Czytaj książkę: «Пикники за пол пути»
за 3 недели до...
Дорогой читатель. Данная книга вымышленная, писал не знаю - что, а во что это выльется, мы с вами, читатели и почитаем. Вдохновлявшись рассказами Братьев Стругацких писал данную «повесть».
19ХХ г. – Где-то, где нет места войнам.
- Валерий Кельман... Я, конечно, согласен с нашей теорией. Но давайте остановимся на том, что это лишь теория.... Кельман! Хватит!...
Я задыхаюсь, мой организм не выносит это! Возникает ощущение, что вот-вот что-то произойдёт. Что же это? Страх. Верно, страх не просто каких-то действий, это страх толпы, может страх присущий людям, страх бездействия перед людьми. которая, окружает моего товарища на нашей с ним конференции. Страх, исходящий от меня, от моих плохих знаний которые ему вдалбливал. Я знаю, толпа это чувствует, она чувствует мой страх. Но на публике он, не я. Сколько бы я ни говорил про Кельмана, он настоящий учёный и настоящие учёные не боятся осуждения и ведёт Валя себя перед публикой воистину по героически. Расцвечиваясь во все краски отчаяния, я матерю матёрого учёного и продолжаю слушать товарища, сколько несостыковок в его словах, и здесь я начинаю представлять.
- Корнеапекс — то, что мы придумали, был поистине гениальной выходкой после великого сошествия инопланетных существ. Дамы и господа. Земляне! Мы достигли небывалых высот в научной деятельности. «Сейчас я расскажу о теории Кильки поподробнее...», — здесь он говорит на языке фактов, дословно его ерундистику слов разобрать я не в силах, так как слова его не имели ничего общего между собой. Ведь если наложить кривую, разве не должна она быть острее к её центру. На конференции сидят доценты кафедр по изучению астрофизики, высшей математики, физиков и даже начертательной геометрии, но они-то должны были задаться этим вопросом, ведь это было, по его мнению, не столь важно, но Кельман даже не акцентировал на этом своего внимания, не давая здраво поразмыслить над происходящим, он продолжал:
- Таким образом, если у наших коллег нет вопросов и нет дополнительных версий вышеизложенному материалу, смею предположить, что конференция закрывается на этой ноте, если же есть кому что-то высказать, то прошу поднимите руку! Встаньте! И не забудьте представиться - на этом он сделал акцент, высмеивая людей постарше, даже неопытный человек, посмотрев на Кельмана, мог понять, что высказывало его лицо — лицо победившего человека.
Конференция, не успев развернуться в полноценный мозговой штурм, закончилась. Кельман закрыл доклад, развернулся и неспешной походкой подошёл ко мне:
- Ну как, Лука? - расплываясь в краски, поднимая краешки губ, продолжал: - Мы здесь вроде бы закончили, считай конференция в столице прошла успешно.
- Как ты понял, дорогой товарищ. Что конфетка. Прошла успешно?
- Не нудите-с. Понимаю, но и ты пойми, я выложился так как никогда.
- Видел, как всегда не понятно, но как быть с теми с участниками, разве не должны ли вы ответить на их вопросы?
- Послушай, разве есть тут кто-то умнее нас с тобой, этим глупцам будет что поразмыслить по крайней мере, несколько лет, а теперь давай собираться.
- Откуда товарищ Кельман, из-за вашей речи и плохого объяснения толпе, они ничего и не поняли. Оттуда нет и вопросов.
Кельман побагровел, то ли от злости, то ли от недопонимания с моей стороны, так и не понял.
- Соглашусь Кельман, вы знаток своего дела. Продолжайте и дальше разговаривать с толпой. - Кельман развернулся, ушёл дальше поддерживать разгар обсуждений.
Когда вопросов не осталось, или мне так хотелось думать. В чем-то он был прав. Время шло своим ходом, доценты расходились, зал пустел. Раздумывая о соответствии траекторий, параллельно собирая документы, я не заметил, как проходило время.
Молодой Валерий Кельман, стоял в конце конференц-зала возле выхода, краем глаза заметил, что он тоже вымотан от происходившего пекла которые наводил. Он несколько раз подёргивал свой рукав, ждал меня, постоянно поглядывая на мои неторопливые действия. Его терпения хватило на минут пятнадцать, после чего он начал:
- Лука, вы вроде бы тратите только наше время. Уборкой могли бы заняться и аспиранты, и на что вообще нужны уборщики? - Не сдерживаясь продолжал свой наплыв эмоций. - Сами знаете, как некультурно в наше время у других работу отбирать!
- Кельман, если тебе нечем заняться, иди прогуляйся, я хочу побыть один! - впервые так говорил со своим другом, я понимал, что он человек, который использует мои наработки и выставляет их за свои, но я имел куда более выгодные плюсы от этого. Для меня важно заниматься моей работой — исследованиями, а Кельман пусть развлекает толпу. Если бы люди были проще, они бы меня поняли. Но правильно ли это. Я ведь как пешка, разве нет? Может в глубине души я хочу чтобы и про меня говорили на задних рядах как и Кельмана. Да, да, так получилось, что теория кильки была придумана мной, а Кельман был человеком что умел удержать зал и высказать толпе то, чего я никогда бы не смог, мы два человека что дополняем друг друга своими сильными сторонами.
- Я тебя услышал. - слегка нахмурился и снова стал обыкновенным - Нежели передумаешь через шесть часов поезд, а до этого покушать успеть надобно, - ладонью легонько указал на бок живота - я буду за театром в столовой, там вроде отменные пирожки с капустой. - Развернулся и ушел, закрыв дверь. На самом деле Кельман хороший человек, как друг и товарищ эдак настоящий витамин для поддержания тонуса. Его чувство юмора куда лучше многих людей, но обычно у таких людей хромает чувство такта. Как и говорил ранее мы с ним не часто так общались, в основном это общие черты теории. Потому как обладали совершенно разными характерами, конечно же были и тёрки, но адекватное общение тоже имело место быть на уровне коллег, но никак не друзей. Тогда появится вопрос, как же мы с ним уладились, а всё просто, ему в жизни всегда хотелось чему-то добиться, на фоне этого я и смог его завлечь в свою команду, состоящего из меня одного. Так и получилось, что он отрабатывает свой сценарий на пять с плюсом.
