Czytaj książkę: «Интрижка»

Flora Collins

A SMALL AFFAIR

Печатается с разрешения InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency.

© Flora Collins, 2022

© Перевод. Е. Шурупова, 2024

Школа перевода В. Баканова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

* * *

Посвящается Эндрю, моему лучшему другу, в каком-то смысле мужу. Вечно буду благодарна, что новости о нашем «браке» еще не угодили на страницы таблоидов

Часть первая

Глава 1

Год назад

Мы познакомились в эксклюзивном приложении – скучном до ужаса, как и все они. Белый текст на черном фоне. Там положено работать в определенной области, иметь определенное образование и родословную, чтобы отделить себя от сброда.

Странно (а может, вовсе не странно), однако я хорошо помню тот миг, когда у нас случился мэтч¹. Я сидела на диване под вязаным пледом, закинув ноги на ноги своего лучшего друга и соседа по квартире. Мы включили «Настоящих домохозяек» (уже не помню, какой выпуск), но не замечали друг друга и происходящего на экране. Типичные миллениалы, сидящие в телефоне, погруженные в плохие новости.

От всей души мечтаю туда вернуться. Сидеть рядом с Куином на оливково-зеленом диване, который мы откопали в благотворительном магазине в Вест-Виллидж, не обращать друг на друга внимания – и чтобы никакие призраки нас не разделяли, не лежали тяжестью у меня на сердце. Не портили мне жизнь. Не портили мои отношения с людьми.

– Эй, не подвинешься? Уже ноги затекли, – пожаловался Куин, сбросил с себя плед, едва не попав мне по лицу, и начал разминаться. Затем поплелся на кухню за пивом и наблюдал за моим лицом в свете телеэкрана – я по-прежнему сидела в телефоне.

Я подняла голову.

– Хочешь помочь? Опять в приложениях для знакомств сижу.

Куин сходился и расходился с Сэмом вот уже семь лет, еще с тех пор, как мы учились на втором курсе университета. На то время они полгода как расстались. Наверняка скоро опять помирятся: они редко встречались с другими людьми.

Но Куин любил косвенно участвовать в моей жизни. Любил внимательно изучать парней, которых я приводила домой, расспрашивать о них, оценивать их одежду, волосы, парфюм, лица, выпытывать мельчайшие подробности о нашем сексе, их поведении наутро, вызнавать: прижимали ли они меня к себе ночью? слушали ли мои указания в постели, интересовались, чего я хочу, что мне нужно?..

Поэтому я ничуть не удивилась, когда Куин плюхнулся обратно на диван, выхватил у меня телефон и начал листать профили.

– И все эти люди тебя лайкнули? – спросил он, скользя взглядом по экрану. Я кивнула. – Обалдеть, Вера, да ты сто лет сюда не заходила! Под пятьдесят лайков набралось.

Снова кивнула. Я на несколько месяцев забыла о свиданиях – в основном из-за новых обязанностей по работе. Мне они были вполне по силам, просто не хотелось распыляться. А когда с кем-то встречаешься, этого не избежать – если честно, сами походы на свидания меня выматывали.

Впрочем, к тому времени я уже разобралась, что и как. Хотела начать заново, вернуться к свиданиям, как и любая женщина наивно полагая, будто следующий мужчина окажется совсем не таким, как предыдущий. А еще мне было скучно. Вот это бесит больше всего. Скучно, видите ли! Вся жизнь насмарку лишь потому, что не купила нормальный вибратор.

– Значит, надо лайкать их в ответ? И тогда вы пара?

– Ага. Я бы показала, но телефон у тебя.

Бесполезно, он уже взялся за свое.

– Слушай, у нас ведь разные вкусы, – продолжила я. – Ты отсеиваешь симпатичных парней!

Однако Куин телефон не отдал.

– Детка, у меня вкус получше твоего. Уж поверь.

Вот я и поверила.

Через несколько минут Куин вернул мобильник. Пролайкал в ответ всего троих: высокого качка, без меры увлеченного селфи; занудного с виду интеллектуала с блестящим образованием и почти полным отсутствием шеи…

…и Его. Тома Ньюберна. Он был старше меня, старше всех мужчин, с которыми я встречалась. Тридцать семь лет – на десять больше, чем тогда мне. Волевой квадратный подбородок. Блестящие темные волосы. Изящной формы рот. Один ребенок. Либерал.

Он написал почти сразу. Телефон завибрировал, и вдруг мелькнула мысль: а ведь нельзя узнать, когда он меня лайкнул – может, он ждал несколько месяцев, со дня моей регистрации.

Любишь «С широко закрытыми глазами»?²

Я улыбнулась: это он отметил, как я заполнила графу «О чем вы готовы говорить без умолку?» Написала: «О ядовито-зеленом платье из коллекции Гальяно для “Диор”, которое Николь Кидман надела на вручение “Оскара” в 1997». Хитроумный ход: так можно с легкостью отсеять мужчин, которые способны без раздумий отправить меня в категорию «любительниц тряпок» и свайпнуть влево.

Я напечатала ответ. Потом стерла. Напечатала снова. Куин обо мне уже позабыл – сам засел в телефоне. Впрочем, я не нуждалась в его мнении.

Да, но если хочешь увидеть по-настоящему винтажную Кидман, подойдет «Умереть во имя»³.

Наверное, это и стало началом конца.

Глава 2

Сейчас

В маминой спальне для гостей я только и делаю, что сижу в раздумьях.

Мама никогда не обладала хорошим вкусом. Даже с таким чудесным пейзажем за окном ее дом выглядит пресным и холодным. Кричаще-яркие обои с вишенками почему-то кажутся тусклыми, хотя она прожила тут всего несколько лет. Шторы тонкие, из пеньки, и уродливые. На прикроватной тумбочке – лампа в виде целующихся лебедей, мама откопала ее на блошином рынке; у лебеди-девочки сколота эмаль на глазу.

Я привыкла подолгу смотреть на эту одноглазую лебедь. Мне случается целыми днями не выходить из комнаты, и она не осуждает. В отличие от ближайших моих друзей.

После всего случившегося мне пришлось покинуть город. Я выросла в Уэстчестере, оттуда до Манхэттена рукой подать, но родители развелись, когда мне было чуть за двадцать, отец переехал в Сиэтл, а мать продала дом в Уэстчестере и купила этот, поменьше и поближе к северу, в округе Хадсон-Вэлли.

Мама слишком радовалась моему приезду. Братья давно жили отдельно – Оливер за границей, а Тео на Среднем Западе. Я угодила ей в руки, едва ступив на порог, задыхаясь от дыма шалфея, которым она «очищала» дом.

Мать обняла меня, сказала, что все будет хорошо, потрепала по щеке, побрызгала мою подушку лавандой, чтобы лучше спалось. Кстати, сработало.

Лишь несколько дней спустя, когда мы поздним вечером пили дорогой листовой чай, я вдруг вспомнила, почему редко приезжала в гости. Потому что моя мать, несмотря на благие с виду намерения и любовь к новомодным духовным практикам, могла быть отменной стервой.

Она накрыла мою руку своей.

– Понимаю тебя, милая. Меня все до единого осуждали после того случая с твоим отцом. Я стала врагом номер один. Помнишь, как твои братья три месяца со мной не разговаривали?

Она щелкнула языком, и я сердито выдернула руку; в висках стучало от злости.

– Ты понятия не имеешь, каково мне! Ты знала, что делаешь, когда изменяла папе с Майком. Вы с отцом всего лишь развелись, у тебя на руках нет крови.

Я с шумом задвинула стул, чай пролился на уродливый кафельный пол, а я ушла в свою нелепую комнату с вишенками на обоях и заплакала. Плакала и плакала, пока голова не начала раскалываться.

Вообще я редко плачу. Сами попытки выдавить из себя слезы слишком утомительны. Когда я впервые услышала новости, от которых рухнула моя прежняя жизнь, я тоже не плакала – поначалу. Не сразу в глазах заблестела влага. Даже на допросе в полицейском участке я сохраняла невозмутимость. Отказывалась показать слабость, пусть и в такую минуту.

Кто-то (скорее всего, в «Твиттере») назвал меня хладнокровной сукой, социопаткой. Это неправда, у меня есть чувства. Просто я их подавляю, заталкиваю в самый темный уголок души, куда редко заглядываю: там же таятся печаль, сомнения в собственных силах – любое чувство, способное предательски застигнуть врасплох. Возможно, это такой метод выживания. Кто его разберет, я у психотерапевта никогда не бывала.

А сейчас я размякла, прямо-таки расплылась от чувств. Временами никак не удается прогнать ненужные мысли. Что бы я ни делала, в памяти непрерывной чередой вспыхивают заголовки «Нью-Йорк пост», описания в мельчайших издевательских подробностях; мой мозг – бесконечное слайд-шоу.

Странно, воображение не подсовывает мне отрывки случившегося, не переносит на место преступления. Перед глазами мелькают заголовки во всю ширину полосы, жирный шрифт, черный курсив на экране телефона. Я теряюсь в буквах и пустом пространстве между ними. Даже год спустя.

Меня просили ничего из этого не читать.

А я, конечно, прочла. Конечно, прочла.

Глава 3

Год назад

Наше первое свидание прошло в ресторанчике «Пиккола кучина»⁴ в Нижнем Ист-Сайде. Было начало весны. Я надела черное платье с длинными рукавами и нежной цветочной вышивкой, а ногти с квадратными кончиками, эдакие гробики, выкрасила в бордовый, мой коронный. Собрала волосы в высокую прическу, подвела глаза. Надела дорогое белье – розовое, полупрозрачное – и лакированные босоножки на шпильках.

Он опаздывал, а я разбиралась с письмами по работе, раз выдалась минутка, и не заметила, как он подошел к столику. Не сразу ощутила его присутствие, его взгляд. Когда подняла голову, он уже улыбался.

Он пришел в темно-синем пиджаке и голубой рубашке с золотыми запонками. В чинос цвета хаки. Хорошо составил костюм. Волосы зачесал назад. Рубашка неброско подчеркивала синеву глаз. Лицо с виду увлажненное, губы тоже – но в меру. Видно было, что ухаживает за собой без чьей-то подсказки. Он кого-то смутно напоминал – возможно, череду симпатичных мужчин, в чьи глаза я не раз вот так смотрела за столиком манхэттенских ресторанов.

– Долго ждала? – спросил он, опустившись в маленькое деревянное кресло напротив.

Я спрятала телефон в сумочку, переключившись на режим «Не беспокоить», чтобы уведомления не портили ужин.

– Думала, ты забыл. – Я лукаво улыбнулась и отпила воды.

– Тебя? Никогда! – Он жестом подозвал официанта и заказал бутылку каберне.

Он расспрашивал обо мне и внимательно слушал. Заказал тунца. Я заказала пасту с рикоттой и баклажанами. В последний раз ела еще в обед. На втором бокале я слегка захмелела, открылась ему.

– У меня было счастливое детство. Можно сказать, идеальное. Один брат на четыре года старше, другой – на девять лет, поэтому они иногда дразнились, но без злобы. Никаких особых трений между нами не было. Мама занималась домом. Папа каждый день ездил в город на работу и всегда к шести возвращался. В полседьмого семья собиралась за ужином. В нашем районе жила целая куча семей с детьми моего возраста, поэтому тосковать не приходилось. Я скучаю по дому детства. Иногда приезжаю на него посмотреть. Он всего в двадцати минутах от Центрального вокзала. Там сейчас живет молодая семья, вся в тренде. Детей назвали Лист и Оранжина. Написали их имена краской на детской площадке, вот откуда я знаю. Наверное, считаешь меня чокнутой? – хихикнула я.

Он улыбнулся в ответ и отпил вина.

– Отнюдь. Ты наблюдательна, только и всего. И любишь поностальгировать. В ностальгии нет ничего плохого.

Он был сооснователем логистического предприятия «Снапи». Жил в Бруклин-Хайтс, в отличие от большинства коллег, очень любил живописность этого района, богатую историю каждой симпатичной дорожки. Вырос в Коннектикуте. Имел трехлетнюю дочь, Пенелопу. Жил отдельно от жены, они улаживали вопрос с разводом.

– Тебя это не пугает? – спросил он, нанизывая кусочек тунца на вилку.

– Что не пугает?

Мое лицо уже раскраснелось от вина.

– Что у меня есть ребенок. Что я был женат.

Я покачала головой.

– Ничего, лишь бы не было второй тайной семьи, а то и третьей.

– А у тебя мрачный юмор! – засмеялся он.

Я кивнула, подмигнув.

Он спросил меня о работе и сразу заслужил балл в свою пользу. Многие мужчины не принимают работу в индустрии моды всерьез, а это, между прочим, сложный интеллектуальный труд, важный для экономики. Без таланта, напористости, острого глаза и деловой жилки в этой среде не пробиться.

Я тогда руководила продажами в маленькой, но растущей компании по производству одежды – называлась она «Магдалина», в честь бабушки основательницы. Мне нравилось там работать. Я дышала своим делом, погружалась в него с головой: до того, как я получила место в «Магдалине», жизнь казалась какой-то неправильной, точно еще не началась как следует. Я любила трудные задачи – искать новые торговые сети и площадки для сбыта; любила прилив восторга, когда удавалось найти нового покупателя. Любила поломать голову над маркетинговыми стратегиями, понаблюдать их в действии. Любила власть и чувствовала себя божеством, способным ваять компанию по своей задумке. Любила гордую мысль, что через несколько лет компания достигнет большой славы. Любила Худу, основательницу «Магдалины», – она помнила каждую обложку «Вог» со дня его создания, пекла самое пряное имбирное печенье и делала самый крепкий джин с цветками бузины. Одежду я тоже любила. Удобство и стиль, универсальный крой и материалы. Изысканные сочетания цветов, чувственные ткани, уместность для всех времен года. Такую я и сама ношу.

