Czytaj książkę: «День, который не кончается»

Пролог

В лесу стояла непривычная вязкая тишина. Егор тяжело ступал по влажной хвое и настороженно прислушивался. Он был лесником уже много лет и знал лес, как свои пять пальцев. Но сегодня в лесу было непривычно тихо. Не было слышно ни стрекота сорок, ни пения дроздов, ни даже стука дятла. Только шорох ветра в кронах да мягкое похрустывание опавших веток под ногами нарушали зловещую тишину.

– Жуть какая, – пробормотал Саша за спиной, приподняв воротник куртки и зябко ежась. – Тихо, как в морге.

Егор ничего не ответил, только поплотнее запахнул пальто. Его молодой напарник отличался болтливостью, а Егор сегодня был не расположен вести длинные пространственные беседы.

Туман стелился между стволами серыми лоскутами, цеплялся за папоротники и низкие ветви елей. Осень в этом году пришла рано и была сырая и неприветливая. После вчерашней грозы пахло гнилью и мокрой корой. Егор хмурился и оглядывался через плечо. Что-то было не так.

Они обходили участок у старой Пустоши – места, куда не ходили туристы, а местные предпочитали обходить стороной. Даже сейчас по осени, когда лес наполнялся грибами, здесь крайне редко можно было кого-то встретить. Здесь деревья росли гуще, стволы старых елей покрывал мох, а под ногами стелилась пожухлая трава.

– Иваныч, гляди.

Саша вдруг остановился, указывая подбородком куда-то влево.

Егор обернулся.

У ствола старой ели, прямо у корней, примостился походный рюкзак советского образца, с металлическими пряжками и потертыми лямками. Выгоревший брезент цвета хаки почти сливался с корой. Егор подошел ближе и присел на корточки. Рюкзак выглядел потрепанным, но было видно, что здесь он стоит совсем недавно. Ни плесени, ни гнили, ни единой дырки. Ткань потемнела от времени, но осталась целой.

– Может, реконструкторы какие забрели в наши края, – хмыкнул Саша, подходя следом. – Сейчас совок снова в моде.

Егор молча разглядывал находку. Странно, вокруг не было ни людей, ни палаток, откуда здесь взялся рюкзак? Он провел ладонью по брезенту – холодный, но не мокрый. А значит его положили здесь уже после вчерашнего дождя.

– Давай посмотрим, что там внутри? – нетерпеливо предложил Саша. – Глядишь, найдем документы хозяина и вернем ему потерю. Может и вознаграждение какое дадут, – мечтательно протянул он.

– Ага, а потом догонят и еще дадут, – скептически протянул Егор, но прекрасно понимал, что посмотреть что внутри все равно придется. Не бросать же его здесь, вдруг там и правда есть документы. Он не любил копаться в чужих вещах, но, похоже, сейчас выбора не было.

Он протянул руку, коснулся металлических пряжек и удивился: они были такие холодные, как будто рюкзак лежал не в лесу, а, как минимум, в морозилке. Решив подумать об этой странности позже, мужчина принялся расстегивать рюкзак. Тугие ремешки наконец поддались, и Егор откинул клапан.

– Ну что там? – Саша тут же сунул свой любопытный нос внутрь рюкзака и увидел, что с самого верха, перекрывая остальное содержимое, лежали какие-то книги в грубых кожаных переплетах.

– Это еще что за книжки? – удивился Саша.

Он осторожно взял в руки верхнюю из них и открыл. Это было что-то вроде блокнота, на первой странице которого стояла дата, написанная от руки: «1987 год».

– Ого, – удивился он. – Этой писанине тридцать восемь лет!

Он немного полистал его.

– Смотри-ка, Иваныч, – снова обратился он к старшему товарищу. – Это похоже на какие-то полевые дневники. Какие-то породы тут описывают… Геологи что ли?

Егор же, не обращая внимания на Сашу, принялся изучать остальные вещи в рюкзаке.

В нем лежали холщовые мешочки с образцами породы, сложенный вчетверо лист бумаги и латунный, тяжелый компас, потускневший от времени.

Егора почему-то заинтересовал именно компас. Он взял его в руки. Черная стрелка медленно вращалась по кругу.

– Это как так? – пробормотал Саша, тоже обратив внимание на странное поведение прибора.

Егор не ответил. Он завороженно смотрел на компас, а в голове у него всплывали воспоминания. Давно, когда он еще был мальчишкой, в этот лес приезжали геологи и искали что-то в районе Пустоши. Это был летом восемьдесят седьмого года, вся деревня тогда на ушах стояла. Все, потому что пять геологов ушли в лес и не вернулись. От них не осталось ни следа: не нашли ни палаток, ни костров, ни тел. Абсолютно ничего.

– Может, кто-то его специально подкинул, – неуверенно предположил Саша, все еще глядя на компас. – Типа, шутка такая…

Он даже огляделся в поисках скрытых камер. Мало ли, вдруг он уже стал участником какого-то телешоу, коих развелось видимо-невидимо, и просто не догадывается об этом?

– Ты послушай лес, – перебил его Егор. На его лице явно читалась обеспокоенность.

Саша замолчал и прислушался.

В лесу стояла такая тишина, словно на много сотен километров они были абсолютно одни. Даже ветер уже не шумел в кронах.

– Птиц не слышно, – тихо произнес Егор. – Это странно.

Он положил компас обратно и решительно поднялся. Рюкзак лежал у его ног, и от него веяло каким-то холодом. «Как из могилы», – поежившись, подумал он.

– Кладем все на место и больше не трогаем, – решил Егор. – Сейчас краеведам в район позвоним, пусть сами разбираются.

Саша кивнул и запихнул дневники обратно в рюкзак.

Егор тем временем полез за телефоном, разблокировал экран и на его лице мелькнуло недоумение.

– Связи нет, – удивленно сказал он, глядя на уголок экрана, где вместо привычных делений высвечивалось «Нет сети».

Саша проверил свой и покачал головой.

– Странно, и у меня тоже не ловит. Наверное, какие-то сбои в сети. Пойдем к сторожке, там вышка рядом и всегда связь есть.

– Пойдем, – кивнул Егор и развернулся.

– А рюкзак что, здесь оставим? – удивленно спросил парень.

– Да, никуда он не убежит. А место я запомнил.

Саша с сомнением посмотрел на Егора, но спорить не стал. Они поспешили к сторожке через лес. Егор шел быстрым шагом и ловил себя на мысли, что боится оглянуться. Создавалось ощущение, что за его спиной остается что-то странное, непонятное и оттого страшное.

Когда впереди показалась сторожка, оба одновременно облегченно выдохнули.

Зайдя внутрь, Егор сбросил куртку, достал телефон и с облегчением убедился, что связь появилась. В сторожке привычно пахло старым деревом и печным дымом, и эти запахи дарили некое ощущение безопасности.

Он тут же набрал номер Петра Семеновича, знакомого краеведа из районного музея.

– Семеныч, тут такое дело, – начал Егор, когда на том конце сняли трубку. – Помнишь, у нас почти сорок лет назад геологи пропали? Ты тогда еще в школе учился, да?.. В восемьдесят седьмом, ага… Похоже, мы нашли то, что от них осталось. Но есть тут одна странность...

Он говорил еще минут пятнадцать. Егор подробно рассказал о находке, и объяснял, где именно они ее нашли. Петр Семенович слушал, изредка переспрашивал. В конце концов пообещал созвониться с нужными людьми и перезвонить. Саша тем временем заварил чай.

Егор положил трубку и машинально взглянул на старые настенные часы. Маятник мерно покачивался, стрелки показывали 9:30.

Он отвернулся, сел за стол напротив Саши, потянулся к своей чашке и вдруг замер.

Со стороны он выглядел довольно глупо.

– Эй, ты чего застыл? – позвал его Саша. Он уже допил чай и теперь думал о странной находке в лесу. От его внимания не укрылось странное поведение коллеги.

– Что-то я запутался, – задумчиво произнес Егор, все же взяв чашку с чаем в руку. – Помнишь, мы с тобой на телефоне сеть проверяли? Ты случайно не обратил внимание, сколько было времени?

Саша нахмурился и попытался воскресить в голове экран телефона и цифры на нем.

– Вроде было около десяти утра.

Егор почувствовал, как будто холод из леса вползает в сторожку, и она перестает быть прежним уютным убежище. Значит, ему не показалось.

– Саш, – сказал он тихо, как будто кто-то мог их подслушать, – а сколько мы с тобой в лесу вообще пробыли? Около часа ведь?

Саша медленно кивнул, все еще не понимая, что так взволновало Егора.

– Ну да, где-то так. Примерно двадцать пять минут туда, столько же обратно, ещё минут десять на этот рюкзак угробили.

Егор снова посмотрел на часы.

– А по времени, выходит, что мы с тобой вообще никуда не ходили.

В сторожке стало тихо.

Маятник продолжал покачиваться, а за окном сгущался туман.

Глава 1

Поза собаки мордой вниз – это, конечно, звучит унизительно. Но не так унизительно, когда твой муж после четырех лет, казалось бы, счастливого брака, уходит к своей молодой лаборантке.

