Czytaj książkę: «Сопля»

От автора:

Я не одобряю поведение героев, не пропагандирую насилие и выступаю против употребления всякой запрещенной дряни. Наркотики – это зло, которое превращает человека в животное.

Я лишь показал, как все было, и призываю взглянуть между строк и найти тот самый посыл, который я пытался вложить в эту историю. А вот получится его найти или нет — это уже зависит от тебя, читатель.

Глава первая. Бродяжка.

«Я начал жизнь в трущобах городских

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал.

Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,

Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват».

Песню из фильма «Генералы песчаных карьеров» в нашем детдоме любили все. И малолетки, старательно выводившие тоненькими голосами незамысловатые куплеты, и старшаки, в чьих глазах давно уже умерло детство и поселилась звериная жестокость. Соберутся, бывает, в красном уголке, гитару со шкафа снимут и понеслась. Сначала эта песня, потом другие. Взрослые, злые, правильные. И так, пока воспитатель спать не погонит.

Но ночью мало кто спит. Кто-то тяжело ворочается на скрипящих кроватях, гоняя в голове не слишком радостные мысли. Кто-то из старшаков доебывается до слабых, а другие втихаря распивают бухло, пользуясь моментом, что воспитатели ушли спать. Ну а те, кому посчастливилось не стать объектом внимания пьяных уродов, тоже думают о своем. О матерях, которые их родили. О жизни, на которую их обрекли. О будущем, которого может и не быть.

Своих родителей я плохо помню. Мать давно спилась и в памяти остался лишь ее мутный образ. Вместо отца в моем свидетельстве о рождении стоит прочерк. По паспорту я Кривошеева Александра Михайловна, только уверенности в том, что моего отца звали Мишей, нет. Кто его знает, откуда взялось это отчество.

Мамка сдала меня в детдом, когда полезли осложнения после полиомиелита. Ей куда важнее было бухать и гулять, чем заниматься с больным ребенком. Это я потом узнала, из личного дела. Полиомиелит наградил меня вялым параличом нижних конечностей. Не таким сильным, как у других детей. Был в детдоме один пацан, так он вообще еле ходил, но ему, можно сказать, повезло. Нашлось жалостливое сердце, которое дало ему новый дом и новую жизнь. На меня же всем было похуй. И родной матери, и тем, кто решался взять ребенка из детдома. Даже воспитатели порой презрительно так посматривали, когда я ковыляла мимо них по коридору.

Я не помню, когда ко мне последний раз обращались по имени. Воспитатели обращались исключительно по фамилии. Нянечка, теть Люда, ласково звала меня Каличкой, и всегда покачивала головой, когда я неловко хромала по коридору. А те, с кем я делила спальню, дали мне другое погоняло. Сопля.

Могло быть хуже. Одного пацана прозвали Сракой. Он даже рта не раскрывал, когда старшаки, гогоча, тащили его в кладовку посреди ночи, чтобы поизмываться. Меня тоже пару раз таскали, как и остальных, кого определили в лохи. Пацанов, девчонок… Старшаки скидок на пол не делали. В кладовке, заваленной матрасами, тесной и пропахшей пылью, могли начать учить жизни. Могли избить. Могли и чего пострашнее сделать. Срака не зря после таких «посиделок» с ними под одеялом до утра трясся, пытаясь сдержать рыдания.

Мне же чаще всего везло. Калина, наш старшой, вмазавшись, мог об меня кулаки почесать. Или на колени поставить и со всей дури лося прописать. В его дурной голове не было места состраданию, а бухло и разная дрянь превращали его в животное. Собственно, из-за него Срака и вздернулся. Я не знаю, что с ним делали старшаки в кладовке, но вернувшись, он не отправился в кровать, как раньше. Только тоскливо осмотрел спальню, голову пригнул и в коридор вышел. Нашли его утром, за пожарной лестницей. В петле висел, высунув распухший язык изо рта.

- Сука бздливая! По-человечески уйти не смог, – ругался потом Калина, когда воспитатели снова и снова таскали в кабинет директора очередного счастливчика, чтобы узнать правду. Но правду им так никто и не озвучил. Не так страшен директор, как те, что всегда рядом.

Но история Сраки быстро забылась и детдом вернулся к привычной жизни. Снова заскрипели по ночам кровати, снова загорелся в кладовой неяркий, холодный свет, где снова за закрытой дверью старшаки ломали очередного счастливчика.

- Неудивительно, что все свалить отсюда пытаются, - фыркнула Куля, когда мы сидели на крылечке, наслаждаясь еще теплой осенью. Воспитатели тогда выгнали весь детдом на улицу: листву опавшую убирать, деревья окапывать, дорожки подметать, да краску обновлять там, где это необходимо. Меня отрядили в помощь Куле. Таскать за ней большое ведро на колесиках, куда сваливали мусор, собранный на территории. И пусть Куля была постарше меня, она, наверное, единственная, кто называл меня по имени, игнорируя погоняло. – Не свои тебя забьют, так воспитатели.

- Это да… - неопределенно протянула я и, попытавшись подняться, плюхнулась обратно на крыльцо, когда Куля потянула меня за плечо.

- Куда ты торопишься, Санька? – рассмеялась она, протягивая мне пачку сигарет. – На, покури лучше. Никуда мусор этот не денется. Ты лучше вот что скажи… Потише у вас там стало-то?

- Куда там, - скупо ответила я.

- Ты же в третьей группе, да? – спросила Куля и, дождавшись кивка, хмыкнула. – Калина у вас там за старшого, значит. М-да, не повезло. Я знаю, что это он до края пацана того довел. Срака, да? Так его кликали?

- Ага.

- Ага, - повторила она, выпуская в осеннее небо аккуратное колечко дыма. – Так, чисто между нами. Чо там стряслось, Сань?

- Сломали его, - пожала я плечами, оглядываясь по сторонам. Куля смеяться не стала, только понимающе кивнула. – Совсем сломали.

- И не впрягся никто, - Куля сплюнула на землю и помотала головой. – Бляди дурные.

Кулю старшаки не трогали, так как она находилась на особом положении у воспитателей и директора. А все потому, что она была звездой на сборных концертах, которые администрация устраивала для нечастых гостей. Преимущественно для проверяющих из различных отделов. Ну и на пьянки ее частенько таскали, чтобы на гитаре поиграла. Стоило Куле струн коснуться, как мигом со всех слетали маски, обнажая то, что люди прятали глубоко внутри себя. Ну а если романс какой, так тут и Калина украдкой слезу пускал, настолько велик был талант этой круглолицей, вечно улыбающейся девчонки.

Честно говоря, я ей завидовала. Завидовала, что ее никто не бил после отбоя. На нее не ссали потехи ради. С ней здоровались за руку и старшие, и воспитатели. Даже пацаны из соседнего корпуса всегда смотрели на Кулю с любовью. Она располагала к себе каждого. Была в ней искорка того тепла, которое давно погасло в наших сердцах. И эта искорка никогда не угасала, какой бы тяжелой ни была ее жизнь. Пожалуй, только Куле я и могла рассказать самое сокровенное, не боясь получить в ответ жалящий смех. Она понимала. Все понимала. И старалась помочь. Хотя бы советом.

- Тут как, - Куля, улыбнувшись, сплюнула на землю. – Либо до конца дотянешь, комнату получишь и в жизнь уйдешь, либо свалишь, не дожидаясь, пока тебя в кладовке старшаки по кругу пустят.

- Ты про Черную? – осторожно спросила я.

- Ага, - кивнула Куля. История Ольки Черновой все еще была на слуху, а новый директор нашего детдома сразу бледнел, когда кто-то вскользь упоминал об этом. Как-то Ольку бухие старшаки из первой группы в кладовку затащили и всю ночь насиловали. А когда выдавили из себя все до капли, пустили в ход бутылки и обломанный черенок от лопаты. Олька неделю после этого в кровати провалялась, а потом вены расписала. И записку оставила, где обстоятельно рассказала о том, кто и как ее насиловал. Из первой группы трое на малолетку уехали. Еще двоих перевели куда-то, от греха подальше, и директору статью приписали. Да толку-то. Как собирались уроды в кладовке ночами до этого, так и продолжили, насрав и на воспитателей, и на нового директора. Конечно, пацанов и девчонок после этого по разным корпусам раскидали, да всем похуй на это было. Дешевое бухло и дрянь быстро стирали грани реальности, превращая человека в животное.

- После Ольки многих в кладовку таскали, - вздохнула я, когда Куля замолчала. – Не все, знаешь ли, могут отбиться.

- Все так, сестренка, - снова кивнула Куля. – Хули еще нам остается. Либо терпи, либо беги.

- Тебе проще, - ответила я. – За тобой директор, воспитатели. Только кто косо посмотрит, сразу в карцер отлетит.

- Выше нос, Санька. Да, дерьмовая у нас жизнь, да у других похуже. Вальку Сологубову помнишь?

- Ага.

- Она ж два года как на воле. В город выбиралась как-то и ее встретила. Прикантовалась она к компашке одной с Речки, как с детдома сбежала. С ними сейчас и трется на постоянке. Голодно, говорит, но весело. Они Вальку в бабку обряжают, а потом у церкви сажают. За день, говорит, неплохо выходит. Но бывает, что и голодными спать ложатся.

- Всяк лучше, чем здесь, - хмыкнула я. Куля, чуть подумав, улыбнулась.

- Как сказать, - ответила она. – Валька говорила, что зимой у них двое пацанов откинулись. Морозы стояли сильные, а одежа у них худая. Один от пневмонии помер, а второго на теплотрассе нашли. Трубы тогда отключили из-за прорыва, он ночью и замерз. В стекловате его нашли. Скрюченного. Согреться пытался. Вот и гадай, Санька, где лучше. Там, где околеть можно, или здесь?

- Кажется, что везде лучше, чем здесь, - обронила я. – Замерзнуть куда проще, чем раз за разом проживать кошмар, где тебя ебут пятеро обдолбанных уродов.