Я до того хотела там работать, что разыскала девушку, которая тоже пыталась туда попасть и шла нога в ногу со мной, – мы разок-другой виделись через общих знакомых. Написала ей вечером накануне последнего этапа собеседования и предложила выпить – вроде как заключить перемирие и отпраздновать успех. Как я и задумывала, один коктейльчик перешел в семь, и в девять утра бедняжка на собеседование не явилась.

Разумеется, это я от Тома скрыла.

Я жалела людей, которые не любят своих начальников, а по воскресеньям с ужасом ждут предстоящей недели. Худа частенько говорила, что в профессиональном плане мы выросли вместе: три года назад, когда меня наняли, наша команда состояла всего из трех человек – ее, меня и Лэндена (он занимался интерфейсом сайта). Теперь команда насчитывала уже десятерых. Прошлым летом у меня впервые появилась стажерка. В компании поговаривали об открытии магазина в Сохо – настоящего, не онлайн. Хотя работе я уделяла больше времени, чем знакомые, меня это ничуть не расстраивало. Я любила свое дело.

– Рад, что это так увлекает тебя. Без этого трудно прожить. Деньги, конечно, штука неплохая. Семья – еще лучше. Но страсть – вот что по-настоящему подстегивает человека.

Он помешал коктейль соломинкой. Мы уже закончили с вином.

– А чем увлечен ты?

Я коснулась его ноги кончиком обуви – ребяческий жест, но игривый.

– Наверное, в этом моя беда. Нет у меня увлечения. И не было никогда. Просто хотел трудиться изо всех сил, заработать побольше денег.

Он встретился со мной взглядом и не отводил глаз, пока официант клал на стол чек и забирал пустые бокалы.

Когда мы вышли в прохладную апрельскую ночь, он спросил, можно ли взять меня за руку. Спросил, можно ли поцеловать – а его мягкие губы манили. Спросил, хочу ли я поехать к нему. Он вызвал такси, а когда мы переходили Бруклинский мост, я держала его за руку – тоже мягкую, без выпирающих костяшек. Было приятно. И сам он был приятным.

Нам оставалось всего два свидания.

Глава 4

Сейчас

– Сеструха, у тебя тонна писем, – беззаботно щебечет Куин по «Фейстайму», закрывая веб-камеру подбородком. Замечательно.

– Выбрось, и всех делов, сеструха. Все равно там сплошной мусор. – Я прислоняю телефон к изголовью кровати и ложусь на живот.

– Нет, настоящих писем! Не от интернет-провайдера. Приехала бы, забрала, – надувает губы Куин, и нижняя под этим углом выглядит огромной. У Куина очень привлекательные черты, пухлые губы, выразительные карие глаза, а темные волосы коротко подстрижены, выгодно открывая лицо.

– В основном признания в любви, полагаю. От фанатов, – улыбаюсь я.

Первое время я частенько их получала. Папарацци выведали мой адрес в Краун-Хайтс, и теперь меня могли достать в любое время. Когда я переехала, предложила Куину найти местечко в Вашингтон-Хайтс или где-то еще, лишь бы на другом конце города. Он отказался: ему нравилась наша квартирка, смежная с его спальней ванная, мансардное окно в гостиной. Подумаешь, заваливаются иногда какие-то чудики и грозятся убить бывшую соседку!

– Я твои письма не читаю, пока сама не попросишь, забыла? – Куин кладет телефон экраном вверх, и я ничего кроме потолка не вижу. – Правда, приходится их хватать поскорее, пока эта пронырливая стерва Хамано не заметила. Покоя не дает, выспрашивает про тебя. А я такой: «Позвони ей сама. Вера еще жива».

Я хихикаю. Теперь я могу смеяться только с Куином – и над этой историей, и вообще. Черный юмор, своеобразный. Но он всегда таким был. А когда кладу трубку, меня затягивает обратно, и я понимаю: нет ни капельки смешного в том, что случилось. В том, кем я стала.

После переезда я сдала свою комнату женщине по имени Хамано, знакомой Куина. У Хамано загорелись глаза, когда он в конце концов рассказал ей, кто я такая и почему сорвалась из города посреди месяца. Она целыми днями расспрашивала Куина обо мне, пока он не велел ей либо заткнуться, либо искать другую квартиру. Очевидно, от его угроз мало толку, раз вопросы не прекратились.

– А теперь что хочет узнать? Мой размер обуви или номер страхового?

Поначалу меня изводили тролли. Мужчины, которых манил образ соблазнительницы, толкнувшей Тома на такой поступок. Женщины, обзывавшие меня алчной потаскушкой. Еще больше мужчин, которые пытались подстеречь меня у дома. И еще больше – тех, которые пытались выяснить «интересные факты» обо мне; бывшие одноклассники, которыми я командовала в школе, выкладывали мои фото из выпускного альбома на «Реддите» и смаковали каждую мелочь. Грозились убить моих братьев. Грозились убить их детей. Прислали на мою прежнюю работу кучку собачьего дерьма. В «Твиттере» мне написывали так называемые современные ведьмы – спрашивали, какое заклинание я наложила на Тома.

Сменив пять номеров, пережив бесконечные письма на свой адрес и граффити на нескольких офисах «Магдалины» (с надписью «убийца паскудная» – по-моему, не оригинально и неточно, никаких паскуд я не убивала…) и удалив все аккаунты в соцсетях, я переехала.

Куин сказал, что письма слать прекратили. Что все кроме Хамано потеряли ко мне интерес. Потому и удивляет белый конверт, которым он размахивает перед камерой – мое имя начертано женским почерком с наклоном и завитушками. Обратного адреса нет.

Зато есть почтовая марка. Из знакомого города. Сглатываю ком и держусь молодцом, только вот скулы сводит от натянутой улыбки.

– Вчера пришло. Честное слово, Хамано уже хотела вскрыть конверт, будто и не заметила твоего имени! Гляди. – Куин стучит по нему ногтем, и у меня мутнеет в глазах. – Еле у нее выхватил. В общем, вскрывать не стану, это подсудное дело. Лучше использую вместо приманки, иначе не приедешь повидать moi⁵. – Куин наигранно хлопает ресницами.

– Выбрось. Я не шучу. – Наверное, мой голос звучит резче обычного: лицо Куина смягчается, и он убирает конверт из кадра.

– Ладно, ладно. Слово дамы – закон. Ты все равно приезжай повидаться. Пожа-а-луйста. Я же твой са-амый лучший друг!

Куин опять надувает губы, а по щеке стекает одинокая слезинка. У него много талантов – заплакать по желанию, например.

Конверта не видно, можно вздохнуть спокойно. Улыбнуться (на сей раз искренне) и в порыве признательности сдаться:

– Ладно уж, так и быть. Только никаких привычных мест! Нью-Йоркский ботанический сад, суббота.

Куин ликует, соглашается, телефон выскальзывает камерой вниз на деревянный пол, и мгновение на другом конце я вижу лишь непроглядную тьму.

Глава 5

Год назад

Я никогда не относилась к тем женщинам, которые выискивают в соцсетях бывших своего парня. Или кого угодно, честно говоря.

Знаю, многие накануне первого свидания пробивают имя мужчины в «Гугле», «Фейсбуке»⁶, «Твиттере», «Линкдине» – любом источнике информации, какой только есть. Я понимаю, женщинам осторожность не повредит. Одна моя подруга отыскала некролог отца того парня, с которым собиралась на свидание, перебрала с алкоголем и спросила, ходит ли он к психологу, чтобы справиться со столь неожиданной утратой. Парень удивился, потом растерянность уступила место отвращению, и тут подруга вспомнила: он-то ей об этом не рассказывал. Стоит ли говорить, что второго свидания не последовало.

Я предпочитала чистый лист. Хотела все важное услышать от самого Тома и сложить о нем собственное мнение. Встречаться без предубеждений куда интереснее. Он решает, с какой стороны себя показать, а я постепенно выстраиваю картину из мелочей. Узнаю его, не портя впечатление сведениями из соцсетей.

В ту первую ночь мы приехали в Бруклин-Хайтс, долго поднимались по крыльцу к черной дубовой двери его краснокирпичного дома. Том завел меня в прихожую с высокими потолками, гладкими стенами и цветными кляксами в рамках – единственными яркими пятнами в минималистичном интерьере. Мы вошли в просторную кухню с огромной плитой и впечатляющих размеров гарнитуром из шлифованного гранита. Том предложил мне хромированный стул с кожаным сиденьем и налил нам скотча в хрустальные бокалы. Безупречные кубики льда тоже отличались хрустальной прозрачностью.

Не сказать, чтобы дом меня впечатлил. Я к тому времени повидала немало до неприличия роскошных домов в Нью-Йорке. Встречалась с мужчинами в отелях, где за ночь отдаешь несколько тысяч, с мужчинами из далеких, загадочных мест – они проводили вечер в городе, а после улетали в Европу, Южную Америку или Калифорнию. Мой парень университетских времен жил на Пятой авеню; его швейцар в ливрее величал меня «мисс Макдоналд».

С Томом все было иначе. Даже у нуворишей есть заученная привычка рассказывать о своем неприличном богатстве как бы невзначай, они гордятся им куда больше потомственных богачей, хотя понимают: хвастаться достатком и выражать свой восторг неуместно. А Том наслаждался этим великолепием. Жаждал его показать. Точно выиграл дом в лотерею вместе с мебелью и теперь гордо демонстрировал добычу. Не боялся проявить чувства, и я это посчитала милым, даже трогательным. Большинство мужчин, особенно наделенных властью, стараются не выдавать волнения.

– Давай покажу комнаты! – предложил он, тряхнув льдом в бокале.

Потом взял меня за руку и провел из кухни в гостиную. На стене висели портреты его дочери и бывшей жены; я не стала смущенно опускать взгляд – напротив, подошла посмотреть по-ближе.

– Прошу прощения. Как-никак половина дома принадлежит ей, – объяснил Том.

Бывшая жена была красива – высокая женщина с волосами пепельного оттенка и ласковой улыбкой. Дочь походила на отца.

– Ничего, – ответила я, и он проводил меня в столовую, а после в свой кабинет без окон, который называл гробницей: старенький газовый камин с мраморной облицовкой, обшитые слегка безвкусными панелями стены, а на них картины девятнадцатого века – их явно слишком часто реставрировали, и каждая была подсвечена латунной лампой. Еще бы лисьи головы на стену, и получилась бы настоящая берлога.

Противоположный конец дома выходил в сад. Том включил свет, и за раздвижной дверью показались качели и перевернутая красная тележка около увядающих, потемневших гортензий, которые следовало подрезать еще зимой. Тут до меня дошло, что дом он показывал в общем-то молча. Ни слова об истории постройки, о происхождении мебели, о картинах на стене. Но я ничего против не имела. Молчание было по-своему приятно.

После мы поднялись в библиотеку, где всюду лежали богато иллюстрированные энциклопедии для гостей, а книги на полках выглядели совсем свежими, нечитанными. Том поставил музыку – что-то модное, вроде «Бич хауз».

– Что скажешь? – наконец поинтересовался он, отпив скотча.

– Маловат домишко, – ухмыльнулась я.

Его брови удивленно вскинулись, а я улыбнулась уже по-настоящему.

– А-а… Неплохо! – прыснул он.

– Вижу, ты гордишься домом.

Он снял пиджак и провел рукой по волосам.

– Верно. По правде сказать, о мебели и прочем я мало знаю. Мы – с бывшей женой – наняли дизайнера как раз для таких вопросов. Но дом замечательный, согласись? И музыкальный центр прекрасный. Люблю иногда прилечь здесь, на диване, включить музыку на полную и закрыть глаза. Такой кайф, звук словно бы проходит через все тело. Звукоизоляция здесь отличная, так что соседи не жалуются.

Я уже перестала слушать. Он был такой милый, такой беззащитный – даже в собственном доме. Темные волосы совсем растрепались, рубашка помялась. Я остановила его поцелуем на полуслове, прикусила нижнюю губу, услышала тихий стон, и мы помогли друг другу раздеться.

Мы так и не осмотрели дом до конца. Он так и не показал второй этаж. А я и не думала просить. Может, когда он уснул на диване в обнимку со мной, шумно посапывая и щекоча мне лицо щетиной, мне следовало тихонько встать, на цыпочках пройти к выходу из библиотеки и на ощупь подняться на третий этаж, – и тогда все сложилось бы иначе.

А может, и нет, кто знает. Может, я видела лишь то, что хотела видеть. В каком-то смысле эта истина мне дается тяжелее всего.

Глава 6

Сейчас

Я каждый день просыпаюсь в шесть утра под жужжание маминого блендера. Она готовит нечто с капустой кейл, коллагеном и пыльцой. В общем, смесь, за которую в городе готовы отдать долларов пятьдесят, не меньше. Раньше я ворчала, накрывала голову подушкой и пыталась снова уснуть. Сон тогда играл очень важную роль. Только во сне я могла спастись от мыслей, которые лихорадочно носились в голове, как ни пытайся от них отвлечься.

Теперь же мне нравится этот звук. Хороший будильник, да и мама так поглощена собой, что и не подумает бросить свою затею со смузи в такую рань. Обычно я иду на кухню, варю кофе и сижу с матерью, и пусть себе ворчит, что от сливок в кофе я заработаю рак, что она намерена уединиться в горах на недельку, и что медитация поможет мне избавиться от боли, стыда и жить счастливо, как прежде.

– Ничто не длится вечно, – частенько щебечет она.

