему дружить с Аросевым и даже принимать от него заграничные подарки, – подумал я, наблюдая со стороны эту ярмарку тщеславия.

Конечно же инициатива свидания с Молотовым всегда принадлежала этому Раскольникову. Дружбы особой между ними не было. Молотов относится к нему с легким покровительством удачника бюрократа к бывшему школьному товарищу – это было мне очевидно.

Затем Жемчужина с гордостью всем сказала, что для них строится новая, ещё лучшая, дача, куда они скоро и переедут.

После разговора о пустяках, о тряпках, о болгарском розовом масле, которое особенно интересовало Жемчужину, как председательницу треста «Жирность», мы сели за стол и с аппетитом выпили по чашке горячего кофе, заедая его бутербродами с сыром.

Хороший муж, хороший отец и хорошая ломовая лошадь Сталина, Молотов угощал гостей с русским радушием.

За столом темою разговора была предстоящая служебная командировка Жемчужиной, Шапошниковой и других руководителей треста «Тэжэ» во Францию и возможно в Соединенные Штаты.

Жемчужина была счастлива и с ослепительным блеском глаз рассказывала о своих планах осмотра лучших парфюмерных заводов Европы и Америки. После завтрака Жемчужина занялась женщинами и приехавшими к ней – сослуживцами по тресту, а Молотов позвал нас, мужчин, играть на бильярде в соседнюю пустующую дачу Михаила Ивановича Калинина.

– Здесь у меня нет бильярда, а на новой даче будет хорошая бильярдная, – говорил по дороге Вячеслав Михайлович.

В большой бильярдной калининской дачи пахло мелом, сукном и непроветренным табачным дымом.

Мы вооружились длинными киями и натерли их узкие кончики мелом. Молотов взял деревянный треугольник и на зеленом сукне бильярда аккуратно уложил пирамидой шары из желтой слоновой кости.

Чубарь с силой разбил пирамиду – шары разлетелись по всему бильярдному столу.

Молотов с зажмуренным одним глазом, держа кий между двумя пальцами левой руки, нацелившись, со звонким щелканьем загнал шар в лузу.

С самодовольной улыбкой он обошел бильярд и выбрал новую жертву.

Было видно, что Чубарь и Межлаук чувствовали себя тут как дома.

По-видимому, они часто играли с Молотовым на бильярде. Трояновский и Раскольников не уступали ему в искусстве бильярдной игры. «Хуже» всех играл я… поэтому сразу вылетел. Конечно же я прикинулся неумёхой… – Не хватало мне тут врагов на почве игры нажить, – подумалось мне.

– Ну-ка, Америка! Ну-ка, Болгария! – весело подзадоривал Молотов Трояновского и Раскольникова.

– Кстати, я давно хотел с вами посоветоваться, – сказал мне Молотов, держа на плече кий, как ружье. – Вы занимаетесь литературою?

– Да вы что?.. Так … Пишу заметки в газеты, – отмахнулся я.

Но Молотов не обратил внимание и пёр как бизон…

– Мы решили торжественно отпраздновать столетие со дня смерти Пушкина, – продолжил он.

– Как, по-вашему, лучше сформулировать: за что мы, большевики, любим Пушкина? Если сказать, что он создал русский литературный язык, что он воспел свободу, так под этим подпишется и Милюков. Надо придумать такую формулировку, под которой не мог бы подписаться Милюков. Подумайте-ка об этом, – предложил он.

Я обещал подумать. Мне показалось странным такое задание.

Затем… на досуге я придумал тысячи определений значения Пушкина, но не решился доложить их Молотову: под каждым из них мог бы подписаться Милюков…

По окончании последней партии мы поставили кии на место и возвратились на дачу Молотова.

В столовой, на длинном столе, накрытом скатертью, стояли холодные закуски: маринованные грибы, колбасы, осетрина с хреном.

Молотов сел на краю стола. С права он посадил Чубаря, а слева меня… затем Трояновского.

Рядом с Чубарем посадили жену Раскольникова – к её недовольству, потом Валерия Межлаука, а рядом с Трояновским – жену Чубаря.

Незадолго перед этим … в начале апреля, я познакомился с ней у Владимира Петровича Потемкина, нашего полпреда в Париже. Туда она приехала лечиться.

В Париже она больше всего интересовалась кинематографом и каждый вечер уходила смотреть новую фильму.

Очень разговорчивая и живая, как ртуть, она представляла полный контраст своему неподвижному и молчаливому мужу с приятным добродушно-хитроватым лицом.

– Культурный и образованный Межлаук, который до такой степени овладел английским языком, что давно по-русски говорит так, словно у него вo pтy каша, тоже не из разговорчивых, – шепнул мне Трояновский, заметив моё недоумение к паре замов Молотова.

Молодая жена Раскольникова была бы обречена притомиться весь обед в скуке и молчании, если бы не подоспел на помощь с шутками и прибаутками сидевший поблизости хозяин дома.

Жемчужина сидела посредине стола с работниками треста «Жиркость». Начали обед с холодной закуски.

Молотов взял в руку запотевший графинчик, с холодной, как лед, водкой и осторожно, стараясь не капнуть на скатерть, наполнил рюмочки своих соседей.

Потом графинчик пошел вкруговую.

Те, кто не пил водки, наливали себе красное и белое «Напареули».

Атмосфера в целом была дружеская и весёлая. Скоро завязался общин разговор, громко и заразительно смеялись.

Молодые инженеры из треста «Тэжз» держались около Жемчужиной скромно и почтительно, как адъютанты.

За обедом Полина Семёновна Жемчужина рассказывала о посещении германских парфюмерных фабрик. Она не была в восторге: восхищаться капиталистической промышленностью не полагалось. Единственное, что ей понравилось, это целлофан.

– Нам нужно обязательно завести целлофан, – убежденно говорила Жемчужина. – Он так украшает упаковку парфюмерных изделий.

Она рассказала, что говорила из Берлина по телефону с Молотовым.

– Было так великолепно слышно, как будто я находилась в Москве, – восхищалась она.

– Как здоровье Светланочки?, – с приятной улыбкой спросила жена Чубаря, и от этого вопроса на румяных щеках хозяйки появились глубокие ямочки…

– Спасибо, она здорова, – ответила Жемчужина, с удовольствием вспоминая о дочери.

В конце обеда, когда подали полусухое шампанское «Абрау-Дюрсо», начались тосты.

Чубарь предложил выпить за гостеприимную хозяйку дома, за её ближайших соратников и за успех их заграничной командировки.

Все гости подходили к Жемчужиной, весело чокались с ней и, стоя на ногах, пили шампанское из широких бокалов.

Потом выпили за хозяина дома, и, наконец, кто-то предложил тост «за прелестных и очаровательных женщин». Выпили весело и за них…

Затем снова наполнили бокалы…

Держа в руке полный бокал шампанского, поднялся со стула Молотов.

– Товарищи! – сказал он громко, обводя при этом глазами гостей и выжидая, пока установится тишина.

– До сих пор еще не было самого главного тоста. Я предлагаю выпить за нашего гениального вождя, ведущего нас от победы к победе, за родного и любимого товарища Сталина!, – воскликнул он и салютовал бокалом.

Все гости с шумом вскочили с мест, как монархисты при первых звуках национального гимна – «Боже царя храни», как я это наблюдал в одном из парижских эмигрантских заведений. И затем во весь голос возбужденно закричали «ура», наперебой чокаясь с хозяином дома.

Высоко закинув голову, Молотов до дна осушил бокал, решительным жестом вытер рукавом пиджака свои черные подстриженные усы и, с шумом отодвигая стул, поднялся из-за стола.

После обеда в соседней гостиной начались танцы под граммофон.

Молотов пригласил жену Раскольникова, обнял её за талию и, мгновенно потеряв свою важность, заскользил по паркету под бравурную мелодию какой-то старинной польки.

– Он танцует лишь польку, которая была в моде ещё в годы нашего студенчества, а все нынешние танцы – фокстрот, танго, румбу – он не знает и не признаёт, – пробормотал мне муж партнёрши Молотова.

Я никак не отреагировал на эту язвительную колкость, а наблюдал, как молодцы из треста «Жиркость» наперегонки бросились пригласить на танец жену Молотова – Жемчужину. Забыв при этом о других своих коллегах – дамах.

Чубарь тоже вспомнил старину и с тяжеловатой неуклюжестью медведя отплясывал польку.

Молотой, вытирая платком лоб, отдыхал от танцев, а я, чтобы поддержать беседу, подошел к нему и предложил переименовать полпредов в послов и посланников: неизвестный международному праву термин «полномочный представитель» вносит путаницу и создает нежелательную для нас дискриминацию, – пояснил я.

– Совершенно правильно! – сказал Молотой, одобрительно кивая головой.

Затем мы заговорили о международном положении, о военной опасности, о фашистской угрозе.