Я вытолкнула воздух из легких и потянулась пятками к полу, чувствуя, натяжение в задней поверхности бедер. Физическая боль заглушала мой внутренний голос, который уже минут десять настойчиво пытался подсунуть мне мысли о Глебе.

Я плавно перетекла в планку и задержалась, разглядывая свой фиолетовый коврик. Это единственная роскошь, которую я позволила себе после развода. Качественный, с нескользящей поверхностью, купленный в состоянии острого желания начать жизнь заново.

Тридцать секунд в планке.

Руки дрожали чуть сильнее, чем обычно. Это потому что я вчера снова засиделась до двух ночи над актами Суздальского монастыря и забыла поужинать. Средневековые монахи в этом смысле были гораздо дисциплинированнее меня, у них был четкий распорядок: заутреня, трапеза, послушание. Никаких личных драм, которые нужно заедать в полночь колбасой прямо из упаковки стоя у холодильника.

А драма у меня была прямо как в классических любовных романах. Год назад ко мне пришел мой любимый муж Глеб и без обиняков сообщил, что уходит к Кристине. Девице двадцати трех лет с длинными пшеничными волосами и точеной фигурой. Я, помню, первым делом подумала: «Как банально».

Потом уже было все остальное.

Первое – шок. Второе – попытка поговорить по-взрослому, которая закончилась тем, что я молча собрала свои вещи и съехала к подруге. Жили мы с Глебом в квартире, которая досталась ему по наследству от бабушки, поэтому претендовать на нее я не могла, да и не собиралась. Ну а третье – раздел имущества. Это я запомнила навсегда. Глеб с дотошностью бухгалтера делил все поровну. Он сидел на полу посреди гостиной, окруженный коробками, и считал посуду. Десять тарелок: пять мне, пять ему. Две сковородки разделились легко, а вот с тремя кастрюлями возникла загвоздка. Он думал над этой непростой математической задачей так долго, что мне хотелось надеть эту кастрюлю ему на голову. В итоге, он тяжело вздохнул и положил две кастрюли в мою кучу. Просто аттракцион невиданной щедрости какой-то. Потом он перешел к чайным ложкам, и я благоразумно ушла ждать в спальне, потому что заметила недалеко от него упаковку зубочисток. А вдруг ему придет в голову их тоже делить поровну? Нет, такого моя нежная психика просто не выдержит.

В общем после всего этого я сняла себе скромную однокомнатную квартиру, купила фиолетовый коврик, записалась на онлайн-курс йоги и с головой ушла в работу. Архив, документы, мертвые языки и живые интриги давно умерших людей. Это было моим островком спокойствия в этом бурном океане событий.

Я встала в позу воина. Левая нога назад, правое колено над щиколоткой, руки в стороны, взгляд вперед. Инструктор на видео говорил, что это – поза человека, который знает, чего хочет. Я смотрела на обои в мелкий цветочек и пыталась понять, чего именно хочу.

Ну для начала, чтобы кто-то засыпал и просыпался рядом со мной. Желательно красивый, мужественный и, по возможности, обеспеченный. Чтобы с ним можно было обсудить находку в суздальском архиве в половине одиннадцатого вечера и получить в ответ не «ага, интересно», а полноценный разговор. Чтобы...

Мои мечты прервала громкая трель телефонного звонка. 7:42. Кому это я понадобилась в такую рань?

Я скосила глаза на смартфон, лежащий на тумбочке. На экране светилось: «Петр Семенович». Я вздохнула и сошла с коврика. Старик никогда не звонил без причины.

– Варвара Дмитриевна, – сказал он, едва я взяла трубку, – простите, что беспокою вас в такой ранний час.

– Доброе утро, Петр Семенович, – ответила я, подбирая с пола резиночку для волос. – Ничего страшного, я не сплю. У меня утренняя йога.

– Это хорошо, – одобрительно произнес он, и повисла небольшая пауза. Потом он продолжил: – Здоровье – это очень важно...

– Петр Семенович, – перебила я его рассуждения. Он мог легко отвлечься от нужной темы и уйти мыслями в глубокие дебри.

– Да? – встрепенулся он. – Вы звоните мне в восемь утра для того, чтобы поговорить о здоровье?

Еще одна пауза. Он замялся, как человек, которому есть что сказать, но он не знает, с чего начать. Это было странно. Петр Семенович Волков, куратор краеведческого музея в Светлоборске, был одним из тех людей, которые могли часами пространственно рассуждать на абсолютно любые темы.

– Тут такое дело, – произнес он наконец. – Вчера мне лесники знакомые позвонили. Они делали утренний обход леса и нашли рюкзак.

Он снова замолчал.

– Рюкзак? – уточнила я, пытаясь понять, с каких это пор вместо бюро находок стало принято звонить мне.

– Советский, туристический, – уточнил Петр Семенович, будто это что-то объясняло. – Знаете, такие были почти у всех, кто любил походы, в семидесятых-восьмидесятых годах. «Ермак», или похожее что-то.

Я зажала телефон между ухом и плечом, пошла на кухню и включила чайник. Разговор становился все более непонятным, поэтому мне требовалась чашка горячего чая.

– Хорошо, а какое отношение этот рюкзак имеет ко мне? – решила я сразу перейти к делу, чтобы не выслушивать лекцию о видах рюкзаков советского времени.

– Лесники наткнулись на него совершенно случайно, – продолжил он, будто не слыша меня. – Там глухое место: туристы туда не ходят, да и местные не заглядывают. И этот рюкзак... – Петр Семенович снова запнулся. – Варвара Дмитриевна, он выглядит как новый.

Рука дрогнула от неожиданности, и я просыпала заварку на стол.

– То есть? – не поняла я.

– Такое чувство, что рюкзак выдернули из советских времен, – ажитированно продолжил Петр Семенович. – Ткань совершенно не истлела. Ни пятен, ни гнили, ни даже выцветания. Как будто его вчера сшили. Внутри лежат документы: полевые журналы, записи, личные вещи. И чернила не выцвели, бумага не пожелтела. А в боковом кармане, – он сделал драматическую паузу, – хлебные сухари. Не заплесневевшие.

Чайник закипел. Я машинально налила кипяток в кружку.

– Петр Семенович, – медленно сказала я, – честно говоря, я не очень понимаю...

Теперь запнулась я. Что он вообще имеет ввиду? Что это рюкзак из прошлого? Но такого не бывает, это нереально. Значит у кого-то просто хранился советский рюкзак в хорошем состоянии, и этот кто-то собрал его и пошел в поход. А потом забыл этот самый рюкзак в лесу. Вот и все.

– Варвара Дмитриевна, – продолжил Петр Семенович, не подозревая о моих мыслях, – если документы настоящие, то рюкзаку должно быть тридцать восемь лет. Это рюкзак экспедиции Селиванова. Может быть слышали о такой? В восемьдесят седьмом году геологическая экспедиция из пяти человек ушла в район Пустоши в июле и не вернулась. Их искали три месяца, и ничего не нашли. Ни лагеря, ни снаряжения, ни следов. Пятеро взрослых мужчин и женщин словно... растворились. Дело закрыли. Официально – несчастный случай, предположительно обвал или утопление. Предположительно, потому что тел тоже не нашли. Непростая история была для города.

Я взяла кружку с чаем и села за стол.

– И вы думаете, что найденный рюкзак принадлежал кому-то из членов экспедиции?

– Да. – Голос его стал тише. – Я не паникер, вы не думайте. Но за шестьдесят пять лет я навидался всякого. Видел много находок. Вещи стареют, Варвара Дмитриевна. Это закон природы. А этот рюкзак... – снова короткая пауза. – Тут что-то не так. Я не могу это объяснить. Но прежде чем мы отдадим документы в официальные инстанции, я хотел бы, чтобы на них посмотрел историк и исключил мистификацию.

– И вы хотите, чтобы я приехала, – не вопросительно, а утвердительно сказала я.

– Если вы можете, конечно, – извиняющимся тоном произнес он. – Я понимаю, что у вас работа, ехать далеко, да и повод, скажем так, кажется выдуманным. Но вы умеете работать с историческими документами. Умеете датировать их по косвенным признакам. Я помню, как вы работали с теми монастырскими грамотами в позапрошлом году. Думаю, что лучше вас тут никто не справится.

Я молча смотрела в окно. За стеклом было пасмурное октябрьское утро, а на рабочем столе в комнате лежали суздальские акты семнадцатого века. Вчера вечером я перечитала один из них в четвертый раз не потому, что нашла там что-то новое, а просто чтобы не думать о Глебе. А тут рюкзак из 1987 года с нетронутыми сухарями. Это хотя бы было интересно.

– Хорошо, – сказала я. – Я приеду.

Петр Семенович вздохнул с облегчением.

– Спасибо вам большое, Варвара Дмитриевна. Я вышлю вам на электронную почту все, что у нас есть по этой экспедиции. Сканы старых газет, протоколы поисков. Немного, но...

– Буду ждать. И, Петр Семенович, пусть документы больше никто не трогает.