Куля не ответила. Только понимающе кивнула и, затушив окурок, стрельнула им в ведро. Тогда я еще не знала, что мне очень скоро предстоит выбрать: разделить участь Ольки или сбежать из этого Ада в другой Ад.

Случилось это тридцатого декабря девяносто восьмого. Воспитатели уже готовились залить глотки водкой и встретить новый год, как подобает, а старшаки приводили в порядок кладовку, таская туда не только бухло, но и жратву, которую удалось добыть на воле. Казалось, что встреча нового года пройдет так же, как и всегда. Старшаки выцепят пару лохов, поглумятся над ними, потом нажрутся и уснут. Но сердце предательски екнуло, когда в нашу спальню вошел, пошатываясь, Лук – один из вечных шестерок Калины, готовый на все ради доброго слова своего покровителя. Его мутные голубые глазенки остановились сначала на мне, а потом на Верке Безугловой. Лук улыбнулся и, небрежно махнув рукой, подозвал нас к себе.

- Короче, после отбоя в кладовку загляните, - протянул он и, посмотрев на меня, улыбнулся. – Не бзди, Сопля. Тебе понравится. Шампусика нальем, пожрать дадим. Все, по-человечески.

Но уродам вроде него все человеческое чуждо. Мы с Безугловой это прекрасно понимали, как понимали и то, что отказываться было нельзя. Если старшаки звали в кладовку, надо было идти. Или к ним, или в петлю, как Срака. Иного не дано.

Я же, когда вошла в кладовку, сразу поняла, что сегодня все будет иначе. Помимо Калины и других старшаков, там была и Бурка – Ленка Буркова, отвечавшая за порядок в женской части детдома, и ее лепшая подружка Света Гаврилова. Что Бурка, что Гаврилова больше походили на пацанов. Даже стриглись на мужской манер, и так же себя вели. Калина их уважал и не трогал, как остальных старшаков. Но мы с Безугловой были совсем другими. Лошками, цель жизни которых – это ублажать таких, как Калина и Бурка.

- Соплю-то нахуя позвали? – недовольно протянула Гаврилова.

- Тебя это ебсти не должно, - резко осадила шестерку Бурка.

- Говорят, у паралитиков пизда от судорог узкая, - гоготнул Лук, а Калина неприятно улыбнулся, заметив, как я побледнела. – Слышь, Сопля. У тебя там как между ног?

- Нормально, - тихо ответила я. – Как у всех.

- Ну, это мы еще проверим, - кивнул он и, подойдя к Верке, сильно ущипнул ее за грудь. Безуглова вскрикнула, но старшаков ее жалобный крик лишь повеселил.

- Ладно, садитесь, - скупо обронил Калина. Он посмотрел на Верку и похлопал ладонью по табуретке, рядом с собой, а когда Безуглова села, подвинул к ней стакан с водкой. – Пей.

- Я не хочу…

- Пей, блядь, когда старшие говорят, - огрызнулся Лук. Верка кивнула и, махом опрокинув в себя водку, скривилась. – Чо, ништяк?

- Конечно, ништяк. Нормальной водяры хуй найдешь, - проворчала Бурка, злобно смотря на Безуглову. – Ебало не криви. Угостили, так порадуйся.

Верка порадовалась, как могла. Даже выдавила из себя жалобную улыбку, которая особенно повеселила старшаков. И лишь после этого водку предложили мне.

Первыми, ожидаемо, накидались Лук с Гавриловой. Калина тоже был пьян, но его глаза, хоть и мутные, настороженно блестели, когда он переводил взгляд с меня на Верку. Бурка, не обращая на нас внимания, жрала квашенную капусту, которую мы частенько воровали из столовки. Капусты было так много, что ни няньки, ни повара, ни воспитатели попросту не обращали внимания, когда ловили кого-нибудь возле тяжелой деревянной бочки, где она лежала. И пусть Бурка, казалось, была целиком поглощена едой, я все же замечала ее взгляд, в котором сквозила насмешка, когда она видела, как бледнеет Вера, которой Калина положил ладонь на бедро, и как трясутся мои губы, когда воняющий блевотиной Лук садится рядом со мной.

- Да не трясись ты так, - прошептал он мне на ухо, когда я напряглась, почувствовав, как его дрожащие пальцы жадно сминают мою грудь.

- Не надо, Илюш, - еле слышно ответила я, заставив его рассмеяться.

- Ты сама посуди, Сопля. Ну, у кого на тебя без синьки встанет, а? А так хоть нормального пацана попробуешь, м?

- Не надо, Илья. Я не хочу.

- Да кого ебет твое «хочу-не хочу»? – вспылил он, уже без стеснения запуская руку мне под футболку. – Вон, на Безуглову смотри. Сидит и молчит.

Вот только Верка не молчала. Слишком уж красноречиво «орали» ее глаза, в которых застыла и боль, и унижение, и страх. Этот страх парализовал ее, как и меня. Поэтому Вера молчала, пока пьяный Калина, склонив голову, елозил рукой у нее между ног.

Старшаки перекинулись неожиданно, но я это сразу заметила. Их выдал взгляд – стеклянный, как у зверя, который напрочь утратил связь с реальностью. Снова вскрикнула Верка, которую Калина перегнул через стол и задрал юбку. А потом вскрикнула я, когда Лук, схватив меня за шею, нагнул так, что затрещал позвоночник.

- Не бзди, Сопля, - прошептал он. – Тебе понравится. Бля буду…

Меня мутило от водки, страха и отвращения. В животе противно заныло, когда я почувствовала на шее вонючее дыхание. А потом нутро свело от такой боли, словно между ног кипятком плеснули. Довольно заржала Бурка и эхом откликнулась Гаврилова, а я корчилась от судорог, напрочь утратив способность сопротивляться. Где-то там, позади меня, плакала Верка и ее плач перебил звук удара, а потом ругань Калины. На миг мелькнула мысль, а не сон ли это? Кошмар, от которого невозможно очнуться, как бы ты сильно не желала проснуться. Но это был не сон, о чем говорила боль между ног и зловонное дыхание Лука, сжимавшего мою шею стальными пальцами.

- Это чо такое?! Чо у вас тут происходит, а?

Мои губы затряслись, когда я услышала голос тети Люды. Няньки, мывшей у нас в спальне полы и порой дававшей оголодавшим девчонкам конфеты-долгоиграйки. Хватка Лука ослабла, а сам он глумливо засмеялся и отпихнул меня. Резко вытерев слезы, я повернулась на голос и увидела, что в дверном проеме стоит наша нянечка, открыв рот и держась за сердце.

- Нехристи! – рявкнула она, когда к ней вернулся дар речи. – Вы штош такое делаете, а? Вы што устроили?

- Да ладно, теть Люд. Ну, посидели, выпили, - осоловело протянул окосевший от водки Калина. Рядом с ним тихонько подрагивала Верка, стыдливо прижимая руки к животу. Ее глаза тоже были полны слез, вот только никому до этого не было дела.

- А ну, брысь в кровати! А то… а то… директору все расскажу. Ишь, устроили тут блядюшник! А вы, а? – тетя Люда повернулась в мою сторону, и я с удивлением увидела в ее глазах злость. – Гнутая, сопливая, а туда же? У, я вам задам…

Она вытолкала нас из кладовки и, заперев ее на ключ, ушла, покачивая седой головой. Рядом со мной гоготнула Бурка и расслабленно выдохнул Лук. Почесав яйца, он игриво шлепнул меня по заднице.

- Сука старая, - проворчал он. – Кончить не дала.

- Хуй она куда пойдет, - отмахнулся Калина. – Чо, первый раз что ли засыпались. Ладно, чешите в спальню. Если воспитатели придут, молчок.

- Слыхали, уебища? – процедила Гаврилова, обращаясь ко мне и Верке. Мы синхронно кивнули и, пригнув головы, помчались рысцой по коридору. Вслед нам донесся жалящий смех старшаков. Вот только мне было не до смеха. Последние остатки детства стекали по бедрам обжигающе-стыдными ручейками, а на шее наливались синяки от пальцев Лука.

Верка проплакала всю ночь, но к ней так никто и не подошел. Остальные девчонки понимали, что в кладовке произошло что-то страшное, но каждая считала, что это не их дело. В детдоме так всегда. Чужие проблемы – это чужие проблемы. Важнее себя никого нет.

Хотела бы я тоже поплакать, да понимала, что это не поможет. Боль не уйдет, да и на душе легче не станет. Вздохнув, я встала с кровати, задумчиво посмотрела на пятно крови на простыне и медленно поплелась в туалет.

Холодная, ржавая вода, от которой ломит зубы, привела меня в чувство и немного наполнило голову ясностью. Снова всплыли обрывки диалога с Кулей.

- «Либо терпи, либо беги», - повторила я слова Кули, смотря на себя в зеркало. Но сказала это тихо. В детдоме уши есть у всего, вот только слышат они только то, что хотят услышать. Иначе не было бы этих посиделок в кладовой и поломанных девчонок, лезущих в петлю после. – Терпеть? Или бежать?

Терпеть не хотелось. Я прекрасно понимала, что ни Лук, ни Калина не остановятся. Закончат то, что прервало появление тети Люды. Вопрос времени, когда это случится. С другой стороны, а куда бежать? Как Сологубова в неизвестность? Да и где гарантия, что найдешь нормальную компашку, а не табун уродов, в сравнении с которыми посиделки у Калины окажутся доброй сказкой. Но даже они сейчас казались мне лучшим вариантом.

- Ой! Прости, Сань. Не знала, что ты здесь.

Обернувшись, я увидела заплаканную Верку. Лицо опухло, глаза красные, а бледные губы до сих пор дрожат.

- Умываюсь, - коротко ответила я, подставляя под ледяную воду ладони. От холода сводило пальцы, но эта боль была приятной. Хотя бы потому, что она оставит после себя чистоту, а не грязь.

- Сань… - голос Верки дрогнул. – Я не могу, Сань… Я глаза закрываю, и снова чувствую…

- Знаю, - вздохнула я. Безуглова коснулась живота рукой и, скривившись, заплакала.

- Зачем они так? Мы же… ну, такие же, как они. Мы же тоже люди.