Оставив меня одного, я неспешно продолжал сворачивать чертежи во втулки, исписанные черновики в пакеты, а основные маркеры в оригинальные покупные картонные коробки; настолько сильно погряз в свои мысли, что не заметил, как всё собрал в сумки. Сидел и раздумывал о всём, и ни о чём одновременно, видимо очень сильно меня измотал сегодняшний день.
На экране видеофона красовался отнюдь обыкновенный видеофайл «Теория Килька - Корнеапекс. Пришельцы. Зоны». Сколько раз я его пересматривал и сколько раз хотел, что-то добавить, но всё же понимал, что она и так довольно полна, можно было бы её связать с вероятностями, но лучше понять её содержание, и запустил чтобы посмотреть по новой.
Белый лист на экране, на котором постепенно появляются буквы и голос Кельмана начинает рассказывать:
- Теория Валерия Кельмана Панкратовича и Вольдона Луки Степановича. Мы знаем из теории физики, что такое фотон – частица, не имеющая массу, но имеет огромный запас энергии. Так и получается, что из фотонов состоит световой поток, а наша планета обогащена этим даром от окружающих их звёзд. Тем самым, наша планета имеет большой запас энергии. Свет движется по прямой, так же возможны искажения во время вхождения в атмосферу. Многие года и века это считалось аксиомой для обучения и понимания нашего мироздания. Теперь же, аксиома на грани непонимания, всё из-за аномальных зон, которые так и стремятся нарушить данное правило – любой свет проходя через более плотную среду, не преломляется. Наша теория Корнеапекс это…– То, что показали дальше, могло бы стать шедевром в параллельной вселенной, где экономисты пишут сценарии для «Чужих», а студенты первого курса получают «Оскары» за научную достоверность.
Проходили дни, мы с Кельманом продолжали странствовать и за неделю успели обойти ещё парочку городов, так некий экспресс-тур по всем учебным заведениям, некоторые расспрашивали и задавали вопросы; Кельман лишь говорил, что на этот вопрос и мой ассистент ответит, где я придушенным голосом отвечал на каждую поднятую руку. Может, конечно, показаться странным, но за время всех своих выходов я лишь понимал то, что не осведомлён в происходящем вовсе, порой мне приходилось говорить околесицу, учась, как это делает Кельман; не зная, что творится там, по те стороны ограждения, там, где совсем другая инфраструктура и где нет места людям. Исходя из своих познаний, я понял, что хочу развиваться в данной отрасли и стать первым человеком, который напишет методическое пособие по аномальным зонам матушки земли. Ведь не всю жизнь теории оставаться гипотезой.
Так мы должны были идти на нобелевскую, но ассоциация научной экспертизы посчитала, что в нашей теории были лишь догадки и как они были правы, ведь незнание о том, что мы говорим со временем проявляется, а для полноты ясности мне все больше хотелось узнать крупицы истины и моя любознательность брала вверх, ведь эти изменения могли изменить всё - если бы их признали.
Мы прошли десяток городов, сотни встреч и тысячи бесед отнюдь не с глупыми людьми мира, а наша теория так и осталась на стадии гипотезы. Как же обидно, наверное, учёному, который может и приложил немало сил на реализацию, но ничего так и не добился. Точно. Это же я! Нет сил, возвращаясь домой в глубочайшем унынии. Единственное, чего не хочется делать — думать. Оковы, что я сам на себя надел, оказались неподъёмны.
***
У меня тоже были друзья. Друзья есть у всех, даже у интровертов – таких, как я, с кем-то общались часто, а с кем-то виделись лишь раз. В моей научной деятельности были и те, кто занимался путейничеством в таинственную зону. Человек должен был простраивать дорогу и находить интересные вещички. Обычно не в своих интересах, так как они хранили опасные вещества, было бы опасно оставлять бомбу замедленного действия у себя как память, о незабываемом походе. По обыкновению, путейники перепродавали находки институтам биологии и химической технологии – ИБИХТ, как они себя сокращённо именовали. Лет пять назад, человек, что учился на курс выше меня и выпустился после окончания специалитета был Илья; После, когда сам был на последнем курсе и не решался пойти выше по обучению поговорил с Ильей. я осознал, что возможно тоже был рождён для поисков чего-то полезного.
В тот год, как сокровенное желание в поисках темы я зацепился за то чем сам был увлечён Илья. Пол года спустя я вычислил геометрию света, так называемый Корнеапекс. Позже, через ещё пол года, гипотеза и превращалась в теорию, добавляя в мысль всё больше фактов или заменяя старые. Илья так же занимался исследованиями, но как и существует по мировой практике. Ему не хватало данных для поиска доказательств теории. Пустившись в разнос он отправился в зону. Нечего не описав и не сказав близким. Но как и присущим всем людям, оставил записку, с именами всех своих знакомых и родственников, с номерами адресов и почтовыми индексами, на случай, если что-то, будет касаться его исследований.
Воспользовавшись той самой запиской через три года, а ведь столько лет моя теория находилась в стагнации. Я отправлял письма в его родительский дом, пытался связаться через знакомых, с тем, с кем я уже пару лет не держал контакт. Я отправил письмо его двоюродному брату, что учился со мной в одном потоке. Потом от знакомых связался с его сестрой, которая работала швеёй при частной фабрике одежды своего жениха. В годы учёбы Илья жил у неё. Надеясь на ответ, отложил поиски, отправляясь каждый раз в новый город, демонстрируя и рассказывая одно и то же, семинар за семинаром.
Даже у Ильи была мечта. Человек, что был очень схож и совсем другой по своей натуре, родоначальник идеи о написании методички «о существовании жизни в аномальных зонах», где были бы расписаны большинство аспектов, которые могли бы скорее всего, закрыть дыры в моей гипотезе, так как зоны таили в себе опасность, но она содержала в себе много полезных и необузданных аномальных предметов, предположительно инопланетных, остатки внеземных технологий. Зону ведь не интересовали человеческие жизни как таковые, поэтому мало кто возвращался оттуда живым, и даже кто возвращался могли и не дожить до следующего утра. Поэтому меня и посетила идея о его поисках, интересно ведь, может мой давний друг озолотился, а я про это даже и не знаю.