– Конечно, конечно. На том месте, где нашли рюкзак, мы развернули лагерь. Будем ждать вас там. Я пришлю за вами машину на автовокзал в Светлоборске.

– Хорошо, я прямо сейчас посмотрю билеты и сообщу, когда приеду . До встречи.

Я сбросила звонок и открыла браузер. Больше суток пути на поезде до места назначения. Я вздохнула. Можно было бы, конечно, полететь на самолете, но, во-первых, это дороже, а во-вторых, я очень боюсь летать. Так что поезд – неплохой вариант, чтобы добраться до этого таинственного рюкзака.

Я быстро оплатила билеты, потом допила чай, помыла чашку, поставила ее на место и пошла в комнату собирать сумку.

Собираться я умею быстро – это еще один навык, который я приобрела во время развода.

Я открыла шкаф и принялась методично закидывать в сумку вещи: смена белья, теплый свитер, термос, термобелье на всякий случай. Туда же отправились рабочий блокнот, пара ручек, лупа, тонкие перчатки для работы с документами.

Я застегнула молнию сумки. Потом открыла холодильник, внимательно осмотрела содержимое и взяла с собой яблоко, йогурт и плитку темного шоколада. Жизнь продолжается.

***

Петр Семенович прислал письмо, когда я уже собиралась выходить из дома. Я пробежала глазами вложения прямо в прихожей, одновременно нашаривая ногой кроссовки.

Несколько сканов пожелтевших газетных вырезок. «Комсомольская правда Светлоборска», август 1987 года: «Продолжаются поиски участников экспедиции». К статье прилагалась размытая черно-белая фотография: трое мужчин и две женщины стоят у грузовика и щурятся на солнце.

Ушли и не вернулись. А теперь в глухом месте найден рюкзак якобы одного из участников этой самой экспедиции. Его ткань не истлела, а в кармане лежат сухари. Я склонялась к мысли о том, что бумаги в рюкзаке – подделка. Тогда становится понятно, почему сухари свежие – их положили туда недавно. Вопрос: кто и зачем? Я закрыла письмо и убрала телефон в карман.

***

Поезд отходил в 16:22.

Вокзал встретил меня привычным гулом и типичным запахом поездов, кофе и шаурмы. Я взяла стаканчик капучино, нашла свой вагон и втиснулась внутрь вместе с потоком других людей.

Воздух в плацкарте был спертым, словно здесь годами не открывали окон, хотя откуда-то из тамбура тянуло сквозняком.

Мое место было нижнее. Я закинула сумку под сидение, прислонилась к стене и посмотрела в окно.

Поезд дернулся и тронулся точно по расписанию. Москва медленно поплыла мимо: сначала задворки вокзала, потом промзоны, потом первые перелески, окрашенные октябрем желтыми и оранжевыми красками.

Женщина напротив тут же начала чистить вареное яйцо, мужчина залез на верхнюю полку, отвернулся к стене и засопел. Вторая верхняя полка пока пустовала.

Поезд нес меня вперед. За окном медленно темнело. Леса сменялись полями, поля – снова лесами. Вагон мерно покачивался. Я сделала глоток кофе, достала шоколад, отломила дольку и решила, что все будет хорошо. Аргументов в пользу этого решения у меня, конечно, не было, но иногда и ненаргументированная позиция – тоже позиция.

Лес за окном сгущался.

Глава 2

К вечеру следующего дня за окном был Урал.

Сутки в плацкарте пролетели одновременно быстро и медленно.

Женщина с соседней полки сошла на какой-то станции ночью. Я слышала сквозь дрему возню и шуршание пакетов. За то время, которое она провела в поезде, ею были съедены четыре яйца, две куриные ножки и бесчетное количество бутербродов. Все это она запивала сладким чаем, который ей приносила проводница в стакане в красивом металлическом подстаканнике. Я читала книгу и мысленно удивлялась тому, как это все в нее влезает.

Верхняя полка так и осталась пустой. Мужчина за сутки спустился ровно дважды: сходить в туалет и купить в вагоне-ресторане сосиску в тесте.

Я читала, спала урывками, снова читала.На перрон я вышла в половине девятого вечера.

Воздух был другим, более холодным, с запахом хвои и близкой воды. Ноги после суток в вагоне слушались плохо. Я постояла минуту, привыкая к неподвижному пространству вокруг, перехватила сумку поудобнее и пошла искать автовокзал.

Он обнаружился в десяти минутах ходьбы. Это оказалось приземистое здание с расписанием на пластиковой доске и буфетом, где продавали пирожки с капустой и растворимый кофе в бумажных стаканчиках. Я взяла и то, и другое, нашла деревянную скамейку у окна и приготовилась ждать.

Автобус до Светлоборска отходил в десять вечера.

Ночь в автобусе – это отдельный вид аскезы. Жестко, неудобно и совершенно невозможно заснуть. Пассажиров было немного: дремлющая пожилая пара, мужчина с большой спортивной сумкой на коленях и девочка-подросток в наушниках, которая не спала всю дорогу и смотрела в окно.

Я тоже почти не спала. Смотрела, как фары вырывают из темноты полосы асфальта, обочины и стволы деревьев. Лес за окном был плотным. Темные ели премежались березами, горящими последней желтой листвой. Иногда проплывал одинокий фонарь над съездом в какую-то деревню – и снова темнота.

Я думала об этом рюкзаке. То, что его не нашли раньше, только подтверждает мою теорию о том, что его подбросили совсем недавно. Ну не может рюкзак пролежать почти сорок лет в лесу и остаться целым. Значит, мистификация. Кто-то хочет убедить всех в том, что это рюкзак одного из участников экспедиции. Осталось только посмотреть документы и убедиться, что это подделка.

В шесть утра автобус с лязгом затормозил у автовокзала Светлоборска. Небо было тёмно-синим, только у горизонта едва намечалась серая полоска рассвета. Я вышла на холодный воздух, поморгала и огляделась.

На пустой стоянке стоял уазик. Рядом с ним – пожилой мужчина в телогрейке, который, увидев меня, бросил недокуренную сигарету в урну.

– Варвара Дмитриевна? – спросил он.

– Она самая, – улыбнулась я.

Он кивнул, молча подхватил мою сумку и закинул на заднее сидение.

– Михалыч, – представился он, когда я взгромоздилась на переднее сиденье. – Здесь нет ремней, – добавил он, заметив, что я пытаюсь нащупать ремень безопасности.

Я вздохнула и посильнее вжалась в сиденье.

Михалыч завел машину – двигатель отозвался низким рокотом, – и мы тронулись с места. Светлоборск кончился быстро. Мимо промелькнуло несколько улочек с закрытыми магазинами, церковь с золотой маковкой, заправка – и все. Дальше шоссе нырнуло в лес, и деревья сомкнулись по обе стороны.

С каждым следующим километром дорога становилась все хуже и хуже. Сначала это была проселочная, укатанная полоса. Потом она превратилась в какую-то раскисшую глину, в которой застревали колеса. Машину нещадно трясло. Кажется, за эту поездку я обзаведусь красочными синяками. Ну и под конец уже просто осталось направление между деревьями, которое кто-то когда-то решил считать дорогой. Лес поступил к машине вплотную. Я видела, как еловые ветки задевают борт.

Михалыч рулил молча, и это меня вполне устраивало.

Рассвет так и не начался, уступив место серому низкому небу.

Наконец Михалыч затормозил. Уазик послушно замер.

– Дальше не проехать, – сказал мужчина. – Лагерь там, впереди, за деревьями, пехом иди.

Ну что ж, "пехом", так "пехом".

Я вышла, закинула сумку на плечо и посмотрела вперед.

Передо мной простиралась плотная еловая стена, в которой просматривалась узкая тропа. И где-то там впереди, судя по запаху, – костер.

Я торопливо пошла по тропинке. Лагерь возник из деревьев внезапно. Четыре брезентовые палатки зеленого цвета, навес на алюминиевых стойках, а под ним – столы, ящики и раскладные стулья. У дальнего края поляны тихо тарахтел генератор. Пахло соснами, смолой и дымом от костра. Я остановилась на секунду, просто чтобы вдохнуть этот терпкий воздух полной грудью.

Потом поежилась от утренней прохлады и улыбнулась. Природа всегда действовала на меня успокаивающе.

– Варвара Дмитриевна! – голос Петра Семеновича прервал мой сеанс релаксации.

Я обернулась. Ко мне спешил пожилой мужчина. Шестьдесят с небольшим, лысина, бородка, очки с толстыми стеклами, которые сидели немного криво. Я знала его уже несколько лет. Спокойный, методичный, с какой-то внутренней неторопливостью. Но сейчас он выглядел иначе. Движения у него были нервные, взгляд – рассредоточенный.

– Варвара Дмитриевна, – повторил он, подходя ближе. – Слава богу, добрались. Как дорога?

– Нормально, – сказала я. – Что-то случилось?

– Ничего. То есть ничего нового не случилось. – Он поправил очки. – Идемте, я покажу вам документы.