- Не, Вер. Для них мы не люди. С людьми разговоры ведут, а мы… так, падаль.

- Что делать, Сань? Как жить?

- Тебе? – грустно улыбнулась я. – Ну, тебе проще, Вер. Когда у тебя днюха?

- Через три недели, а что? – непонимающе переспросила Безуглова.

- Ну, вот. Вольную получишь и свалишь до того, как Калина о тебе вспомнит. Повезет, комнату получишь и забудешь обо всем, что сегодня произошло.

- А ты?

- А я вряд ли забуду, - чуть подумав, ответила я. В голове снова всплыли слова Кули. – Ладно, умойся лучше и спать иди.

- Не могу, Сань. Глаза закрою и снова…

- Знаю, - повторила я и, чуть подумав, подошла к Верке, после чего осторожно ее обняла. Безуглову тут же прорвало. Она всхлипнула и без стеснения разревелась. Странно было это осознавать, но я чувствовала ее боль. Пульсирующая, злобная, омерзительная… Точно такая же боль была и во мне. И от нее не спасет ни ледяная вода, ни сон, ни водка. Мы обе это понимали.

Безуглова уснула быстро. Только я проводила ее до постели, как она свернулась комочком, тяжело вздохнула и тут же засопела. Рядом поскрипывали кровати других девчонок. Кто-то из них не спал, варясь в собственных безрадостных мыслях. Кто-то наблюдал за нами. Только делали они это молча, как и всегда.

За окном с неба валил снег. Валил крупными, белыми хлопьями, укрывая уродливую, черную землю мягким и пушистым одеялом. В желтом свете фонарей картина была по-настоящему сказочной, вот только в сказки я давно уже перестала верить. Лет в пять, наверное. Да и как в них верить, когда вокруг тебя сплошная грязь, вперемешку с болью? Говорят, что чудеса случаются с теми, кто в них верит. Интересно, Срака тоже верил, когда шел с простыней к пожарной лестнице? Или в его душе кроме боли ничего и не было? А Безуглова? А десятки других пацанов и девчонок? Вряд ли. Если бы верили, то не сломались бы. А я?

- Я сломалась, - тихо ответила сама себе я, продолжая задумчиво смотреть в окно. – Может, вот он, белый лист, с которого стоит начать? Холодный, чистый, белый лист…

- Блядь, Сопля, ты заебала шарахаться! – недовольно проворчала со своей кровати пьяная Гаврилова. – Или тебе, сука, колыбельную спеть?

Я не ответила. Тихонько нырнула под одеяло и накрылась им с головой, словно пытаясь таким образом сбежать из этого кошмара.

К встрече нового тысяча девятьсот девяносто девятого года детдом подходил с размахом. Ну, как сказать, с размахом готовились только воспитатели, а воспитанников порадовали стандартным ужином. Разве что расщедрились на яблочный сок и печенье, чтобы создать хоть какое-то подобие праздника. Однако всем на это было глубоко похуй.

Старшаки давно уже считали часы до того момента, как воспитатели отправятся праздновать и оставят всех в покое. В кладовке будет другой праздник, где сок и сладости заменит водка и нарезка вареной колбасы, которую Лук стянул с кухни. Потом позовут пару лохов, над которыми малость поизгаляются. Куля споет пару песен и отправится спать. Кого-то выебут… как нас с Безугловой. Сценарий не менялся годами. Все это понимали.

Но я еще утром решила, что для меня этот праздник станет другим. Верка будет терпеть, в этом я не сомневалась. Безуглова раболепно улыбалась Бурке и Гавриловой, разве что побледнела, когда Калина схватил ее за жопу, но быстро вернула на лицо привычную вымученную улыбку. Нет, она не сбежит. Она сломала себя ночью, смирилась. Дотерпит теперь до совершеннолетия, получит билет во взрослую жизнь и уйдет, как уходили немногие. Я же терпеть еще один год не собиралась. Кто его знает, что произойдет в следующий раз, когда Лук прикажет мне ночью зайти в кладовку. Проверять это не очень-то и хотелось.

План мой был тупым и дерзким. Дождаться, когда воспитатели отправятся праздновать, забраться в кабинет заведующей, стащить свои документы и сбежать, пока детдом встречает новый год. О том, где ночевать, что есть и как выживать в двадцатиградусный мороз, я предпочитала пока не думать. Если бы еще об этом задумывалась, точно бы не решилась.

В кабинет заведующей проникнуть было легко. Дверь была старой и рассохшейся. Если крепко взяться за ручку и приподнять ее, то можно освободить ригель. Об этом многие знали и не стеснялись пользоваться, если надо было добавить себе хороших оценок в классный журнал или порыться в письменном столе заведующей. Калина там как-то раз деньги нашел и детдом неделю гудел, не просыхая. Но меня интересовали вовсе не деньги и не оценки.

- Капитанова… Колокольникова… Кравцова… - пробормотала я, роясь в большом шкафу, где хранились личные дела воспитанниц. – Ага. Кривошеева.

Моя папка была не шибко толстой. В ней лежал паспорт, свидетельство о рождении, аттестат за девятый класс, какие-то характеристики и прочая мелочь. Чуть подумав, я решила забрать с собой всю папку. Кто его знает, что может пригодиться, а что окажется ненужным, если шагаешь в неизвестность.

В коридоре послышался шакалий смех Калины, а затем звук разбитого стекла. Поморщившись, я выглянула в коридор, дождалась пока старшаки свернут за угол и только потом рискнула покинуть кабинет заведующей.

- Бежать, бежать быстрее, пока не заметили, - стучала в голове одна единственная мысль.

В гардеробе я стянула с крючка ближайшее пальто, нашла в ящике колючий шарф и вытянутую шапку. Заминка возникла только с ботинками. Мой размер почему-то отсутствовал, поэтому, плюнув я схватила первые попавшиеся и, крадучись, двинулась по коридору в сторону выхода во двор. Воспитатели его редко запирали и туда частенько выходили покурить воспитанники, без риска запалиться. Мне же оставалось надеяться, что сейчас на крыльце никого нет.

Часы пробили полночь и откуда-то из глубин здания, словно из брюха ветхозаветного чудовища, послышались чьи-то пьяные выкрики. Новый год, наконец-то, наступил, а я торопилась сбежать до того, как меня хватятся. Правда убежать незаметно не получилось. Да и глупо было на это надеяться.

- Валить надумала, Санька? – рассмеялась Куля, когда я, вздрогнув, вывалилась на крыльцо в чужом пальто, чужих ботинках и с черным пакетом в руках.

- Фу, блин, - пробормотала я, прижимая к груди пакет. – Напугала.

- Извиняй, - улыбнулась она. – Покурить вышла, а тут ты.

- Угу. А мне повезло, что тут ты, - вздохнула я, ежась от холода.

- Бумажки нашла? – коротко спросила Куля и поджала губы, увидев мой кивок. – Молодец. Без паспорта быстро примут и обратно вернут. А так есть маза допиздеться, если чо.

- Куль, я…

- Расслабься, Сань, - перебила она. – Мне можешь не объяснять. Чо я не знаю, что ли? Раз надумала, так вали и не оглядывайся. Калина сегодня дурной совсем. Повезло, что я тут курю, а не он.

- Ага, повезло, - повторила я, тоскливо смотря себе под ноги. Куля кивнула и, чуть подумав, сунула руку в карман, после чего протянула мне мятую купюру. – Что это? Не надо мне…

- Хуйню не неси, - резко ответила Куля. – Тут немного, может пожрать чо купишь. Лишним не будет.

- Спасибо, - покраснела я, убирая деньги в карман.

- Да было б за что, Сань, - снова улыбнулась она. От Кули пахло водкой и мандаринами, а глаза возбужденно блестели. – Ладно, секи сюда. Идешь прямо до забора, потом поворачиваешь налево и до котельной. Там в решетке дыра есть, пролезешь. Поняла?

- Поняла, - снова кивнула я.

- Тут Блевотня недалече. Ты туда не суйся. Частный сектор, уебки всякие, перекантоваться негде. В Окурке получше. Вдоль трамвайных путей иди…

- Я знаю, где Окурок, - улыбнулась я.

- Короче, малая. Вариантов у тебя немного. Подвал дома или теплотрасса. Ща морозы лютые, замерзнуть, как нехуй делать. А так, хотя бы ночь переждешь… - Куля неожиданно замолчала и, схватив меня за руку, потянула за угол. Как раз вовремя, потому что на крыльцо через пару мгновений вывалились покурить пьяные воспитатели. К счастью, перекур продлился недолго. – Так, пошли. Провожу до забора. Там и потрещим.

- Ага, пошли, - кивнула я, неловко семеня за ней. Ботинки были мне велики и ноги болтались в них свободно, но сейчас я старалась об этом не думать.

- Так, о чем я… а, да! – вспомнила Куля, идя вперед. – Лучше всего хрущевки. В первых подъездах подвал под всем домом тянется и там проще затихариться. К тому же трубы там так шпарят, что никакой мороз не страшен. И кран есть. Ну, с водой. Умыться там, или попить. Если повезет, закрутки или консервы найдешь. Многие хуй на двери забивают, все погреба нараспашку. Конечно, там могут и наркоши вмазываться, поэтому хорошенько осмотрись прежде, чем на ночевку устраиваться. Мы так раз чуть в блудняк не влипли, с местными закусились, которые там обитали. Ну, об этом как-нибудь в другой раз.

Я понимающе улыбнулась. Водка дала Куле в голову, речь и мысли стали сбивчивыми. Словно и впрямь время таяло, и она торопилась поделиться тем, что знает.

- Спасибо, Куль. Ну… за то, что тебе не все равно.

- Да, ладно, малая. Свои, все-таки. Хоть и разные, - вздохнула Куля и ласково ущипнула меня за щеку. – Была у меня подружка… Лидка. Как ты. В такую ночь и ушла… А, блядь! Ладно. Не будем об этом. Ты, главное, нос по ветру держи. Если компашку какую приблудную встретишь, сразу к ним не вписывайся. Посмотри, что за люди, чем дышат. Ебанаматов на улице много, Сань. Куда больше, чем здесь, уж поверь.