Через пару дней, в первый рабочий день недели, потрёпанный конверт лежал на столе Луки. Мясистый как бы намекая на запрятанный календарик на год, с маленьким конвертом, прикреплённым снаружи; Развернув его, открыл маленький писчий листок, написанный понятным, почти каллиграфическим почерком:
Лука, здравствуйте! Илье ваше письмо отправила. Спустя неделю пришла посылка для вас, вложила его в упаковочную бумагу, чтобы не рассыпался, так как ежедневник, в довольно плачевном состоянии. Не могу сказать, чем занимается мой брат. Знаю лишь, что он жив и это уже чудо. Обычно он пишет: «Методичка сама себя не напишет», «Этого мало, нужно узнать больше» постоянно отправляет такого рода письма и говорит что всё хорошо, не о чем переживать. Но я то братишку знаю, врёт. Возможно, для вас это будет не важно - но я люблю его, как сестра я не могу сидеть, спокойно глядя, как он занимается чёрт пойми чем. Передайте ему, чтобы он возвращался. Сердце болит не за себя, а за Илью. Буду очень признательна, если сможете его уговорить приехать домой, родители его ждут. Виктория (сестра Ильи)
Вот оно, то, что может открыть занавес правды, то, что может помочь всему миру. Конверт, что был приложен к письму от сестры, был тем мясом. Внутри лежал блокнот, исписанный весь, в заметках, где-то порван, где-то исписан корявым почерком, будто писали его не на столе, а на земле. Жирные капли разводов, то ли спиртного, смешанного с уксусом, то ли моторное масло смешено с керосином, и буквы стало не разобрать. Досада нахлынула тогда, когда этого не ждёшь, осмотрев блокнот вдоль и поперёк, понял: в нём пусто. А, нет, всё же что-то да есть, снаружи написан адрес отправителя, так хоть понятно откуда он пришёл. Может отправить обратное письмо? Вряд ли, если такой блокнот отправлен Ильёй, он либо тешит себя мыслью, что я способен хоть что-то разобрать, либо всерьёз в это верит. Но лучше съездить, навестить, если правильно понял, то та зона должна находиться в двух сутках пути на поезде... далековато. Что-что, но приключения не мой конёк, не люблю я эти долгие поездки, хорошо если дорогу оплачивает институт, но путейником меня в зону никто не отпустит, тем более одного, тем более Кельман будет против. Возле границы зоны тюрьму отстроили для заключенных, ведь зону от людей и людей от зоны нужно охранять, тем более уголовникам работа, мало ли какая чушь вылезет.
С утра как пришло письмо, я провозился за своим столом до глухой ночи, сумерки настали так же быстро, как я находил на страницах блокнота хоть одно понятное слово. Нее, так дело точно не пойдёт. Даже если я слово по странице буду разбирать, то за неделю получится слов не больше двух десятков, и они мне, как отдельные слова дать нечего не смогут, выдернутые из контекста, а с такими темпами лучше забросить это, даже гроша ломаного не стоит. Легче у автора выпытать, что он за каракули нацарапал углём по пергаменту?! Значит утром к Кельману за советом. Будь что будет...
Дальняядорога
«Мы ищем не столько существо,
сколько след, оставленный в
генетической памяти всех живущих»
– про поиски первого живого
организма.
Koskela M. M., Annila A.
Нет нечего лучше вторника, был бы это не май месяц, может и имел другое мнение о сегодняшнем дне, но радость так и выдернула меня с кровати. Умыться, одеться, поесть, утренняя процедура проходила так хорошо и беззаботно, будто решил головоломку столетия, меня подпитывали чувства конца и завершённости дела. Прийти к Кельману, рассказать о блокноте, что может помочь в решении общего дела и может даже, не придётся никуда ехать, если он сам будет разбирать эти каракули, то и время появится на написание отсчетов о поездке в другие города, должен успеть вовремя.
Да, могло было бы так пойти будь я наивным и простаком, но за год что мы работаем, Кельмана я знал отнюдь не хуже своей тётки, у которой прожил всё своё детство. Поэтому я морально готовился не выдавить гримасу жалости к самому себе, сравнимый по эффективности и затратам с ручной заправкой керосиновой лампы в полдень.
Кельман сидел у окна, развернувшись к залу спиной и лицом к мутному майскому свету. Перед ним на пластиковом столе выстроилась батарея: два пустых чайных стакана с остатками сахара на донышках, третий – наполовину полный, чашка кофе. Кофе остывал и покрывался морщинистой пенкой. Кельман смотрел сквозь стекло на пустую улицу, на голые деревья, на ясное небо, которое обещало быть ребяческим, но тут он увидел меня.
Я сел напротив, положил на стол свой газетный свёрток – он и правда выглядел как булка, буханка хлеба, завернутая вчерашними новостями. Валерий перевёл взгляд с улицы на свёрток, со свёртка на меня, и лицо его сделалось вопросительным, но не требовательным, а скорее удивлённым.
– Доброе утро, – сказал я. – Не помешал?
– Нет, – ответил Кельман ровно, без агрессии. – Но я как раз думал о вечном и извечном. О том, почему в этой богадельне никогда нет нормального чая. Либо слишком горячий, либо уже холодный. Золотая середина проваливается куда-то в щель между мирами.
Я отхлебнул из своего стакана. Чай был горячим ровно настолько, чтобы обжечь нёбо, но не настолько, чтобы это считалось уважением к пьющему. И тут меня породило чувство поддержания разговора. Чуток подумав, я продолжил диалог.
– Золотая середина, – повторил я, чтобы хоть что-то сказать. – Её вообще не существует в природе. Это математическая абстракция.
– Ты зачем пришёл, Лука? – Валя взял стакан, который был полон наполовину. – Неужели только затем, чтобы сообщить мне, что Аристотель ошибался? Я это знаю. Я много чего знаю. Например, я знаю, что ты не спал ночь. Под глазами – синева, как на чертежах, которые мы возим с собой по городам. Линии усталости. Что стряслось?