– Наш главный враг – Англия, – глубоко мысленно сказал Молотов, твердым, не допускающим возражения тоном. Я не стал с ним спорить…

Затем подошли Чубарь и Межлаук и они заговорили об Израиле Яковлевиче Вейцере, молодом и энергичном самородке из глухого еврейского местечка. Я с ним тоже был знаком…

Бывший торгпред в Берлине и многолетний заместитель народного комиссара внешней торговли, он только что был назначен народным комиссаром внутренней торговли СССР и с большим энтузиазмом взялся за новую для него работу.

– Он неплохой, энергичный работник, – сказал тогда о нём Молотов, – но только работает по старинке: всё хочет делать сам.

Действительно, Вейцер с кипучей энергией разъезжал по московским кафе, ресторанам, проверяя их работу, и целые ночи напролет проводил в комиссариате в неустанных заседаниях и деловых беседах, организуя и направляя работу нового учреждения.

Работа за границей послужила ему на пользу – он переносил на советскую почву лучшие приемы и навыки Западной Европы: чистоту, порядок, вежливость, быстроту подачи.

Его гордость составляло недавно открытое кафе «Пушкин», с суконными драпировками, зеркалами, мебелью в стиле модерн, – по сравнению с другими московскими кафе оно казалось невиданной роскошью.

В «благодарность» в кавычках за его бескорыстный труд, Вейцера недавно … в этом уже 1937 году … арестовали и объявили вредителем.

Потом, когда все снова пошли плясать, Молотов рассказал мне тогда, что видного командира Красной Армии Шапошникова подозревали в шпионаже в пользу Германии.

Была даже создана специальная комиссия с участием самого Молотова, которая расследовала обвинение и отвергла его за недоказательностью

улик.

Рядом стоял Раскольников и всё слышал…

– Это для меня совершенно неожиданная новость, – сказал он потрясённо

А затем пояснил нам, что он знал Шапошникова ещё во времена гражданской войны как талантливого оперативного работника, бывшего офицера Генерального штаба: он состоял начальником оперативного управлении в штабе Военно-революционного совета республики и был правой рукой главнокомандующего Сергея Сергеевича Каменева.

Обвинение Шапошникова в самом тяжком нарушении военного долга, в шпионаже, показалось мне тогда до нелепости неправдоподобным.

Это была первая вспышка молнии надвигавшейся грозы…

Отбросив мысли о моём знакомстве с Жемчужиной в таком уже далёком 1935 году, я сказал Трояновскому:

– Тогда всё понятно…

Он посмотрел на меня странно, а я продолжил:

– Значит дело под негласным контролем товарища Молотова…

Трояновский охотно и энергично закивал…

Хотя далее в обтекаемой форме сказал, что решение поставить Сэма Карпа во главу переговоров о военных кораблях было далеко не лучшим вариантом.

Он был мелким бизнесменом, и, хотя располагал значительными средствами, полученными от советской стороны, такой крупный проект, как строительство двух огромных линейных кораблей, был ему просто не по плечу.

К тому же, по словам Трояновского, американцы отнеслись к нему с большой долей скепсиса и открыто говорили, что было бы гораздо солидней, если бы этим проектом занимался советский Амторг или какая-нибудь известная американская фирма.

Посольство занималось такими проектами в тех случаях, когда необходимо было подключить к ним государственные учреждения САСШ. Это была сложная работа.

Сначала против сделки с линкорами выступил Государственный департамент. Когда же он снял свои возражения, уперся министр военно-морских сил Клод Суансон.

После того как удалось преодолеть и его сомнения, продолжали вставлять палки в колеса высшие офицеры его министерства.

Когда проект стал приобретать реальные очертания, Государственный департамент доложил состояние дел президенту Рузвельту.

Состоялось заседание кабинета министров, где рассматривался этот вопрос. Военно-морской министр Суансон на этом заседании фактически не сказал ни да ни нет.

Сам же президент не имел возражений против того, чтобы линкор или линкоры были построены в САСШ.

Он поручил Суансону найти частную судостроительную компанию, которая взялась бы за постройку кораблей.

Однако высшие чины военно-морского ведомства и особенно руководство разведки военно-морского флота по-прежнему относились к этой затее негативно.

Не без их участия в газетах стали появляться весьма тенденциозные сообщения, направленные против сделки с Советским Союзом.

Под влиянием этих сообщений подрядчик, которым стала фирма Бетлехем, отказался подписать контракт с финансовой группой, возглавляемой Карпом.

– Пытаясь позитивно решить дело, товарищ Козырев, я на одном из приемов сказал адмиралу Леги, который занимает пост начальника штаба военно-морских сил, что если линейный корабль удастся построить, то он, вероятнее всего, будет базироваться на Дальнем Востоке, а следовательно, сможет в случае военного конфликта противостоять вместе с кораблями САСШ японскому флоту. Однако даже этот заход не получил положительной реакции, – сказал Трояновский с сожалением.

– А познакомьте меня с этим Леги, – внезапно я предложил нашему полпреду.

Тот согласно кивнул…

И вот, на следующий день я сидел в его кабинете…

Пере до мною был самый настоящий просоленный боевой пятизвёздочный адмирал флота САСШ. Ему было на вид не больше пятидесяти лет… Хотя он на службе ещё с прошлого века…

Адмирал излучал воинствующее дружелюбие и поэтому тут же предложил выпить по американскому обычаю виски с содовой.

Я, естественно, согласился…

И вот мы расположились напротив друг друга в огромных креслах у меленького столика, на котором поместилась бутыль «Джонни Волкера» и сифон с газировкой.

Адмирал задымил огромной «гаваной» и не дожидаясь моего вступления начал сам:

– Мистер Козырев я рад, что у нас снова дружба…

– Я не был сторонником нашей … ээээ…. – замешкался он подбирая слово, – «экспедиции»… в ваш Владивосток в 20-е годы…

При этом он сделал глоток из бокала и затянулся сигарой…

Я промолчал…

Он же улыбнулся и весело сказал:

– Но теперь другое время… парень…

– Мы почти союзники против этих макак…

Заметив моё недоумение, он пояснил:

– Мне понравились ваши лётчики… славные ребята…

– И я говорю своему другу Франклину: «А не сходить ли нам снова к ним во Владивосток?»

И снова поняв, что я не в курсе, он рассказал, что для поддержания добрых отношений… в июле этого 1937 года… состоялся неофициальный визит во Владивосток кораблей Азиатской эскадры флота САСШ под командованием адмирала Гарри Ярнелла, которого хозяин кабинета снисходительно назвал «хороший служака».

– Франклин, потом мне рассказывал, что было непросто…, – пыхнув сигарой, важно произнёс адмирал.

– Сам нарком иностранных дел СССР Литвинов докладывал вашему Сталину: «Американское посольство сообщает, что… визит будет считаться «неформальным». Посольство желает выяснить в неофициальном порядке, желателен ли советскому правительству такой визит».

– При этом Литвинов… наш парень… и говорит вашему Сталину: «Предлагаю ответить на запрос американского посольства положительно. Визит несомненно будет иметь политическое значение и подействует несколько отрезвляюще на Японию».

Я слушал это всё с удивлением и не знал, где тут правда, а где «моряцкая байка» американского пятизвёздочного маремана…

Адмирал же добавил важно:

– Это он моими словами…

Затем Леги проворно вскочил, подбежал к столу и взял там папку.

Которую затем дал мне…

В ней была дипломатическая переписка.

В ноте от 17 июля 1937 года, направленной посольством САСШ в СССР наркому иностранных дел, сообщалось: «Адмирал Военно-морского Флота САСШ Ярнелл, Главнокомандующий Азиатским флотом Соединённых штатов Америки, намеревается – при отсутствии возражений со стороны Советского Правительства – посетить Владивосток с 28 июля по 2 августа 1937 г. на своём флагманском корабле “Аугуста” в сопровождении четырех эсминцев».

В ответной ноте от 22 июля Наркоминдел уведомил посольство САСШ, что «…компетентным властям предложено оказать должное внимание и необходимое содействие адмиралу Ярнеллу… при его посещении с 28 июля по 2 августа сего года Владивостока на флагманском корабле крейсере «Аугуста» в сопровождении четырёх эсминцев».

Адмирал продолжил свой рассказ:

– Старина Ярнелл прилетал сюда… докладывал, как всё прошло…

– Они там хорошо подружились с командэром эскадры Киреев…

Из дальнейшего рассказа адмирала я это понял…

Так оказалось, что только 24 июля 1937 года во Владивостоке была получена телеграмма из Наркомата обороны, внёсшая хоть какую то ясность в характер встречи.

И только 25 июля УВМС были даны указания, на основе которых можно было приступить к разработке плана приёма.

Однако и в этих указаниях количество дней стоянки определено не было. Таким образом, командование флота располагало только тремя днями для подготовки плана мероприятий визита.