- Верю, - вздохнула я. – Да только кажется, что они получше наших будут.

- Как знать, - хмыкнула Куля. Затем притянула меня к себе и крепко обняла. – Ладно, чего лясы точить. Вали уже. Найдемся, если этому суждено случиться.

- Найдемся, - кивнула я и, развернувшись, протиснулась в дыру в заборе. Детдом, прошлое и вся боль с ним связанная наконец-то остались позади. Пусть и на короткий миг.

Странным это все было. Люди праздновали наступление нового года, повсюду рвались петарды, пьяные прохожие поздравляли друг друга, а я шла по трамвайным рельсам с пустой головой и бешено бьющимся сердцем.

Даже серые дома, от которых раньше веяло могильным холодом, выглядели, на удивление, милыми и уютными. В желтых окнах горел свет, слышался чей-то смех, звучала музыка. В этих окнах, пусть и ненадолго, люди любили друг друга. Они радовались, звонко чокались стопками с ледяной водкой и с усердием налегали на нехитрую еду. Утром они проснутся с больной головой, улыбнутся, наложат себе из большой кастрюли оливье, плеснут выдохшегося шампанского и усядутся перед телевизором. А вечером праздник снова повторится, пусть и не в таких масштабах, как сейчас.

Хорошо, когда у тебя есть семья. Есть крыша над головой и еда на столе. У меня этого не было. Зато был мороз, без стеснения кусавший за щеки. Был черный пакет с моими документами и ворчащий от голода желудок. А еще полное непонимание, что же делать дальше.

К счастью, слова Кули я не забыла и, добравшись до Окурка, начала искать пристанище на ночь. С пристанищем особо проблем не было. Даже если не удастся найти подвал, всегда можно прикорнуть у батареи в подъезде. Люди сегодня слишком счастливы и пьяны, чтобы обращать внимание на замерзшую бродяжку.

- С новым годом! – заорал какой-то краснолицый мужик, шарахнувшись в мою сторону.

- С новым годом, - тихо ответила я, ускоряя шаг. Мужик рассмеялся, утер мокрый лоб шапкой и, пошатываясь, побрел дальше. Счастливый, пьяный человек. Без забот и без хлопот. По крайней мере, сегодня.

Я шла вперед долго. Сама не понимая, куда иду. Сначала пыталась, конечно, соваться в подъезды, да подвалы везде были закрыты на замок. Меня это не удивляло. В Окурке жили суровые люди, не доверявшие никому. Пусть в подвалах давно уже никто ничего не хранил, привычка оградить свое имущество все же осталась. Но я знала, что рано или поздно найду открытую дверь. Надо просто продолжать идти.

С непривычки гудели ноги. Мне и так-то нелегко было ходить, а сейчас, из-за мороза и снега, каждый шаг отдавался болью. Болью режущей и холодной.

- Иди, - прошептала я. – Иди дальше. Остановишься, замерзнешь и сдохнешь, как мамка всегда мечтала. Надо просто найти подъезд, подвал там будет не заперт. Вдруг повезет…

Повезло мне, правда, в другом. Недалеко от дома номер семь по улице Лесной я увидела переполненные мусорные баки, у которых кто-то сердобольный вывалил черствые сухари для бродячих собак. Желудок снова протяжно заворчал, а рот наполнился голодной слюной, когда я опустилась на колени рядом с пакетом, на котором лежал мерзлый хлеб.

- Не выебывайся. Жри, чо дали, - вздохнула я, вгрызаясь зубами в холодный кусок. Хлеб уже отдавал плесенью, но голод был сильней. Жадно давясь слюной, я все же съела этот кусок, а потом грустно улыбнулась, увидев на другом сухаре следы подсохшей подливки. Этот кусок я тоже съела, а оставшиеся, внимательно осмотренные, отправились в пакет. Сидящий в углу у бака черный пес смерил меня презрительным взглядом и, оскалив зубы, злобно зарычал. Однако недовольно дернул ушами, когда услышал странный звук. Вздрогнула и я, после чего, поднявшись, с любопытством заглянула в бак.

Внутри, на куче раскисших коробок, лежал сверток белой ткани с бурыми пятнами. Сверток слегка шевелился и странно попискивал. А когда я осторожно коснулась его пальцами, ночную тишину неожиданно разрезал приглушенный плач.

- Ох, блядь… - простонала я, попятившись от бака. Да, сомнений больше не оставалось. В свертке был младенец и, судя по активному шевелению, живой. Кто знает, сколько он тут уже пролежал. Сердце тут же сдавило от злости и обиды. Меня мать тоже однажды выкинула из своей жизни. Но ей хотя бы хватило совести, чтобы сдать меня в приют, а не выбросить на помойку, как испачканную блевотиной кофту.

Закусив губу, я бережно вытащила сверток из мусорного бака и, чуть повозившись, приоткрыла ткань, чтобы взглянуть на неожиданную находку. Младенец, хапнув холодного воздуха, тут же заорал во всю глотку. Пришлось расстегнуть пальто и спрятать его на груди, где теплее. К моему удивлению, помогло. Ребенок тяжело вздохнул, словно все прекрасно понимал, и замолчал. Передо мной же встал извечный вопрос. Что делать? Одно дело найти себе место для ночевки, а младенец? Он же жрать хочет, к тому же мороз, грязища.

Мотнув головой, я тут же бросилась бежать к ближайшему подъезду и, влетев на второй этаж, уселась возле батареи. Младенец, почувствовав тепло, снова зашевелился и я рискнула приоткрыть пальто.

Маленький, сморщенный, он извивался, как яблочный червячок и смешно хмурил брови. Однако, услышав мой баюкающий голос, замер и зачмокал слюнявыми губами. Бесценная маленькая жизнь, оказавшаяся ненужной ни родителям, ни смерти, прошедшей мимо того вонючего мусорного бака.

- Да, как вы заебали, а?

Вздрогнув, я подняла голову и увидела, что на площадке стоит тучная женщина в цветастом теплом халате. Она недовольно поджала губы и указала на меня трясущимся пальцем. Одна из дверей в квартиру была открыта и в подъезд медленно вплыл одуряющий запах чего-то жареного и необычайно вкусного.

- Чего ты глазенками лупаешь? – рявкнула она. – Цыганча ебаная. Шляются по подъездам, говно только свое оставляют, как тараканы.

- Тетенька, мы погреться просто… - попыталась объяснить я и поморщилась, когда напуганный криком младенец расплакался. – Холодно на улице.

- А меня почем волновать это должно? Сама выблядка родила, сама и нянчись. Погреться, ага… А утром ссаки ваши да говна вымывать опять!

- Да не мой он, тетенька…

- Так, встала и пошла отсюда нахуй. Вместе с выблядком своим. А вернешься, я милицию вызову. Живо тебе найдут, где погреться, - перебила меня женщина, уперев руки в бока. Я не стала спорить. Только покрепче прижала ребенка к груди и медленно спустилась по лестнице, вжимая голову в плечи после каждого обидного слова разбушевавшейся тетки.

Во дворе было шумно. Весело смеялась кампания каких-то парней и девчонок. По кругу гуляла бутылка вина, а от грохота рвущихся петард закладывало уши. Я же растерянно остановилась возле подъезда и снова посмотрела на свою находку, гадая, как мне поступить.

- Может правда в милицию отнести? – пробормотала я, переминаясь с ноги на ногу. Мороз стал еще сильней, от него сводило судорогой руки, а кончики пальцев я и вовсе перестала чувствовать.

- Э, Малина! Ты куда?! – крикнул один из парней. Тот, к кому он обращался, вальяжной походочкой приблизился ко мне. В нос ударил запах перегара и еле уловимый блевотины.

- Ща, приду. Погодь, - отмахнулся тот и, прищурившись, внимательно меня осмотрел. – А ты не местная, да?

- Нет. Мимо иду.

- А чо тут трешься? – спросил он. Не успела я ответить, как малыш снова заплакал. Малина удивленно отпрыгнул и, рассмеявшись, мотнул головой.

- Во, бля. У тебя там кто за пазухой?

- Сын, - соврала я. В голове тут же мелькнула мысль, которую я и озвучила. – В больницу идем. Но я недавно переехала, не знаю, где здесь больница.

- А, ну это… - помявшись, ответил Малина. Почесав затылок, он указал рукой в сторону и добавил. – Короче, за угол завернешь, увидишь дорогу и светофор. Перейдешь ее и прямо иди. Через десять минут до поликлиники дойдешь. Не пропустишь.

- Спасибо, - улыбнулась я. Парень неожиданно стушевался.

- Да, хули там. С новым годом.

- С новым годом, - кивнула я.

Несмотря на новогоднюю ночь, в двух окнах поликлиники горел свет. Однако я, поднявшись по ступеням, замерла на пороге, не зная, как правильнее поступить. Вряд ли мне поверят, что я нашла ребенка. Скорее всего подумают, что это очередная тупая малолетняя мамаша, не умеющая пользоваться гондонами. Таких было много в нашем городе. И в счастливых семьях, и в поломанных. Взрослели-то все одинаково.

Малыш снова заплакал. Только тихо и тоскливо, словно все прекрасно понимал. Я тоже понимала. Понимала, что не могу оставить его. Тут бы самой от голода и холода не сдохнуть, что уж о ребенке говорить.

- Ладно, нахуй все, - пробормотала я. Затем, положив ребенка на ступени рядом с дверью, нажала на кнопку звонка, выкрашенного грязно-коричневой краской. Правда дожидаться никого не стала и поспешила скатиться по ступеням, после чего спряталась за угол.

Дверь открылась не сразу, но удивленный возглас моментально протрезвевшего дежурного врача я услышала отчетливо.

- Ир! Иди сюда! – хрипло крикнул бородатый мужчина.

- Чего? – глухо прозвучал из глубин здания женский голос. И запнулся через пару мгновений. – Блядь! Ребенок?

- Ага. Подкидыш походу, - усмехнулся мужчина. Я слабо улыбнулась, увидев, как он бережно поднимает сверток.