Я помолчал. Следовало начать издалека, подойти к главному так, чтобы он сам захотел слушать, чтобы щелчок в его голове произошёл естественно, как смена фазы луны. Но Кельман смотрел прямо и не отводил взгляда, и от этого глаза его делались похожи на два стеклянных шарика, за которыми ничего нет, но видишь ты именно себя.
– Письмо пришло, – сказал я. – От Виктории. Сестры Ильи.
– Илья, – Кельман наморщил лоб, делая вид, что перебирает картотеку памяти. – Это который путейник? Который в зону ходит?
– Он самый.
– И что Виктория?
Я развернул газету. Достал конверт. Потом – блокнот. Положил всё это на стол между нами, как раскладывают пасьянс перед тем, как объяснить правила игры.
Кельман взял блокнот двумя пальцами, повертел, понюхал. Провел пальцем по пятнам, по корявым строчкам, которые невозможно было прочесть. Хмыкнул. Отложил в сторону. Взял письмо. Прочитал. Один раз. Второй. Положил поверх блокнота.
– Красиво, – сказал он. – Она пишет красиво. Про сердце, про любовь. Это всегда работает. Особенно на таких, как ты.
– На каких – «таких»?
– На совестливых. На тех, кто считает, что должен. Должен миру, должен истине, должен этому Илье, который, между прочим, сам выбрал свою дорогу. Ты не находишь, что здесь пахнет манипуляцией? «Передайте ему, чтобы возвращался». А почему ты? Почему не она? Потому что она боится. Потому что она сидит на жопе ровно и ей удобно, пока брат где-то там собирает инопланетный мусор и пишет заметки. А ты должен ехать и спасать. Удобно.
– Ты не понимаешь, – сказал я. – Дело не в письме. Дело в блокноте.
– В этом? Эти Ильи? – Кельман ткнул пальцем в обгоревший край. – В этой грязной тетрадке, где херь пойми, что написано?! Я был о нём другого мнения.
– В том-то и дело то, что там написано со сто процентной вероятностью нам поможет в объяснениях. Не потому что это мне нравится, а потому что нужно что-то делать. Если честно я устал увиливать от правды, Кильку ждут плохие времена со дня моего открытия чуть более пяти лет назад.
– Нашего. Не забывай, что я тоже в деле. – Выстрелил Кельман.
Валя вдруг улыбнулся. Улыбка у него была странная – она не освещала лицо, а собирала его в складки, делала старше и хитрее.
– Лука, – сказал он тихо. – Ты хочешь поехать туда. Ты хочешь увидеть Илью своими глазами? Ты хочешь понять, что там на самом деле происходит? Ты хочешь стать настоящим учёным, а не тем, кто пересказывает одну и ту же байку с трибуны. Я прав?
Я молчал. Потому что он был прав. И потому что правда эта, высказанная вслух, звучала как приговор.
– Но ты боишься, – продолжал Кельман. – Ты боишься дискомфорта, тебе бы только упереться в бумаги и изучать что нибудь в сфере астрономии и физики, биологии и химии. Ты боишься, что твоя теория – наш общий ребёнок – рассыплется в прах, когда ты увидишь правду своими глазами. Я всё правильно перечислил?
– Ты не сказал про себя, – выдавил я.
– Про меня?
– Ты сказал бы что против. Скажешь, что это глупо, что конференция важнее. Что мы должны ехать в следующий город, а не чёрт знает куда.
Кельман откинулся на спинку стула. Сложил руки на груди. Посмотрел в потолок, где желтели разводы от протечек – здание было старым, и крыша текла каждую весну, и никто ничего не чинил, потому что чинить было не на что и незачем.
Наступила пауза. Длинная, как та дорога, о которой я думал всю ночь. В кафетерии загудела кофейная машина. Кто-то за соседним столиком засмеялся – молодо, звонко, по делу, которого я не слышал.
Кельман щёлкнул пальцами.
Это был именно щелчок – сухой, отчётливый, как переключение тумблера. Я даже вздрогнул. Кельман наклонился вперёд, и лицо его изменилось. Куда-то исчезла усталая ирония, исчезло превосходство, исчезла та лёгкость, с которой он всегда говорил о сложных вещах. Вместо этого появилось что-то другое. Сосредоточенность. Даже – одержимость.
– Знаешь, Лука, – сказал он негромко. – Я ведь тоже не спал эту ночь. Только не из-за писем и блокнотов. Я думал о нас. О том, что мы делаем. О том, что теория наша – она ведь пустая. Красивая, но пустая. Как эти стаканы. – Он кивнул на батарею посуды. – Мы наливаем в неё чай, а он остывает. Мы наливаем кофе, а он покрывается плёнкой. Мы разливаем по городам эту историю про Корнеапекс, а в ней нет жизни. Потому что жизни там нет, как и в нас. Мы просто придумали красивую сказку и продаём её доцентам, которые тоже ничего не знают, но также как и мы, хотят верить.
– Ты придумал, дополняя и так существующую историю фанфарами. – Осуждающе промолвил я.
– И что с того, ты вроде сам был не против.
Я смотрел на него и не узнавал. Это был не тот Кельман, который закрывал конференцию, не дав задать ни одного вопроса. Не тот, кто называл всех глупцами. Это был кто-то другой. Тот, кто прятался за маской всё это время и молчал.
– Илья, – продолжал Кельман, – он сделал то, на что мы не решились. – быстро кивая головой – Он пошёл туда, где худшее место в аду окажется пустым котлом. И если он прислал тебе эту тетрадь – хоть и исписанную, грязную, нечитаемую, даже я не знаю, чего он ждёт. Чтобы ты понял то, что нельзя записать словами.
– В итоге ты не против? – спросил я. Голос прозвучал сипло, будто я не говорил несколько дней.
– Против? – Кельман усмехнулся. Но усмешка была не злая, а какая-то... родная, что ли. – Лука, послушай меня внимательно. Идея поехать к Илье – опасная. Очень опасная. Но! Ты можешь вернуться с тем, что может нам помочь и не тем человеком. Зона меняет людей. Это не метафора, это физика. Ты же учёный, ты должен понимать.
– Понимаю.