Сегодня на ней вышитый восточный халат до колен, седеющие каштановые волосы собраны в пучок, очки сдвинуты на нос.

– Как спалось? Лавандовый спрей еще помогает?

Кивнув, включаю кофемашину – пришлось купить, ведь мама отказалась от кофеина три года назад.

– Помогает, мам, помогает. – Добавляю канцерогенных сливок в напиток и сажусь рядом. Светает; изумительная желто-оранжевая акварель неба окрашивает пейзаж в золотистые тона.

– Какие планы на день?

Мама отпивает зеленый смузи через металлическую трубочку. Она спрашивает это каждое утро, хотя ответ всегда один: пялиться в стену, взяться за книгу и бросить, посмотреть целый сезон «Офиса». Еще немного поспать. В прежней жизни я и не мечтала о свободном времени, не наслаждалась одиночеством и бездельем. Все время чем-нибудь занимала голову, трудилась над каким-нибудь проектом, разбиралась с какой-нибудь задачей. Постоянно отменяла встречи с друзьями и оставалась в офисе допоздна – предпочитала большинству людей уединение безлюдных коридоров, тусклый свет и гудение вентиляционной системы. Всегда находилось больше дел, больше оптовых компаний, с которыми нужно связаться, больше просьб об интервью, отчетов по расходам, товаров для публикации в интернет-магазине с описаниями от рекламного агентства, которые доводить до ума приходится мне.

«Магдалина» – не мое детище, но иногда мне приходилось играть роль матери. Компания была для меня вроде крестной дочери, а в уединенные минуты я с досадой думала: крестницу-то пришлось удочерить. Даже Худа не так часто засиживалась допоздна.

А в новой жизни, где заняться нечем, я гнию заживо, понемногу становлюсь овощем и, похоже, навсегда такой останусь. Увлеченная сторона моей натуры ушла в спячку, и боюсь, ее уже не пробудить. Порой я даю мыслям волю и воображаю, что телефон гудит от сообщений, что знакомые – не все, но хотя бы кто-то! – хотят увидеться, приглашают меня в разные места, нуждаются в моем присутствии, совете.

Однако сегодня все иначе.

– Собираюсь в город.

Мать удивленно распахивает глаза и всплескивает руками; бессчетные кольца звякают друг об друга.

– Умница! Сбегаешь кое за чем? Я тебе дам список.

Едва держусь, чтобы не закатить глаза.

– Я не в Манхэттен, мам. Так, съездить ненадолго.

Она с досадой поджимает губы и заглатывает остатки смузи.

– Возвращайся обратно, – напрямик заявляет она, избегая моего взгляда и крутя на пальцах кольца. – Я месяцами пыталась до тебя достучаться, никак не выходит. Аура у тебя совсем разладилась. Надо сменить обстановку.

Стискиваю зубы.

– Ну вот, сменила.

– Ты здесь не один месяц живешь, а еще никуда с мной не сходила. Ни на йогу, ни пообедать. Даже в кино! Обещаю, тебя здесь никто не узнает. – Мать включает воду. Грязной посуде не место в доме.

Устало протираю глаза – ее фокусы давно известны.

– Ладно, так и быть. Схожу в магазин. Составь список, а я постараюсь все найти.

Мать с улыбкой отворачивается от раковины ко мне.

– Во сколько уезжаешь?

Отвечаю. Она предлагает подбросить до вокзала. Маленькая победа. Сначала поеду в Манхэттен, а попозже загляну в Ботанический сад.

Примерно в семь мать устраивает второй сеанс медитации. Я обычно в это время по несколько часов пялюсь в стену, но сегодня утром, приободренная будущей поездкой, делаю кое-что другое, кое-что жалкое и с оттенком мазохизма – пишу Худе, своей прежней начальнице.

Прошлую ночь я провела, читая в «Гугле» про «Магдалину». Разумеется, я даже после увольнения следила за фирмой со стороны. Там постарались, чтобы мои имя и лицо с ней больше не ассоциировались; помимо же этой крохотной перемены к худшему, у них все постепенно шло на лад. Публикации в «Вог», «Кат», «Нью-Йорк таймс». Небольшое, но важное выступление на нью-йоркской неделе моды в прошлом феврале. Обновленная страничка на «Шопифай».

Компания процветает. И я должна ей в этом помогать. Этим и занималась последние несколько лет. Худа не раз говорила: ее планы сбылись благодаря мне, я – ее тайный ингредиент. Твердый орешек. Своим первым стажером я руководила строго, даже слишком строго, зато компания достигла высот, и Худа могла сиять в лучах успеха, пока я улыбалась в стороне.

А потом меня вышвырнули, не сказав спасибо.

Мамина хитрая попытка отправить меня в Нью-Йорк послужила последним толчком к действию – знаком, как сказала бы она сама, – что пора припереть Худу к стенке, хватит ждать. Поезд шумит колесами, а я смотрю на экран телефона в ожидании трех точек – знака, что Худа печатает. Знаю, сегодня суббота, но она точно будет в офисе на Юнион-сквер. И она точно видела мое сообщение. В прежние времена она отвечала за минуту, не дольше. Один раз даже ответила на срочный звонок посреди секса с парнем – я кое-что уточняла насчет оптового заказа для бутика в Майами. А теперь Худа упорно молчит; меня так и подмывает отправить селфи в поезде, как бы намек: «Да-да, тварь, я еду. Хочешь ты этого или нет».

Заветный сигнал раздается, лишь когда я схожу с поезда на Центральном вокзале.

«Конечно. В 12 у меня будет полчаса. Увидимся в “Старбаксе” на Пятнадцатой».

Худу приходится ждать – очевидно, показывает, кто тут главная. Выбираю столик у входа и потягиваю матча-латте, даже не притворяясь, будто читаю книгу или что-нибудь в телефоне. Пусть сразу заметит мой серьезный настрой. У меня с собой папка, отчеты о доходах, статьи, записи со всех совещаний за последние несколько лет. Вещественные доказательства моей порядочности, важной роли в компании – и все в распечатках на маминой переработанной бумаге.

Худа наконец заходит – и тотчас привлекает всеобщее внимание, как обычно. Шесть футов роста, выше всех мужчин в кофейне. Стрижка-пикси на темных волосах, черное платье-футляр нашей – то есть, ее – фирмы, сверху накинуто пальто из искусственного меха, хотя на улице тепло. Да еще ботильоны с красными каблуками добавляют роста.

Теперь, когда компания заметно расширилась, вид у Худы стал еще более неприступный, как у типичной сторонницы высокой моды, а она все же не такая. Будь она до сих пор моей начальницей и спрашивай моего совета, я предложила бы сбавить обороты. «Магдалина» – бренд для всех, он расширяет узкие рамки высокой моды. Очередной раз гадаю, кто теперь задает направление, с кем она теперь советуется, если я ушла. Попробуй догадайся, у нее сейчас столько сотрудников…

Худа садится за столик сразу, минуя кассу, и пристраивает длинные ноги в тесноте. Пальто и солнцезащитные очки остаются на ней – она словно показывает, что времени мало и я не стою даже получаса.

Надо же, как все изменилось.

– Вера, как дела? Как тебе у мамы дома? – бесстрастно спрашивает Худа, поджимая губы. Без всяких «рада тебя видеть».

Вижу, она не шутила. Полчаса, не больше. Обойдемся без любезностей.

– Фигово. Хочу обратно на работу, а тут расписано, что и как. – Открываю папку, двигаю к ней и листаю страницы с данными, которые успела собрать. – Прошло восемь месяцев с тех пор, как ты меня… отстранила. Я наблюдала за развитием «Магдалины». Впечатляет. Показ прошел великолепно. Знаю, ты всегда мечтала добиться высокой оценки от раздела «Стиль» в «Таймс», так что поздравляю. – Худа чуть улыбается уголком губ. – Линейка брюк тоже замечательная – тех, с завязками на поясе, у которых ткань сделана по новой технологии плетения. – Умолкаю: пусть насладится комплиментом, а уж потом я совершу решающий бросок. – Но без меня тебе не обойтись. – Я стучу пальцем по папке. – Да, компания растет, зато по графику на пятой странице видно, что охват в соцсетях упал после моего ухода. В «Инстаграме»⁷ затишье, плюс пришлось обратиться к более дешевому производству. Когда «Барнис» обанкротился, пришла пора задуматься о финансах. Я восхищаюсь переходом на продажи онлайн, правда. Однако сайт не отвечает стандартам, необходимым для выхода на международный рынок. И вопрос с пунктами выдачи нужно серьезно пересмотреть. Уверена, с такими сроками доставки люди добавляют вещи в корзину и уходят с сайта, ничего не купив.

Я тараторю без умолку, листая тщательно собранные данные, графики и планы развития, которые распечатывала всю неделю. Наконец, откидываюсь на стуле, отпиваю из стакана и смотрю Худе в глаза – впрочем, за темными очками их не разглядеть.

– Слушай. Прошло восемь месяцев. Не такая уж я важная персона, чтобы о том случае до сих пор вспоминали. Я ведь не преступница. Я ничего не сделала, Худа! Если хочешь, поработаю удаленно, у мамы дома. Необязательно возвращаться в офис. – Умолкаю, испытующе разглядывая ее лицо.

Худа со вздохом отодвигает папку и скрещивает руки на груди. Улыбается мне печально, с жалостью.

– Спасибо, что столько всего подготовила. Вижу, ты немало потрудилась. Но пойми, Вера, мы нашли тебе замену. Ты и сама знаешь. Сейчас открытых вакансий нет. – Она закусывает губу. – И потом, это портит имидж компании. Нельзя уволить человека, а потом вдруг взять обратно – со стороны покажется, что мы необязательны, сами не знаем, чего хотим. Сотрудники неправильно поймут.

Глаза щиплет. Проглатываю остатки гордости и перехожу к мольбам:

– А если на фриланс? Можешь урезать мне зарплату и рабочие дни. Что захочешь. Мне нужно чем-то заниматься. Меня никто не хочет брать. А ты меня знаешь, Худа! Знаешь, как я усердно работаю. Я, считай, с нуля создала бренд…

Последнее говорить не стоило – Худа недовольно поджимает губы.

– Да, ты многое привнесла в «Магдалину». Но мы из-за тебя стольких инвесторов потеряли, Вера! – выплевывает она; я вздрагиваю и цепляюсь за стол. – Да, ты умная и способная. И все же не смогла сохранить свою личную жизнь в тайне. Я такого не одобряю. Мои сотрудники боятся, как бы твоя репутация не повредила компании. И тебя саму побаиваются. Даже будь у меня возможность взять тебя обратно, я бы не смогла. Я бы переполошила всех сотрудников, не дала бы им работать спокойно. А я не допущу, чтобы они боялись ходить на работу. Не могу поступиться нашей феминистской идеей и принять тебя обратно. Не могу, и все. – Она поправляет прядь волос; носы ее ботинок направлены к выходу. Тон ее смягчается. – Мы здорово поработали вместе, Вера. Я к тебе хорошо относилась. Да и сейчас хорошо отношусь. Тем не менее я руководитель, и порой приходится принимать трудные решения – распрощаться с тобой, например. Навсегда. Поэтому ты и получила выплаты по увольнению. Ты еще оклемаешься. Как я сказала, ты умная. – Худа встает и аккуратно задвигает стул. – Мне пора. Удачи, Вера.

И вот она уходит; каблуки цокают по полу, а папка, над которой я часами работала, лежит передо мной на столе. Худа не удосужилась ее забрать.

– Ну и катись! – кричу я вслед, переполошив нескольких посетителей «Старбакса». Бариста взглядом просит меня на выход. И я ухожу, по пути швырнув папку в ближайший мусорный контейнер.

В Ботанический сад приезжаю злая. Покупка дурацких травяных настоек и дорогущего чая для мамы не больно-то меня успокоила.

Куин в розарии, как мы и договаривались: в ушах эйрподсы, на голове – сиреневая панамка. Я подхожу со спины и кладу руки ему на плечи. Куин подскакивает от испуга и легонько меня толкает.

– Господи, Вера! До смерти напугала. – Он вынимает наушники и обнимает меня. Ко мне уже давно никто кроме мамы не прикасался, поэтому я каменею, и Куин отступает. – Так, кое-кто не с той ноги встал в мамочкиной гостевой спальне.

Закатываю глаза.

– И я рада встрече.

Куин изучает меня взглядом; безупречно выщипанная бровь приподнята под полями панамы.

– Похоже, загородная жизнь не по тебе. Вроде свежим воздухом дышала, а вернулась еще бледнее прежнего, вся понурая.

– Ничего не поделать, я оттуда еще не скоро уеду. – Рассказываю ему о встрече с Худой.

Куин морщится.

– Господи, Вера! Обычно работу выпрашивают повежливее… И почему ты себя так ведешь, будто на работе тебе никто в подметки не годится? Это не очень приятно.

Я иду следом за ним по саду, не обращая внимания на цветы.

– Потому что так и есть, вот почему.

Куин качает головой.

– Оправдываешь себя…

– А ты святой! Несколько месяцев меня не видел и первым же делом отчитываешь. – Мы переходим из розария к хвойным деревьям.

– Потому что у тебя злой вид! Брови нахмурила, так и до морщин недалеко.

Дергаю Куина за рюкзак, и он останавливается на полушаге.

– Задолбало, что меня зовут злой или стервозной! Ты ведь помнишь!

Друг поворачивается ко мне и вздыхает.

– Знаю, знаю. Прости. Ты не заслужила.