- Пиздец, Лень. Грудничок совсем, - ответила ему женщина.

- Месяц назад тоже ночью подкинули. Вот еще один подарочек.

- Зла не хватает, бляди…

Я не услышала, о чем говорили врачи, но увидела, что они скрылись в здании вместе с младенцем. Глухо стукнула дверь и вновь воцарилась тишина, разбавляемая треском петард и шальными выкриками пьяных людей, встречающих новый год.

На миг мороз отступил. Я даже почувствовала тепло, где-то там, внутри груди. Крохотная искорка тепла, почти незаметная, снова заставила меня улыбнуться. Да, малышу предстоит еще много говна хлебнуть в своей жизни. Но это, наверное, лучше, чем замерзнуть в мусорном баке в новогоднюю ночь. Шанс на лучшую жизнь должен быть у каждого. Только я свой как-то умудрилась просрать.

Вздохнув, я запахнула поплотнее пальто и неловко перебирая ногами поплелась вверх по улице. Вдоль домов с теплыми окнами, где встречали новый год радостные люди. Мне не было места рядом с ними. Если тут детей на помойку выкидывают, падаль вроде меня даже не заметят. Но сдаваться пока рано. Ноги худо-бедно держат, голова на плечах есть, а значит не так уж все и плохо. Надо только угол теплый найти. И поесть чего-нибудь. А там и подумать о дальнейшем существовании можно.

Глава вторая. Дом веселых нищих.

Незапертый подвал нашелся в первом подъезде обычной хрущевки недалеко от поликлиники. Спустившись по ступенькам, я толкнула рассохшуюся дверь и поморщилась, когда в нос ударил затхлый запах сырости и нечистот. Ну, глупо ожидать от подвала изысканных ароматов. Жри, чо дали, как любила повторять теть Люда, детдомовская уборщица.

Помня совет Кули, я пробралась мимо запертых дверей, где жители хранили остатки своих пожитков, и углубилась в длинную зловонную кишку, тянущуюся под домом. К счастью, здесь было тепло и не так уж и грязно. Пол покрывал мелкий, мягкий песок, а батареи вдоль стен жарили так, словно я в Аду оказалась. Тут-то и села на плечи усталость. Ноги неожиданно налились тяжестью, голова закружилась от жары и влажного воздуха, а желудок снова болезненно сжался. Куском сухаря голод утолить сложно, вот он и разворчался.

Попив ледяной воды из-под крана, я уселась прямо на песок в углу и подтянула под себя ноги. Затем раскрыла пакет и вытащила из него подобранный на помойке сухарь. Отломив кусок, я сунула его за щеку и принялась рассасывать. Пусть от голода и не избавишься, но хоть что-то.

- Ладно, - вздохнула я. – Дальше-то, что делать?

И здесь ответов у меня не было. Сбежать из детдома оказалось самым простым. А вот выжить на улицах, тем более зимой, такая себе задачка. Но кое-какие мысли все же были. В детдоме частенько терли байки о таких беглецах, как я. Кому-то везло, они находили работу и крышу над головой. Тех же, кому не везло, никто не видел. Ну, удивительного тут было мало. Наш город слабых не любил. Слабые уходили тихо и незаметно, уступая место под солнцем более сильным и наглым.

- И что теперь делать? – снова спросила я сама себя. И вздрогнула, настолько мрачно прозвучал мой голос в сырой темноте подвала. Но лучше уж так, чем полная тишина. – Первое время можно здесь ночевать. Куля говорила, что можно в подвалах пошукать. Консервы там найти, к примеру. Можно у магазинов в помойке порыться. Тоже вариант. На край на трамвае покататься и денег поклянчить.

Себя успокоить удалось быстро. Я пока не представляла, как живут бездомные, где ищут еду, где спят и как существуют. В моей голове все было просто. Голос разума ничего не мог противопоставить этим аргументам и предпочитал помалкивать. Но так даже лучше. Меньше сомнений, крепче сон. Зевнув, я обняла себя и, прижавшись спиной к холодной стене, закрыла глаза. Сон срубил сразу. Сон черный, без ярких красок и кошмаров. Словно кто-то резко выключил свет. То, что надо для измученного тела.

Проснулась я от странного шороха слева. Приоткрыла глаза и испуганно дернулась в сторону, увидев сидящего рядом со мной чумазого пацана в дырявом ватнике. Тот, заметив, что я проснулась, широко улыбнулся. Стало заметно, что зубов у него не хватает, а те, что остались, были редкими и гнилыми.

Хмыкнув, пацан сунул руку в карман ватника, вытащил оттуда пачку «Беломора» и, прикусив папироску зубами, закурил, наполнив жаркий воздух подвала удушливым дымом. Я же, пользуясь моментом, внимательно его рассмотрела. Худощавый, с большой головой на тонкой шее. Глаза голубые и, что было особенно странно, веселые. Нос был когда-то основательно перебит и теперь смотрел в сторону, но пацана это, судя по всему, ничуть не волновало.

- Ты тут это… не дрыхни, - кашлянул пацан, выпуская из носа струйку дыма. – Тут дворник лютый. Нашего брата гонять любит. Метлой так отпиздит, что забудешь сюда дорогу.

- А ты тогда чего тут сидишь? – насупившись, спросила я. Пацан гоготнул и, склонив голову, внимательно на меня посмотрел.

- Эт я так, на будущее говорю. А чего я тут… ну, погреться забежал, пошукать по мелочи.

- Я тоже. Погреться, - снова зевнула я и, поежившись, прижала к груди пакет с документами и оставшимся сухарем. Голубые глаза пацана жадно блеснули, когда он увидел пакет, однако голос остался таким же расслабленным.

- А чо у тебя там? Вкусное что-то? – спросил он.

- Не. Бумажки всякие, паспорт.

- Кудряво живешь, - присвистнул пацан и мотнул головой. – Чо, пожрать вообще нечего, да?

- Хлеб вот есть, - вздохнула я, вытаскивая из пакета сухарь. Пацан удивленно вскинул бровь, увидев этот кусок, и рассмеялся.

- Эт не хлеб, эт хуй его знает, что такое, - вытерев слезящиеся глаза, ответил он. – Ладно. Звать тебя как?

- Саша.

- А меня Чарли.

- Чарли? – настал мой черед удивляться.

- Ага. Пыга это. На районе так кличут.

- А почему Чарли?

- А хер его знает. Ну, Чарли и Чарли, - беззаботно махнул рукой пацан, но мне что-то подсказывало, что он лукавит. – Так ты чего? Из дома сбежала?

- С чего ты взял?

- Ну, в подвале шкеришься, сухари, которыми собаки побрезгуют, жрешь. Документы вон с собой таскаешь. Походу сбежала, - ответил Чарли и, почесав прыщавый нос, добавил. – Или выгнали.

- Сбежала, - вздохнула я.

- Все мы сбегаем рано или поздно, - пробормотал пацан. – Ты, короче, тут не ночуй. Эт сегодня повезло, что Рыжий в другом месте кантовался.

- Рыжий? – переспросила я. – Дворник?

- Не, - рассмеялся Чарли. – Дворника Васькой-дураком кличут. А Рыжий… ебанамат местный, короче. Он тут с дружками вмазываться любит. Вон там дальше нычка их.

- Ага, поняла, - протянула я, посмотрев в указанную сторону. – Только половина подвалов закрыта. Повезло, что этот открыт.

- Не, малая. Повезло в другом, - ухмыльнулся Чарли и снова многозначительно на меня посмотрел. – Короче, кантоваться тебе негде, да?

- Негде.

- Ну, если хочешь, погнали со мной. Думаю, мои не против будут.

- А кто это… твои?

- Не бзди, - серьезно ответил Чарли. – Там такие же бесприютные, как ты. Просто вместе кучковаться проще. Не так холодно, не так грустно. И пожрать есть чо. А не сухарь с плесенью, как у тебя.

- С чего такая доброта? – подозрительно прищурилась я. Чарли в ответ меланхолично пожал плечами.

- А чего б нет? Чо, думаешь я так по подвалам не ныкался? И не в таких местах ночевать приходилось. Короче, секи сюда, малая. Насильно тебя за собой не тяну. Хочешь – пошли. По крайней мере, пожрать дам, а там сама решай. Останешься или дальше пойдешь.

- Ладно, - сдалась я и поднялась с земли. – Веди, Сусанин. Не торопись только.

- Вижу, - кивнул Чарли, смотря, как я неловко ковыляю к нему. – Ну, такие у нас тоже были.

Выбравшись из подвала, я сперва удивилась той оглушающей тишине, которая царила во дворе. Ни людей, ни машин, только хруст грязного снега под моими ногами и еле заметный запах пороха от разорвавшихся петард.

- О, заебись, - обрадованно протянул Чарли, поднимая лежащую возле урны бутылку водки. Он поболтал остатками, открутил пробку и осторожно понюхал. Затем, широко улыбнувшись, в два глотка опустошил бутылку. – Ох, согреться самое то. Ты тоже пошукай, малая. Может и себе найдешь сто грамм. Нюхай только. В бутылку могут и нассать.

- Не, спасибо, - поморщилась я, заставив Чарли рассмеяться. Он подобрал еще одну бутылку, в которой кроме коньяка плавал окурок, и, весело помахивая ей, пошел по дороге.

- Лови момент, Саня, - наставительно произнес он. – Утро нового года – самое доходное время. Мой кент в прошлом году два кольца золотых нашел и кастрюлю с оливье. Прикинь, на лавочке у подъезда кто-то забыл. Подмерзло малость, конечно. Но мы кривляться не стали, мигом все сожрали. Люди ж чо… как нахуярятся, так берега не видят совсем. Кольца теряют, цепки… повезет, лопатник найти можно. В том году неплохо так собрали. Может и в этом повезет. У Попа на это нюх, чисто как у собаки.

- А Поп… это твой друг? – уточнила я.