Ну прямо с места в карьер. А ничего, что я только с дороги? Но было заметно, что Петр Семенович нервничал. Это было очевидно и немного тревожно само по себе. Он был человеком, которого трудно выбить из равновесия каким-то рюкзаком с документами. Значит и правда что-то с ними не то. Но не мог же рюкзак телепортироваться сюда из восемьдесят седьмого года! Это абсурд! Но Петр Семенович выглядел очень взволнованным.

Он схватил меня за руку и повел к длинному раскладному столу, накрытому клеенкой. На нем были аккуратно разложены находки.Я поняла, что отдохнуть с дороги мне не светит, поэтому положила сумку на раскладной стул, достала тонкие перчатки и надела на руки.

Рюкзак был первым, что бросалось в глаза. Советский, цвета хаки, с металлическими застежками. Я наклонилась ближе.

Ткань была целой. Я примерно представляла, как могут выглядеть вещи, пролежавшие в лесу несколько десятилетий, поэтому с уверенностью могла сказать: это рюкзак провел в лесу максимум несколько дней. Ткань была слегка выцветшей, но, если с этим рюкзаком ходили в походы, это было нормальное явление. Никакой плесени, никаких следов гниения, нитки на швах не истончились. После многолетнего лежания ткань должна была деформироваться, но этого не наблюдается. Я медленно выдохнула через нос. Паниковать пока рано, еще нет ни одного доказательства того, что это тот самый рюкзак пропавшей экспедиции. Что-то еще меня смущало, но я не могла понять, что именно. Я решила пока рассмотреть остальные вещи и вернуться к рюкзаку чуть позже.

Рядом лежали полевые дневники. Они были потрепанными, но опять же не выглядели так, словно прошло почти сорок лет. Я аккуратно взяла первый и открыла на середине.Почерк был аккуратный, записи шли по датам, коротко и четко: координаты, азимут, описание пород, образец номер такой-то. На первый взгляд ничего необычного, просто рабочий журнал полевого геолога. Проблема в том, что полевой геолог, заполнявший журнал, пропал много лет назад. Я перелистала еще несколько страниц. Бумага не пожелтела так, как должна была. Да, страницы слегка потемнели по краям, обложка была потерта, а в районе корешка – небольшая вмятина, но все это просто говорило о том, что дневником пользовались. Но точно не о том, что он пролежал в лесу почти сорок лет.

Я это знала точно, потому что работала с архивными документами, которые пролежали и дольше. Бумага становится хрупкой, ломкой, она меняет цвет неравномерно, приобретает специфический, затхлый запах, немного похожий на старый подвал. Я невольно поднесла раскрытый журнал ближе к лицу и осторожно вдохнула.

Сырость и дым от костра. Никакого запаха времени.

Я закрыла журнал и отложила его. И тут до меня дошло, что показалось странным в самом рюкзаке.

От него пахло костром и легким запахом табака. Ну не может так пахнуть рюкзак, пролежавший десятилетия в лесу. Это нереально. Версия о телепортации рюкзака из восемьдесят седьмого года меня не устраивала категорически хотя бы потому, что я вообще не верила в эту паранормальную чепуху. Бумага в журнале, судя по плотности, советская, это тоже можно организовать, если знать, где искать. Только вот кому и зачем нужно, чтобы здесь и сейчас всплыла экспедиция Селиванова?

Я перевела взгляд на холщовые мешочки и взяла в руки один из них. Осторожно развязала тесемку и заглянула внутрь.

В мешочке лежал темно-серый, почти черный минерал с зернистой структурой. На первый взгляд совершенно обычный, вулканического происхождения, возможно базальт. Но когда я взяла в руки минерал, то обратила внимание, что в структуре камня проступили тонкие светлые прожилки с мелкими ответвлениями. Как иней на стекле или как след разряда молнии. Чем-то отдаленно напоминает фульгурит, но это был не он. Это был твердый монолитный камень с узором внутри.

Я положила камень обратно и ничего не сказала. В конце концов, я не геолог и не обязана знать все минералы наизусть.

Еще на столе лежали мужские, механические часы советского производства, классический перочинный нож с двумя лезвиями, штопором и откидным шилом. Я взяла его в руки. Оба лезвия были чистыми. Ни пятнышка ржавчины. Я аккуратно коснулась пальцем края. Удивительно, до сих пор острый, будто его только что наточили.

Я положила нож на место и взяла в руки письмо, которое лежало рядом с часами.

Конверт был вскрытый. Я достала лист бумаги в клетку, сложенный вчетверо и осторожно развернула.

«Гена, мы с Сережей ждем тебя. Сережа уже спрашивает, когда папа вернется. Я говорю ему, что скоро. Ты же обещал вернуться к первому августа. Привези шишек, он просил. Береги себя. Таня».

Дата в углу – 12 июля 1987.

– У одного из членов экспедиции была жена Татьяна и сын Сергей, – подал голос Петр Семенович, который внимательно наблюдал за моими действиями. – Я уже связался с ними, и Татьяна подтвердила, что писала такое письмо. И, насколько она помнит, даже текст был такой же.

А вот это странно. Значит тот, кто организовал эту мистификацию, был связан с той экспедицией и видел это письмо, иначе не смог бы его продублировать. Но прошло почти сорок лет! Странно, очень странно.

Я сложила письмо и положила обратно.

Чуть в стороне лежал компас. Я взяла его в руки.

Оправа была явно не заводской. Кто-то вырезал ее вручную из темного, почти черного дерева, отполированного прикосновениями до матового блеска. По ободу шел мелкий орнамент: я наклонилась ближе, щурясь. Солярные символы. Точнее, что-то производное от них: колесо с восемью спицами, разомкнутые спирали, знаки, которые я видела на вышивках и надгробиях, но здесь – переработанные, стилизованные под чью-то собственную систему. Любопытно. Кто из геологов разбирался в символике? Но была еще одна странность: красно-белая, намагниченная стрелка медленно вращалась. Не дергалась, не металась, а именно плавно вращалась.

– Все компасы в лагере так себя ведут, – сказал Петр Семенович за моей спиной. – Я списал было на местную геологию – аномальный магнетизм, залежи руды, – но лесники говорят, что раньше здесь такого не было.

Я посмотрела на компас еще секунду, потом положила его обратно на стол и снова взяла дневник. Открыла последнюю заполненную страницу.

«14 июля. Образцы из квадрата Ж-7 показывают невозможные свойства. При визуальном осмотре структура не соответствует ни одному известному минералу из региональной классификации. Компас не работает с 12:00. Стрелка вращается. Попробуем определить направление по солнцу завтра. В.С. говорит, что это магнитная аномалия. Я бы согласился, но сегодня утром стрелка работала нормально. Смена произошла быстро. Фиксируем координаты по карте».

Я перевернула страницу.

Пусто. Больше записей в дневнике не было. 14 июля 1987 года. А 15 июля группа перестала выходить на связь.

Я закрыла дневник и положила его на стол.

– Петр Семенович, – осторожно сказала я. – Пока ничего не указывает на то, что этим документам почти сорок лет. Но я ничего не исключаю и ничего не утверждаю. Мне нужно время поработать с дневниками. А кто-нибудь взял образцы для независимой экспертизы? Ткань, бумага?

– Да, мы отправили вчера. Результаты будут в лучшем случае через неделю.

– Понятно, – сказала я, хотя ничего не было понятно. Но это было рабочее начало, это нормально.

Петра Семеновича окликнул один из лесников, и он отошел от меня. Я осталась одна перед столом с находками и задумчиво их разглядывала.

– Простите, а это правда, что рюкзак не постарел ни на день? – вдруг произнес незнакомый голос у меня за плечом.

Глава 3

– Простите, а это правда, что рюкзак не постарел ни на день? – вдруг произнес незнакомый голос у меня за плечом.

Я обернулась.

Обладательницей голоса оказалась молодая девушка с горящими энтузиазмом глазами. Лет двадцать пять, не больше. Русые волосы небрежно собраны в хвост, несколько прядей выбились и торчали в разные стороны. Яркие зеленые глаза внимательно смотрели на меня с каким-то азартом охотника. Легкая флисовая куртка явно не подходила для октябрьского леса. Из-за ее спины выглядывал огромный рюкзак, на котором сбоку висела туристическая пенка. В руке она держала маленький профессиональный диктофон с включенной кнопкой записи.

Я посмотрела на диктофон, потом перевела взгляд на нее.

– Анна Корчевская, – представилась она и широко улыбнулась. – Независимый журналист. Я пишу о странных происшествиях, и когда узнала про находку...

– А как вы узнали про находку? – перебила я ее. Интересное кино: рюкзак нашл

и три дня назад, а о нем уже пронюхали журналисты. Не хватало нам тут еще и телевизионщиков с камерами.

Ее улыбка не погасла.

– У меня свои источники, – с заговорческим видом подмигнула мне она.

– Хорошо, – сказала я. – А как вы попали в лагерь?

– Пешком пришла, – ответила она без паузы. – От остановки на трассе. Там вполне ничего тропа, если знаешь, куда идти.