– Но это хорошая идея. – Он произнёс это чётко, по слогам, как выносят вердикт. – Потому, что, если мы не проверим теорию практикой – мы так и останемся болтунами. Красивыми болтунами с пирожками и ватрушками. А я, знаешь ли, в глубине души всегда хотел быть не болтуном. Я хотел быть тем, кто знает. По-настоящему знает, а не делает вид.
Он протянул руку через стол и взял мою ладонь. Сжал. Сильно, до боли.
– Поезжай, Лука. Я останусь здесь. Буду прикрывать тылы. Буду говорить на конференциях, что наш ассистент уехал в экспедицию, – Кельман размахнул руки так сильно, что можно было землю схватить в объятия. – за новыми данными. Буду врать красиво, как умею. А ты добудь правду. Для нас обоих.
Я смотрел на его руку, на свои пальцы, зажатые в этом рукопожатии. И думал о том, что за год нашей работы я ни разу не видел Кельмана таким. Настоящим.
– Спасибо, – сказал я. И это было единственное слово, которое имело смысл.
– Не за что, – ответил он. – Давай лучше доедай свою ватрушку. А то остынет. И подумай, что тебе понадобится в дороге. Я помогу с документами. У меня есть знакомые в одном месте... – Он подмигнул. Весело, и скорее, как заговорщик на опыте. – Сделаем тебе прикрытие. Командировка от института. Научный интерес. Никто не придерётся.
Я откусил ватрушку. Творог был пресным, тесто – резиновым. Но я жевал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от еды. От того, что я больше не один, но меня всё же терзали сомнения в его поступках.
Кельман снова взял блокнот. Перелистал его, хотя листать было нечего – одни пятна и каракули.
– Знаешь, – сказал он задумчиво. – А ведь это и есть настоящая наука. Не та, что мы показываем в залах. А та, где ничего не понятно, где нет готовых ответов, где приходится лезть в грязь и рисковать шкурой. Мы слишком долго сидели в тепле. Пора выходить на мороз.
Он закрыл блокнот, убрал во внутренний карман и продолжил:
– Я сделаю копию, оставлю у себя. Оригинал верну, не потеряй. Это теперь твой пропуск и наш пропуск на светлую жизнь.
Мы допили чай. Кельман допил даже остывший кофе, сморщился, но допил.
– Когда поезд? – спросил он.
– Не смотрел.
– Хорошо, обговорю с бухгалтерией, с тебя коробка конфет. Посидим тогда вечером, по-человечески что ли, по стаканчику чего покрепче, так, перед дорогой.
Я кивнул. И мы пошли. Сквозь утро, сквозь ясный свет, сквозь город, который вдруг перестал быть просто городом, а сделался преддверием чего-то большого и страшного, куда я сам вызвался войти и до последнего сомневался в своём решении. Сходил на свою кафедру, отметился, сказал, что нужно будет кое-куда съездить по очень срочным делам, на что знакомые на меня смотрели с пониманием, как бы снова на конференцию собрался.
Я прошёл в свою рабочую коморку. Маленькую, заставленную стеллажами, где на полках громоздились папки с расчётами, которые уже никто никогда не откроет, потому что всё это было лишь черновиками одной большой теории, так и оставшейся гипотезой. Сел за стол. Посмотрел на телефон. Надо было звонить в бухгалтерию, договариваться о командировочных, но рука не поднималась. Вместо этого я смотрел в окно на ясное майское небо, которое обещало быть ребяческим, как сказал Кельман, и думал о том, что скорее всего уже сегодня уеду отсюда. Может, навсегда.
Зазвонил телефон.
– Лука, это Виктор из бухгалтерии. Тут Валерий Панкратович забегал, сказал, вам срочное оформление нужно. Вы зайдёте в свободное время?
– Зайду, – сказал я. – Сейчас зайду. – вот сорванец Валя и пятнадцати минут не прошло, уже за дело взялся.
В бухгалтерии пахло успокоительными каплями и отчётностью. Виктор – молодой ещё парень, но уже лысеющий, с вечным выражением озабоченности на лице – протянул мне бланки.
– Пишите: экспедиция, сбор полевых материалов, срок – две недели. Я вам суточные максимум поставлю, как для полевых работ. Только вы уж там поаккуратнее. Лука Стоянович, поймите, у нас в прошлом году один путейник оформлялся, так до сих пор не вернулся, а отчётность висит.
– Вернусь, – пообещал я. И сам не понял, кому больше – бухгалтеру или себе. Но больше всего удивило то, что он переживал не за чью-то жизнь, а за работу.
– Лука Степанович, билет оформлен на сегодня в полдвенадцатого ночи, остановка поезда всего десять минут, приходите за ранее.
К вечеру я собрал чемодан. Старый, ещё отцовский, дерматиновый, с облезлыми углами. Положил смену белья, тёплый свитер, который связала мне тётка лет десять назад и который я ни разу не надевал, потому что он был колючим и пахло от него нафталином и детством. Положил блокнот для записей, три шариковых ручки, маленький фонарик и перочинный нож. Подумал и положил ещё бутерброды, которые купил в буфете по дороге в общежитие, потому что неизвестно, сколько придётся есть в дороге.
Кельман позвонил в полседьмого.
– Поезд сегодня в одиннадцать сорок, билет оплачен. Да, всё от меня не скроешь. Я в кабаке «Космос». Хватит собираться, всё равно ничего не забыл, а если забыл – значит, не нужно.
Я взял чемодан, вышел из общежития и пошёл через сквер к театру. Вечер был тёплый, майский, пахло молодой листвой и ещё чем-то неуловимым, что бывает только весной, когда город готовится к лету, а люди – к переменам. У театра толпились студенты, курили, смеялись, и их смех казался мне сейчас чем-то из другой жизни, из той, которую я оставлял.
Валя сидел за столиком в глубине зала. Перед ним уже стояла бутылка коньяка – не самого дорогого, но и не дешёвого, и две рюмки. На тарелке лежали пирожки с капустой, румяные.
– Садись, – сказал он. – Я заказал ещё котлет по-киевски и салат. Не помню какой, но зелёный. Голодным не поедешь.
Я сел. Положил руки на стол и вдруг понял, что они дрожат.