- Ага, - кивнул Чарли, попыхивая папироской. – Познакомлю, как придем. Так, вот. Поп, сука, прям, как ищейка, отвечаю. Идем с ним как-то вечером по улице. Поп раз… и в кусты! Ни с того, ни с сего. Вылезает довольный, а в руках сумка. Раздербанили мы ее, глядь, в сумке шмотье грязное, а на дне рыжье лежит. Мелочь, конечно, но нам неплохо так помогло в тот момент.

- И как он это делает? Ну, ищет и все такое.

- Хуй его знает. Может, волшебники в роду. Может, боженька ему помогает. Не зря ж Попом кличут. Мне он объяснял, что мол наитие такое. Прошибает и противиться ему невозможно. Если надо место хлебное найти, так ты к Попу обратись. Он рожу свою сморщит, пофыркает, а потом наводку даст верную. Вот было как-то раз… - задумался Чарли. – Подходит к Попу, значит, Сися…

- Сися? – в который раз удивилась я.

- Ага. Тоже с нами трется на постоянку. Ну и говорит, мол так и так Поп, помоги, а. Местечко хлебное найди. Поп такой подумал, щеки надул и говорит, что Сисе надо к храму Казанскому… ну, на Речке который, сходить. Одеться так, победнее и рядом с входом посидеть. Сися на утро возвращается, сияет ажно вся. А потом из кармана нехилый такой кусман налика вытаскивает. Короче, бандюк какой-то исповедоваться приехал. А как вышел, подумал чутка, руку в карман сунул и Сисю деньгами подогрел.

- Ну, вам тогда грех бедствовать, - поддела я. Чарли понимающе рассмеялся.

- Во-во. Понимаешь, в чем дело. Поп так-то ищейка, хуе-мое и все такое. Да только работает у него это через жопу. Когда фартит, когда нет. Хуй проссышь, в общем.

- А где вы… ну, живете? Тоже в подвале?

- Не, у нас цивильно все, - мотнул головой Чарли. – Школу старую знаешь? Восемьдесят вторая, вроде.

- Не.

- Короче, рядом с промкой. Тут, недалече. Школу снести хотели, да забыли, когда союз развалился. Одно время там нарики терлись, да пацаны местные им пизды дали. Те, как вмажутся, совсем берега путают. Вот местным и надоело. Поговаривают, они прям облаву устроили. Каждого, кого ловили, люто пиздили. Ну, слухи быстро разнеслись и школу эту стороной с тех пор обходили. Вот в ней мы и поселились. Ну, как сказать поселились. Там разрушено все, пара кабинетов только осталась худо-бедно нормальных. На первом этаже бомжи обычно ночуют, а мы на втором обитаем.

- А бомжи вас не трогают?

- Не, куда им. Там старики одни. Еле ходят и пердят, - гоготнул Чарли, заставив меня улыбнуться. – Заходят порой, в гости. Если жрать хотят. Ну, чо делать. Делимся. Ты помог ближнему – завтра тебе кто-нибудь поможет. Этого принципа все мои придерживаются.

- Ты поэтому мне помочь решил?

- Типа того, - кивнул Чарли, переходя дорогу. Теперь мы шли по пустому парку, грязному и тихому. – Ты не обижайся, малая. Но по тебе видно, что для тебя это все впервой. Секи сюда. Ну, прошел бы я мимо, чо тогда? Либо мороз тебя добьет, либо Рыжий с дружками выебет, а потом потехи ради кровь пустит.

- Ага, - побледнела я, вспомнив паскудную ухмылку Калины, когда Лук пытался пристроиться ко мне сзади. К горлу подкатила тошнота и Чарли понял это по-своему.

- Во-во. У тебя рожа сразу скисла, хули тут о другом тереть? Да и вообще. Поп мне как-то пизданул, что мол талант у меня есть. Волшебный. Людей насквозь видеть и отличать, кто хороший, а кто плохой. Так что, Саня, будь ты хуевой бабой, я бы мимо прошел и руки бы не подал.

- И на том спасибо, - буркнула я, ковыляя за ним. – А сколько вас там?

- Семеро, - без запинки ответил Чарли. – Четыре пацана и три бабы. Но ты не бзди. Все нормальные. Разве что Тюбик перекинуться может, как с дрянью своей переберет.

- В смысле, перекинуться?

- Не, не думай плохого. Руки он не распускает. Так, хуйню нести всякую начинает. То, блядь, видения ему всякие мерещатся, то ангелы с небес спускаются. Он у цыган тусовался, пока не сбежал. У них он к дряни и пристрастился. Поп его пытался образумить, да Тюбику хоть кол на голове теши. Пользу свою приносит и то хлеб.

- А о какой пользе речь? – уточнила я. Чарли выпустил из носа кривую струйку дыма и улыбнулся.

- Ну, покровителей, Сань, у нас нет. Сама понимаешь. А жрать хочется. Пить хочется. Замерзнуть не хочется. Вот и слоняемся по городу целый день. Где с лотка на рынке чего-нибудь тиснешь. Где у магаза просрочку выбросят. Можно, как Сися милостыню просить. Но там с цыганами надо постоянно бодаться. Они, обычно, у всех церквей своими таборами кучкуются. Короче, чо добыть удалось, в общак складывается. А потом поровну на всех делится. Есть чо пожрать? Вместе едим. Нету? Вместе голодаем. Секешь?

- Ага, понимаю, - кивнула я. – Ну, это справедливо.

- В других компашках свои правила, - почесав нос, продолжил Чарли. – У нас такие. Да, где-то по праву сильного живут. Мол, главный все лучшее себе берет, а потом делит меж остальных. В Блевотне вон Боб обитает. Его компашка лютая, бля буду. Приблудных щемят только в путь. Попа однажды так отпиздили… думали, что не вытянет. Но мы к ним не лезем, и в Блевотню не ходим. Летом, разве что. За яблочками, да за вишней. И то, по окраинам преимущественно. Но ты не бзди. Расскажем, где можно гулять, а где нельзя. Город наш давно поделили. И отбросы, и царьки. Вот по их правилам и живем, хули тут. Ладно, почти пришли. Не отставай.

Кивнув, я сжала зубы и ускорила шаг. Ноги все еще дико болели, но показывать слабость перед Чарли я не хотела. На миг передо мной забрезжил лучик надежды. И упускать его очень не хотелось.

Храм знаний, в котором обитал Чарли и его друзья, ничем не отличался от других разрушенных зданий нашего города. Те же черные провалы вместо окон, кучи хрустящего стекла и камня под ногами, горы мусора и еле уловимый запашок говна. Бетонный забор почти наполовину закрыт колючими кустами. Должно быть летом здесь все в лебеде и полыни, как и в любой другой заброшке.

Странное это было место. Когда-то здесь учились дети, двор перед школой звенел от их смеха и резких окриков учителей, а сейчас здесь правили тишина и запустение. Кто его знает, может именно в этой школе училась моя мама. Выходила к доске, получала оценки, флиртовала с пацанами или наоборот пропадала в библиотеке за книгами. Хотелось верить, что где-то здесь она бегала еще наивной девчонкой, пока не превратилась в суку, забывшую о своем ребенке.

Чарли махнул мне рукой, когда я чуть отстала. Пришлось его догонять, а потом подниматься по разрушенным ступеням на второй этаж, где в одном из кабинетов обитала компашка бездомных, о которых мне рассказывал Чарли.

Их голоса моментально стихли, как только мы переступили порог бывшего кабинета. Судя по изгаженным мухами картинам с писателями, кабинета русского языка и литературы. Неловко кашлянув, я выглянула из-за плеча Чарли и настороженно посмотрела на чумазых пацанов и девчонок, которые, в свою очередь, так же внимательно изучали меня.

- Так, так… - протянула пухлая девчонка в стареньком, видавшем лучшую жизнь пальто. Но даже пальто не могло скрыть большую обвислую грудь, хотя на вид девчонке было лет шестнадцать. – Мы тут жратву ищем, деньгу по копейке собираем, а Чарли то дворнягу, то кошака безродного притащит вместо еды.

- Ага, сегодня решил не мелочиться, - кивнул высокий, нескладный пацан. У него были большие, водянистые глаза и длинные, до плеч сальные волосы.

- Ну вас нахуй, - беззлобно отмахнулся Чарли. – Сам, блин, решу, кого мне приводить, а кого нет. Вас забыли спросить.

- И чо эт за неведомая зверушка? – спросила еще одна девчонка. Худая, рыжеволосая, бледная, с красивыми чертами лица. Она сидела на грязном матрасе, поджав ноги, и читала пухлый томик с потрепанной обложкой, который отложила в сторону, как только мы вошли. – Как тебя звать, солнце?

- Саша, - тихо ответила я.

- Сбежала или выгнали? – полюбопытствовал короткостриженый пацан. Набычившись, он внимательно меня осмотрел. Когда же я покраснела от смущения, он тоже гоготнул и отошел к пыльному окну.

- Сбежала.

- Короче, народ. Это Саня. Саня – это народ, - перебил меня Чарли, снова закуривая папироску. – И пока вы Саню вопросами не заебали, лучше чай предложите.

- Без сахара, - резко ответила рыжая. – Сахару нет.

- Мне и кипятка достаточно, - заверила ее я. Рыжая поджала губы и, встав с матраса, подошла к огороженному кирпичами примитивному костерку, над которым висел закопченный и помятый чайник. Через мгновение возникла такая же закопченная кружка, в которой дымился ароматный чай, крепкий и горький. Но я и за это была благодарна. – Спасибо.

- Не за что, - изогнула губы в подобие улыбки рыжая, после чего вернулась на матрас. Чарли, перехватив у меня кружку, тоже сделал глоток, после чего, поморщившись, указал на рыжую пальцем.

- Это Нинка. Вообще ее Ржавой кличут, да она драться сразу лезет, - важно произнес он. Затем махнул рукой в сторону пухлой девчонки. – Это Сися. Она у нас жратвой заведует.

- Угу, - мрачно кивнула та. – Если вы эту жратву приносите.

- Эт, да. Если жратва есть, - поправился Чарли и тут же спросил. – А жратва-то есть?

- Есть, - вздохнул тощий паренек в углу. – Поп тут консервы надыбал где-то.