Надеюсь, он и правда так думает. Помимо прочего, меня и в таких грехах обвиняют. Якобы я хитрая. Жестокая. Иду по головам. Взрывной характер, своенравная. В общем-то, это правда. Я всегда гордилась своей решительностью, остроумием, неумением ходить вокруг да около. Потому меня и взяли в «Магдалину», потому я и взлетела к успеху ракетой – и это в индустрии, которая жует людей и выплевывает, едва они переступают порог! И если на пути к успеху я заслужила репутацию стервы, что с того? Я не собиралась ни с кем любезничать, особенно если человек того не стоит. Но без последствий не обошлось, как и всегда в жизни; эти качества мне вышли боком.

– Расскажи про себя, – прошу я.

Куин отвечает. Он журналист, штатный сотрудник известной медийной компании. Начальник постоянно поручает ему пустые темы, дурацкие обзоры на тренды в соцсетях, интервью с бестолковыми гуру по уходу за кожей. Куин отбился от рук и написал изобличительную статью о корейских «школах» поп-музыки – заведениях, где выжимают все соки из юных мечтателей, которые приезжают в Сеул в надежде добиться славы BTS или Blackpink. Он даже взял интервью у двух-трех таких новичков, когда навещал кузенов в Сеуле. Только вот начальник отказался публиковать материал. В отличие от меня, Куин не из тех, кто добивается своего, и если ему отказали, не признает обиды.

– Читала мою последнюю заметку о дочке той фитнес-инфлюэнсерши, Марджори Джералд? Родители хотят создать для нее целую линейку кухонной утвари – говорят, она сама ее разработала, точно признанный кулинарный гений. Ей шесть! – Куин качает головой и быстренько затягивается электронкой. – Ох уж эти бруклинские богачи со своими семейками! Все вокруг им должны. Думал, я насмотрелся на таких людей, когда работал в сфере обслуживания, но эти никакого сравнения не выдерживают.

Куин болтает, а я слушаю; взгляд мой скользит по столпотворению в саду. Я снова в большом городе, среди людей, которые не разделяют со мной ДНК – до чего же странно после стольких месяцев одиночества…

Перед нами идет женщина; одной рукой она держится за живот, другой ведет белокурого ребенка. Меня словно током бьет: в памяти мелькает Пенелопа, ее карие глаза, густые ресницы. Потом Одилия. Их портреты на стене его кирпичного дома. Ее фото в газете. Ее фото в интернете. Ее фото рядом с моими. Я столбенею, закрываю глаза, сжимаю руки в кулаки. В груди горит, сердце колотится.

Видимо, Куин не замечает и идет дальше: в ухе звучит не его голос, а ворчание незнакомца – просит отойти; вокруг протискиваются люди. Миг – и я открываю глаза, а Куин ведет меня к скамейке.

– Вера, ты чего?

Качаю головой и растираю виски указательными пальцами.

– Не знаю. Я ненормальная. Не будем об этом. Забей.

Но Куин берет меня за руку и усаживает обратно на скамейку.

– Вообще-то, я хотел тебе кое-что показать. Не знаю, станет тебе легче или нет.

– Снотворное? – ухмыляюсь я. – Ты вроде давно слез с ксанакса.

Почесав в затылке, друг ставит рюкзак себе на колени и после недолгих поисков достает знакомый белый конверт. Сердце у меня колотится где-то в горле.

– Какого черта ты его принес?! Я же просила – выбрось!

Отодвигаюсь, встаю и быстрым шагом ухожу, шагая чуть ли не «в ногу» с коляской: очередная мамочка воркует над своим ребенком.

Куин тотчас меня догоняет.

– Вот потому и принес! – запоздало объясняет он. – Тебе нужно его прочитать.

Скрещиваю руки на груди и отвечаю злым взглядом.

– Отвали, Куин! Сама разберусь, что мне делать. Нечего брать мои письма без спроса.

Он трет лицо и отводит меня в сторонку, заметив встревоженный взгляд мамочки с ребенком.

– Я его прочел, Вера. Ты тоже прочти. Мне кажется, тебе станет легче. Думаю, ты поняла, от кого оно.

Сердито вырываю письмо у Куина из рук, не боясь помять бумагу: я очень зла, что он меня заставил, но иначе все уши прожужжит. Куин аккуратно вскрыл конверт по верхнему шву, а я все равно разрываю его, как дикое животное. Будь моя воля, и зубы пустила бы в ход.

Рваная марка Мичигана опускается на землю.

Тяжеленький конверт. На самый дорогой тариф не тянет, но все равно увесистый. Думаю об этом, а не о словах на бумаге; руки дрожат, видные краешком глаза цветы расплываются.

Церемония памяти. Дань уважения ее жизни через год после смерти. «Одилия Ньюберн» – гласит изысканный розовый шрифт с завитушками, точно это приглашение на свадьбу или праздник в честь будущей мамочки.

Рву приглашение на куски, и они разлетаются среди цветов.

Глава 7

Год назад

Я вернулась с первого свидания рано утром; небо восхищало чистой синевой, а вагон метро оказался пустым. Через четыре часа меня ждали в офисе, я не выспалась, а спина ныла от ночи на диване, на котором мы оба вырубились.

Однако усталости не было.

Я раскинулась на пуховом одеяле, мягко поигрывая пучком густых волосков, которые оставила на лобке, и глядела на скользящие по потолку тени.

Ночь была приятная. Размеренная и мягкая, когда нужно – грубовато-страстная. Можно сказать, игривая. Пожалуй, в ней крылось что-то личное, в отличие от других свиданий на одну ночь. На столе – фото его дочери в серебряной рамке. Подушки выбирал декоратор его бывшей жены.

А еще он был такой беззащитный – перед тем, как крепко уснул без всякого храпа или слюны на подушке. Доверительным шепотом признался, как одинок, а после обвил меня руками, прижал к себе, точно мы – влюбленные студенты, и поцеловал в спину, отчего у меня мурашки по коже побежали.

Я ускользнула, не попрощавшись; его точеное лицо дышало спокойствием в мерцающем свете луны, а брюки и рубашка от «Брукс Бразерс» валялись в углу комнаты. Он прижимал руки к груди, точно хранил тайну.

В конце концов зашуршал проснувшийся Куин и громко ругнулся, уронив что-то на кухне. Он аж подскочил, когда я незаметно подошла к нему.

– Ты только вернулась, да?

Я кивнула, закручивая волосы в пучок, пока Куин добавлял сахар себе в кофе.

– И не попрощалась.

Снова кивнула, и Куин досадливо щелкнул языком.

– Между прочим, мужчины не такие уж черствые. Не помешало бы хоть иногда предупреждать о своем уходе. – Он передал мне чашку кофе с капелькой сливок.

– К чему с ними нежничать? – Я отпила глоток, обжигая язык. – И потом, в последнее время я не так уж часто ухожу по-английски. Я и на свиданиях-то давно не была.

Куин колдовал с телефоном, пытаясь включить музыкальный подкаст на колонках. Я вдруг поняла, что мешаю его привычному утру, спокойному часу, который он мог провести наедине с собой перед походом в душ и сборами на работу.

– Ну-ну, а до того? Ты ходила на свидания три-четыре раза в неделю. Напомни, сколько раз ты молча исчезла?

Пожалуй, он прав. Впрочем, у кого в нашем городе хватает времени тянуть кота за хвост? Если больше не хочешь с кем-то видеться, проще исчезнуть без объяснений, и человек сам все поймет. Я своим поведением не гордилась. Поэтому и сделала перерыв в личной жизни. Слишком много мороки.

– Как прошел ужин с Сэмом и всей компашкой? – сменила тему я.

Вечером накануне Куин виделся с нашими знакомыми времен университета: Сэмом – они то встречались, то расходились; Эваном и Клаудией – неряшливого вида хиппи, вечными детьми, которые до сих пор каждую субботу стреляли сигареты на заднем дворе дешевых ресторанчиков и меняли постельное раз в месяц. Награждали друг друга ручными татуировками и ЗППП, иногда одновременно.

– Сэм на следующей неделе уезжает в Хадсон, в арт-резиденцию. Можете встретиться, когда поедешь в гости к маме. У Клаудии с Эваном все как обычно. Они прошлым летом вместе выпили аяуаски⁸, теперь считают друг друга родственными душами. – Куин пожал плечами.

– Клаудия же в прошлом году была лесбиянкой?

Куин допил кофе и сделал подкаст погромче, тактично намекая: пора мне заткнуться.

– Все меняется. В следующий раз обязательно приходи. Они про тебя спрашивали.

Мне нравились Эван с Клаудией и Сэм. Мы с ними вволю повеселились в колледже: ночи под наркотиками, бритые головы, мое ручное тату с тупым углом на левой лодыжке… А теперь я их вроде как переросла. В каком-то смысле, работа заметно ограничивала мою жизнь. Круг общения сузился до Куина и Худы. Впрочем, я это по-своему ценила. Дорожила свободным временем. Дорожила собственным обществом. Куин иногда повторял: если бы мы жили порознь, то вообще не виделись бы.

Он много, много раз попрекал меня тем, что работа мне важнее всего, что я забываю о близких в ту же минуту, как подворачивается интересное дело, ведь другие цели и занятия приносят мне большее удовольствие, чем общение с ними.

Я нередко пренебрегала людьми. Я не особенно искала дружбы. Не была «своей девчонкой», как раз наоборот: обычно женщины относились ко мне враждебно или завидовали – то ли характеру, то ли внешности и упорству, не знаю. Дружба с женщинами неизменно сходила на нет: поначалу их привлекала моя уверенность – они скорее хотели не дружить со мной, а стать мной. А потом злились, когда их парни со мной заигрывали, или когда я честно выражала мнение об их одежде, цвете волос, проекте. Я не умела как следует поддержать. Когда «Магдалина» стала набирать обороты, женщины превратились для меня в соперниц, а если не в соперниц, то в потенциальных предателей, угрозу моей растущей власти. Никто не посмел бы помешать моим замыслам, никто не посмел бы встать у меня на пути.

Дружба, особенно с другими женщинами в нашей индустрии, только отнимала время, тормозила мое упорное восхождение к успеху.

С Куином все сложилось иначе: с ним можно было проявить мягкость, в нашей дружбе я не сомневалась – а для меня это редкость. Мы познакомились на первом курсе Нью-Йоркского университета на унылой вечеринке в общежитии – не такой буйной, конечно, как на кампусе, но все равно там тусовалась куча взвинченных парней в поисках «жертвы». Вот Куин и заметил, как один студент норовил встать ко мне поближе, постоянно трогал за руку и задницу, как бы я ни сопротивлялась. Куин не знал меня, не знал того парня, но велел ему отстать и спросил, все ли у меня хорошо.

Остаток вечера мы провели вместе, ели один пакетик картошки фри на двоих в круглосуточной кафешке. В школе я была королевой и собирала вокруг себя почитательниц, теперь же хотела искренней дружбы. Устала командовать другими, устала слышать лесть вместо правды. Куин послужил мне первым научным опытом. С тех пор мы были неразлучны. Острый на язык, умный и к тому же не боялся меня – первый человек, который не стал терпеть моих выкрутасов, разглядел меня за маской черствости. Когда друг решил признаться семье, что он квир, я поехала с ним в Нью-Джерси и держала за руку, пока он все объяснял сидящим на диване родителям, истовым христианам.

Когда у него начались отношения, я, как могла, старалась его поддерживать и помогать, подсказывала, как правильнее вести разговоры на нелегкие темы. Куин, в свою очередь, рассказал нам о корейском происхождении своего отца, учил нас готовить сундубу чиге и хоттеок, познакомил с такими писательницами как Чоу Юн и Шин Кенсук.

Потом Куин поддержал меня, когда я перешла от изящных искусств к миру моды – подала сначала заявку на стажировку, а потом и на вакансии откликалась. Когда рассказала, как подставила соперницу по «Магдалине», он не слишком обрадовался, однако не стал меня отчитывать. Позволил быть собой, пусть даже непомерно честолюбивой.

А когда мы выпустились и работа заменила мне всю жизнь, уже не слишком хотелось видеться с остальными, даже с Клаудией, Эваном и Сэмом. Поэтому узнав, что они обо мне спрашивали, я лишь ответила:

– Приятно, что им не все равно.

Куин поставил чашку в раковину; керамика громко звякнула о металл.

– Если хочешь, займи душ, а я приготовлю завтрак.

И вот так меня спровадил.

Остаток дня Том и свидание даже не вспоминались. В полвосьмого позвонила Худа и попросила в восемь связаться с оптовым заказчиком из Японии – сама она собиралась к стоматологу. Дальше день пошел по привычной безумной колее: постоянный трезвон и пиликанье телефона, гул голосов в маленьком тесном офисе – в общем, давно знакомая сенсорная перегрузка.

Встречу с инвесторами перенесли на две недели, чем испортили нам расписание на весь месяц. По дороге от поставщика потерялось несколько заказов – в службе поддержки клиентов началась неразбериха, да еще в программе для инвентаризации все перепуталось. Худа после веселящего газа вернулась сама не своя и отправила не те эскизы осенней коллекции важному клиенту.

Таблица, которую ассистентка отсортировала по имени вместо фамилии, оказалась последней каплей – я объясняла ошибку, не скрывая отвращения. К моему ужасу, ассистентка заплакала, и с ее красного носа стекали изящные капельки.

Позже она явилась снова – глаза вытерты, нос припудрен, – и я гадала: наверное, ждет извинений? Конечно, извиниться надо было; я сжала виски – надеялась немного снять напряжение, а потом уж выдавить нужные слова и улыбку.

– В-Вера? – робко обратилась ассистентка, накручивая медового цвета локон на палец. – Внизу взяла, это вам. – И поспешила прочь от моего стола, не успела я хоть что-нибудь спросить.