– Волнуешься, – констатировал Кельман. – Это нормально. Я бы на твоём месте тоже волновался. Давай выпьем за трусов, которые иногда совершают храбрые поступки.
Он разлил коньяк. Мы выпили. Коньяк обжёг горло и растёкся внутри теплом, которое не имело ничего общего с тем теплом, что я чувствовал утром в кафетерии. То было от Кельмана, что-то дружеское. А это – просто алкоголь.
– Я тебе документы приготовил, – сказал Кельман, доставая из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. – Командировочное удостоверение, справка с печатями, даже бумага от института, что ты проводишь исследования по заданию института для перепрохождения квалификации. Если что – покажешь, может, не тронут. Там, говорят, с документами строго. Тюрьма рядом, сам понимаешь.
Я взял конверт, спрятал во внутренний карман куртки.
– А блокнот? – спросил я. – Ты сделал копию?
Кельман хлопнул себя по груди.
– Здесь. Для себя копии отксерил. Для дальнейшей расшифровки, посидел пару часиков, поискал слова, поразбирал. Там действительно херь пойми, что, Лука. Я пару страниц кое-как разобрал, но это не слова, а какой-то бред. «Стекло смотрит»; «на углах тень»; «когда молчит – беги»; «не дыши, когда близко». Что это, стихи? Бред!
– Как отксерил?
– Щёлкнули на светокарточку, а дальше дело за малым, лаборанты вывели фотокарточки. Дальше по ним сами разберёмся, вроде не глупые.
– Как ты всё успеваешь? – не смог скрыть своё удивление.
– А ты как думаешь? Многолетний опыт не пропьёшь. – он ткнул пальцем по стакану. – Я раньше у проректора подрабатывал. Там время золото, а чуть что, виноват Валя, ха-ха.
Он протянул мне несколько листов, исписанных его аккуратным почерком – Кельман всегда писал каллиграфически, будто выводил чертёж.
Я посмотрел. Да, это был бред. Но в этом бреде чувствовался ритм. Ритм человека, который видел то, чего не должен был видеть, и пытался это записать единственными словами, которые находил в голове.
– Он не сошёл с ума, скорее всего – сказал я. – Он пытается рассказать, описать, высказать, передать! Зато ты справился лучше, чем я, вчера весь день просидел, выписывал слова, но так и не сумел связать.
– А у тебя есть? – спросил Кельман. – Будут? Ты когда туда приедешь, у тебя будут слова? Или ты тоже начнёшь писать ересь?
Я не ответил. Я не знал. Даже в мыслях не было, побывав на месте Ильи, чтобы я записывал в блокнот, даже представлять не хочу.
Мы ели котлеты, пили коньяк, говорили о всякой ерунде – о погоде, о том, что в следующем году кафедру могут закрыть из-за недостатка финансирования, о том, что профессор наш общий знакомый наконец-то вышел на пенсию, но всё равно приходит на кафедру, так как дома ему скучно. И только когда официантка принесла счёт, Кельман посмотрел на меня серьёзно и сказал:
– Ты держись там, Лука. Я буду ждать. И если что – ты знаешь, я всегда прикрою. Ври красиво, я тебя учил.
Я кивнул.
Мы вышли из ресторана. Ночь была тёплой, звёздной, и звёзды висели низко, почти касаясь крыш. Кельман закурил – он курил редко, только когда волновался.
– До встречи, Лука.
– До встречи, Валя.
Я взял чемодан и пошёл к вокзалу.
Ночь; Холод. Поезд уходил в одиннадцать сорок. Платформа была пуста, только в конце её стояла женщина с двумя детьми и мужчина в форме железнодорожника с фонарём. Я сел в вагон, нашёл своё место – купе, нижняя полка. Соседи ещё не пришли, и я лежал один, слушая, как переговариваются проводницы, как лязгают буфера, как где-то далеко играет музыка, может, из вокзального ресторана, может, из чьего-то радио.
Поезд тронулся. Медленно, как всегда, будто нехотя, будто тоже сомневался, стоит ли ехать. Город поплыл за окном; сначала вокзал, потом склады, потом пустыри, потом лес. И чем дальше, тем темнее становилось за окном, и тем громче стучали колёса, отбивая ритм, в котором мне слышалось одно слово, повторяющееся снова и снова:
– Надо. Надо. Надо. Надо.
Я закрыл глаза и попытался уснуть. Во сне рядом в метрах десяти – восьми был Илья, молодой. Он в руках держал большой карандаш и тот самый блокнот, становясь всё злее и повторяя одно и тоже стал приближаться:
– Методичка сама себя не напишет. Методичка сама себя не напишет. Этого мало, ты пойдёшь искать. Нужно; Жду.
Я проснулся, сплюнул, выпил стакан воды и дальше улёгся будто ничего не снилось. Потом же всё-таки уснул. И во сне мне приснилась зона. Она была похожа на пустырь за вокзалом, только трава там росла синяя цвета неба, и небо было сырое напоминавшее мясо с белыми жилками , и я шёл по этой траве, искал кого-то, но никого не находил, только слышал своё дыхание и чувствовал, как под ногами что-то хрустит. Я наклонился посмотреть – и увидел, что это не трава, а волосы. Чьи-то волосы. Много волос. И они шевелились.
Я проснулся от того, что поезд остановился. За окном была платформа с одним источником света, что падала на существо напоминавшего мужчину. Присмотревшись, я не увидел его лица, только силуэт, но почему-то знал точно – он смотрел, я чувствовал его взгляд, некий интерес к себе, он хотел что-то сказать.
Поезд стоял минуту. Может, две. Потом лязгнули буфера, и состав двинулся дальше. А человек на платформе остался, исчезая в темной пучине пирона.
Я откинулся на подушку и понял, что обратной дороги нет.
Попутчики
Утро наступило пасмурным, серым как вагонный критик, безмятежным. В купе зашли молодые парни. Оба худых, в спортивках.
– Сань, падай сюда - тот, что первым зашёл в купе указал второму на нижнюю койку.
– Здравствуйте. - обратился ко мне, что зашёл вторым.