Тем не менее за это короткое время было сделано многое – составлен план-календарь для кораблей эскадры, подготовлены и украшены флагами пристани для приёма плавсредств и схода американских моряков на берег, развёрнуты точки для торговли сувенирами, приведены в порядок прилегавшие к центру города улицы и дворы, места массовых гуляний и т.п.

В магазины Владивостока были завезены промышленные и продовольственные товары. Наибольшей проблемой стала ликвидация хлебных очередей.

Вот этот пункт рассказа адмирала меня окончательно убедил в том, что братание флотов произошло…

– Как жаловался ваш командэр, – продолжал адмирал, – эти ваши «…враги народа, сидевшие на хлебозаводах и в органах Заготзерно, создали перебой в снабжении хлебом, в результате чего перед приходом эскадры в городе создались хлебные очереди. Чтобы ликвидировать это, потребовалось энергичное вмешательство Военного совета флота», – сказал он многозначительно.

Я прекрасно понимал, что время для визита было выбрано не самое удачное – в стране после февральско-мартовского пленума Партии была развёрнута кампания по борьбе с «врагами народа».

В жернова репрессий попали не только руководители военного ведомства, обвинённые в контрреволюционном фашистском заговоре, но и руководители многих гражданских наркоматов.

Не спасали ни былые заслуги в годы Гражданской войны, ни недавно полученные ордена за укрепление обороноспособности СССР.

Правда, было одно обстоятельство, существенным образом сказавшееся на том, что этот визит состоялся.

Перед этим Япония начала необъявленную широкомасштабную войну в Юго-Восточной Азии, угрожая территориям подмандатным и САСШ.

Поэтому, как я сейчас понимал, этот визит должен был продемонстрировать общность внешнеполитических позиций наших стран относительно этой агрессии.

Именно поэтому визит состоялся во Владивосток, а не в какой-либо другой порт СССР.

И так… согласно рассказу адмирала… 28 июля 1937 года при большом скоплении народа на набережной, флагманский корабль адмирала Ярнелла крейсер «Аугуста» и четыре американских эсминца появились на траверзе Владивостока.

Навстречу им вышел наш эсминец «Сталин» с представителями Тихоокеанского флота и военным атташе при посольстве САСШ в СССР подполковником Файмолвиллом на борту.

После обмена салютами наций с береговой батареей, корабли стали на якоря на рейде бухты Золотой Рог.

Высадившихся с катера на Комсомольскую набережную, командующего Азиатским флотом адмирала Гарри Ярнелла и сопровождавших лиц ждала торжественная встреча.

В протокольных мероприятиях приняли участие командующий ТОФ Киреев, начальник Владивостокского гарнизона Елисеев, председатель Владивостокского горсовета Егоров и дипломатический агент НКИД СССР во Владивостоке Тихонов.

Далее гостей ждала большая культурно-развлекательная программа.

Вечером в Доме Красной армии и флота Киреев дал банкет в честь адмирала Ярнелла и офицеров эскадры, на котором присутствовали начальствующий состав флота и представители городских властей.

Банкет от имени командующего ТОФ был дан и для унтер-офицеров и команд кораблей, а в ресторане «Золотой Рог» банкет в честь адмирала Ярнелла и офицеров эскадры устроил председатель горсовета Егоров.

Командование флота, точно придерживаясь плана и протокола визита, шло навстречу просьбам американских офицеров показать объекты, не входившие в план посещений.

Так, по просьбе командующего эскадрой было организовано посещение подводной лодки «Щ-116» тремя офицерами, в том числе старшим офицером крейсера, служившим ранее на подводных лодках.

Был показан эсминец «Сталин», а флагманский врач эскадры посетил госпиталь ТОФ.

Лишь в двух случаях гостям было отказано.

Просьба об осмотре судостроительной верфи – завод имени Ворошилова, была отклонена по причине подчинения завода другому наркомату – Наркомтяжпрому и необходимости согласования этого мероприятия с Москвой.

Отклонена была и просьба осмотреть один из аэродромов морской авиации. Мотивом для отказа стало «отсутствие вблизи Владивостока соответствующего аэродрома».

Визит продолжался четыре дня.

Американские моряки приобретали сувениры, фотографировались на память о визите, обменивались адресами с местными жителями и моряками ТОФ.

Где бы американцы ни появлялись, везде встречали радушный приём.

Гости не остались в долгу. Адмирал Ярнелл организовал для командования флота и жителей Владивостока посещение крейсера «Аугуста».

Посетителям демонстрировалось вооружение верхней палубы – артиллерийские установки, торпедные аппараты, самолётные ангары и катапульты.

В завершающий день визита адмирал Ярнелл нанёс протокольный визит Кирееву, и во второй половине дня корабли, вытянувшись в кильватерную колонну, покинули Владивосток. Замыкал строй крейсер «Аугуста».

По ходу своего рассказа, адмирал Леги заглядывал в другую папочку, где по всей вероятности, лежал краткий отчёт об этом визите.

Закончив рассказ о «новой странице отношений наших флотов», – как высокопарно выразился хозяин кабинета, он снова обновил себе содержание бокала и сделал хороший глоток…

Я воспользовался паузой и сообщил о цели своего визита, то есть о линкорах…

Леги важно кивнул и пустился в новое своё повествование…

Я же, не знавший почти ничего о них до этого, узнал, то, что главной силой любого уважающего себя флота являются линкоры.

Это считается аксиомой уже на протяжении почти трёх столетий.

Со времен англо-голландских войн XVII века и до Ютландского сражения 1916 года – исход войны на море решает артиллерийская дуэль двух флотов, выстроенных в кильватерные линии – отсюда и происхождение самого термина «линейный корабль», сокращенно – линкор.

Веру во всемогущество линкора не подорвали ни появившаяся авиация, ни подводные лодки.

И после прошлой мировой войны большинство адмиралов и военно-морских теоретиков по-прежнему измеряют силу флотов количеством тяжелых орудий, суммарным весом бортового залпа и толщиной брони.

Но именно эта исключительная роль линейных кораблей, считающихся неоспоримыми властелинами морей, и сыграла с ними злую шутку…

Эволюция линкоров в первые десятилетия нынешнего ХХ века была поистине стремительной.

Если к началу Русско-японской войны в 1904 году крупнейшие представители этого класса, именовавшиеся тогда эскадренными броненосцами, имели водоизмещение порядка 15 тысяч тонн, то у построенного в Англии два года спустя знаменитого «Дредноута» – это имя стало нарицательным для его многочисленных последователей, – полное водоизмещение составляло уже 20 730 тонн.

«Дредноут» казался современникам гигантом и верхом совершенства.

Однако уже к 1912 году на фоне новейших сверхдредноутов он выглядел вполне заурядным кораблем второй линии…

А еще через четыре года англичане заложили знаменитый «Худ» водоизмещением 45 тысяч тонн!

– Невероятно, но мощные и дорогостоящие корабли в условиях безудержной гонки вооружений устаревают буквально за три-четыре года, и их серийная постройка становится чрезвычайно обременительной даже для самых богатых стран, – важно заявил адмирал и затянулся сигарой.

– Отчего же так получается?, – не удержался я от вопроса.

Он снисходительно на меня глянул, отпил из своего бокала и продолжил…

Дело в том, что всякий боевой корабль представляет собой компромисс многих факторов, главными из них считаются три: вооружение, защита и скорость хода.

Каждая из этих составляющих «съедает» значительную часть водоизмещения корабля, поскольку и артиллерия, и броня, и громоздкие силовые установки с многочисленными котлами, топливом, паровыми машинами или турбинами очень тяжелые.

И конструкторам, как правило, приходится жертвовать одним из боевых качеств в пользу другого.

Так, адмирал мне сообщил, что итальянской кораблестроительной школе присущи быстроходные и сильно вооруженные, но слабо защищенные линкоры.

Немцы, наоборот, ставят во главу угла живучесть и строят корабли с очень мощным бронированием, но умеренной скоростью хода и облегченной артиллерией.

Стремление же обеспечить гармоничное сочетание всех характеристик с учетом тенденции постоянного увеличения главного калибра приводит к чудовищному росту размеров корабля.

Как это ни парадоксально, – заявил рассказчик, – но появление долгожданных «идеальных» линкоров – быстроходных, сильно вооруженных и защищенных мощной броней – довело саму идею таких кораблей до полного абсурда.

– Ещё бы!, – воскликнул он, – плавучие монстры из-за своей дороговизны подрывают экономику собственных стран значительнее, чем вторжения вражеских армий!

При этом в море они в последнюю войну почти не выходили: адмиралы не хотят рисковать столь ценными боевыми единицами, поскольку потеря даже одной из них приравнивается практически к национальной катастрофе.

– Линкоры из средства ведения войны на море превратились в инструмент большой политики, – констатировал он.

И продолжение их строительства определяется уже не тактической целесообразностью, а совершенно иными мотивами.

– Например – престиж страны , – подумал я.