Прислали приглашение на закрытую выставку Марка Райдена. Впервые за день я искренне улыбнулась.

Глава 8

Сейчас

– Зачем ты так со мной? – Я уже второй раз за день затеваю ссору в кофейне. Сердито гляжу на Куина за столиком кафе «Сосна»; между нами остывает нетронутый матча-латте. – Знаешь, каково мне видеть ее имя? Знаешь, сколько раз в день я хочу с собой что-нибудь сделать, если вижу напоминание о ней? Она повсюду, всегда! Мой призрак. Господи, Куин! О чем ты думал? Надо было сразу сжечь!

Он пристыженно опускает взгляд и помешивает пенку на латте.

– Мне кажется, они хотят с тобой помириться, Ви, – отвечает он после недолгого молчания. – Показывают, что не держат зла. Зачем еще отправлять приглашение?

Стискиваю зубы. Случаются минуты, мучительные и тяжелые, когда я вспоминаю о своем одиночестве. Ведь нет руководства для случаев вроде моего, нет анонимных собраний для людей, угодивших в эпицентр жестокого убийства. Нет сообщества, к которому можно обратиться и спросить: как себя вести, если твой наивный, простодушный друг до того верит в человечество, что подобное приглашение считает оливковой ветвью, знаком мира?

– Куин, никто не собирается меня утешать. И особенно ее семейство. Они отправили приглашение в пику мне. Наверное, ее сестра хочет меня изобличить в своей траурной речи и показать бессердечной потаскухой, к тому же убийцей.

Куин отхлебывает пенку с ложки.

– Ну зато ты хороша в черном. Да еще умеешь бегать на каблуках – если набросится разъяренная толпа, не пропадешь. – Эти шуточки меня ничуть не смешат, и он вновь опускает взгляд к напитку. Впрочем, мигом собирается с мыслями и поднимает глаза. – А вдруг ты неправа? Вдруг они хотят с тобой пообщаться? Вдруг понимают, что от всего этого ужаса и тебе плохо? Тебе помощь не помешает, Вера.

– Так и представляю заголовок «Пост», – фыркаю я. – Напишут: я, мол, жажду внимания, не даю семье оплакать свою горе спокойно. И размытое фото, где сквозь платье просвечивают стринги.

Куин вздыхает.

– Это же Вест-Виллидж. В приглашении сказано, что журналистов не будет. Даже при худшем раскладе ничего особенного не случится. Постоим где-нибудь в сторонке, а если кто начнет хамить, уйдем. – Я опять награждаю его убийственным взглядом. – Слушай, я проверял. Как прочел письмо, так проверил все интервью с родными Одилии: даже когда их уговаривали, даже когда появлялась возможность, они тебя не унижали. Ни разу.

Меня опять трясет, пальцы покалывает, словно вот-вот потекут слезы или начнется паническая атака. После переезда к маме я избегаю любой новости, любого упоминания об этом в интернете (не без помощи Куина – он заблокировал кое-какие сайты). И так ясно, какой меня все считают. Я сообразила сразу удалить профиль в «Инстаграме». Зато мне напоминал «Твиттер», анонимные имейлы и письма. Напоминала и настороженность полицейского, который охранял мой дом от журналистов и отводил глаза, едва меня завидев.

Куин замечает, что я на миг потеряла дар речи.

– И потом, кое-кто тебя поддерживает, – настаивает он. – Думает, что пресса несправедливо тебя терзает. Хештегов в поддержку не заметил, но сочувствия немало. Ты ведь тоже в этой истории жертва.

Закрываю глаза. Открываю.

– А фанатская группа есть? – сухо интересуюсь я, и Куин улыбается.

– Вообще нет, но можем устроить. – Он наконец отпивает латте. – Если серьезно, я не считаю, что ее родня жаждет твоей крови. Они приличные люди, с которыми случилась ужасная беда. И они понимают: с тобой она случилась тоже, пусть это и несравнимо с потерей дочери, сестры. Кстати, я сфотографировал приглашение. Пусть ты его и выбросила, мы можем узнать все нужное.

Откидываюсь на спинку, едва не уронив кресло на пол.

– Я подумаю, хорошо? – Друг кивает: сегодня от меня большего не добьешься. – Хамано со злости на стенку полезет. Представь, она умыкнула бы письмо раньше тебя? Наверняка заявилась бы на церемонию, глазела на всю семью, да еще прямой эфир в «Инстаграме» запустила бы.

– Ой, как я по тебе скучал! – смеется Куин.

Дома у мамы обнаруживаю, что предоставлена самой себе. От вокзала я доехала на такси. Как приятно отдохнуть от маминого любопытства!

Отодвигаю в сторону ее странные веганские продукты, варю на ужин макароны, добавляю масла с пармезаном и несу к себе в комнату.

Так мой ужин обычно и проходит – мама поздновато садится за стол, и к тому же я не собираюсь питаться подгорелой цветной капустой и фасолевым пюре, как бы она их ни навязывала. Я бы ела за столом, но тогда она бы дергала меня и за едой, отчитывала бы, а потом принималась бы болтать о себе и сравнивать свои пустяковые ссоры с моим нескончаемым внутренним разладом.

Встреча с Худой была словно неделю назад, не меньше; клюю макароны и пялюсь то на стену, то на лампу с лебедями – на переплетенные шеи, на щербатый глаз, – и с мучительной ясностью понимаю: никто не вернет мне работу. Никто не вернет мне прежнюю жизнь.

Помню, как в доме детства, еще в Уэстчестере, я заставляла братьев вместе со мной вырезать модные наряды из журналов, потом наклеивала их на криво нарисованных бумажных кукол и велела Тео с Оливером устраивать показы на перилах лестницы, да еще требовала, чтобы держали кукол правильно, и свет падал на кукол, как надо.

Подростком я обучалась изобразительному искусству – особенно хорошо мне удавались коллажи и человеческие фигуры. Потом поступила в Нью-Йоркский университет, изучала изящные искусства. Однако детская любовь к моде – изготовлению нарядов, самой ауре этого мира, тонкому вкусу и мифам, окружающим лейблы и дизайнеров, – осталась со мной и со временем заняла в жизни главное место. На летней стажировке в «Элис+Оливия» я поняла: меня интересует сама работа, вплоть до разработки и продвижения торговой марки. Я могла построить карьеру на создании бренда, сделать ему уникальную рекламу в мире, где полным-полно новых, инновационных компаний. Вот где настоящая власть! Все думают, она у дизайнера, лица компании, а она в руках того, кто направляет других.

Этим я и занималась. Несколько лет пахала, как лошадь, тащила на себе обязанности Худы, делала за нее всю работу, привела «Магдалину» к успеху, а она даже спасибо не сказала. Неблагодарная. Сразу удалила меня с сайта, еще в день увольнения.

На стажировке в «Элис+Оливия», вообще на всех стажировках и местах работы, я очень старалась показать себя лучшим кандидатом, если освобождалось место посерьезнее. Была самой подготовленной, самой представительной, самой красноречивой, самой трудолюбивой. Приобрела полезные навыки – стала гением в анализе данных, королевой электронных таблиц. И меня всегда выбирали. У меня были свои методы. Я подслушивала, заходила в электронную почту начальства и вызнавала, кого еще могут взять на желанное место. Читала про этих людей и всеми силами старалась их превзойти. Вскользь упоминала: по слухам, такой-то важный человек в индустрии моды очень рассеянный, или намекала: кандидатка добилась успеха лишь потому, что юридическая фирма ее папочки представляет интересы издательства «Конде Наст». Сделала одну светскую тусовщицу лицом начинающего бренда одежды в стиле «стритвир», где недолгое время работала, – и все потому, что ее агент на меня заглядывался, ну а я, разумеется, его поощряла. И вообще нередко пользовалась слабостями коллег. Лишь бы только оставаться на шаг впереди, проложить путь к успеху.

Опускаю тарелку на пол у кровати, достаю из ящика комода трубку и травку, затягиваюсь. Возвращаюсь на кровать и слежу взглядом, как кружат завитки дыма перед тем, как испариться. Сижу, прислонившись головой к стене, покуда голова не становится легкой, а руки-ноги – ватными.

А потом беру телефон и скачиваю «Инстаграм».

Создаю фейковый профиль, вбиваю в поиске: «Одилия Паттерсон Ньюберн» и жду результата.

Разумеется, есть немало профилей в ее память. Незнакомцы, сентиментальные журналистки и любопытствующие с удовольствием публикуют ее фотографии. Наконец, вижу ее аккаунт пятым в списке, под ником «Odilie_000». Открытый профиль, последний пост – фото из Мичигана, на котором Одилия наклоняется поцеловать дочку Пенелопу; на снимок наложен легкий фильтр. Чуть виднеется беременный животик.

В «Актуальном» несколько сторис под заголовками «Еда», «Антигуа», «Пенелопа <3». У нее восемь с половиной тысяч подписчиков – полагаю, в два раза больше, чем при жизни, если посчитать всех зевак. Профиль выдержан в одном стиле, подобраны схожие цвета и фильтры. Ничего не выбивается из общего ряда.

Она постила снимки не реже раза в неделю – довольно странно, есть же сторис. Классические инстаграмные фото, особенно те, которые выложены несколько лет назад: красивые закаты, кусты роз, тосты с авокадо, розовые смузи. Приятные снимки, милые короткие подписи с множеством эмодзи. Женщины комментируют, какой из нее замечательный фотограф, хотя с хорошим айфоном и правильным фильтром у любого получится не хуже.

Несколько снимков Тома – их я судорожно пролистываю, не хочу заострять внимание. «Горячая парочка!» – гласит один комментарий, а годы спустя кто-то отвечает: «Странновато сейчас смотрится». Вновь листаю наверх, к более свежим постам. Рождение Пенелопы, как и пост Кайли Дженнер о новорожденной дочери, собирает больше всего лайков, за исключением их последнего совместного снимка. На первом фото маленькие ножки Пенелопы красуются в розовых пинетках, а лицо у нее красное и сморщенное, как сушеная клюква. Дальше идут снимки чуть подросшей девочки, крепко спящей в колыбельке.

Последним в этой подборке идет видео: Том держит дочку, баюкает ее, тихо и неразборчиво поет; я невольно ставлю запись на паузу, пальцы меня не слушаются – они готовы увеличить видео, но не могут.

Руки, что укачивают хрупкое существо, кажутся непомерно огромными, как куски мяса, а его грудь такая пугающе-широкая в сравнении с крохотным человечком… Том укачивает ее неуверенно, как будто не знает, как правильно, бедра его движутся медленно – он словно не может понять, готов ли к новой жизни, в которой этот комочек станет центром вселенной. Вселенной, где прежде главное место занимал он сам.

А может, я ему приписываю свои чувства.

Листаю дальше. Снова детские фото и стильные яркие снимки в ресторанах, где Одилия сидит одна перед изысканными блюдами. Судя по всему, друзей у нее мало – или, скорее, она хочет казаться независимой: полагаю, на многих фото они остались за кадром, снимали ее. Если и встречаются фото с женщинами, то лишь на официальных мероприятиях – впрочем, как и с Томом. Даже на фото с едой всегда приборы на одного человека, а блюда и напитки сняты сверху. Комментарии, конечно, лестные, но поверхностные – вроде того, насчет «идеальной парочки»; никаких намеков, дружеских шуток, воспоминаний о былых временах. Я вдруг понимаю: ее страница словно рекламирует бренд, выдержана в чрезмерно радостном тоне, скорее подходящем для бездушного предмета, и будто призвана создать образ, ничего не раскрывая о самом человеке.

Как-то это неприятно, почти жутко; я выхожу из профиля… и вдруг взгляд цепляет темно-синее пятно на одном из последних снимков, которые я не слишком тщательно рассматривала. Увеличиваю фото.

Одилия стоит перед зеркалом, ее волосы собраны в пучок на затылке, на губах – красная помада, на теле – темно-синее платье-футляр. У зеркала золотая остроконечная рамка с узорами, а сама комната довольно вместительная. Непохоже на дом Одилии – по крайней мере, я этого места не узнаю. Хотя нечто знакомое есть. Во всем фото есть нечто знакомое.

Платье! Оно от «Магдалины», пользуется спросом и вообще одно из моих любимых. Удобное, хорошо тянется, ремень красиво подчеркивает талию, низкий V-образный вырез немного открывает грудь. У меня самой такое есть. Раньше часто его носила, поэтому везде узнаю, да и фирменные белые карманы Худы выдают бренд.

В том, что у Одилии такое платье, нет ничего странного. В конце концов, оно имело большой успех, да и наши товары рассчитаны на таких, как Одилия. Но комната тоже не дает мне покоя. Вся фотография не дает мне покоя, точно я ее уже видела.

Закрываю фото и быстренько листаю на десять лет назад, к первым фотографиям, зернистым и с выкрученной до предела насыщенностью, отчего сразу переношусь в первые годы приложения. Наконец дохожу до конца профиля. Дальше листать некуда; откидываюсь головой на окно у кровати.

Теперь что? Чем я вообще занимаюсь? Почему вдруг столь отчаянно изучаю жизнь женщины, чья смерть разрушила мою? Хотя знаю, почему – из-за слов Куина, из-за обманчивой близости с ней, ее родными. Наверное, хочу узнать ее, чтобы мое присутствие на церемонии памяти не казалось таким нелепым.

А может, я жажду близости хоть с кем-нибудь. Ведь со мной остался только Куин. Все так называемые друзья, с которыми я работала и училась в университете, исчезли, когда я больше всего в них нуждалась.

Хочу прерваться и отношу тарелку на кухню. В холодильнике припрятана бутылка вина, и я наливаю себе огромный бокал. Уже собираюсь наверх, закончить начатое, однако тут в дом врывается мама, убийственно благоухая эфирным маслом жасмина.