Я посмотрела на ее белые кроссовки с мокрыми носами. Что ж, похоже на правду.

Петр Семенович тем временем делал вид, что очень занят беседой с лесником. Он был абсолютно неконфликтным человеком и поэтому не спешил подходить к нам, чтобы не стать тем, кто официально выставит незваную гостью за пределы лагеря.

– Так что там в дневниках? – Анна с любопытством кивнула на стол. – Там есть упоминания аномалий? Я читала, что в советское время геологи иногда фиксировали необъяснимые явления, но не включали в официальные отчеты, потому что...

– Я не работаю с прессой, – снова перебила ее я. – Пока идет первичный анализ, никаких комментариев.

– Я не прошу комментарий. Я просто…

– Вы держите передо мной включенный диктофон, – сказала я, приподняв бровь. Она что меня за дуру держит?

Она посмотрела на диктофон в своей руке, затем нажала паузу.

– Теперь он выключен, – со своей неизменной улыбочкой доброжелательно произнесла она. – Давайте просто поговорим?

– Нам не о чем разговаривать, – отрезала я и снова повернулась к столу. – Петр Семенович, – я кивнула в сторону куратора, который вдруг принялся с преувеличенным интересом разглядывать карту в руках лесника, – человек деликатный и выгонять вас не станет. А я стану, если понадобится. Но в любом случае остаться в лагере вы сможете, если договоритесь с ним. Это его экспедиция, не моя.

Я перевела взгляд на Петра Семеновича. Тот наконец оторвался от лесника и неуверенно приблизился к нам.

– Здравствуйте, Петр Семенович очень рада с вами познакомиться! – тут же запела журналистка. – Меня зовут Аня, я – независимый корреспондент. Я бы хотела остановиться в вашем лагере, палатка у меня своя имеется.

И она выжидательно уставилась на него глазами котика из "Шрека".

– Варвара Дмитриевна, – посмотрел на меня куратор, с виноватым видом поправляя очки, – не можем же мы выгнать человека пешком в такую даль... – он беспомощно развел руками. – Может, пусть побудет?

– Петр Семенович, – со вздохом сказала я, – это ваш лагерь, вам и решать. Но, если она продолжит тыкать в меня диктофоном, я за себя не ручаюсь.

– Ну раз у девушки есть своя палатка, думаю, вопрос решен, – радостно сообщил Петр Семенович и тут же ретировался обратно к лесникам, явно довольный, что страшная миссия выдворения журналистики миновала его.

Анна просияла и порысила ставить палатку.

Я проводила ее взглядом, чувствуя, что эта девушка знает гораздо больше, чем говорит. И возможно, ее появление в лагере – не случайность. А может быть и часть той самой мистификации, которую я собиралась разоблачить.

– Петр Семенович, – позвала я, подходя к куратору. – А где мне можно устроиться с материалами?

– Вон та палатка ваша, – указал он на дальнюю палатку. – И стол под навесом в вашем полном распоряжении. Свет подведен от генератора.

– Отлично, – сказала я и пошла к своему убежищу на ближайшие несколько дней.

Палатка оказалась небольшой, но вполне приличной. Достаточно плотная, устойчивая, с туристической пенкой на полу и теплым спальником в углу. Я пристроила в угол сумку с личными вещами.

Параллельно я размышляла над загадкой рюкзака. С одной стороны, я не вижу ни одного доказательства подлинности найденных вещей. Но с другой стороны, у меня нет ни одного очевидного мотива для мистификации.

Когда я вышла из палатки, солнце уже поднялось достаточно, чтобы осветить поляну косым октябрьским светом. Утренний туман почти рассеялся и осел на траве холодными каплями.

Аня уже успела поставить свою ярко-оранжевую палатку, которая выбивалась из общего зеленого строя, и теперь энергично курсировала между лесниками.

Лесников было двое. Судя по возрасту, это и были те самые Егор и Саша из рассказа Петра Семеновича, которые и обнаружили рюкзак. Старший был крепким молчаливым мужчиной с осторожным взглядом и сединой, а младший – высокий, худощавый и суетливый. Он постоянно переминался с ноги на ногу, будто не мог устоять на месте.

Аня атаковала их с настойчивостью осенней мухи. В ее руке снова мелькал диктофон, которым она тыкала в них. Старший лесник что-то коротко ответил и сделал шаг в сторону. Аня сделала шаг следом. Он ускорился, но она не отставала. В итоге он нырнул в палатку и быстро застегнул полог изнутри. Младший воспользовался моментом и тихо испарился в направлении генератора.

Аня с недовольным видом осталась стоять посреди поляны с диктофоном. Я чуть не рассмеялась: она была похожа на охотника, упустившего добычу.

На обед Петр Семенович с нескрываемой гордостью поставил на стол кастрюлю с гречкой и тушенкой. Рядом появилась нарезанная пластиковым ножом колбаса, полбуханки черного хлеба и термос с чаем.

– Охотничий стиль, – сказал Петр Семенович с извиняющейся улыбкой.

Спустя минуту перед каждым из нас стояла тарелка с дымящейся едой.

Аня ела быстро и при этом умудрялась одновременно что-то записывать в маленький блокнот. Я заметила, что оба лесника выбрали места на противоположном от нее конце стола.

Я съела кашу, выпила кружку чаю и решила, что на сегодня общения с людьми мне достаточно.

– Петр Семенович, – сказала я, поднимаясь, – я могу взять дневники к себе в палатку?

– Конечно, конечно, – закивал он.

Я пошла под навес, забрала со стола три дневника и направилась к своей палатке.

До вечера у меня было несколько часов.

***

Анна Корчевская отошла к краю поляны. Мокрые кроссовки неприятно холодили ноги. Ее окружал темный октябрьский лес, пропитанный запахом сырой земли и хвои. Она достала диктофон, нажала кнопку и поднесла его к губам почти вплотную.

– День первый. Мне удалось попасть в лагерь. Но ситуация сложнее, чем я ожидала.

Ветер качнул верхушки елей, и Аня зябко поежилась.

– Девушка Варвара, которая приехала работать с документами, наотрез отказалась сотрудничать. Она умная, и это проблема.

Анна медленно прошлась вдоль кромки леса. Под ногами хлюпала палая листва, темная и мокрая, прибитая к земле.

– Дневники она забрала к себе в палатку. Все три. Это значит, что к ним у меня сегодня доступа нет. К рюкзаку, предположительно, тоже. Лесники со мной не говорят: старший вообще закрылся в палатке, как только я подошла. Петр Семенович добрый, но бесполезный. Он будет слушать Варвару и делать то, что она скажет, даже если думает, что решает сам.

Она остановилась и посмотрела в сторону лагеря. Сквозь деревья просвечивал оранжевый бок ее собственной палатки.

– Она сказала, что это не ее экспедиция. Но держится так, будто именно ее. К тому же она не верит в аномалии. Это сразу видно. Настоящий скептик. Что ж, посмотрим, как она запоет, когда не сможет логически объяснить все происходящее здесь.

Пауза. Ветер снова прошел по кронам.

– Компас крутится как сумасшедший. Я проверила свой несколько раз. Это явно не мистификация. Это что-то другое. Пока буду работать с тем, что есть, а завтра попробую разговорить лесников. И найду способ взглянуть на дневники.

Щелчок. Запись остановилась.

Она застегнула куртку до горла и пошла обратно к лагерю.

В рюкзаке, который она оставила в своей палатке, на самом дне под спальником и сменной одеждой, лежала папка с ксерокопиями. Двадцать три страницы материалов об экспедиции Селиванова, собранных за последние полгода. Свидетельские показания, карты и один документ, который она пока не показывала никому.

Она нашла его в региональном архиве три месяца назад.

И именно из-за него она сейчас шла по мокрой листве в насквозь промокших кроссовках.

***

Я залезла в пахнущую брезентом палатку, устроилась с ногами на спальнике и подложила под спину свою сумку. Не очень удобно, но это лучше, чем скрюченная спина к вечеру. Затем настроила налобный фонарик так, чтобы свет падал на страницы. Снаружи были слышны чьи-то шаги, потрескивание костра и шум ветра в верхушках деревьев.

Я надела перчатки, открыла первый дневник и нашла начало. Первая запись: «15 июня 1987 года. Мы выдвинулись из Светлоборска. Состав экспедиции: Селиванов В.А. (рук.), Дмитриев Г.П., Орехов С.К, Карасева Н.Л., Бойко Р.Г. Погода – ясно, +19. Цель – картирование квадратов Ж-5 – Ж-9».

Это был обычный рабочий журнал полевого геолога. Координаты, азимут, описание пород, температура воздуха, расход воды, состояние оборудования...

Довольно-таки узнаваемая советская геологическая школа, я работала с подобными документами. Они всегда имеют этот привкус методичности. Если это подделка, то очень качественная. Хотя почему "если"? Это наверняка подделка: документ, пролежавший столько лет в лесу, не мог так хорошо сохраниться.

Я взяла второй дневник и погрузилась в чтение. Первые две недели у группы не происходило ничего необычного. Жара, комары, работа. Мошкара «невыносимая» – это единственное прилагательное, которое позволил себе автор дневника за первые десять страниц.