Необходимость остановить раскрученный маховик гонки морских вооружений осознавали правительства всех стран, и в 1922 году на созванной в Вашингтоне международной конференции были приняты радикальные меры.

Делегации самых влиятельных государств согласились существенно сократить свои военно-морские силы и закрепить суммарный тоннаж собственных флотов в определенной пропорции в течение последующих 15 лет.

На этот же срок практически повсеместно прекратилось и строительство новых линкоров.

Единственное исключение было сделано для Великобритании – страны, вынужденной сдать на слом наибольшее число совсем новых дредноутов.

Но те два линкора, которые могли построить англичане, не имели бы идеальное сочетание боевых качеств, поскольку их водоизмещение должно было измеряться величиной 35 тысяч тонн.

Вашингтонская конференция стала первым в истории реальным шагом по ограничению наступательных вооружений в глобальном масштабе.

– Она дала мировой экономике некоторую передышку. Но не более того, – согласился я.

Адмирал довольно кивнул и продолжил:

– Теперь, парень поговорим о России… Мечта о «большом флоте»…, – пыхнул сигарой хозяин кабинета в потолок.

Дальше я узнал, что 1914 году Российский Императорский флот по темпам роста занимал первое место в мире.

На стапелях верфей в Петербурге и Николаеве один за другим закладывались могучие дредноуты.

Россия довольно быстро оправилась от поражения в Русско-японской войне и снова претендовала на роль ведущей морской державы.

Однако революция, Гражданская война и всеобщая разруха не оставили и следа от былой морской мощи империи.

Нашему Красному флоту в наследство от «царского режима» достались лишь три линкора – «Петропавловск», «Гангут» и «Севастополь», переименованные соответственно в «Марата», «Октябрьскую Революцию» и «Парижскую Коммуну».

По меркам 1920-х годов эти корабли уже выглядели безнадежно устаревшими. Неудивительно, что Советскую Россию на Вашингтонскую конференцию не пригласили: её флот в то время всерьез не воспринимали.

Поначалу особых перспектив у Красного флота действительно не существовало.

У правительства большевиков значились куда более срочные задачи, нежели восстановление былой морской мощи.

К тому же первые лица государства, Ленин и Троцкий, смотрели на военный флот как на дорогую игрушку и орудие мирового империализма.

Поэтому на протяжении первых полутора десятилетий существования Советского Союза корабельный состав РККФ пополнялся медленно и в основном лишь катерами да подводными лодками.

Но в середине 1930-х годов морская доктрина СССР резко изменилась.

К тому времени «вашингтонские линкорные каникулы» закончились и все мировые державы принялись лихорадочно наверстывать упущенное.

Два международных договора, подписанные недавно в Лондоне, пытались хоть как-то сдержать размеры будущих линейных кораблей, но все оказалось тщетным: практически ни одна из стран-участниц соглашений с самого начала не собиралась честно выполнять подписанные условия.

Франция, Германия, Италия, Великобритания, США и Япония приступили к созданию нового поколения кораблей-левиафанов.

– Вот и ваш Сталин, воодушевленный успехами индустриализации, тоже не захотел оставаться в стороне, – подмигнул мне адмирал.

И Советский Союз стал еще одним участником нового витка гонки морских вооружений…

В июле 1936 года Совет Труда и Обороны СССР с благословения Сталина утвердил семилетнюю программу «крупного морского судостроения» на 1937-1943 годы – её обычно именуют программой «Большого флота», – добавил адмирал со знанием дела.

– В соответствии с ней предполагается построить 533 корабля, в том числе 24 линкора!

– Для вашей советской экономики цифры абсолютно нереальные. Все это понимали, но возразить Сталину никто не рискнул, – воскликнул Леги с восхищением.

Вообще-то, – замети он далее, – по нашим данным… к разработке проекта нового линейного корабля советские конструкторы приступили еще в 1934 году.

Дело продвигается с трудом: опыт создания больших кораблей у них полностью отсутствует.

Пришлось привлечь иностранных специалистов – сначала итальянских, затем американских.

– Вот от куда сведения?, – понял я, а адмирал продолжал…

В августе 1936 года, после анализа различных вариантов, было утверждено техзадание на проектирование линкоров типа «А» – проект 23 и «Б» проект 25.

От последнего вскоре отказались в пользу тяжелого крейсера проекта 69, зато тип «А» постепенно вылился в бронированного монстра, оставлявшего далеко позади всех своих зарубежных собратьев.

Тут от американского адмирала я узнал, что Сталин питает слабость к кораблям-гигантам! – Кто бы мог подумать?, – удивился мысленно.

Адмирал между тем сообщал мне подробности…

Прежде всего решили не ограничивать водоизмещение. СССР не был связан никакими международными соглашениями, и поэтому уже на стадии технического проекта стандартное водоизмещение линкора достигло 58 500 тонн.

Толщина броневого пояса составила 375 миллиметров, а в районе носовых башен – 420!

Броневых палуб будет три: 25-мм верхняя, 155-мм главная и 50-мм нижняя противоосколочная.

Корпус оснащается солидной противоторпедной защитой: в центральной части итальянского типа, а в оконечностях – американского.

Артиллерийское вооружение линкора проекта 23 включает в себя девять 406-мм орудий Б-37 с длиной ствола 50 калибров, разработанных сталинградским заводом «Баррикады».

Советская пушка сможет стрелять 1105-килограммовыми снарядами на дальность 45,6 километра. По своим характеристикам она превосходит все зарубежные орудия этого класса.

Главная энергетическая установка советского линкора – три турбозубчатых агрегата мощностью по 67 тыс. л. с.

Для головного корабля механизмы планируют купить у швейцарского филиала английской фирмы «Браун Бовери», для остальных силовую установку должен будет изготовить по лицензии Харьковский турбинный завод.

Предполагается, что скорость линкора составит 28 узлов и дальность плавания 14-узловым ходом – свыше 5 500 миль.

Далее хозяин кабинета заговорщицки сказал, что есть сведения, что программа «крупного морского судостроения» будет пересмотрена.

В новой «Большой судостроительной программе», с одобрения Сталина, «малых» линкоров типа «Б» уже не будет, зато число «больших» проекта 23 увеличится с 8 до 15 единиц.

– Правда, – сказал скептически адмирал, – никто из специалистов не сомневается, что и это число, равно как и предыдущий план, относится к области чистой фантастики.

И пояснил мне, что даже «владычица морей» Великобритания и амбициозная нацистская Германия рассчитывают построить лишь от 6 до 9 новых линкоров. Реально оценив возможности нашей промышленности, адмирал сказал, что скорее всего Сталину придётся ограничиться четырьмя кораблями.

По его сведениям, головной линкор «Советский Союз» заложат на ленинградском Балтийском заводе в следующем 1938 году.

За ним последуют «Советская Украина» на верфи в Николаеве, «Советская Россия» и «Советская Белоруссия» в городе Молотовск.

По поводу последних, адмирал совсем был пессимистичен, сказав, что по его данным там и верфей то нет…

К этому он добавил, что насколько ему известно, не выдерживаются и сроки изготовления артиллерии и брони.

Хотя создание опытного 406-мм орудия идёт успешно на заводе «Баррикады»…

Успеют сдать 12 стволов морских суперпушек, но ни одной башни в срок собрать не смогут.

Очень большие проблемы с выпуском брони.

Из-за утраты опыта в изготовлении броневых плит большой толщины – до 40% их идёт в брак. А переговоры о заказе брони у фирмы Круппа завершились ничем.

Далее Леги перешёл ближе к делу… и сообщил мне, что президент Рузвельт, может быть, под впечатлением того, что японская агрессия скоро распространится уже на значительную часть Тихого океана, заявил адмиралу Леги, что он «был бы доволен, если бы контракт с советами на два линкора, находившийся в стадии обсуждения, был бы осуществлен».

Затем адмирал встал и торжественно пообещал мне о всяческом своём содействии в этом деле…

На этом мой визит закончился, а я нагруженный информацией отправился её переваривать…

***

Москва, Кремль

Сталин перечитывал очередное сообщение таинственного бескорыстного информатора под псевдонимом «Смена».

В нём говорилось о чешско-германских переговорах.

Сначала в связи с новым Локарно предполагалось заключить договор о ненападении, который был бы расширением арбитражного договора, заключенного между Германией и Чехословакией одновременно со старым Локарно.

Когда исчезла уверенность в заключении нового Локарно, возникла мысль о самостоятельном заключении договора о ненападении между Германией и Чехословакией, причем мысль эта принадлежит Гитлеру.

За последнее время на эту тему велись неофициальные переговоры в Праге через личного доверенного Гитлера – Траутмансдорфа.

За такой договор будто бы стоят Гитлер и Шахт, против него высказывается Геббельс, Геринг и рейхсвер колеблются, а Нейрат ничего об этом не знает. Чехословакия настаивает на оговорках о ненарушимости всех существующих договоров Чехословакии, особенно с Францией, Малой Антантой и СССР, а также о невмешательстве во внутренние дела, в особенности в вопросе о нацменьшинствах.