– Утро доброе - я испустил оценивающий взгляд: у первого внешность была более угловатой, широкие скулы, острый взгляд; второй был более округлённый, точнее же он не имел острых черт вовсе.
Первый немного опешил от того, что не сразу меня заметил. В вагоне было утром прохладно, поэтому я надел на себя тот самый свитер, под цвет купе и под тенью верхней койки я сливался с местностью.
– Доброе - посмотрел на меня парень с прищуром, разглядывая - куда едем? - задал он вопрос как-то странно, буд-то с некой надеждой, не туда ли, куда едут они.
Я помолчал смотря с опаской на него и просто ответил взаимностью, не ответив на его вопрос.
– Доброе.
Так и прошли пару часов, как я понял это были братья которые куда-то направлялись. И как по таймеру выходили курить в тамбур по несколько сигарет, потому как запах от одной так сильно в купе бы не распространялся; У проводника купили по чаю с какими-то шоколадками «Тройная радость» стоили они каких-то бешенных денег, но от взгляда на их лицах я и себе купил.Так сказать за компанию с попутчиками. Я имел любопытство лишь наблюдать за их действиями, то как общаются, что делают. За наблюдением я терял счёт времени.
Из разговоров понял, что парни ездили в город в кабак хорошо веселились и обсуждали некую танцовщицу. Потом про другую, а третью я уже не вслушивался.
Держа в руках учебник по «Биологии», а всеми ушами вслушивался в разговоры и не заметил как уснул, «Славные парни» думал о них, попивая остывший чай.
Разбудил меня стук в купе. Похоже молодой ещё проводник весь красный, что-то очень сильно извинявшись, так и не понял, что он говорил.
– Пожалуйста.. Извините, можете быстрее собрать вещи и покинуть поезд. Ваша остановка.. мм. Вам две минуты на сборы, Поезд больше не задержу. Не больше, у поезда строгий график, потом начальник ругаться будет.
Вот тут я и обомлел. Оглянувшись, я не нашёл своей сумки. На мне лишь были берцы которые воришки не захотели брать, свитер и домашний трикотаж... ни куртки; ни денег; ни пальто с блокнотом...
Поезд стоял. Около двух минут. Проводник сказал: «две минуты, не больше». Но поезд стоял.
Я выскочил в тамбур. Дверь открыта. Платформа – серая, пустая, одна лампочка на столбе. Братья уже на бетоне. Саня впереди, второй за ним. Моя сумка – у второго на плече. Идут к лесу. Спокойно. Не оглядываются.
– Стоять! – заорал я.
Голос сорвался. Никто не обернулся.
Я прыгнул на платформу. Берцы скользнули, но удержался. Побежал. Холодный воздух – в лицо. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.
– Сумку! Верни сумку!
Саня обернулся. Лицо спокойное. Будто ждал.
– Лука Степанович. Не надо.
Второй шагнул к лесу. Уходить собрался.
Я бросился на него. Схватил за рукав. Дёрнул. Он крутанулся, ударил локтем в грудь. Я отлетел, спиной в бетонную стену будки. Воздух вышел. В глазах потемнело.
Саня подошёл. Наклонился. В руке – нож. Небольшой, острый. Блеснул под лампочкой.
– Лежи, – сказал он тихо. – Не вставай. Поезд уйдёт, и всё.
Я лежал. Смотрел, как они уходят. Второй – с моей сумкой. Саня – за ним, спиной ко мне, нож опущен.
Поезд дёрнулся. Застучал колёсами. Ушёл.
Я поднялся. Грудь горела. Во рту – привкус крови и ржавчины. Прикусил губу, когда ударился.
Платформа пустая. Женщина с двумя детьми у выхода – уже ушла. Мужик в форме железнодорожника – стоит у будки. Курит. Смотрит на меня.
Я не знал, где я. Не знал, что это за станция. Не знал, куда идут эти двое. Не знал, есть ли здесь кто-то ещё. Я стоял на бетоне, в свитере, с учебником под мышкой, без денег, без документов, без пальто и без блокнота. И единственный человек, который мог хоть что-то сказать, – этот мужик с сигаретой.
Я подошёл. Ноги дрожали.
– Простите, – сказал я. – Я не знаю, где я.
Он выпустил дым. Посмотрел на меня без интереса.– Станция Северная.
– Это... далеко от города?
– Далеко.
– Тут двое выходили. Молодые. Спортивные. С сумкой. Минут пять назад.
– Много кто выходит.
– Они только что. С этого поезда. Вышли раньше меня. На этой станции.
– Может, и выходили.
– Куда они пошли? – Мужик кивнул вправо, за станционное здание. Там начиналась дорога – щебёнка, потом грунт, потом лес. – Туда все ходят. Деревня там. Северная.
– Какая деревня?
– Мародёрская, – сказал он без выражения. – Ты, парень, если вещи искать – забудь. Они уже проданы. Если живой дойти хочешь – иди по шпалам обратно до разъезда. Там поезд через сутки.
– У меня нет денег. И документов нет. Они в сумке.
Железнодорожник затянулся. Посмотрел на меня внимательнее.
– Совсем без ничего?
– Совсем... – Железнодорожник помолчал. Потом стряхнул пепел.
– Тогда у тебя два пути. Или по шпалам до разъезда – сутки пешком, без еды. Или в деревню – час ходу, но там тебя либо накормят, либо убьют. Как повезёт.
– А вы? – спросил я. – Вы можете помочь?
Он усмехнулся. Криво.– Я тут работаю. Мне за это не платят. Я просто смотрю, чтобы поезда не сходили с рельсов.– Но вы знаете, что там за деревня.
– Знаю.
– И что там? – Он помолчал. Посмотрел в сторону леса. Потом – на меня.
– Там живут те, кто собирает ворованное и найденное. То, что зона выплёвывает. Чаще продают. Реже покупают. Воруют. Убивают, если надо. Но не просто так. У них есть хозяин. А хозяин не любит, когда к нему приходят без спроса.
– Кто хозяин?
– Не знаю. И знать не хочу. – Он докурил. Бросил окурок под ноги. Растёр резиновым сапогом.