Потом пошли июльские записи.

«3 июля. Квадрат Ж-7. Обнаружены нетипичные образцы. Визуальный осмотр затруднен, структура не идентифицируется по региональному справочнику. Отложено для лабораторного анализа».

«5 июля. Образцы из Ж-7 по-прежнему не классифицированы. Орехов предположил метаморфическую породу нетипичного состава. Карасева не согласна. Дмитриев не комментирует образцы, но я заметил, что он смотрит на них с каким-то странным выражением. Отправили запрос в Светлоборск, ждем ответа».

«7 июля. Ответ из Светлоборска: рекомендуют обратиться в центральную лабораторию. Это не помогает. Мы здесь, а центральная лаборатория – в Москве. Продолжаем работу».

«9 июля. Дмитриев предложил рабочее название для аномального материала: хрономит. Объяснить логику названия не смог или не захотел. Я занес его в журнал под грифом "рабочее"».

Я остановилась. Вот это любопытно. Слово составлено из двух производных от греческих слов. Первое "chronos" – время, а второе "metron" – мера.

Измеритель времени? Геолог Дмитриев, муж Тани и отец Сережи, смотрел на камень со «странным выражением» и придумал ему название, связанное со временем.

Я перевернула страницу.

«11 июля. Работа с образцами продолжается. Структура хрономита при ближайшем рассмотрении: светлые разветвленные прожилки на темном фоне напоминают следы электрического разряда. Орехов называет их "молниями в камне"».

«12 июля. Компас в квадрате Ж-7 работает нестабильно. Зафиксировано с 09:40. Стрелка отклоняется к северо-востоку, периодически вращается. Карасева проверила свой – то же самое. Оба компаса исправны, проверяли три дня назад. Записываю как магнитную аномалию, хотя Дмитриев с этим определением не согласен. Дмитриев вообще в последние дни говорит мало».

«14 июля. Образцы из квадрата Ж-7 показывают невозможные свойства. При визуальном осмотре структура не соответствует ни одному известному минералу из региональной классификации. Компас не работает с 12:00. Стрелка вращается. Фиксируем координаты по карте».

Я перевернула страницу.

Пусто.

Я закрыла дневник, положила его на спальник рядом с собой и некоторое время сидела, глядя на брезентовую стенку.

Хрономит.

Минерал, которого нет в справочниках, который выглядит как «молния в камне» и рядом с которым перестают работать компасы. И пять человек, которые исчезли без следа.

Вообще-то, я – историк-архивист. Моя работа – это датировка и анализ источников. Аномальный минерал – это для геохимиков. Пропавшие люди – это для следователей. Я здесь для того, чтобы установить подлинность документов и хронологию событий, не более того.

Но все равно было довольно любопытно.

Я взяла в руки третий дневник и ощутила, что он тоньше двух предыдущих.

Записи были похожи на предыдущие дневники: координаты, азимуты, состояние образцов, короткие пометки о погоде. А потом я наткнулась на странную запись:

«10 июля. Образец из Ж-7 проявляет странные свойства. Не знаю, как это описать точнее. Сегодня держал его в ладони примерно пару минут. Потом понял, что прошло два часа. Не знаю, как это получилось».

Я остановилась и перечитала запись еще раз. Потом отложила дневник и потерла переносицу.

Вообще это могло быть что угодно: усталость, обезвоживание, банальная задумчивость. Бывает, что люди теряются во времени в поле, особенно при монотонной работе. Я сама однажды просидела над средневековым картулярием шесть часов и была убеждена, что прошло два. Никакой мистики, всего лишь архивный транс.

Я продолжила читать.

«14 июля. Гроза идет с северо-востока. Уходим в выработку. Породу законсервировали, образцы при себе».

Все.

Я перевернула страницу.

Пусто.

Я перелистала весь оставшийся дневник до конца: десятки чистых страниц.

Я закрыла дневник, положила его к остальным двум и поняла, что у меня затекли ноги. Надо было выйти на свежий воздух и немного походить. Я расстегнула молнию и вылезла наружу.

Октябрь в лесу пахнет иначе, чем в городе.

В городе октябрь пахнет асфальтом после дождя, кофе из ближайшей кофейни и чужими сигаретами в подъезде. Здесь же он пах хвоей, мокрой землей, прелыми листьями и чем-то смолистым. Небо над деревьями было черным.

Я с наслаждением потянулась и сделала несколько шагов к краю поляны.

И тут я заметила, что в нашем полку прибыло.

Глава 4

У общего костра на бревне сидел незнакомец.

Я остановилась, разглядывая его.

Высокий, худощавый, с темными волосами, собранными в хвост. На нем было черное пальто с высоким воротником. Он сидел, подавшись корпусом вперед и положив руки на колени, и смотрел на огонь.

Это было странно: в лагере не должно было быть никого из посторонних, кроме Ани. Петр Семенович и Егор с Сашей давно разошлись по палаткам.

Я осторожно подошла ближе, рассчитывая, что незнакомец услышит мои шаги и обратит на меня внимание, но он продолжал молча смотреть на костер.

Тогда я негромко кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие. Но ночной тишине звук получился таким отчетливым, что мужчина вздрогнул и обернулся. Его лицо оказалось в полосе света от костра, и я смогла его рассмотреть.

На вид ему было лет тридцать – тридцать пять. Правильные черты лица и темные глаза, которые в этом освещении казались почти черными. Его можно было бы, пожалуй, назвать красивым, если бы не настороженное выражение лица и холодный взгляд.

Несколько секунд он смотрел на меня, явно восстанавливая контакт с реальностью.

– Добрый вечер, – сказала я, подходя ближе.

– Добрый, – ответил он тихим голосом с легкой хрипотцой, под стать всему его облику.

Я подошла к костру и присела на бревно с противоположной стороны. Огонь потрескивал, выбрасывая мелкие искры. Незнакомец молчал. Я тоже немного помолчала, ожидая, что мужчина хотя бы представится, но тщетно.

– Меня зовут Варвара, – сказала я наконец. – Я историк. Приехала работать с документами. А вы?..

– Максим. – Он чуть кивнул, по-прежнему не глядя на меня. – Я краевед-любитель.

Краевед-любитель? Любопытное сочетание слов. Ничего толком не объясняет, но при этом как будто заранее снимает все вопросы.

– Вас Петр Семенович пригласил? – продолжала я допрашивать Максима. Нет, ну а что, у нас тут Теремок что ли? Все новые и новые люди прибывают. И чаще всего без приглашения.

– Нет, – коротко ответил Максим.

– Тогда как вы здесь оказались? – строго спросила я.

Повисла небольшая пауза. Он взял с земли сухую ветку и поднес к огню. Ветка занялась.

– Я узнал о находке, – произнес он наконец. – И мне стало интересно. Вот приехал посмотреть.

– Посмотреть на что именно? – не унималась я.

Он опустил ветку в костер и стал смотреть, как она горит.

– На места, – ответил он. – Я давно интересуюсь историей этого края. И да, чтобы вас успокоить, сразу скажу: Петр Семенович в курсе и не против моего присутствия здесь.

Ну конечно, Петр Семенович не против! Он вообще готов приютить тут всех подряд!

– И что вы знаете об этих местах? – спросила я.

Вот тут он наконец посмотрел на меня. Пламя отражалось в его темных глазах, делая его облик более мистическим.

– Достаточно, – сказал он. – Раньше эту часть леса крестьяне называли Пустошью. Сейчас этот участок официально так и обозначен на некоторых картах. Первое упоминание о нем было в церковных записях восемнадцатого века. Священник написал, что крестьяне «боятся ходить в урочище за рекой, называют его Пустошью и говорят, что лес там забирает людей». Именно так и написано: забирает. Не «можно заблудиться», не «опасные звери». А лес забирает.

– Стандартный фольклор, – отмахнулась я. – Люди маркировали опасные места легендами, чтобы держать детей и неосторожных взрослых подальше. Болота, опасные тропы… «Там живет леший» – это способ сказать «там можно утонуть».

Максим внимательно посмотрел на меня. Прямым и каким-то странно пристальным взглядом.

– Иногда фольклор – единственный способ описать то, чему нет научного объяснения, – сказал он.

Я хмыкнула, а он снова отвел взгляд к огню.

– И что вы думаете об этом? – спросила я.

Максим посмотрел на угли.

– Я думаю, что это место ведет себя странно.

И все-таки у него чудные формулировки. Не «здесь происходят странные вещи», а «место ведет себя странно». На мой взгляд, это он ведет себя странно.

– И часто вы антропоморфизируете географические объекты? – с усмешкой спросила я.

– Нет, – все с тем же олимпийским спокойствием сказал он. – Только те, которые этого заслуживают.

Мы еще немного посидели молча.

– Уже поздно, – сказала я наконец. – Пойду спать. И вам советую.

– Спасибо за совет, – он улыбнулся уголками губ. – Спокойной ночи. И да, можно на «ты».

Я молча кивнула и пошла к палатке. Но у входа остановилась и обернулась.