Ожидается, что после неофициальных разговоров Германия сделает предложение об официальных переговорах, которые Чехословакия не сможет отклонить, но она будет консультировать своих союзников, в том числе и СССР.

Крофта дал заверение, что не будет допущено ничего угрожающего уровню и характеру нынешних взаимоотношений с СССР, которые в глазах Чехословакии являются единственной реальной гарантией безопасности.

Представляется сомнительным, чтобы Гитлер мог согласиться на чехословацкие условия, и поэтому если действительно эти условия являются окончательными, то вряд ли из переговоров что-либо выйдет.

По-вндимому, Гитлер действительно стремится продемонстрировать каким-либо пацифистским жестом свое миролюбие.

О визите Геринга в Варшаву «Смена» сообщал следующие сведения:

Цель визита заключалась в стремлении склонить руководство польской армии к заключению военного договора с Германией, иначе говоря, военного союза, каковая цель не достигнута.

Геринг считает, что ему удалось улучшить отношения между Германией и Польшей, основываясь на том факте, что Рыдз-Смиглы целиком и полностью принял политику Бека.

Геринг будто бы предлагал в целях углубления германо-польских отношений полностью ликвидировать вопрос о Польском коридоре путем отказа от него со стороны Германии, если через коридор будет проложен прямой железнодорожный путь или автострада в виде узкой полосы отчуждения. Геринг не скрывал намерения Германии вернуть город Данциг, но обещал ничего не предпринимать без договоренности с Польшей.

Германия ничего не имеет против улучшения польско-французских отношений и с удовлетворением констатирует совпадение отношений Германии и Польши к Чехословакии и приветствует выступления Польши против советско-чехословацкого пакта.

Целью германской политики, говорил Геринг, остаётся раздел территории Советского Союза.

Его дословные слова: «Вы займете Украину, а нам – север».

Поэтому дружба между Польшей и Германией должна быть ещё больше укреплена н дополнена военным соглашением.

Рыдз-Смиглы отвечал в дружеском тоне, и короче.

Польско-французский союз носит исключительно оборонительный характер и является только двусторонним, доказательством чего служит отношение Польши к Чехословакии.

В скором времени в Варшаве под председательством одного из бывших польских премьер-министров будет организовано германо-польское общество, целью которого будет дальнейшее сближение и улучшение отношений между этими странами.

Оба, как Геринг, так и Рыдз-Смиглы, остались довольны беседами.

Геринг говорил, что его еще никогда не встречали так дружески в Польше, как в этот раз, и он надеется, что путем упорной работы удастся включить Польшу в военный союз.

Он очень доволен отсутствием расхождений между польскими военными кругами и Беком, который, по мнению Геринга, уже теперь че прочь был бы заключить военный союз с Германией.

Рыдз-Смиглы будто бы в восторге от прямодушия и обаяния Геринга.

Далее «Смена» сообщает, что у его создалось впечатление, что новые полномочия, данные германскому минвнуделу (считай гестапо) в отношении иностранцев, целятся в наших граждан.

Речь идет, очевидно, о сотрудниках торгпредства и членах приемочных комиссий, ибо других советских граждан в Германии как будто нет.

На всякий случай необходимо заранее принять меры всем тем, кого это может касаться.

Допускаю, пишет далее «Смена», что Шулембург не будет возвращаться в Москву до ликвидации вопроса об отозвании Баума и, может быть, даже до процесса над немцами.

Рекомендую Вам не принимать слишком близко к сердцу отказ немцев от посещения ваших приемов и обедов и неприглашение вас на их приемы.

На этом послание агента «Смена» заканчивалось.

Сталин отложил лист в сторону и принялся читать следующий.

Далее шло донесение от Козырева, с информацией из разных источников.

В нём Козырев сообщал, что Иден высказывает надежду, что к концу осени в Европе создастся обстановка, благоприятствующая обсуждению крупных её проблем.

Основания для такой надежды следующие: по имеющимся у английского правительства определенным сведениям, Германия все больше склоняется к необходимости «уйти» из Испании и ищет для этого только подходящей формы; та же тенденция усиливается в Риме, ибо внутреннее положение Италии очень тяжело, Абиссиния съедает огромное количество сил и денег, интервенция же в Испании требует все новых вложений людей, оружия и средств, которыми Муссолини не располагает.

Испанская авантюра становится всё более непопулярной в Италии.

Поэтому Иден убежден, что сейчас не приходится опасаться посылки новой большой армии из Италии в Испанию.

Наоборот, можно надеяться на «уход» Италии из Испании, если удастся найти форму, при которой Муссолини сумеет спасти свое лицо.

В случае «ухода» Германии и Италии можно будет рассчитывать на окончание испанской войны к зиме, причем Идеи, конечно, предпочитал бы решение войны путем гнилого компромисса.

Он говорил, что хотя детали черчиллевского «плана», изложенные им во время дебатов в парламенте, могут быть оспариваемы, но в основе в нём заложена здоровая мысль.

Если таким образом «испанский вопрос» к зиме окажется ликвидированным, будет расчищен путь для постановки в порядке дня основных европейских проблем.

Тем более что к тому времени британские вооружения сделают дальнейший шаг вперед, а внутренние трудности Германии и Италии еще больше усилятся.

Дочитав до конца, Сталин отложил лист и задумался…

В его планы как раз и не входит, чтобы Гитлер и Муссолини выскользнули из его капкана в Испании…

И если они оттуда захотят уйти, то должны за это понести не только репутационные издержки, как то «утрата лица» или престижа…

Тут Сталину на ум пришёл давний разговор с Козыревым, в котором тот упомянул, что необходимо судить за военные преступления. Дескать гибель мирных жителей в результате преднамеренных обстрелов жилых кварталов это и есть такое преступление, не говоря уже об остальных ужасах войны: голод, лишение крова, насилия и так далее…

Нужно будет Литвинову дать поручение начать эту мысль продвигать в Лиге наций и требовать суда над военными преступниками – наёмниками из Италии и Германии, что воюют в Испании.

А Ежову поручить собирать материал по таким случаям там, чтобы всё это потом представить на процессе…

– А что? Можно же и заочно судить!, – пронеслась мысль у Генсека.

– Пусть бесятся и воюют там, чем тут у нас, – решил Сталин.

Затем он перешёл к следующему донесению Козырева о ситуации с поставками оружия в Испанию и выполнению задания по линкорам…

Глава 3.

Но даже после моего визита к адмиралу Леги, флотское руководство САСШ продолжало саботировать проект постройки линкоров для СССР.

Некоторые офицеры министерства военно-морского флота фактически шантажировали представителей различных частных фирм.

Поскольку распределение американских заказов частным фирмам в значительной степени зависело от военно-морского министерства, давление со стороны его представителей имело значительный эффект.

Я, кстати, тоже не принял окончательного решения – нужны ли эти …. или вообще любые…. линкоры СССР?

В моей голове прочно сидела мысль, что в будущей войне от них толку не будет совсем.

При стремительном развитии авиации, линкоры вблизи берега становились просто большой и малоподвижной… почти идеальной мишенью для бомбометания. И даже торпедирования. Так как уже появились самолёты-торпедоносцы.

Я себя великим стратегом ни в коем разе не считал… Просто вот знал и всё…

– что одно будет полезно и нужно, а другое нет…

К той информации, что я узнал от адмирала Леги, я прибавил и полученную мною из вполне себе открытых источников…

Сейчас американцы завершали проектирование и собирались заказать два линкора типа «Норт Кэролайн» и четыре типа «Саут Дакота», спроектированные с учётом ограничений, наложенных Лондонским морским договором 1930 года, – с водоизмещением в 35 000 тонн и вооружением из девяти 406-мм 45-калиберных орудий.

Первоначально по проекту линкоры типа «Норт Кэролайн» имели вооружение из 356-мм орудий в соответствии со вторым лондонским соглашением.

Но договор не ратифицировала Япония.

И сейчас стало окончательно ясно, что Япония его не подпишет.

На этот случай в договоре предусматривался возврат к условиям договора 1930 года – «эскалация» ограничений до 406-мм по орудиям.

Поэтому два линкора типа «Норт Кэролайн» строились с 406-мм орудиями, возможность чего закладывалась в исходном проекте.

Кроме того, обсуждается, что Великобритания, САСШ и Франция подпишут протокол об изменениях ко второму Лондонском договору, в котором максимальное стандартное водоизмещение линкора будет ограничиваться уже 45 000 тоннами.

А совсем недавно начали поступать сведения о том, что Япония построит три линейных корабля с вооружением из 406-мм орудий и водоизмещением порядка 46 000 тонн.

Поступали сведения и о том, что последующие японские линкоры могут получить вооружение из 457-мм орудий.

