Czytaj książkę: «Пророчество Данте»

Посвящение

 
Для той страны, прелестное созданье,
Где я рожден, но не найду конца,
Я строю лиру – песне подражанье
Великого Италии певца,
 
 
Но копией простой – очарованья,
Всей прелести бессмертной образца
Не передам; и жду я оправданья
В твоем лишь сердце нежном для творца.
 
 
В своей красе и юности – лишь слово
Ты молвила, и сердце вмиг готово
Исполнить все; на светлом юге нам
 
 
Из уст прекрасных речь звучит такая,
Цветет такая прелесть, взор лаская:
К каким не вдохновят они трудам?
 

Равенна, 21 июня, 1819 г.

Пророчество Данте

Во время одного посещения Равенны, летом 1819 года, автору подали мысль написать после того, как он вдохновился заточением Тассо, и что-нибудь на сюжет изгнания Данте, гробница которого составляет главную достопримечательность Равенны и в глазах жителей города, и для приезжающих туда иностранцев.

Я последовал этому совету и результатом является нижеследующая поэма из четырех песней, написанных терцинами. Если эти песни будут поняты и заслужат одобрение, то я предполагаю продолжить поэму дальнейшими песнями и довести ее до естественного конца, т. е. до событий нашего века. Читателю предлагается предположить, что Данте обращается к нему в промежуток времени между окончанием Божественной Комедии и своей смертью – незадолго до нее, и пророчествует о судьбах Италии в следующие века. Составляя этот план, я имел в виду Кассандру Ликофрона и пророчество Нерееу Горация, также как и пророчество Священного писания. Поэма написана стихом Данте, еerza rima, кажется еще никем не введеннным в наш язык, за исключением быть может м-ра Гэлее (Haylay); но я видел только один отрывок его перевода, приведенный в примечаниях к Калифу Ватеку. Таким образом, если я не ошибаюсь, эта поэма представляет собой метрический эксперимент. Песни коротки; они приблизительно такой же длины, как песни поэта, от имени которого я говорю – по всей вероятности напрасно заимствовав у него его имя.

Одна из неприятностей, выпадающих на долю современных авторов, заключается в том, что трудно для поэта, составившего себе некоторое имя – хорошее или дурное – избежать переводов на другой язык. Я имел счастье видеть четвертую песнь Чайльд-Гарольда переведенную на итальянский язык стихом, называемым versi sciolеi; это значит, что поэма, написанная спенсеровскими строфами, переведена была белыми стихами с полным пренебрежением к естественному распределению стихов по смыслу. Если бы и настоящая поэма, в виду ее итальянского сюжета, подверглась той же участи, я бы попросил итальянского читателя помнить, что если мое подражание великому «Padre Alighier» и не удалось, то ведь я подражал тому, что все изучают, но не многие понимают. До сих пор не установлено, что собственно означает аллегория первой песни Inferno, если не считать, что вопрос окончательно разрешен остроумным и вполне правдоподобным толкованием графа Маркети.

Итальянский читатель уже потому может простить мне неудачу моей поэмы, что вероятно не был бы доволен моим успехом; ведь итальянцы из вполне понятного национального чувства очень ревниво оберегают единственное, что у них осталось от прежнего величия – свою литературу; в теперешней ожесточенной борьбе между классиками и романтиками они очень неохотно разрешают иностранцу даже преклоняться или подражать им, и стараются опорочить его ультрамонтанскую дерзость. Я вполне это понимаю, зная, что сказали бы в Англии об итальянском подражателе Мильтону или если бы перевод Монти, Пиндемонте или Ариччи ставился бы в пример молодому поколению, как образец для их будущего поэтического творчества. Но я вижу, что отклонился в сторону и обращаюсь к итальянскому писателю, когда мне следует иметь в виду английских. Но будет ли их много или мало, a я должен им откланяться.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

 
Опять я в мире этом, что на время
Я покидал; и снова удручен,
Я чувствую земного праха бремя,
 
 
Бессмертного видения лишен,
Что вознесло к Творцу меня в селенья
Из бездны той, где слышен грешных стон,
 
 
Откуда нет возврата и спасенья,
И из другого места меньших мук,
Где все проходят пламень очищенья
 
 
И в ангельский затем вступают круг,
Приблизясь к Беатриче совершенной,
Чей дивный свет мой озаряет дух
 
 
И к Троице Предвечной, всеблаженной:
В ней – истинный и триединый Бог.
Земному гостю ты, душа вселенной,
 
 
Была вождем, чтоб славой он не мог
Быть опален, хотя через светила
Он восходил к Всевышнему в чертог.
 
 
О, ты, чье тело нежное могила
Скрывала долго, чистый серафим
Святой любви, что сердце охватила
 
 
С дней юности: и стал неуязвим
В ее лучах я для всего земного.
То, без чего мой дух, тоской томим,
 
 
Кружил, как голубь из ковчега – снова
С тобой успел я в небе обрести:
Нет полноты блаженства неземного
 
 
Без света твоего. Лет десяти
Я был, когда ты сутью помышлений
И жизни стала¹. Я не знал любви,
 
 
Но я любил; среди борьбы, гонений,
Изгнания – струил я слез ручьи
Лишь по тебе, бесчувствен для мучений,
 
 
И радуют мой взор лучи твои.
Сломить меня – бессилен гнет тирана,
Хотя напрасно я года свои
 
 
Влачил в борьбе, и лишь сквозь мглу тумана
Чрез Апеннины мой духовный взор
В отчизну проникает невозбранно,
 
 
Где прежде мной гордились. Из-за гор
И в смертный час мне нет туда возврата,
Но тверд мой дух в изгнанье до сих пор.
 
 
Туч не страшилось солнце, но заката
Пришла пора, пришел мой день к концу.
Делами, созерцанием богата
 
 
Была душа, встречал лицом к лицу
Во всех его я видах разрушенье;
Мир до сих пор немилостив к певцу,
 
 
Но до конца избег я оскверненья
И низостью я не купил похвал.