Максим снова смотрел на огонь. Краевед-любитель. Я не могла понять, что именно меня смущает: то ли его чересчур спокойные интонации, то ли манера отвечать вопросом на вопрос, то ли ощущение, что он знает гораздо больше, чем говорит. Доверять ему с ходу я бы не стала.

В палатке я залезла в спальник, лежала в темноте и думала о том, что сказал Максим. О том, что иногда фольклор – единственный способ описать то, чему нет научного объяснения. Я работала с символикой и семиотикой достаточно давно, чтобы понимать: формально он прав. Первобытные нарративы о «жрущем» лесе, «живой» воде, «злом» месте – это попытка справиться с явлениями, для которых нет категорий. Не мистика, а лингвистическая беспомощность перед непонятным.

И все же это место действительно необычное. Компасы, которые вращаются непонятно почему. Пять человек, которые ушли в экспедицию и пропали. И, наконец, этот рюкзак.

Мысли плавно перетекали с одного на другое, пока я поймала себя на том, что думаю о Максиме.

И немедленно фыркнула. Мне двадцать девять лет, я только-только пришла в себя после развода и пришла к выводу, что быть одной – очень даже неплохо. И я приехала сюда работать, а не высматривать в незнакомом человеке повод для романтики.

Я закрыла глаза, вслушиваясь в тихий шум ветра в кронах деревьев, и довольно быстро уснула.

Мне приснился Глеб.

Во сне он был прежним: милым, заботливым мужем. Таким, как до всего этого кошмара: до двадцатитрехлетней лаборантки с пшеничными волосами, до дележа чайных ложек поровну и чувства, что моя жизнь рухнула.

Я стояла в дверях кухни и почему-то знала: сейчас он обернется. Я увижу его лицо и на меня снова нахлынут те чувства, которые я ощущала все четыре года нашей совместной жизни.

Но он не обернулся.

Запах кофе куда-то улетучился. Кухня тускнела, теряла краски, а вместе с ней растворялся и Глеб.

Я не стала его удерживать. Даже во сне.

***

Максим сидел у костра, глядя на огонь.

Похоже, он напал на верный след, бабка будет довольна.

Еще в дороге – за сотню километров отсюда, в автобусе, когда он задремал на неудобном сиденье, – ему пришло видение. Короткое, как всегда: темный камень с белыми прожилками, похожими на молнию. Стрелка компаса, которая вращается без остановки. И запах костра.

Он проснулся с привкусом крови во рту. Прикусил губу. Но это было еще ничего. Бывало и хуже.

Видения не обманывали его никогда. Они пугали, они изматывали, они приходили в самый неудобный момент и уходили, не давая запомнить их точно, и он давно смирился с тем, что не управляет этим процессом. Но они не лгали. Никогда.

Первая часть была здесь. Он знал это.

Максим еще немного посидел у костра, потом встал и медленно пошел к своей палатке. Он не верил в совпадения. Бабка Аглая говорила: совпадений не бывает, бывает узор, который ты еще не видишь целиком. Сегодня в этот узор добавилась новая нить: темноволосая девушка, которая задавала слишком правильные вопросы. Похоже, узор начал проявляться быстрее, чем он рассчитывал. И он пока не знал, радоваться этому или опасаться.

Глава 5

Утром я проснулась с ощущением, что спала на камнях. Помимо того, что было дико холодно, еще и спина ныла, шея затекла, а во рту был какой-то мерзкий привкус. Вот ей-богу, с похмелья люди себя чувствуют лучше. Часы показывали шесть утра. Я с трудом выбралась из спальника, надела термобелье, флисовый свитер и теплые носки. Поискала кроссовки – один обнаружился под рюкзаком, второй непостижимым образом оказался у дальней стенки. Потом расстегнула молнию палатки и выглянула наружу.

Лагерь был погружен в предрассветную синеву. Туман стелился над землей густыми лоскутами, цепляясь за стволы елей и низкие кусты. Деревья проступали темными, неподвижными силуэтами. Воздух пах хвоей и сыростью, и стояла какая-то неестественная тишина. Не было слышно ни пения птиц, ни шороха ветра. Я поежилась и выбралась из палатки.

Кроссовки тут же намокли от росы на траве. Отлично. Просто прекрасное начало дня. Я отошла на несколько шагов от палатки и начала разминку. Физическое напряжение помогало разогнать остатки сна и странного сновидения про Глеба.

Туман тем временем медленно рассеивался. Сквозь него начали проступать контуры: навес, костровище, палатки. Но лес вокруг по-прежнему оставался тихим. Даже слишком тихим для раннего утра. Обычно к этому времени должны быть слышны птицы. Здесь же – ничего.

Я приняла позу воина, вытянув руки в стороны и зафиксировав взгляд на стволе дальней ели. Концентрация, дыхание и никаких глупых мыслей.

– Доброе утро.

Я чуть не потеряла равновесие и обернулась.

В двух шагах от меня стояла Анна, держа в руках две кружки. От них шел пар и исходил умопомрачительный аромат. Она выглядела бодрой, выспавшейся и невыносимо довольной собой. Волосы все так же торчали во все стороны, но на этот раз она надела более подходящую к этой холодной осенней погоде красную теплую куртку.

– Будешь кофе? – протянула она мне одну из кружек, как будто мы были давними подругами.

Я выпрямилась и посмотрела на нее.

– Откуда у вас кофе? – спросила я с подозрением. Вчера в лагере был только чай из пакетиков с привкусом картона. Это было единственной по-настоящему неприятной частью командировки, потому что кофе я любила.

– Я взяла с собой дрип-пакеты, – дружелюбно улыбнулась она. – Для меня кофе – это святое.

Я взяла кружку. Горячая керамика грела ладони, а запах кофе приятно бодрил.

– Спасибо, – сказала я, делая небольшой глоток.

Господи, это был настоящий вкусный кофе с горчинкой и послевкусием. Я закрыла глаза на секунду, наслаждаясь вкусом и ароматом. А когда открыла, то увидела, что Анна уже устроилась на бревне, вытянув ноги.

«Может, она не такая уж неприятная», – подумала я и сразу же одернула себя. Привычка доверять дорого мне стоила.

– Можешь звать меня просто Аня, – сказала она, не подозревая о моих мыслях. – И давай на «ты». Мне кажется, что в лесу формальности – это лишнее.

Я кивнула, делая еще один глоток и садясь рядом с ней.

– Хорошо. Аня.

Она улыбнулась еще шире.

– Ты всегда так рано встаешь? – спросила она.

– Стараюсь, – коротко ответила я.

– Я тоже люблю раннее утро, – кивнула Аня. – Особенно в лесу. Он какой-то другой на рассвете. Как будто живой что ли...

Я хмыкнула. Еще одна особа антропоморфизирует географические объекты. Надо ей на этой почве с Максимом пообщаться.

– Слушай, – Аня наклонилась ко мне, понизив голос. – Я понимаю, что ты не хочешь со мной откровенничать, и я, в принципе, понимаю почему. Журналисты бывают назойливыми. Но я не такая. То есть, я, конечно, назойливая, – она усмехнулась, – но я всегда стараюсь быть честной. Скажи, ты нашла что-нибудь в этих дневниках?

Я сделала еще глоток и задумчиво посмотрела на нее. Ладно, за кофе поделюсь с ней информацией. Дозированно.

– Пока я только работаю с документами, – сказала я ровным голосом. – Это займет время. Сейчас я на этапе первичного осмотра и систематизации.

– Понятно. А выводы какие-то уже есть?

– Для выводов нужно больше время. Пока могу сказать, что эти дневники точно не лежали почти сорок лет в лесу. Но и на мистификацию непохоже.

Последнее я добавила неохотно, но это была правда. Все это было вообще очень странно. Особенно письмо…

– Хорошо, а аномалии? – спросила Аня, будто прочитав мои мысли. – Здесь же все компасы ведут себя неадекватно. Это явно неспроста!

– Я не комментирую «аномалии», – сказала я, вложив в слово «аномалии» весь свой сарказм. – Рациональных объяснений у меня пока нет, но они обязательно будут.

– А если не будет? – прищурилась журналистка.

– Будет, – повторила я спокойно. – Я в сказки не верю. Люди любят придумывать мистику там, где не могут что-то объяснить. Но потом приходит наука и развенчивает все, якобы, чудеса.

Аня смотрела на меня со скептическим выражением, в котором скрывалась тихая грусть.

– Я уже три года пишу о паранормальном, – сказала она. – Знаешь, сколько раз я находила неопровержимые доказательства?

– Подозреваю, что ноль, – уверенно ответила я, делая очередной глоток кофе.

– Правильно, ноль, – согласилась она. – Поэтому я здесь. Потому что этот случай не вписывается ни в какие рамки. У меня есть информация, которую я пока никому не показывала. Экспедиция 1987 года была не совсем обычной, – Аня заговорила теперь тише, и от прежней легкой болтовни не осталось следа. – В ее составе был геофизик по фамилии Дмитриев – специалист по аномальным магнитным полям. Его включили в состав экспедиции в последний момент, по личному распоряжению кого-то из руководства. Не из местного музея, не из геологической службы. Сверху.