Было очевидно, что грамотно спроектированный 45-тысячетонный линкор будет мощнее 35-тысячетонного.

На тот момент Япония уже обладала четырьмя быстроходными линкорами типа «Конго».

Для борьбы с ними Генеральный совет ВМС САСШ хотел иметь быстроходный линкор и ещё на этапе проектирования типа «Норт Кэролайн» отдавал предпочтение проекту «Схема XVA», который должен был развивать скорость в 33 узла.

Такой линкор был бы оптимален и для действий совместно с авианосными соединениями.

На основании этих соображений были созданы два набора проектов.

В первом наборе рассматривались несколько вариантов 27-узловых очень хорошо забронированных и хорошо вооружённых линкоров, в том числе с вооружением из 457-мм орудий.

В качестве альтернативы рассматривались «убийцы крейсеров» – «35-узловые» линкоры с вооружением из 406-мм орудий.

Основной их задачей была охота за многочисленными японскими крейсерами, и потому защита рассчитывалась только на противодействие 203-мм снарядам. Оба набора вариантов значительно превышали лимит водоизмещения в 45 000 тонн, достигая 50 000 тонн.

В это время в Конгрессе САСШ преобладали изоляционистские и пацифистские настроения, так что «протолкнуть» через него линкор с таким водоизмещением было бы сложно.

В сложившейся ситуации начальник отдела предварительного проектирования Чантри счёл за благо заказать разработку трёх проектов более умеренного «быстроходного» линкора – под условным типовым названием «Айова».

Такой линкор должен был иметь защиту от 406-мм снарядов и скорость в 32,5 узла.

Вооружение одного проекта состояло из девяти, а у остальных – из двенадцати 406-мм орудий.

Но даже в этом случае водоизмещение всех «умеренных» проектов также значительно превышало 45 000 тонн.

Из всей этой информации следовал очевидный вывод: если строить линкор в СССР, то для этого нужно изъять из народного хозяйства 45 000 тонн высококачественного металла. А с учётом брака – все 100 тысяч тонн… Не говоря уже о дефицитных устройствах и механизмах.

Например, один наш самый современный танк БТ-7, хорошо показавший себя в боях в Испании, имеет вес до 15 тонн. Это же 3 тысячи танков – если по весу!

А так то 45 тысяч тоннаж судна – это не полный его вес, а только той части, что погружена в воду. Так что полный вес все 60 тысяч тонн… если не больше.

С другой стороны, я так же прекрасно знал, что если война будет, то все эти танки сгорят в первый месяц из-за плохого руководства такими большими их массами.

В Испании там совсем другая тактика. Там горы и узкие долины. Коннице негде развернутся, что там про лавину танков!

А вот на просторах той же Украины… Где степь, как стол – ровная… там конечно…

Да и в лесисто-болотистой местности севера Украины и Белоруссии тоже есть где маневрировать. Но снова всё упирается в умение это делать!

Но всё же… по моему здравому рассуждению… пусть у нас буде лучше даже 20 тысяч танков на начало будущей войны, чем их будет меньше из-за желания Сталина иметь 2-3 линкора, – как по мне… нам совершенно не нужных ни на каком участке будущего фронта.

Но в тоже время я знаю Сталина… Если он что-то захотел, то будет этого добиваться… всеми способами…

И если я сорву или затяну с принятием решения о постройке этих линкоров тут… то он наверняка… как и сообщил мне Леги, заставит их строить даже за полярным кругом в этом Молотовске… куда и приличной то железной дороги нет, чтобы туда возить такую порву металла и всего прочего…

А раз на линкоры деньги есть… а мне об этом Сталин сообщил, то я должен всё предпринять, чтобы их тут и построили.

С этим решением я нанес дружеский визит Рузвельту…

Это было вечернее чаепитие …

В состоявшейся короткой деловой беседе с президентом САСШ я главное внимание уделил вопросу о линкорах.

Я сказал ему, что мне трудно понять, почему этот вопрос остается без движения?

Советское правительство готово заплатить за строительство двух линейных кораблей водоизмещением в 45 000 тонн, которые будут строиться в Соединенных Штатах, от ста двадцати до двухсот миллионов долларов, причем наличными.

Рузвельт приподнял брови от удивления… Я приблизительно знал цены строительства предыдущих линкоров и завысил их в полтора раза…

Моё личное вмешательство сыграло свою роль.

Через неделю Рузвельт, собрав у себя высших офицеров военно-морского министерства и чиновников Государственного департамента, подтвердил им, что он одобряет строительство в САСШ двух линейных кораблей водоизмещением в 45 000 тонн для СССР.

Он не только заявил, что отсутствуют какие-либо возражения против этой сделки, но повторил ранее сказанные им слова, что он лично очень надеется на её осуществление.

Не ограничиваясь этим, на сей раз он приказал министерству военно-морского флота оказать содействие конструкторам, судостроителям и советским представителям, которые будут участвовать в осуществлении проекта.

Когда президента предупредили, что некоторые руководящие работники военно-морского министерства все же могут уклониться от поддержки проекта, Рузвельт посоветовал назначить ответственным за все мероприятие офицера в ранге адмирала.

В тот же день Государственный департамент сообщил советскому послу Трояновскому о принятых решениях. Тот тут же позвонил мне…

А уже позже… в ходе рабочих встреч с адмиралом Леги, я узнал все эти подробности…

Я был счастлив… так как хорошо знал, что начни строить эти линкоры Сталин у нас, то они вряд ли бы были готовы к войне.

А здесь в САСШ такая вероятность была и весьма высокая… У них тут на строительство уходило до двух лет, так что к 1940-му году они войдут в строй.

Другой вопрос их необходимости… Но опять же… что-то мне подсказывало, что возможно их выкупит у СССР то же самое военно-морское министерство САСШ, предвидя войну с Японией.

И такая поспешная их положительная реакция как раз и связана с этим… Так как Конгресс вряд ли в обозримом будущем согласится на развёртывания строительства, по программе, что сейчас обсуждается, без реальных фактов угрозы. А когда они будут, то и решение поспеет… и сами линкоры уже будут готовы.

А нам к тому времени, опять же, как подсказывает мой мозг, будут нужные не плавучие сотни миллионов долларов, а реальные военные материалы… да даже просто сахар и мука… с тушёнкой. Тут такая зовётся «спам», а у меня в голове упорно – «второй фронт». К чему бы это?

***

За процессами в СССР, в Испании и тут в Америке, я старался не упускать дел в Германии…

Так весьма интересными в последнее время стали сообщения от фон Папена, который … как он выразился… был сослан Гитлером в ссылку послом в Австрию.

Общее положение в Европе за лето прошлого 1937 года изменилось незначительно.

Но как пишет мне фон Папен, австрийское правительство должно было ясно понять, что Муссолини стал весьма ненадежной опорой для Австрии, в её действиях, направленных против Германии.

В сентября дуче в сопровождении графа Чиано прибыл с официальным визитом в Германию.

В Мюнхене он имел продолжительную беседу с Гитлером и – к тайному удовольствию огромного множества людей – произвел фюрера в почетные капралы фашистской милиции.

Можно было считать, – как пишет фон Папен, что Гитлер, никогда не выслужившийся в германской армии выше чина ефрейтора, заработал, наконец, продвижение по службе.

Потом последовала длинная серия официальных визитов в Рур и посещение осенних маневров в Мекленбурге.

По приглашению его, как он пишет, старинного друга генерал-полковника фон Фрича, Папен присутствовал на заключительном этапе этих маневров и был свидетелем того, как он делал для фюрера и дуче обзор их результатов. Контраст между двумя лидерами был чрезвычайно заметен для Папена. Муссолини, со своей резко очерченной римской головой, могучим лбом и волевой челюстью, значительно больше подходил на роль Цезаря, чем его странно подавленный и бесхарактерный партнер, – как язвительно написал Папен.

Когда Фрич суммировал способности новой армии и предупредил об опасности переоценки её все ещё не проверенной на деле силы и о невозможности выполнения ею военных действий на два фронта, Гитлер только ухмылялся, а Муссолини выразительно кивал в знак согласия.

Папену даже показалось, что в этом новом дружеском партнерстве сильный характер Муссолини вполне может быть доминирующей стороной и оказать хорошее влияние на неустойчивый темперамент Гитлера.

Другим гостем на маневрах был лорд Лондондерри, который по приглашению Геринга задержался ещё на несколько дней, чтобы принять участие в охоте на оленей и зубров в Дарссе, правительственной охотничьей резиденции на берегу Балтийского моря.

Геринг спросил у Папена, нет ли у того желания сопровождать их английского гостя, и он тотчас же согласился.

Как писал далее Папен, он всегда считал, что охота и длинные вечера вокруг открытого огня предоставляют великолепную возможность для завязывания истинных человеческих связей, столь трудных в условиях формальностей дипломатического существования.