– Взяла, что я просила? – с ходу спрашивает она, и я киваю в надежде ускользнуть с вином наверх. – Молодец! Хочешь послушать про мое свидание?

Не успеваю сказать «нет», как она садится и приступает к рассказу, увлеченно размахивая руками в браслетах. Ясное дело, они познакомились на йоге, у него свой ресторан в городе, он оплатил ее ужин, они совместимы по знакам зодиака, у него усы, которые не очень ей нравятся; тем не менее экстрасенс сказала, что в этом месяце ей суждена судьбоносная встреча – похоже, с ним.

– Хотела пойти к нему, но сказала, что меня дома ждет больная дочь, не могу бросить ее одну. – Она поигрывает полупрозрачным шарфиком с ярким узором.

– Больная дочь? – фыркаю я.

Мама надувает губы.

– Ну, не стану же я объяснять всю твою историю.

– Пошла бы с ним, да и все. – Беру бокал и собираюсь наверх.

– Я не такая, ты же знаешь. Только не на первом свидании.

Вздрогнув, я замираю. Очевидный камешек в мой огород, мимоходом брошенное обвинение жертвы – так любят прохаживаться на мой счет в прессе. Впрочем, мама и не догадывается, как звучат ее слова, она слишком поглощена собой. Собственные радости, невзгоды и чувства для нее важнее всего.

Когда-то она была другой. То есть она всегда была эгоистичной и, пожалуй, более тщеславной и погруженной в свои дела, чем другие матери. Помню, если я получала пятерку по физике или забивала победный гол, она только нахваливала собственные родительские качества.

Но тогда она хотя бы интересовалась мной, сидела рядом, когда я плакала, до конца выслушивала рассказы о повседневных делах, школе, друзьях, учителях и внеклассных занятиях. Ходила на все наши выступления, игры и выставки. Старалась устроить нам отличный день рождения, всегда знала, какие подарки мы хотим на Рождество. Участвовала в нашей жизни.

После развода она изменилась. Забавное увлечение картами Таро, призраками и медиумами из причудливого хобби времен нашего детства превратилось в клише: очередная белая женщина пытается найти смысл жизни, меняя диету и тратя деньги на кристаллы, проверку энергетики и шаманские лекарства – а это либо шарлатанство, либо украдено у коренных народов Америки. Похоже, она не только с отцом рассталась, но и со здравым смыслом.

К счастью, роман она закрутила, когда я жила отдельно, училась на последнем курсе. Встречалась она с папиным лучшим другом Майком, я его знала с детства. Высокий, дородный мужчина, живший неподалеку от нас в Уэстчестере и работавший юристом по договорному праву. Мы с братьями подробностей не знали. Отец позвонил нам всем в день переезда, а через несколько месяцев навсегда обосновался в Сиэтле, подальше от бывшей жены и бывшего лучшего друга. И подальше от меня. Поначалу я мучилась, а потом перестала.

Залпом допиваю вино, ставлю бокал на комод, забираюсь обратно в кровать и включаю ноутбук. Ставлю музыку без слов от группы, под которую раньше делала уроки, и берусь исследовать жизнь Одилии. Или скорее образ, который она создавала для чужих глаз, – не самое правильное занятие с точки зрения морали, зато искупительное.

Раньше Одилия выглядела иначе. И разница в десять лет тут ни при чем. Совсем другую женщину я видела на фото в его доме, в интернете после ее смерти – и даже сегодня, в ее профиле. Нос шире, губы тоньше, глаза круглее, с нависшим веком, а фигура менее подтянутая. Если прищуриться, можно разглядеть нынешние черты где-то в глубинах прежнего лица. Но если бы не имя в шапке профиля, ни за что бы ее не узнала.

Фотографии скромные. Волосы жидкие, стиля нет. «Унылая студентка» – так бы я назвала ее стиль, если б хотела проявить жестокость: безликие футболки-поло, джинсы не по фигуре, да еще сутулая, точно не умеет нести себя, хочет казаться меньше, чем есть.

Она выросла в Вайнеке, приморском городе неподалеку от Нью-Йорка, куда на лето приезжают богатые туристы – кстати, это я узнала от Тома: он как-то раз бросил, что ненавидит Вайнек, ненавидит туда ездить, общаться с тамошней публикой, ненавидит потеть в рубашке, ведь город блюдет сохранность исторической архитектуры и не размещает кондиционеров на фасаде. Потом его родители переехали в Мичиган.

Я на миг задаюсь вопросом, как они встретились. Она переехала в Нью-Йорк и там с ним познакомилась? А может, их пути пересеклись раньше, в Вайнеке? Интересно, получится ли отследить их знакомство, есть ли в профиле какой-то знак, что они начали встречаться, обручились? Наверное, есть – для чего еще «Инстаграм»?

Под Новый год Одилия запостила смазанный снимок фейерверков. «Кто хочет праздничный поцелуй?» Эта подпись более игривая и дерзкая, чем остальные – возможно, Одилия выпила. Тогда почему не удалила наутро? На что хотела намекнуть? В комментариях кое-кто из мужчин предлагает Одилии «встретиться на Новый год». От Тома – ничего. Эта глава ее жизни еще не началась, так когда же начнется?

В два часа ночи я наконец убираю телефон; голова болит от нескольких часов за экраном. В потемневшей комнате я тотчас осознаю, чем занималась, чью жизнь только что разбирала по косточкам. Закрываю глаза и ложусь на спину.

Зачем я это делаю? Зачем заново проживаю жизнь уже мертвой женщины, что мне это даст? Как это мне поможет наладить собственную? Поворачиваюсь к окну; на подоконнике стоит пустой бокал из-под вина.

Не могу понять, почему я сперва ежилась от одного только приглашения с маркой города Нови, а теперь вдруг взялась изучать Одилию во всех ее образах за последние десять лет. Слова Куина словно отворили внутри меня дверцу, жажду понять. Прежде я лишь мирилась с мыслью, что жизнь и смерть этой женщины будут сопровождать меня всюду, точно омертвевшая конечность.

Как ни странно, когда я стала относиться к ней как к человеку, мне стало легче. Я словно ее оживляю по щелчку мышки. Одилия показывает лишь то, что хочет, – по крайней мере, на тех постах, которые я успела изучить. Поэтому нет чувства, что я вторгаюсь в ее жизнь, вскрываю труп. Пока я разглядела лишь обыкновенную девушку, которая при своей скучной жизни умудрилась пробиться в верхние эшелоны Нью-Йорка, в объятия Тома Ньюберна.

Перекатываюсь на другой бок, закрываю глаза и надеюсь, что она не привидится мне во сне.

Глава 9

Год назад

Я не сразу ответила на приглашение. Хотела подождать, помучить его – пусть облизывается, а когда наконец соглашусь, пусть поймет, как сильно я ему нужна. В тот вечер я задержалась на работе. Мы с Худой заказали еды из «Тайской деревеньки», измазали соусом от пад-тай столы и клавиатуру. Совсем не умели аккуратно есть.

Мне нравились вечера наедине с Худой. Они напоминали о зарождении компании, о дружеской близости еще тех времен, когда Худа снимала комнатку в Уильямсберге, а не арендовала настоящий офис в Манхэттене. Худа замужем, хотя по ней не скажешь. Ее супруг по полгода отсутствовал – работал трэвел-журналистом, да и по возвращении оставался для всех личностью загадочной. Жил в тени Худы, с ее друзьями и коллегами вел себя скромно и сдержанно. Они поженились рано, сразу после университета, но знали друг друга куда дольше – оба выросли среди прихожан греческой православной церкви. Худа говорила: такое чувство, что они женаты всю жизнь, поэтому несколько месяцев разлуки пролетают незаметно.

Как и Куин, Худа очень интересовалась моей личной жизнью, поэтому, когда мы закончили работу и смешали джин-тоник (лед взяли из автомата), она попросила ввести ее в курс дела. Я рассказала, что у меня на неделе свидание.

– О-о, я его загуглю! – взвизгнула она и подъехала на кресле к здоровенному компьютеру нашей стажерки. Не успела я остановить Худу, как она уже открыла список «Форбс». – Ого-о, красавчик! Подбородок точеный, ничего себе. А богатый! – Она листала статью, пока не наскучило, и вернулась к результатам в «Гугле».

– Хватит. Терпеть не могу гуглить парней, когда их совсем еще не знаю, – простонала я.

Худа уже пробегала глазами его профиль в «Блумберге».

– С ума сошла? А если он серийный насильник? Или встречался с твоей знакомой? Обязательно нужно проверять!

– Пока везет. И потом, до недавнего времени я славилась только стихами времен средней школы. Не хотелось бы, чтобы парни меня судили по ним.

Она тем временем нажала на заметку «Таймс», в которой объявляли о его свадьбе, и повернулась ко мне.

– Уж про это знаешь, надеюсь?

– Конечно. Они не живут вместе. Разводятся.

– Уверена? – Она изогнула бровь.

– Ну, когда я у него ночевала, дома никого больше не было. Видимо, придется поверить ему на слово.

Поздно, Худа уже вбила имя его бывшей в поисковую строку на «Фейсбуке».

– Не-ет, за ней шпионить точно не хочу! Вмешательство в частную жизнь – вот как это называется.

Худа все равно открыла профиль.

– Поверь, я тебе делаю услугу. – Я пошла смешать еще джин-тоника. Минуты не прошло, как она меня позвала: – Не бойся, не соврал. Его нет на аватарке, и «семейное положение» у нее не заполнено.

С души словно груз свалился – а я ведь не волновалась.

– Зато станешь мачехой. У него есть ребенок – это на случай, если он с тобой важной новостью не поделился. – Она вышла со странички, довольная проделанной работой.

– Да ладно, мы всего на одно свидание сходили! Я та еще распутница.

Худа фыркнула, забрала у меня свой стакан и от души глотнула джин-тоника.

– Да уж, ты не любишь рутину. Пожалуй, разведенный тебе как раз подойдет. Созрел для серьезных отношений. Будет уважать твою карьеру. Поймет, что вряд ли будет видеться с тобой каждый день.

Мои губы расплылись в улыбке – джин-тоник ударил в голову. Я всегда уважала Худу, восхищалась ею, но временами совершенно забывала о ее положении, не задумывалась даже, что она знает об очень личных тонкостях, которые обычно известны лишь друзьям. Пожалуй, кое-кто назвал бы такую дружбу неправильной. Плевать. Худа была моей начальницей, верно. А еще – лучшей подругой.

– Ты ведь ему не ответила, угадала? – Она лукаво мне улыбнулась, подъехала к моему столу, вытащила зарядку из телефона и ввела пароль. Пока я добралась до нее, она залезла в мой список контактов. – Ты даже номер его не сохранила? Жестоко. – Худа протянула мне телефон. – Считай, повезло. Если бы нашла его номер, ответила бы вместо тебя.

– Не сомневаюсь, – проворчала я, зашла в сообщения, нажала несколько клавиш и положила телефон обратно. – Ты выиграла. Я ему ответила, согласилась пойти на выставку Марка Райдена.

Худа опять взвизгнула.

– Чую, он твоя судьба!

Я как-то вскользь бросила Тому, что до смерти хочу попасть на выставку Марка Райдена в галерее Пола Касмина. Мы с Худой одним субботним вечером пытались, но там было столько народу – мы не успели даже взглянуть на картину, как нас оттеснила толпа туристов, засверкали вспышки камер, пронзительно зашумели голоса.

Я это сказала мимоходом, когда он спросил, кто мой любимый современный художник. Даже пошутила, будто предаю свой пол, раз вместо художницы выбираю Райдена. Он что-то ответил, а потом мы перешли к другой теме, и я позабыла о разговоре, пока на столе не появилось приглашение на частную выставку.

Мы собирались выпить немного перед выставкой, и, к собственному удивлению, часы между работой и встречей в восемь вечера я провела в лихорадочных попытках привести в порядок волосы и одеться получше. Стояла перед зеркалом в спальне, примеряла и отбрасывала в сторону платья, джинсы, юбки, ботинки, туфли, модные кроссовки. Словно вернулась в седьмой класс и собиралась на танцы – еще до того, как стала популярной и уважаемой.

В итоге выбрала черную юбку из переработанной экокожи (из последней коллекции нашего бренда), ботильоны и черно-белую винтажную блузку из шелка, в горошек. Я заставила Куина меня сфотографировать – снимки вышли красивые, со вкусом: зеркало отражает множество версий меня, губы алеют на бледном лице, кофейного оттенка волосы ниспадают ниже плеч. Уверенная в себе девушка. Открыла «Инстаграм», чтобы выложить фото.

Худа просила нас почаще светиться в «Инстаграме». Предпочитала традиционные для инфлюэнсеров фото – за обедом, у бассейна, на улицах Вест-Виллидж. Я предпочитала побольше загадочности, пейзажей, красивой архитектуры – и поменьше себя. Но этот пост ей точно понравился бы. Она всегда говорила: «Ты излучаешь уверенность. Почаще выкладывай свои фото в соцсетях. Бренду не повредит, это точно».

По пути в метро я проверяла лайки. Худа еще и профиль открыть заставила, поэтому многие «сердечки» были от начинающих инфлюэнсеров и людей, мечтающих о бесплатных подарках от «Магдалины», а еще от мужчин, чьи просьбы о встрече в Будапеште и Тель-Авиве так и висели у меня в почтовом ящике.