– Слушай, парень. Я тебе ничего не говорил. Я тебя не видел. Но если пойдёшь в деревню – не говори, что ты учёный и ни во что не вписывайся. Скажи, что потерялся. Что поезд ушёл. Что ищешь работу. Понял?
– Понял.
– И ещё. – Он наклонился ближе. – Там есть один. Бородатый. Спрашивай у него. Он главный. Но не верь ему. Он продаст тебя, если будет выгодно.
– А кому верить?Железнодорожник выпрямился. Посмотрел на меня. В глазах – ничего. Усталость.
– Никому.
Он развернулся и пошёл к будке. Я стоял на платформе. Один. В свитере. С учебником. Без денег, без документов, без пальто и без блокнота. Где-то там, за лесом, была деревня. Где-то правее – Илья. Где-то на северо-западе – военная часть, майор Антропов.
Я не знал, куда идти. Но стоять было нечего.
Пошёл к лесной дороге.
Деревня началась через час. Запах – дым, гниль, мокрый бетон. Забор из кривых досок. Собаки, которые не лаяли, а смотрели. Люди у костра – человек двадцать. Разбирали приборы, чинили сети. На меня никто не обернулся, пока я не подошёл.
Бородатый мужик в ватнике поднял голову. Молча.
– Я потерялся, – сказал я. – Поезд ушёл. Ищу работу.
Бородатый смотрел на меня. Долго. Потом чуть повернул голову к сараю.
Из сарая вышел Саня. В руке – моя сумка. Поставил на землю. Не отпустил.
– Лука Степанович, – сказал он вежливо. – А мы думали, вы уже уехали.
Я смотрел на него. На сумку в его руке. На бородатого. На людей у костра – человек двадцать, и все они теперь смотрели на меня.
– Я потерялся, – повторил я. – Поезд ушёл. Ищу работу.
Саня улыбнулся. Широко, открыто, как в поезде.– Работу? Так это мы завсегда. Борода, у нас ведь есть работа для человека с руками?
Бородатый не ответил. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Потом сказал:
– Есть. Сумку отдай.
Саня поставил сумку на землю. Но не отпустил.– Борода, – сказал он. – Это же наш попутчик. Мы с ним вместе ехали. Он человек вроде как учёный.
Я похолодел.
Бородатый перевёл взгляд на Саню. Медленно.– Учёный?
– Ну да. Книжку читал. По биологии.
Бородатый снова посмотрел на меня. Теперь – иначе. Не как на потерявшегося. Как на инструмент.– Учёный, – сказал он. – Это хорошо. Учёные нам нужны.
Саня отпустил сумку. Отошёл в сторону. Будто передал эстафету. Бородатый подошёл ко мне. Близко. От него пахло дымом и мокрой шерстью.
– Значит, так, учёный. Сумку я тебе верну. Потому что нам тут ворьё не нужно. Но ты теперь работаешь на нас. Понял?
– Понял.
– Не понял. Ты работаешь на нас, пока мы не решим, что с тобой делать. Ты – никто. Ты – потерявшийся. У тебя, нет денег, нет еды, нет воды, а если мы тебя выгоним – ты сдохнешь в лесу. Или тебя сдадим военным, а военные с тобой не церемонятся. Ясно?
– Ясно.
– Хорошо. – Он повернулся к Сане. – Отдай ему сумку.
Саня поднял сумку. Протянул мне. Я взял. Внутри – документы, блокнот для записей. Блокнота Ильи не было.
– Где блокнот? – спросил я.
Бородатый обернулся.– Какой блокнот?
– Тот, что был в пальто. С каракулями. Он был в сумке.
– Саня, – сказал бородатый. – Ты брал?
Саня пожал плечами.– Ничего я не брал. Может, выпал.
– Выпал, – повторил я. – В пальто. Из сумки. Выпал.
Бородатый шагнул ко мне. Опять близко.
– Слушай сюда, учёный. Ты сейчас пойдёшь в сарай. Будешь разбирать ящики. Будешь делать, что говорят. А про блокнот забудь. Нет блокнота. Понял?
Я молчал. Смотрел на него. На Саню. На людей у костра.
– Понял, – сказал я.
– Вот и хорошо. – Бородатый махнул рукой. – Гриша, покажи ему, что делать.Из-за костра поднялся парень лет двадцати, худой, с обожжённой рукой. Молча пошёл к сараю. Я – за ним.
Сарай был большой. Возле входа по правую руку находится зона для сна. Ну или на что-похожее матрасы на металлических и деревянных конструкциях .
Внутри – штабеля ящиков. Деревянные, пластиковые, металлические. С маркировкой на разных языках. Внутри – радиодетали, провода, приборы с инопланетными клеймами.
Гриша показал, как сортировать: «рабочее» – в один угол, «хлам» – в другой, «непонятное» – в третий. И ушёл.
Я остался один. Руки делали. Голова думала.
Блокнот. Они взяли блокнот. Я ведь не говорил как меня зовут. Саня сказал: «Учёный. Книжку читал. По биологии». Он не просто так это сказал, но похоже он меня знал, скорее через посредников. Я им нужен, но для чего?
Я перебирал ящики. В одном – какие-то платы, похожие на материнские, но с зелёными кристаллами. В другом – провода, толстые, в свинцовой оплётке. В третьем – что-то похожее на медицинские приборы, но с клеймами, которых я не знал.И тут я увидел. В углу сарая, под брезентом – угол. Пальто. То самое, в котором был блокнот.
Я оглянулся. Никого. Гриша ушёл. Бородатый и мужики у костра. Саня – где-то. Брата я не видел с момента прихода. Подошёл. Откинул брезент. Пальто лежало сверху. Я проверил карманы. Пусто. Блокнота не было.
Ян Антропов
Слева жарко. Справа холодно. А я нахожусь по середине чего-то серого... Во вчерашний стакан с заваркой я добавил кипятка и пил чай. Собирался с мыслями. Двухнедельная командировка капитаном – стала для меня месяцем; Полугодием. Когда бывший майор ушёл на пенсию, меня подняли на его место. Теперь точно уехать не смогу, пока на пенсию не выйду. А вот вопрос успею ли на пенсию.. или же да да... Здесь моя макушка всегда на стрёме, за каждую голову несу ответственность.