Лорд Лондондерри был по-настоящему заинтересован в получении истинной картины положения в новой Германии и находился под сильнейшим впечатлением от демонстрации её военной мощи.

Пепен объяснил ему, что лучшим способом решения непосредственных проблем являются прямые переговоры с Гитлером.

«Преувеличенный национализм нацистской партии лишится ветра в несущих его вперед парусах при условии, что будут разорваны последние путы, наложенные Версальским договором» – витиевато выразился фон Папен.

Если это будет исполнено, писал он, то у него почти исчезнет страх перед будущим, и добавил, что, по его мнению, новая дружба Гитлера с дуче может оказать на фюрера отрезвляющее воздействие.

«До тех пор, пока поколение, прошедшее через Первую мировую войну, имеет хоть какое-то влияние на ход событий, второго взрыва не произойдет», – заверил Папен его.

И таково, действительно, было твердое убеждение Папена.

Лорд Лондондерри с доверием отнёсся к его утверждениям, и как далее писал Папен, для него было исключительным удовольствием говорить с таким благородным и искренним человеком. Он, по его мнению, являл собой законченный тип аристократа довоенной эпохи.

«Насколько проще, дорогой Серж, могло бы стать решение международных проблем, если бы реальная власть во всех странах находилась в руках таких людей, которые все вместе составляли бы некое всемирное семейство» – витал в облаках фон Папен.

До окончания визита лорда произошел забавный случай, – писал Папен.

Геринг приложил громадные усилия, чтобы возродить породу зубров, которые некогда бродили по всей Северной Европе, и содержал в полусвободном состоянии стадо этих животных при своем охотничьем домике в Каринхалле. Он очень любил похваляться перед гостями, что наконец-то может предоставить им возможность пострелять дичь, которая требует от охотника умения и личного мужества.

Лорд Лондондерри с великим энтузиазмом отнесся к идее охоты на бизона.

Он не знал, что в Дарссе зубров нет, как не знал и того, что Геринг, чтобы восполнить этот недостаток, приказал доставить из Каринхалля подходящего быка.

В Каринхалле главный егерь не видел смысла посылать на убой английскому лорду одного из своих немногочисленных здоровых и сильных зверей и велел отправить никчемное животное, которое, по его мнению, вполне годилось для этой цели.

Главный егерь в Дарссе выпустил его в часть леса, окруженную кольцом загонщиков, и, хотя и заметил негодное состояние зубра, в красках рассказал лорду Лондондерри, что удалось обложить великолепное животное, которое обеспечит ему на следующий день замечательную охоту.

В четыре часа утра в охотничий домик ворвался взволнованный посыльный с известием, что зверь вырвался, предварительно напав на одного из загонщиков, и после нескольких часов погони по следу они его потеряли.

Лорд Лондондерри был страшно разочарован, но его удалось задобрить, предложив ему первоклассного оленя.

Он так никогда и не узнал, что все усилия главного егеря в течение ночи обнаружить зубра на ногах ни к чему не привели, поскольку зверь просто упал на землю и издох из-за лишений, перенесенных при перевозке.

От отчаяния главный егерь попросту выдумал подобающую историю.

Как пишет Папен, он уверен, что лорд Лондондерри был бы весьма удивлен, узнав, что Третий рейх довёл свои театрализованные представления даже до глубины лесов Северной Европы.

Я знал об этом визите дуче и лорда и из других источников…

К сожалению, мне не смогли изложить в подробностях о ходе той военной игры, что разыграли перед ними немцы, поскольку мой источник принимал косвенное участие в её разработке и проведении.

Достоверно известно мне только то, что прошла она успешно, а Йодль удостоился самых высоких похвал Гитлера и Бломберга…

Фон Бломберг – военный министр и командующий вермахта устроил пышный приём для высоких зарубежных гостей в здании военного министерства. Приглашением рейхсминистра воспользовались начальник британского генштаба фельдмаршал Эдмунд Айэнсайд и группа высших офицеров, дуче – глава итальянского правительства и военный министр Бенито Муссолини, граф Чиано – министр иностранных дел и его зять, и сопровождавшие их официальные лица, а также все военные атташе европейских стран в Берлине. Там впервые продемонстрировали им учебный морской бой и маневрирование подводных лодок в Поморской бухте под Свинемюнде, бомбардировщики люфтваффе имитировали атаку с больших высот и на бреющем полете, легкие танки танковой дивизии произвели эволюции перед трибунами с почетными гостями.

На прощальном ужине в офицерском клубе люфтваффе на аэродроме в Тутове, штаб-квартире войсковых учений, организаторы мероприятия принимали поздравления от восхищенных гостей.

Как сообщал источник, «следует признать, что этот первый опыт совместных учений действительно удался». Главный «виновник торжества» – генерал Гальдер – внёс решающий вклад в успех общего дела.

Единственным диссонансом стало неожиданное появление взводов военных репортеров и корреспондентов министерства пропаганды из состава будущих «пропагандистских рот». Генерал-лейтенант Эрих Хепнер, начальник штаба командующего 1 группой армий генерал-оберста Герда фон Рундштедта, в резкой форме потребовал, чтобы «господа журналисты не мешались под ногами».

Обиженные «пропагандисты» собрались было уезжать, но тут вмешался Кейтель, и гармония была восстановлена. Окрыленным военным репортерам даже удалось взять несколько интервью у участников и организаторов маневров.

После маневров Муссолини прибыл в столицу в качестве официального гостя фюрера.

В его честь Гитлер устроил в Берлине военный парад, а вечером многотысячная толпа демонстрантов приветствовала дуче на имперском стадионе.

Вначале Гитлер, а потом и Муссолини – на немецком языке!, обратились с трибуны к ста тысячам собравшихся.

Внезапно обрушившийся на город воистину тропический ливень в считанные минуты разогнал промокших до нитки людей, а гости в течение часа не могли добраться до машины, чтобы разъехаться по домам.

Таким образом Италия больше не гарант Австрии…

Возвращаясь к Австрии и к переписке с фон Папеном, я вспоминал детали…

Так он сообщал, что месье Дельбос, французский министр иностранных дел, даже высказал мнение, что последний шанс на спасение Австрии лежит в её объединении с Германией.

Геринг пригласил министра иностранных дел Австрии Шмидта в Берлин на охотничью выставку.

Во время визита Шмидту показали карту Европы, на которой отсутствовала граница с Австрией, – для хороших охотников не существует границ, объяснил ему с улыбкой Геринг.

Какое бы впечатление ни произвел этот инцидент, визит положил начало долгой переписке между этими людьми, которая может привести к объединению Австрии с Германией, – был уверен Папен.

После международной охотничьей выставки в Берлине, Папен на короткое время заехал в Париж, где Всемирная выставка предоставила ему, как он писал, удобную возможность вести политические беседы, не привлекая своим присутствием чрезмерного внимания.

Он встретился с премьер-министром месье Шотаном, а также с месье Рейно, Бонне, Пьетри, Даладье и другими ведущими деятелями Франции.

Особую важность он придавал беседе по австрийскому вопросу с лидером социалистов месье Леоном Блюмом.

В тот момент тот уже не занимал никакого министерского поста, но его партия служила одной из главных опор правительства.

Как писал Папен, он был вынужден сохранять их свидание в тайне, чтобы не позволить нацистам извлечь политическую выгоду из его встречи с человеком, являвшимся одним из главных объектов их антисемитской пропаганды.

Месье Блюм принял Папена, как тот описывает, в отделанной со вкусом квартире и с большим интересом выслушал то, что он имел ему сообщить.

Эта собака Блюм, как указывает в своём письме Папен «просил его передать своим партийным коллегам, что автономная Австрия в составе общегерманской федерации станет шагом вперед на пути к европейскому объединению, создание которого являлось целью самих социалистов».

«Если в конце концов в отношении Австрии и Германии произойдет отказ от политики Ришелье «разделяй и властвуй», то этот шаг будет сторицей оплачен улучшением отношений между Францией и Германией, что является непременным условием достижения европейского мира и безопасности», – сказал далее Блюм.

Затем Папен добавил, что по его мнению, только таким путем Германия получит возможность возвратиться к своей традиционной роли в Центральной Европе и превратиться в бастион на пути наступающего на запад коммунизма. Поэтому, говорил ему Папен, он будет чрезвычайно благодарен, если Франция сможет отказаться от своего отрицательного отношения ко всяким изменениям в статусе Австрии и благосклонно отнесётся к эволюционному развитию отношений этой страны с Германией.

Блюм, по словам Папена, не мог дать никаких гарантий, но пообещал обсудить вопрос с членами своей партии и различными министрами.

Конечно, я, зная Папена, мог предполагать некую двусмысленность сказанного, но врать уж совсем тот не имел привычки.

Далее Папен мообщал, что почти все, с кем он говорил, выражали мнение о необходимости выработки каких-либо эволюционных методов для решения проблемы австро-германских отношений.