Я нахмурилась.

– Откуда ты это знаешь?

– Я подняла документы в архиве, – коротко ответила Аня. – Приказ о включении Дмитриева в экспедицию датирован 10 июня. За пять дней до выезда. Обычно состав утверждается за месяц. И еще: Дмитриев до этого работал в закрытом НИИ. Профиль – геомагнетизм и... – она сделала паузу, – аномальные явления.

Я медленно допила кофе, обдумывая услышанное.

– Это еще ничего не доказывает, – наконец сказала я. – Возможно, его включили, потому что нужен был специалист именно по магнитным полям. В любом случае, спасибо за информацию.

Аня явно ожидала большего, но я уже думала о том, что геофизик по магнитным аномалиям в составе геологической экспедиции – это как кардиохирург в группе терапевтов. В принципе бывает, но требует объяснения.

Аня хотела еще что-то сказать, но тут ее взгляд скользнул куда-то за мое плечо, и она осеклась на полуслове.

Я обернулась и обреченно вздохнула. В лагерь заходил новый человек. Но я этому уже не удивилась, в нашем Теремке, судя по всему, объявили день открытых дверей. Интересно, кто это?

Глава 6

Из-за деревьев вышел крепкий мужчина лет сорока, с усталым лицом и цепким взглядом. Он был одет в темную куртку, джинсы и ботинки на толстой подошве. Двигался уверенно, без лишних движений.

Он остановился у палаток, окинул лагерь взглядом и направился прямо к нам.

– Доброе утро, – сказал он, подходя ближе. – Варвара Дмитриевна?

Я встала, инстинктивно выпрямив спину.

– Да, это я.

Он протянул мне руку.

– Михаил Громов. Частный детектив.

Я пожала его руку и мельком глянула на Аню. Та чуть заметно приподняла бровь, но промолчала.

– Меня наняли родственники одного из пропавших геологов, – продолжил он. – Сергея Константиновича Орехова. Семья до сих пор надеется узнать правду. Когда появились новости о находке рюкзака, они обратились ко мне.

Я изучала его. Прямая спина, коротко стриженные темные волосы, манера говорить – все говорило о том, что передо мной бывший полицейский. Или военный. Хотя большинство частных детективов действительно выходцы из этих сфер.

– Понятно, – сказала я. – И чего вы хотите?

– Сотрудничества, – коротко ответил он. – Я буду работать параллельно с вами. Изучать местность, собирать информацию. Прошу сообщать, если найдете что-то, связанное с Ореховым. Его семья хочет знать правду.

– А у вас есть какая-то конкретная информация? – спросила я.

Михаил покачал головой.

– Пока нет. Надеюсь, дневники из рюкзака прояснят картину.

Аня рядом со мной подалась вперед, словно собираясь задать вопрос, но в этот момент из палатки вылез Петр Семенович. Увидев нас, он поправил очки и поспешил к бревнам.

– Ох, Варвара Дмитриевна, – сказал он, – вы уже познакомились с Михаилом Петровичем? Отлично, отлично. Я как раз собирался вас свести.

– Петр Семенович, – обратился к нему Михаил, – есть какая-то информация по находке?

Куратор посмотрел на меня.

– Варвара Дмитриевна изучает дневники, – сказал он. – Пока рано делать конкретные выводы.

Михаил кивнул, приняв к сведению.

– Понятно. Мне нужно только знать, если найдется что-то личное. Фотография, записка, любая мелочь с его именем.

– Конечно, конечно, – радостно закивал Петр Семенович. – Мы, разумеется, сообщим.

Михаил кивнул еще раз, достал телефон и отошел к краю навеса, изучая что-то на экране.

Петр Семенович проводил взглядом удаляющегося детектива и повернулся ко мне.

– Варвара Дмитриевна, – сказал он, понижая голос, – есть какая-то информация? Вы вчера так долго занимались дневниками...

Я покосилась на Аню. Та верно истолковала мой взгляд и весело заявила:

– Пойду, пожалуй, займусь завтраком. Петр Семенович, вы как относитесь к зеленому чаю?

– Положительно, – растерянно ответил куратор.

Аня направилась к костру, а я кивнула Петру Семеновичу в сторону бревна.

– Давайте присядем. Я расскажу, что удалось выяснить.

Мы сели на деревянный ствол. Петр Семенович снял очки, протер их краем шарфа и снова водрузил на нос. Ожидание на его лице было почти детским.

– Дневники выглядят подлинными, – начала я. – Почерк, манера изложения, терминология – все соответствует советской геологической школе конца восьмидесятых. Но это не доказывает их возраст. Даже с учетом того, что рюкзак мог лежать в относительно сухом месте, за тридцать восемь лет бумага должна была пожелтеть значительно сильнее. Здесь же цвет страниц достаточно светлый.

Петр Семенович кивнул, и я заметила, что он слегка выдохнул, словно мои слова его успокоили.

– А еще… – начала я, но тут из-за спины Петра Семеновича появилась голова Ани. Она несла в руках большую миску, от которой шел пар.

– Завтрак готов! – объявила она с энтузиазмом, которого я в это время суток не разделяла. – Егор с Сашей оказывается уже все приготовили. Поэтому каша от них, а от меня – чай и мои фирменные бутерброды с сыром. Петр Семенович, вы не против, если я использую ваш котелок?

Куратор растерянно моргнул и перевел взгляд с меня на Аню, потом обратно.

– Ну... если вы уже все приготовили...

– Прошу всех к столу! – заулыбалась она. – Сейчас буду накладывать.

Мы все вместе подошли к столу, и Аня ловко расставила миски и принялась разливать кашу.

– Садитесь, все. А то остынет.

Я не стала спорить. На самом деле, я была голодна – вчерашняя гречка давно переварилась, а с утра я только выпила кофе. Каша оказалась вполне съедобной: овсянка со сгущенкой, несколько банок которой лежали под навесом. Я даже не ожидала, что в походных условиях можно так вкусно позавтракать.

Петр Семенович тоже взял ложку. Аня села напротив меня и с довольным видом принялась за свою порцию. Егор с Сашей взяли свои миски и ушли завтракать на бревна. Видимо, они все еще опасались Аню и ее бурного энтузиазма. Михаил бродил по краю поляны со своим телефоном, не изъявляя желания присоединиться к нам.

Мы ели в тишине, нарушаемой лишь стуком ложек о миски и шорохом ветра в кронах. Костер тихо потрескивал, выбрасывая в серое утро струйки дыма.

Когда я доедала вторую миску каши, потому что первая порция оказалась слишком маленькой для голодного организма, из своей палатки наконец-то вылез Максим. Он выглядел так же отстраненно, как вчера вечером. Он молча кивнул всем присутствующим и направился к столу. Аня с интересом рассматривала его. Скорее всего, она еще не успела с ним познакомиться.

– Доброе утро, – поздоровался Петр Семенович. – Будете кашу?

– Спасибо, – коротко ответил Максим и взял миску.

Он сел на свободное место рядом со мной и принялся есть, не поднимая глаз. Я украдкой посмотрела на него. При дневном свете он выглядел моложе, чем казался вчера. Под глазами залегли легкие тени, похоже, он не слишком хорошо спал.

Завтрак закончился быстро. Петр Семенович собрал посуду и унес ее мыть в ведре с водой, которое стояло у навеса. Аня куда-то испарилась, скорее всего, снова пошла приставать к лесникам. Я допила чай и решила, что пора возвращаться к работе.

Я направилась к столу с находками. Хотелось еще раз взглянуть на компас. Он лежал на том же месте, где я его оставила. Темное дерево, резной обод, солярные символы. Я взяла его в руки и поднесла ближе к глазам, рассматривая орнамент.

– Интересная работа, – раздался голос у меня за спиной.

Я обернулась. Рядом стоял Максим – я даже не услышала, как он подошел. В руках он держал кружку с дымящимся чаем.

– Познакомились уже со всеми? – спросила я.

Простой, почти обыденный вопрос сорвался с языка сам собой, и я на мгновение замерла, удивленная этим порывом. После ночного разговора у костра этот странный краевед перестал казаться совсем уж чужим. Впрочем, «не чужим» – это громко сказано: скорее, просто не вызывающим желания немедленно отгородиться.

– Более или менее, – кивнул он. – Кроме вон той энергичной девушки.

– Это Аня, журналист, – усмехнулась я. – Готовьтесь, она очень общительная.

– Уже заметил, – в его голосе прозвучала легкая ирония. – Лесники уже не знают, куда от нее деться. Кстати, вы заметили, как тут тихо? Птиц почти не слышно. В лесу на рассвете должен быть настоящий концерт, а здесь такое ощущение, что все вымерли.

– Да, мне это тоже показалось странным, – кивнула я и предположила: – Может, мы своим присутствием спугнули птиц?

– Возможно, – согласился он, но в его голосе слышалось сомнение.

Я решила вернуться к теме находок и спросила:

– А что вас так заинтересовало в этом компасе?