- Тушенка, три банки, и бычки в томате, - степенно ответил длинноволосый и пояснил, увидев вопросительный взгляд. – Подвал один гопнул. На Лесной.

- Говорил же, - просиял Чарли, повернувшись ко мне. – У Попа нюх, как у собаки. Кстати, да. Это Поп.

- Виктор. Очень приятно, - кивнул длинноволосый.

- Взаимно.

- Тот вон, вшами поеденный, - продолжил знакомить меня со своими друзьями Чарли, указав рукой на короткостриженого здоровяка, — это Башка. С бомжом каким-то раз закусился. Бич его арматуриной по голове протянул, а ему хоть бы хны. Даже шрама не осталось.

- Ага. И из пизды мамкиной как вывалился, так башкой пол пробил, - добавила остроносая, черноглазая девчонка, греющаяся у костерка. – Слушай их больше.

- Эт Хватайка, - усмехнулся в ответ Чарли.

- А почему Хватайка? – удивилась я.

- Гроза блошиных рынков потому что, - нехотя пояснила девчонка. – Так-то меня Галей зовут.

- А, поняла, - улыбнулась я. – Типа галчонок Хватайка. Из мультика.

- Типа того, - кивнула остроносая и скептично на меня посмотрела. – Тебе, подруга, хватайкой не быть. Чо у тебя с ногами?

- Не обращай внимания, - вклинился Поп. – Она сначала говорит, а потом думает…

- Не страшно. Вялый паралич у меня, - вздохнула я.

- О, заебись, - воскликнула Нина. – С Сисей у церквей сидеть будет. Такой, как она, на радостях давать будут.

- Эт она сама решит, - осадил рыжую Чарли. Затем, подумав, кивнул в сторону тощего паренька. – А, чуть не забыл. Там Тюбик.

- Привет, - бесцветным голосом ответил тощий.

- Ты к нему пока не ходи, - шепнула Галя, но сделала это нарочито громко. – Тюбик животом сегодня мается. Голубь над ним пролететь решил, да в корчах сдох.

- Нахуй сходи, Галка, - проворчал Тюбик, кутаясь в засаленную черную куртку.

- Болеет он, - сдерживая улыбку, пояснил Чарли, присаживаясь у костра. – Ну, вот, Саня. Со знакомством покончено, теперь можно и пожрать.

Под «пожрать» подразумевалось простое. Все уселись в кружок вокруг костра, Поп достал две банки тушенки и, открыв их, пустил по кругу. Ели без кривляний, пальцами. Когда очередь дошла до меня, я отказываться не стала, но специально взяла немного. Чарли понимающе улыбнулся и вернул банку мне.

- Давай, давай. Жменю, как у всех. Не ссы, у нас еще консервы есть, - пробубнил он с набитым ртом. Кивнув, я снова зачерпнула холодное желе с волокнами мяса. На вкус тушенка отдавала горечью, от жира сразу же слипся рот, но хоть так, чем страдать от голода и жрать заплесневелые сухари.

- У нас как-то времечко было, - солидно отдуваясь, протянул Поп, - когда на завтрак, обед и ужин только собственные шнурки. Либо их соси, либо крыс лови.

- Тюбик тогда парочку поймал, - вспомнил Чарли. – Мы их зажарили… Вкуснятина.

- Угу, - мрачно подтвердила Хватайка. – И чуть не сдохли.

- Короче, мясо не прожарилось, - пояснил Тюбик из своего угла. – Срали дальше, чем видели.

- Это вы поэтому на второй этаж переехали? – спросила я. Лицо Чарли вытянулось, он побагровел, а потом заржал так громко, что я чуть не оглохла. Рассмеялись и остальные. Даже Тюбик, пусть это и далось ему тяжело.

- Не в бровь, а в глаз, малая, - отсмеявшись, Чарли утер слезящиеся глаза. – Там на первом этаже кабинет есть один. Туда не заходи. Слыхала, что в Чернобыле слоновья нога есть?

- Ага, - кивнула я.

- Вот наше говно так же фонит, отвечаю. Туда и бомжи не суются.

- Вот чо, блядь, с вами не так, а? – выругалась Нина. – Сидим, жрем, а вы про говно опять.

- Ну, жизнь наша говно, - меланхолично пожал плечами Башка. – И разговоры такие же.

- Не надо мне тут хуйню втирать…

Я слушала их перепалку и понимала, что ни Нина, ни Башка друг на друга зла не держат. Перепалка явно была дружеской, о чем говорили скупые улыбки и многозначительные смешки. Просто ребята таким образом избавлялись от негатива. Кто-то, как Калина, чмырил лошков в детдоме, а кто-то шутил про говно, пока близкие едят.

Я тоже не удержалась от улыбки, пусть и робкой. Сися это заметила и, пихнув меня легонько локтем под ребра, протянула вторую банку тушенки.

- Весело тебе? – усмехнувшись, спросила она. – Хоть румянец на щеках появился и то заебись.

- Ага. Вы, как беспризорники из «Дома веселых нищих».

- А ты читала? – удивилась Нина, вытирая жирные руки об грязные штаны.

- Читала, - кивнула я. – У нас в детдоме две самых популярных книжки были. «Республика ШКИД» и «Дом веселых нищих».

- А, так ты из детдома слиняла? – понял Чарли. Я прикусила язык и испуганно на него посмотрела, но увидела в глазах понимание. – Укроп тоже.

- Укроп?

- Да, был у нас товарищ, - ответила за Чарли Нина и в глазах рыжей блеснула грусть.

- А где он?

- Замерз нахуй, - мотнув грязной головой, ответил Тюбик. – Водяры паленой нажрался, с гопотой какой-то порамсил, а те ему пизды дали и за гаражами бросили.

- Ночь морозная была, а он крови много потерял, - добавил Чарли. – Ладно, в пизду Укропа. Сам виноват, что в залупу полез. Слышь, Поп, ты давай не борзей. Я вижу, что ты уже три жмени сожрал. Совесть поимей, а?

- Да я так, задумался, - смущенно покраснел Поп, передавая банку тушенки Гале. – И вообще, я эту тушенку тиснул.

- Тиснул он, - огрызнулась Хватайка. – Воришка ебаный.

Да, эти поебанные жизнью бродяги и впрямь чем-то походили на персонажей из «Дома веселых нищих». Но от моего внимания не ускользнула и злость. Каждый из них пристально следил за соседом, пока тот совал себе в рот тушенку. И поджимал губы, если порция была слишком большой. Да и рассказ про замерзшего Укропа тоже был странным. Казалось, что горюет по нему одна только Нинка, а остальным глубоко похуй. Чуть позднее я сама убедилась в том, что дружба у этих нищих довольно своеобразная. Пусть они и жили все вместе, но на самом деле каждый был сам за себя. И лишь Чарли, бывший у них вожаком, как мог напоминал о нуждах всего коллектива. О нуждах и зашел у нас разговор, когда день подошел к концу.

- Короче, смотри, малая. Нашим ты вроде понравилась. Даже Башка вон тебе скалился, как ебанамат, - тихо произнес Чарли, попыхивая папироской возле разбитого окна. Я подошла поближе и, поежившись, поплотнее запахнула пальто. – Сегодня можешь тут переночевать. А завтра… завтра решить надо. С нами ты или одна по жизни пойдешь.

- В смысле, с вами? – нахмурилась я.

- Ну, Нинка спросила, чего я тебя притащил, - вздохнул Чарли. – А я хуй знает, что ответить. Вспомнил, наверное, как сам вот так по подвалам мыкался, угол теплый искал и сухари с плесенью жрал. Я и Тюбика притащил в компашку нашу, потому что жалко его стало. Сидел он, как воробей на теплотрассе и от холода дрожал. Из шмотья только шорты, майка грязная, да башмаки, как у тебя. Размера на три больше. Так, ладно… Опять не туда свернул. Хватайка вечно говорит, что у меня бесы не только в малафье, но и в голове. Мысли постоянно мешают. В общем, секи сюда. Если хочешь остаться, надо в общак вкладываться. Жратвой, вещами… тем, что найдешь, короче. Эт сегодня мы дома все, отдыхаем после новогодней ночи. А так, пахать надо, Саня. Сися, к примеру, милостыню клянчит. В центре там, или у церквей. Поп чисто сам по себе бродяжит. Где подвал вскроет, где пиздюка гопанет какого. То, что сегодня было чо пожрать, целиком его заслуга. Тюбик ща болеет, поэтому его никто никуда не гонит. Сдохнет только, а пользы не принесет. Лучше пусть хуйней своей дышит в уголке и мозги не ебет. Так-то он по городу шарахаться любит. Бутылки собирает, металлолом всякий. Башка с ним обычно ходит, чтобы не обижали. Были случаи, когда Тюбика шпань на пунктах приема щемила. С Башкой такая хуйня не прокатывает. Он чуть что камень в руки и гуляй рванина. Берегов вообще не видит, как планка падает.

- А остальные? – спросила я, когда Чарли замолчал и закурил еще одну папиросу.

- Ну, со мной просто. Я, как Поп. Вольный человек. Могу карманы пощипать в трамвае, могу машинку разгрузить, если заплатят. Всяк хорошо, чем без дела валандаться. С Хватайкой тоже все понятно. Она по рынкам обычно промышляет. Вещевым, блошиным, продуктовым. Барыга отвернется, а она тут как тут.

- Поймать же могут.

- Могут, - кивнул Чарли. – Да хули делать? Галка с виду тощая и малахольная. Носится так, что хуй угонится кто. Можешь, поверить. Ее как-то раз бобовские стопорнули в Блевотне. Хотели позабавиться. Ну, Хватайка одному яйца отбила и бежать. Полчаса без остановки неслась и даже не упрела. Нинка ее еще долго подъебывала, что Хватайке в легкую атлетику идти надо было, а не на улицу. А, да. Нинка. Она у нас за общак отвечает. И песни жалостливые в центре поет под гитару. Ща холодно, пальцы мерзнут. А так она вечерами возле «Шампани» глотку рвет. Короче, Саня, каждый по способностям выживает. Да, бывает голодно. Но лучше уж так, чем прошлая жизнь. Тут каждый из нас тебе это подтвердит. В общем, подумай до завтра. Если уйдешь, никто обижаться не станет. Все всё понимают. А ща спать иди. Только рядом с Тюбиком не ложись. Пердит он ночью так, что сдохнуть можно. Освенцим ебаный рядом не стоит.