Министр финансов месье Бонне продемонстрировал совершенное понимание деятельности Папена в Австрии.

А когда он организовал его встречу с месье Шотаном, то выяснилось, что премьер-министр вполне готов к обсуждению нового подхода к проблемам Центральной Европы.

Кроме того, он выразил надежду, что Франция и Германия в целях укрепления мира в Европе смогут достичь общего урегулирования своих отношений.

Папен отослал Гитлеру и Нейрату, как он пишет, пространный доклад, в котором доказывал, что именно теперь настал момент для переговоров с французами, причем Папен заверял их, что есть все основания надеяться на успех….

К несчастью Папена, как он написал, по возвращении его в Вену он выяснил, что Шушниг отреагировал на его визит в Париж крайне желчно…

Потом я узнал от своих источников в Берлине, что в ноябре текущего 1937 года английский министр иностранных лорд Галифакс, во время переговоров с Гитлером, дал от имени своего правительства согласие на «приобретение» Австрии Германией.

Дословно это прозвучало так: «английский народ никогда не поймет, почему он должен вступить в войну из-за того, что два германских государства хотят действовать сообща».

В итоге письмо Геринга от 11 ноября своему австрийскому дружку – министру иностранных дел Шмидту, которому он во время его визита в Берлин показал карту Европы, на которой отсутствовала граница с Австрией, было гораздо резче по тону и в нём говорилось, что дружественные отношения между двумя странами, могут основываться только на тесном взаимодействии в проведении общей германской политики, интеграции вооруженных сил, заключении торгового договора и оформлении финансового и таможенного союза. Он также дал ясно понять, что эти предложения одобрены Гитлером.

Мне было предельно ясно к чему всё идёт… И я намеревался при возможности этому помешать…

Так же мои источники сообщали о некоем совещании у Гитлера…

В этом само по себе ничего неожиданного или тревожного не было. Гитлер имел привычку проводить широкие совещания, не говоря уже ежегодных всяких съездах.

Что же касается совещание прошедшего 5 ноября 1937 года, то оно было внешне обычным… можно сказать рабочим.

Созвано оно было по поводу жалоб адмирала Редера на то, что военно-морской флот (Кригсмарине) не получает достаточного количества стали и другого сырья и, в результате, строительство флота находится под угрозой срыва. Ни Люфтваффе, ни сухопутные войска не были готовы пожертвовать выделенными им ресурсами, и совещание должно было разрешить этот спор. Как сообщали источники, Бломберг через военного адъютанта Хоссбаха попросил фюрера о проведении заседания для обсуждения главнокомандующими составных частей вермахта вопроса о вооружении и сырьевых ресурсах.

Необычным было то, что по желанию Гитлера был приглашён и имперский министр иностранных дел барон фон Нейрат.

Про себя я с удивлением отметили, что Гитлер ещё никогда не проводил совещаний верхушки вермахта совместно с имперским министром иностранных дел.

Особенно любопытным и обеспокоенным был личный адъютант фюрера Видеман, который как раз готовился к поездке в Соединённые Штаты, в качестве дипломата.

И тут как написали Ильф и Петров «…Остапа понесло…»

Гитлер на этом совещании воспользовался возможностью для изложения своей оценки внешнеполитической ситуации, заявив также, что в случае его смерти, итоги конференции, как он назвал это в принципе заурядное сборище, надо рассматривать как его «политическое завещание»!

По мнению Гитлера, немецкая экономика оказалась в таком состоянии, что единственный способ предотвратить резкое падение уровня жизни в Германии состоит в переходе к агрессивной политике для расширения жизненного пространства, с захватом Австрии и Чехословакии.

Кроме того, Гитлер заявил, что действовать Германии следует незамедлительно, поскольку через пять-шесть лет «два антагониста, вдохновлённых ненавистью» – Англия и Франция смогут сократить своё отставание в гонке вооружений.

Один из источников отмечает, что «усиливающиеся во всем мире антигерманские настроения, как их видит Гитлер, видимо оказали своё влияние него в преддверии совещания».

Гитлер попытался дать общую оценку европейской политической и военной обстановки во взаимосвязи со своими мыслями и планами относительно будущего Германии.

Он желал, при наличии определённых политических предпосылок, присоединить к рейху Австрию и Чехословакию, сделав это не позднее 1943-45 гг.

После указанного срока, считает он, можно ожидать изменения соотношения сил в Европе лишь не в пользу Германии.

В таком случае он предполагает вражду Франции и Англии с Германией.

Но не назывались Польша, Россия и САСШ.

По сообщениям источников «из речи Гитлера и последовавшего за нею обсуждения, которое им обрисовал сам Хоссбах, им запомнилось только то, что Бломберг, Фрич и Нейрат весьма настойчиво предостерегали насчёт враждебности со стороны Англии и Франции в любом случае и в любое время».

Выступление Гитлера на этом совещании отражает разворот в его отношении к Великобритании: если ещё в 1928 году Англия рассматривалась им как потенциальный союзник, то теперь она предстаёт в его воображении противником, который не хочет и не может согласиться с существованием сильной Германии. Источники близкие к фон Нейрату, утверждают, что тот воспринял это заявление, как ознаменование начала «двойственного курса» по отношению к Великобритании.

В первой части речи отражено желание Гитлера обеспечить полную самообеспеченность, поскольку, по его убеждению, зависимость от других государств делает Германию слабой.

С точки зрения некоторых источников, это требование подразумевает подготовку Германии к конфликту, так как требовалось экономически не зависеть от государств, с которыми Германия может скоро оказаться в состоянии войны.

Таким образом, утверждения в речи Гитлера, что по некоторым видам сырья самообеспеченность невозможно реализовать, можно считать обоснованием необходимости войны.

В области промышленного сырья частичная самообеспеченность была признана Гитлером возможной, с многочисленными исключениями – в частности, было отмечено им и присутствующими отсутствие ресурсов меди и олова, но на вопрос о возможности автаркии в области продовольствия ответом Гитлера было категорическое «нет».

Общее повышение уровня жизни, заявил Гитлер, привело к повышению потребления продуктов, а дальнейшее увеличение интенсивности сельскохозяйственного производства было признано невозможным.

Поэтому автаркия была сочтена им невозможной и для экономики в целом. Единственный выход Гитлер нашёл в расширении жизненного пространства, «которое во все времена было причиной образования государств и переселения народов».

Вторая часть совещания была посвящена реакции Германии на три возможных варианта развития ситуации в Европе, для обеспечения собственной безопасности в ситуации, когда, по мнению Гитлера, Британия и Франция всеми способами блокируют достижение внешнеполитических целей Германии, так что Германии в течение ближайших пяти лет придётся добиться самообеспеченности ресурсами захватом Восточной Европы в рамках подготовки к возможной войне с Британией и Францией: «Мы должны атаковать, пока мир готовится к обороне».

Возможность вмешательства в войну России была признана им крайне сомнительной из-за «позиции Японии».

Я лично не воспринял это всё серьёзно. Но запросил копию протокола…

Через некоторое время пришёл ответ, что протокол не вёлся и военный адъютант Гитлера этот Хоссбах сейчас пытается его составить, но Гитлер отмахнулся от него, не отреагировав даже на свои собственные слова, что это его «политическое завещание».

Другие тревожные сведения поступали от антигитлеровски настроенных военных…

В армии Германии шла активная подготовка к войне…

Как сообщали источники, для создания боеспособной и современной армии предстояло сломить серьезное сопротивление военачальников всех рангов. Главнокомандующие родов войск встретили в штыки идею создания централизованного штаба оперативного управления.

Резкие возражения генералитета вызвали попытки военного министра Бломберга и командующего сухопутными войсками Фрича по сведению составных частей вермахта в единое целое.

Типичное «местничество» военного руководства, на которое можно было закрыть глаза при 100–тысячном рейхсвере и «карманном» флоте, не выдерживало никакой критики на фоне глобальных задач реформирования вооруженных сил и создания сухопутной армии и боевой авиации нового типа, – сообщалось источником.

К этому времени уже было учреждено министерство ВВС, а главнокомандующий люфтваффе Герман Геринг был рейхсминистром в составе нового немецкого правительства.

С большими сложностями пришлось столкнуться главнокомандующему вермахтом – как с некоторых пор стали называть военного министра и рейхсвер, в это трудное время перестройки.

Мне стало известно, что в июне этого 1937 года Бломберг подписал свою первую директиву «О стратегическом развертывании вермахта и единое наставление для боя».

Это сразу же вызвало бурю возмущения в армейских кругах.

Сообщалось так же, что высший командный состав устроил обструкцию командно-штабной игре в январе 1936 года и подверг резкой критике первые недавние маневры вермахта осенью этого 1937 года.

Но Бломберг и Фрич повели непримиримое сражение за единоначалие в армии не из тщеславия и не в угоду властолюбию, а с непоколебимой убежденностью в насущной необходимости реформ, – как сообщал источник.