Пока ждала поезд, поймала несколько мужских взглядов. Как и большинство женщин, я привыкла к ним с подростковых лет. Но, в отличие от большинства женщин, я чуть раньше осознала свою власть и научилась ей пользоваться. Я знала, что симпатична, даже красива. С детства слышала это от продавщиц в бутиках и родственников на семейных праздниках. А позднее – от мужчин постарше, когда они выпивали лишнего. Благодаря этому знанию я и поднялась так высоко по маленькой социальной лесенке старшей школы – типичная звезда-старшеклассница, которой суждено потерять славу, сокрушительно рухнуть с вершины. Только этого не случилось. Пока.

Об этом я и думала, пока поезд двигался на север, вез меня к мужчине на десять лет старше, который явно использовал богатство и связи, чтобы меня очаровать. Я больше ни с кем из Уэстчестера не общалась. Позабыла их, как только переехала в Нью-Йорк. Они знали Веру из Пригорода – я сбросила эту личину, когда превратилась в Городскую Веру. Хотя на кое-каких старых знакомых подписалась в «Инстаграме». Жили они спокойно и размеренно. Большинство работали в финансах или вышли замуж за мужчин, работающих в финансах, и жизни их были менее интересны, чем моя, однако странным образом с ней сходны. Что бы они подумали о двадцатисемилетней Вере, которая становилась все сильнее и влиятельнее?

Куин подшучивал над моей популярностью в старшей школе. Среди его университетских друзей я одна была такая, и в первые годы нашей дружбы он представлял меня: «Вера, дважды королева бала». Я настаивала, что управляла своими подданными из Уэстчестера великодушно, но это неправда. Откровенной задирой меня бы никто не назвал, однако я определенно исключала некоторых из своего круга, использовала свою власть, чтобы пробиться наверх. И спрашивала себя: почему? Для чего? Неужто я очередная дочь нарциссической матери, которая всю злость и грусть вымещает на более податливых ровесниках? Ведь это клише, о таком рассказывают в поучительных передачах для подростков… Хотелось верить, что я устроена посложнее. Поэтому я задвинула эту мысль в дальний уголок сознания.

На сей раз Том пришел первым, в очередной голубой рубашке, подчеркивающей синеву глаз. Я заметила его с улицы, а он меня – нет: сидел в уголке тускло освещенного ресторана, и на столе перед ним уже остывала бутылка шампанского. Я глубоко вздохнула перед тем, как войти, и еще немного за ним понаблюдала. Он не смотрел в телефон, не бросал взглядов на часы. Сосредоточенно смотрел куда-то вдаль.

Наконец я вошла, и он тотчас разглядел меня среди посетителей. Встал, когда добралась до столика, и крепко обнял – захочешь вырваться, а не сможешь.

– Рад тебя видеть, – сказал он с улыбкой, когда мы сели.

Я отпила шампанского и улыбнулась в ответ. Забавно было снова видеть его лицо – я уже его видела, даже касалась, но в воспоминаниях оно успело превратиться в зыбкий мираж. Теперь оно смотрелось необычнее, менее пропорциональным. Кончик носа чуть несимметричен, верхняя губа пухлее нижней. Под левым ухом – порез от бритвы.

– Жду не дождусь выставки. Никогда прежде не слышал о Райдене, – признался Том, тоже отпив из бокала. – Но я посмотрел его картины в интернете. Чудаковатые слегка, согласна? Вот уж не думал, что ты поклонница странноватого нео-сюрреализма.

Я моргнула: от пузырьков шампанского заслезились глаза.

– Снисходительные слова, не находишь? – Глянула на него над ободком бокала.

Он поморщился.

– Нет-нет, я правда хочу на выставку! Просто… ты полна сюрпризов, Вера. Вот что я хотел сказать.

Мы продолжили пить и решали, надо ли заказать еду. Я спросила, как прошла рабочая неделя, он что-то ответил – я особо не вслушивалась. Он спросил о моей, и я отделалась общими словами. Бутылка шампанского опустела. Поесть мы так и не взяли; я второй раз оказалась слегка навеселе перед мужчиной, которого едва знала, и даже определить не могла, нравится он мне или нет.

– Кстати, красиво ушла прошлой ночью. Я прямо студенческие деньки вспомнил. – Том вылил в мой бокал остатки шампанского; я проследила взглядом за последней капелькой. – Я тебя искал. Бродил по коридорам с твоим именем на устах… Очень готично, прямо викторианский роман. «Вера» – подходящее имя для старого бруклинского дома, красиво отзывается эхом.

Я невольно улыбнулась.

– Да, извини. Не умею себя правильно вести наутро, понимаешь? – Подошел официант с чеком, и Том положил свою карту «Американ экспресс» в счетницу. – Неловко просыпаться с человеком, которого едва знаешь. Зубы не чищены, кровать чужая – ну, или диван. Оба трезвые. Веселье кончилось, позабылось в утренних заботах и тревогах. Многовато сложностей ради человека, с которым знакома несколько часов. – Я проследила взглядом, как удаляется официант.

– А если бы знала меня дольше? Тогда бы осталась? – Он окинул меня испытующим взглядом; на столь искренний вопрос тянуло ответить остротой, но я сдержалась.

– А тебе это важно? – кокетливо спросила я.

Он положил руку на стол, подвинул к моей; кутикула у него была ухоженной, а ногти – чистыми, будто даже накрашенными прозрачным лаком.

– Очень.

Я смешалась, положила руку обратно на колено, отвела взгляд от его пронзительного взора.

– Немного странный вопрос для второго свидания.

Том откинулся в кресле, не сдвинув руки.

– Знаю. Но мне под сорок. Не собираюсь играть в игры. Извини за прямолинейность. Извини, если повел себя неуместно. Сама понимаешь, я давно ни с кем не встречался.

Судя по тону, он говорил искренне. Опустил взгляд к полу, смущенно потер шею. Это меня и подкупило, потому я и протопала пальцами по столику и взяла Тома за руку. Из-за его застенчивости. Для меня нет ничего приятнее власти. Конечно, он еще был красив и богат. И все же главное – неловок. Слишком старателен. А таким можно вертеть, как вздумается. Я привыкла к наглости и самодовольству большинства мужчин, особенно тех, кто старше. К их упорному нежеланию признать свои недостатки, свою уязвимость.

А он все делал в точности наоборот. Этим и зацепил.

Из ресторана мы вышли рука об руку и метнулись к галерее за углом, спасаясь от туманной завесы дождя. Романтичная получилась сцена. В искусственном свете, льющемся из окон галереи, я почти не замечала недостатков в чертах Тома. Его лицо как по волшебству вновь стало симметричным, изящным, приятным, и на коже мерцали капельки дождя.

Глава 10

Сейчас

На следующее утро я просыпаюсь с жаждой и пересохшим ртом; на подоконнике стоит липкий бокал, точно укор моей праздности. Я почти не пила со дня приезда, поэтому легко пьянею. Видимо, одного-двух бокалов теперь достаточно.

В доме тихо, как прошлой ночью, и я с надеждой гадаю, ушла мама к своему новому кавалеру или нет. Судя по свету за окном, уже заполдень. Я сквозь сон даже не услышала, как она гудит блендером и собирается. Не хочу тащиться вниз за кофе. Руки вновь тянутся к телефону, пусть вчерашнее занятие и отзывалось в сердце болью, и я мучительно сомневалась в причинах своей одержимости. Начался новый день, и он побуждает меня отбросить эти чувства, не дает заняться самобичеванием и задумываться о причинах моего извращенного любопытства.

Открываю ноутбук, и рука ноет – я всю ночь держала телефон.

Зима. Одилия выкладывает уютные фото снега, что загадочным покрывалом лежит на ветвях деревьев и дорогах. Выкладывает фото сидра со специями, и на заднем фоне виднеется размытое лицо – судя по описанию, соседки, но она не отмечена.

Одилия покупает новый мобильник, «iPhone 4S». Она снимает его на фотоаппарат. И у меня был такой телефон, к большой зависти одноклассников.

Одилия постит свое фото за стойкой регистратора – ее лицо выглядывает из-за стола, по-прежнему украшенного гирляндами и венками, хотя Рождество давно позади. Я гуглю компанию, указанную в хештеге. Стоматологическая клиника. На сайте сотрудники сияют ровными, белозубыми улыбками, в адресе указан Вайнек. Интересно, заслужила ли клиника свой рейтинг в четыре с половиной звезды? После этого поста Одилия ее не упоминает. Любопытно, долго ли она там работала?

Фото с выходных. Дурашливые снимки из приложения «Фотобудка» от «Эппл». Продолжаю листать. Одилия еще прежняя – круглое лицо, стрижка-каскад, тонкие брови. На лодыжке появляется татуировка-бабочка.

Одилия становится платиновой блондинкой. Потом красит кончики в розовый. А потом, столь же внезапно, возвращается к каштановому.

Кто-то заводит собаку, чихуахуа по имени Печенюшка, и Одилия с ней фотографируется. Несколько постов спустя спрашивает, не хочет ли кто-нибудь забрать Печенюшку у прежнего хозяина, и глаза собачки на фото печально блестят.

Опять еда, пейзажи. Пляж на закате, лодка на воде, пустые центральные улицы Вайнека перед наплывом отдыхающих – город словно хочет напоследок спокойно вздохнуть.

Начинается лето, и она уже узнаваема. Перемена столь внезапна, что я проверяю дату – неужели пропустила ненароком предыдущие фото? Одилия стоит одна на пляже, ее лицо снято крупным планом, зубы сияют белизной. Море неспокойное, хотя небо ясное.

В глаза бросаются растянутые в улыбке губы. Пухлые, розовые, сочные. Без уколов явно не обошлось. На лице макияж, нос очерчен изящнее, но больше похоже на контуринг, чем на результат пластики. Форма напоминает ту, что была перед смертью, хотя отличия есть. Видимо, потом она делала еще операции, поправила кончик.

Брови стали гуще, круглые глаза – выразительнее. Может, подтянула уголок, чтобы добиться «лисьих глазок», а может, они от природы такие. Тени искусно подчеркивают разрез.

Изменилось еще многое. Лицо свежее, сияющее. Исчезла неровная черная подводка с предыдущих фотографий. Несколько прядей осветлены, волосы подстрижены в строгий боб до плеч.

Тело стало костистым. Исчезли мягкость и округлость бедер, лица. Руки худые, длинные пурпурные ногти нелепо смотрятся на тоненьких пальцах.

Одилия еще очень молода, лет девятнадцать-двадцать. Ужасно это, очень печально, что она полностью перекроила лицо и фигуру. Пластику и новый образ еще можно понять, но ее бедное тело стало угловатым, кожа да кости – а раньше были формы.

Зато она похожа на саму себя. Если, конечно, настоящая она – это лицо с обложки «Пост», из вечерних новостей, из публикаций в «Твиттере», где сравнивают наши фото. Будто ждут, что я взгляну на всеми любимое отфотошопленное лицо и сознаюсь в злодействе, которого не совершала!

Несмотря на широкую улыбку, в ее глазах пустота. Напоминает женщин из моего родного города – они отказались от карьеры ради детей и мучались, а смысл жизни находили в родительских собраниях, конкурсах на лучшую выпечку и церковных службах. Кажется, цель жизни Одилии, само ее направление, разом изменились.

Как? И когда?

Резко хлопает входная дверь, я от неожиданности подскакиваю, и ноутбук с грохотом падает на пол. Быстренько проверяю, все ли нормально с экраном, и уменьшаю окошко «Инстаграма», пока мама не зашла. Ни дать ни взять школьница.

– Уже почти четыре, Вера! Все лежишь?

Морщусь от визгливых ноток в ее голосе. Теперь он всегда певучий, как у йога, но если мать его повышает, значит, день у нее прошел плохо, и сидящая внутри недовольная стерва выпускает когти.

– Что такое? – равнодушно спрашиваю я, пропустив ее осуждение мимо ушей.

Она стоит на пороге, одетая в куртку, волосы у нее собраны в затейливый пучок, который подошел бы женщине лет на двадцать-тридцать моложе.

– Угадай, кого встретила на фермерском рынке? – Ноги под одеялом аж сводит от ее тона. Разумеется, времени на отгадку нет: – Кэндис Робертс. Помнишь ее?

Вообще-то нет, но я молчу – что ни ответь, все равно заболтает.

– Вы с ней вместе учились в старшей школе. Из-за нее случился весь сыр-бор на родительском собрании, помнишь? – Она скрещивает руки на груди, а я опять морщусь от болезненного укола.

Кэндис Робертс… Кэндис Робертс! Мы с ней дружили недели три в наш первый год в старшей школе. Она только-только переехала в Уэстчестер из какого-то малоизвестного южного городишки. Хотя скорее всего, малоизвестного только для меня – наверняка она родом из Атланты или другого популярного места.

Мы с подругами пригласили ее на ночевку, которую устраивали в начале каждого года. А потом через две недели у Кэндис начались месячные, а она не знала, где кабинет школьной медсестры. Ходила с куском туалетной бумаги в трусах, а он возьми и выскочи на физкультуре – полный позор. Конечно, мы не стали бы приглашать на вечеринку новенькую, которая при всех устроила кровавое шоу. Мы ей сказали, что ночевка отменяется.

Кто-то выложил фотографии с вечеринки на «Фейсбуке». На одном снимке моя подруга Эшли разлила красный лак для ногтей по пижамным штанам. А я придумала жуть какой остроумный комментарий: «Ха-ха! Эш, ты прямо Кэндис Робертс. Ее не приглашали, а все равно умудрилась засветиться!» Ну и пошло-поехало: комментарий стал известным на всю школу, и Кэндис по коридору спокойно пройти не могла без напоминаний о своей оплошности.