Ночью я так и не смогла уснуть. Мешал и кашель Тюбика, и громкий, размеренный храп Попа. Чарли спал рядом с Нинкой и в середине ночи их возня стала особенно громкой, пока раздраженная Галя не рявкнула на них и те не заткнулись. Ну а утром началась моя новая жизнь. И первым проводником в нее стала Сися, растолкавшая меня ни свет ни заря.

- Вставай, малая, - зевнула она, пихая ногой мою руку. – Пора отрабатывать койко-место. Либо пиздуй отсюда, пока Чарли не проснулся.

- Не-не, я встаю, - поспешила ответить я. Сися молча кивнула и отправилась допивать свой чай.

Мы покинули школу, когда солнце еще не встало. На улице царила темень, лениво перебрехивались сонные собаки и громко хрустел снег под ногами. Сися, закутавшись в дырявую дубленку, от которой воняло дымом и паленой шерстью, бодро шла вперед, а я, как могла, ковыляла за ней следом. К счастью, Сися делала передышки и ехидно посмеивалась, пока я хапала ртом морозный воздух, пытаясь отдышаться после быстрой ходьбы.

- Пиздец, ты каличная, - протянула она, с презрением смотря на меня. – Ладно, может на жалости сыграешь.

- Не я выбирала себе такую жизнь, - сердито ответила я, исподлобья смотря на Сисю. Та неожиданно рассмеялась и понимающе кивнула.

- А кто выбирал, малая? Ладно, может правду Чарли говорит, когда меня злобной пиздой зовет. Не дуй губы.

- Все нормально, - буркнула я, снова пристраиваясь за Сисей и легонько улыбнулась, поняв, что она сбавила шаг. – Куда мы идем?

- В Успенскую церковь. Птичка сбрехнула, что бандюка какого-то грохнули. Из приближенных к Андриашвили. Вот там его сегодня отпевать будут, а потом на кладбище повезут.

- А кто такой Андриашвили? – осторожно спросила я.

- Город наш ща держит, - ответила Сися. – Авто у него погоняло. Так что от попрошаек там сегодня прохода не будет, уж поверь. Ты главное еблом не щелкай, рожу грустную сделай и ковыляй между братвой и остальными скорбящими. На них такое хорошо действует. Сразу, бляди, грехи свои вспоминают, о тщетности бытия… Тьфу, блядь. Как Поп пиздеть начала. Короче, лови момент, малая. Слоняйся между ними с кислой рожей, Христом богом проси, авось и обломится чего вкусного.

Когда мы подошли к церкви, сразу стало понятно, почему Сися подняла меня так рано. Все свободное место рядом с небольшим храмом было заставлено машинами, а от людей пестрело в глазах. Были тут и короткостриженые крепкие парни в кожанках, и солидные дяди в дубленках, окружившие рослого грузина. Тот, несмотря на мороз, спокойно стоял на месте и что-то выговаривал тучному мужику в черном свитере.

- Ну, вот это и есть Авто Андриашвили, - усмехнулась Сися, повязывая на голову черный платок. Точно такой же платок она протянула и мне, после чего добавила. – Не тупи, малая. Голову повяжи и пошли, пока отпевание не началось. Короче, за мной повторяй.

План у Сиси оказался простым. Она сморщила лицо, согнулась в три погибели и, выставив вперед руку, принялась аккуратненько расталкивать посетителей. Попутно она нудила себе под нос одни и те же слова.

- Поможите ради Христа, дяденька! Царство Небесное рабу божьему… Поможите ради Христа, - бормотала она, а я с удивлением увидела, как ей протягивают деньги. Не сильно много, но все же. Меж людей сновали и другие попрошайки: толстые цыганки, воняющие перегаром алкаши с бомжами, чумазые дети. Но у Сиси привлекать внимание получалось лучше. Ее голос, надтреснутый и грустный поневоле заставлял обернуться даже самых черствых. Поданные ей деньги, Сися ловким движением убирала во внутренний карман дубленки и продолжала клянчить дальше.

- Поможите ради Христа, - тоненько протянула я, коснувшись руки угрюмого мужика с посеченным лицом.

- Фу, блядь! – рявкнул тот. – Пшла нахуй!

- Ебу дала?! – прошипела Сися, тут же оказавшись рядом. – Не трогай, блядь. Просто проси.

- Прости, - прошептала я. Сися мотнула головой и указала взглядом на группку мрачных парней в кожанках, стоящих недалеко у ворот. Намек был понятен. Я скривила лицо и заковыляла к ним. – Поможите ради Христа…

Парней было трое. Двое высоких, плечистых, с одинаковыми бледными лицами. А третий наоборот был небольшого росточка, худенький, с внимательными черными глазами. Но то, как он себя вел, прямо говорило о том, что среди этих троих он определенно важнее.

На лицах высоких парней мелькнуло отвращение, когда они заметили меня. И только третий, похожий на хорька, лениво улыбнулся. На миг мелькнула надежда, что вот он-то как раз и поможет несчастной оборванке. Но надежда мелькнула и исчезла, когда раздался глухой звон колоколов. Парни, как по команде, выбросили сигареты и, обогнув меня, направились к церкви. Только третий на мгновение задержался. Осмотрел меня, снова усмехнулся и, подмигнув, отправился догонять своих друзей.

- Чо, пусто у тебя? – спросила Сися, когда двери храма закрылись. Она стянула с головы платок, почесала грязные волосы и, выудив из кармана сигарету, закурила.

- Пусто, - кивнула я. Сися понимающе хмыкнула и, чуть подумав, вытащила откуда-то из глубин своей дубленки комок мятой налички. Мои глаза тут же округлились. Там были купюры и по пятьсот рублей, и по тысяче. Тысячных, на первый взгляд, было штуки три точно.

- Учись, - довольно улыбнулась Сися, после чего резко помрачнела. – Так, на будущее. Скажешь Чарли, что денег много собрали, получишь пизды. Поняла?

- Да, - протянула я и, поборов робость, спросила. – А вы разве не все в общак сдаете?

- Ты дура, что ли? – нахмурилась Сися и разочарованно вздохнула. – А, понятно… Чарли тебе на уши нассал про общак, хуе-мое и все такое? Я тебе вот, что скажу, малая. Если я все буду в общак сдавать, эти ленивые ебла жопу свою хуй оторвут от матраса. Сразу на шею сядут. Поэтому сегодня мы скажем, что набрали косарь. Поняла?

- Поняла.

- Косаря надолго хватит. Ну, сиг там купить или жратвы, если другие порожняком придут.

- А остальные деньги?

- А это, солнце, уже мое, - широко улыбнулась Сися. – Цена моего актерского таланта, блядь. Поэтому от тебя молчок, когда Чарли спросит. Ладно, пошли. Найдем тебе местечко на выходе. Может, еще поймаешь удачу за хвост.

- Мы разве не закончили?

- Не, ты чо? – снова рассмеялась Сися. – Ща братки после панихиды этой обратно пойдут. И тут надо местечко у входа занять. Погнали.

Однако все места у входа в храм оккупировали толстые цыганки со своими детьми. Они, увидев нас, гневно что-то зачирикали на своем черном наречье. Сися их вопли проигнорировала. Более того, она подошла к старшей цыганке и без лишних разговоров влепила той пощечину.

- А на пошли нахуй отсюда! – рявкнула Сися. Я испуганно попятилась, ожидая, что остальные цыганки ее на куски порвут, однако те неожиданно заткнулись и искоса начали посматривать на свою старшую. – Не ваша точка, чо непонятного?

- У, пезда бизабразна… - проворчала старшая, отряхивая юбку.

- Почище, чем у тебя будет. Или мне баб Лену кликнуть? Она вам, блядям, враз место определит.

- Не, не надо Лену. Що шумишь? Ну, поработать дай немного, а? – неожиданно стушевалась цыганка.

- К воротам пиздуйте, - коротко приказала Сися. – Там и сидите. А тут наше место.

Цыганка что-то сказала своим и те, сорвавшись с места, помчались вниз со склона к воротам. Старшая еще немного поиграла с Сисей в гляделки, сплюнула той под ноги и, гордо задрав подбородок, пошла вниз. Сися же, ехидно усмехнувшись, покачала головой.

- Прощелыги хуевы, - пробормотала она. – Сто раз им говорила, что не их это точка. Один хуй, как тараканы лезут.

- Это они Лену эту так испугались? – спросила я, присаживаясь на ступени храма.

- Баб Лена – мировая тетка, - кивнула Сися. – Она эту пиздобратию на дух не переносит. Собрала им как-то два мешка шмотья, а они не придумали ничего лучше, как вывалить это все в яму за церковью. Короче, малая, баб Лену они бздят. А я с баб Леной на короткой ноге. Она и пирожками подкормит, и чаю нальет, если замерзнешь. Знай себе дуру тупую отыгрывай. Короче, смотри. Я тебе сказала, что трогать братков нельзя. Сейчас, как все закончится, они в двери ломанутся. Вот тут не зевай. Руки тяни, не стесняйся. А я напротив сяду.

- Хорошо, - кивнула я, устраиваясь поудобнее на ступенях. Пусть мороз и жег задницу льдом, я заставила себя вытерпеть. Не хватало еще нравоучений от Сиси, настроение которой менялось так стремительно, что уследить за ним было попросту невозможно.

Служба закончилась через примерно через полчаса, и Сися оказалась права. Разношерстная толпа хлынула через двери сразу же, как зазвенели колокола. Однако мне и здесь не повезло. Люди спешили на выход и не обращали на меня внимания. Ни братки, ни их хозяева, ни уставшие, грустные женщины. Сисе наоборот перло. Какой-то мужик, проходя мимо, сунул ей пятихатку. И, казалось бы, что в первый день мне не удастся ничего принести Чарли и остальным, как судьба решила смилостивиться.