Мать Кэндис наорала на мою по телефону, называла нас с подругами змеюками малолетними, обещала позвонить руководству школы и сообщить, как мы травим ее дочь. Разумеется, всеобщей любви это ей не добавило. Вскоре о ней все позабыли, особенно я – на целых четырнадцать лет.

А вот мама затаила обиду из-за того случая. Ее подвинули в родительском комитете – вместо председательницы она стала кем-то вроде секретарши, вела записи. Вот где, на ее взгляд, была истинная трагедия. Да она и сейчас так думает.

– В общем, Кэндис с мужем купили дом неподалеку. Приезжают сюда на отдых. Живут в Верхнем Ист-Сайде. Муж у нее юрист. Она прямо расцвела. Ну, а про тебя ей и спрашивать не пришлось. И так все известно. Она даже не притворялась. – Мама морщится. – Подходит ко мне и говорит: «Должно быть, ужасно волнуетесь за Веру? Такую прекрасную работу потерять! Да уж, не представляю себе! А родня той бедной женщины? Очень жалко. Нелегко вам, наверное. Мы с Джеймсом познакомились в колледже, не пришлось сидеть в этих жутких приложениях. Слава богу! Сами видите, какие там попадаются типы». – Мама наконец умолкает, покачав головой. Я застыла, даже не дышу в ожидании следующего укола: – Знаешь, Вера, слишком долго ты у меня прячешься. Пора встать на ноги, разобраться во всем этом безобразии. Между прочим, ты его сама себе устроила – следовало быть повнимательнее. Тебе уже двадцать восемь, господи боже! Нет, что ни говори, а мы в своей жизни сами раскладываем карты, и ты здорово сплоховала. Если не заметила, от твоей глупости и другие страдают! – Она переводит дыхание и добавляет: – Думаешь, мне легко смотреть, как у других дочери выходят замуж и заводят детей? Строят свою жизнь? Стыд-то какой! Нет, с твоими братьями было куда легче!

Она распахивает дверь и сердито топает вниз.

Не даю себе задуматься о чувствах, проигрывать мамины слова в голове. Сразу пишу Куину:

Выгоняй Хамано. Я возвращаюсь домой.

Глава 11

Год назад

Без прежней толпы выставка Марка Райдена прошла великолепно. Я часами восхищалась каждой филигранной деталью, разглядывала каждый крохотный мазок кистью. Вопреки моим опасениям, Том не следовал за мной по пятам. Бродил по залу сам по себе, смотрел интересные ему работы. Не так долго и внимательно, как я, разумеется, но его ненавязчивость мне пришлась по душе.

Когда я обошла зал два-три раза, он подошел ко мне.

– Жутковатые. Я, похоже, прочувствовал их очарование. Но повесить у себя дома не хотел бы.

Я кивнула.

– В этом и суть, что жутковатые. Хотя понимаю, о чем ты. Я бы тоже не хотела смотреть на них ночью в спальне. Эти головы-шары не для всех. – Я отправилась к «Аллегории четырех стихий», только на сей раз обернулась на Тома, призывая его к себе. Он встал у меня за спиной и наблюдал, как я рассматриваю картину.

– Будь у тебя возможность, какую бы ты купила – не в спальню, конечно? – спросил он полушепотом, обжигая мое ухо горячим дыханием.

Я стояла неподвижно, ощущала близость его тела, мечтала то ли взять его за руку, то ли оттолкнуть. То ли отодвинуться, то ли прижаться.

– У меня в ванной висит репродукция «Чаепития Розы». Это у нас с соседом такая шутка. Он эту картину терпеть не может, а видит ее первым делом, когда из выходит из душа. Однако любимая у меня другая. – Разворачиваюсь к северной части галереи и веду Тома к картине, на которую взглянула только раз: оставила лучшее напоследок, чтобы насладиться перед неизбежным уходом. – Вот. Будь у меня возможность, купила бы.

Он встал ко мне вплотную и наклонил голову вбок – пытался взглянуть на картину с моего места. Мы молча ее разглядывали. «Пузырьки Софии».

– Ясно, – наконец ответил Том, положил руки в карманы и чуть откинул голову назад, разглядывая картину.

– Хочешь для меня купить? – На сей раз я наблюдала, как он взглядом изучает работу.

Том прыснул.

– Обещать не буду. Но если ты больше всего на свете мечтаешь коснуться этой картины, я смог бы все устроить.

Я усмехнулась от такой напыщенной речи.

– Лучше скажи, чего ты не можешь.

Он отошел от картины, чтобы мне стоялось посвободнее, и окинул меня взглядом.

– Судя по всему, уговорить тебя остаться до утра.

Я вновь взяла его за руку и прошептала:

– Так давай вернемся и посмотрим, останусь или нет.

Мое дыхание щекотало ему мочку уха, его охватила дрожь. Мы вышли, сели в такси и поехали обратно в Бруклин-Хайтс.

Меня подпитывала ранимость человека – человека из тех, кто вообще редко показывает чувства, не говоря уж об искреннем интересе. Я вела игру, потому что не умела поступать иначе. И всегда верила: в способности быть на шаг впереди и заключается превосходство одного человека над другим. Но тогда мне впервые довелось понять, как это приятно – знать о чувствах к тебе и пользоваться своим преимуществом, как вздумается.

Я осталась на ночь. Когда мы приехали, Том сделал нам мартини, оливки брал прямо зубочисткой из банки. Мы устроились в садике с качелями, казавшемся в свете луны пустынным и заброшенным. Том еще немного рассказал о детстве. Он вырос в Коннектикуте, его семья принадлежала к среднему классу. Мама была ассистентом врача, отец работал в страховой компании. Том считал, что его обделили, отодвинули в сторону, ведь он не поступил в престижную школу, где учился брат. И не только поэтому, а вообще, в целом. Он подозревал, что у него слабая форма дислексии, просто официального диагноза не поставили. Ни в школе, ни в университете он популярности не добился. Все изменилось, когда он начал работать, попал в сферу финансов. А когда открыл собственную компанию, стал увереннее, научился себя держать, хотя прежде об этом и не мечтал.

– Тебе открылась возможность разрушить мир, вот почему. У тебя появилась власть, – спокойно объяснила я.

Том умолк, обдумал эту мысль.

– Пожалуй, ты права.

Я зубочисткой взяла оливку из его пустого бокала и положила себе на язык.

– Я всегда права.

Том наклонился и коснулся моих губ нежно, едва уловимо – не поцелуй, а мираж. Тогда я притянула его к себе, прижалась покрепче, и мы стукнулись зубами. А потом поднялись наверх – не на второй этаж, а на третий, в большую спальню. Я уголком глаза заметила туалетный столик, ширму в углу, расписанную изображениями купальщиц; мелькнула мысль: а ведь это владения его бывшей жены! Ее присутствие ощущалось в ящиках и шкафах – еще совсем недавно она жила там.

Я отбросила эту мысль и наслаждалась качественной тканью простыни, видела только свет сквозь закрытые глаза, чувствовала только нежные прикосновения Тома, его дыхание на своей коже. Никогда не встречала мужчины, который бы так любил поцелуи.

И я осталась. А в конце, когда он повернулся ко мне лицом и предложил поспать, я согласилась. Лежалось очень удобно. Мне было легко. Он прижал меня к себе, а когда уснул, постепенно ослабил хватку. Я разглядывала очертания мебели в темной комнате, покуда не одолел сон.

На следующее утро я проснулась одна, свет заливал одеяло, подушки и мое тело. Я следила взглядом, как тени скользят по голому животу, потом сбросила одеяло, и волоски тотчас стали дыбом от прохлады. Мне нравилась эта минутка уединения. Я и не задумывалась, куда делся Том, из ванной тоже не доносилось звуков.

В дневном свете дизайн комнаты оказался еще более изысканным, более продуманным. Изголовье кровати было обтянуто темно-зеленым бархатом, узорчатая резьба на столбиках поднималась кверху, как побеги плюща. Стены выкрашены в ослепительно-белый, неудобный – невозможно жить среди такой чистоты, не запачкав ее. Скорее всего, к Тому каждый день приходил персонал – убрать пятна и подкрасить, если потребуется.

Ковер из ангорской шерсти не уступал по белизне стенам. Приятно было стоять на нем голыми ногами, чувствовать ворсинки между пальцев. Кататься бы по нему и кататься, думала я, или завернуться в него, точно в шаль.

Из мебели еще оставались ширма и туалетный столик, которые я заметила прошлой ночью. Столик был огромный, с трельяжем и уймой кисточек, расставленных по высоте и типу в разных баночках и футлярах. На кленовом столе посверкивал хрустальный флакон для духов, фиолетовый. Я брызнула капельку на запястье, вдохнула аромат лаванды. Выдвинула ящик и обнаружила помады всех оттенков красного, от ярко-алого до темного.

Тихонько задвинула ящик, и вдруг мне ужасно захотелось заглянуть в шкафы на другом конце комнаты – так и манили большие бронзовые ручки, украшенные резьбой, как столбики кровати. Впрочем, лезть в чужой шкаф совсем уж наглость. Я предпочла не узнавать, что носит жена Тома, какой у нее стиль. Я ведь уже спала в ее постели, под ее одеялом.

Я вышла из комнаты и открыла дверь по правую сторону.

Там оказалась спальня его дочери, выкрашенная в сногсшибательный серебристый цвет, и все полки и ящики были забиты игрушками. В комнате царила безупречная чистота, как и в большой спальне, на плетеном ковре с овечками не торчал ворс, не виднелось пятен, обычных для любой детской. Над кроваткой висели разноцветные металлические звездочки, похожие на скульптуры Дороти Гиллеспи, только не такие колючие. Я нерешительно коснулась одной звездочки, и она, покачиваясь, поймала солнечный луч.

И вдруг на поясницу легла рука. Я повернулась к Тому и вспомнила: я ведь так и осталась в белье. А он стоял в дорогой с виду футболке и джинсах по фигуре; на подбородке виднелся порез от бритвы, а в руке он держал промасленный бумажный пакет.

– Я уж подумал, ты ушла, – признался Том, целуя меня в лоб, – и ничего у меня не вышло.

– Я осматривала дом. Не заметила, как ты вышел.

Он потряс пакетом, и до меня донесся запах бекона.

– Завтрак. Ты так крепко спала…

Я последовала за ним в большую спальню, мы забрались обратно в постель и вскоре позабыли о завтраке. Остаток утра тянулся неспешно, дразняще, приятно.

Я тогда и не подумала, что уставленный косметикой столик – дурной знак. Что ребенок, который якобы жил с матерью, забрал бы игрушки с собой. Жизненный опыт и осторожность умолкли. Я получила, что хотела, и ни о чем не думала.

Глава 12

Сейчас

Хамано даем неделю на сборы.

Мы с ней обошлись мягко. Даже помогаем подыскать новую квартиру. Она с самого начала знала, что я в любое время могу вернуться, мне себя винить не в чем.

Мама до того мечтает от меня избавиться, что подбрасывает сумму, которой с лихвой хватит на съем. Между прочим, по своей воле. Мы после той вспышки вообще не разговариваем. Проверяю на следующий день банковский счет, а там от нее перевод.

Пока Хамано съезжает, я собираюсь. Компьютера избегаю, разве что вакансии смотрю. Забираю вещи, которые давным-давно следовало выбросить: старую одежду, книги и журналы, радость моего детства – мама хранит их на чердаке. Не хочу сюда возвращаться. Не хочу больше с ней видеться.

Я заказываю продукты и готовлю филе-миньон на ее веганской кухне, отказываюсь даже проветрить. Жарю яйца, оставляю на столе огромные головки сыра бри. Когда она зажигает ароматические палочки, нарочито кашляю. Когда разбрызгивает эфирные масла, открываю окно. Когда занимается йогой, врубаю яростный рок-н-ролл конца двухтысячных, совсем не похожий на бодрый поп, который на самом деле я слушала в то время. Настоящий подростковый бунт – я даже танцую на радостях, как не танцевала уже много месяцев.

Она будто не замечает, не корит меня. Шаги по лестнице хорошо слышно, поэтому избегать друг друга легко. К долгожданному отъезду мы становимся точно два мыльных пузыря – не соприкасаемся, а то лопнем.

Никогда с ней так не ссорилась. Даже подростком я не умела играть в молчанку. Просто ее слова, ее болезненные уколы меня обидели куда больше, чем те же обвинения в череде газетенок. В конце концов, она моя мать. Набросилась на меня, когда я только-только решила докопаться до правды.

Пишу братьям в Чикаго и Лондон. Мы мало общаемся. Конечно, после того случая они со мной связались, особенно если учесть, что в «Твиттере» угрожали их детям, но все ограничилось вопросом: «Как ты?»

Поостынет и извинится, – отвечает мой старший брат Оливер, живущий в Лондоне с женой-британкой и детьми-близнецами. Тео, почти десять лет живущий со своей девушкой, более прямолинеен: Она долбанутая. И всегда такой была. Не принимай близко к сердцу. Знаю-знаю, легко сказать. Шэрон с ней год не разговаривает – обиделась, когда она на всю комнату стала жаловаться, что у нас нет детей. Держись. Если хочешь, поживи немного у нас.

Я чуть было не соглашаюсь. Однако уезжать из Нью-Йорка не хочется, даже после случившегося. Рано еще.

Однажды вечером звоню отцу в Сиэтл. Странно, что он туда переехал. Не замечала в нем особой любви к этой части Северо-Запада, а он взял и поселился там. Впрочем, он вышел на пенсию, а после истории с мамой и Майком хотел, наверное, начать с чистого листа. Говорит, ему нравится Сиэтл: есть в этом городе спокойствие, какого не найдешь в Нью-Йорке. И воздух свежий. Он легко завел друзей. Ходил на свидания. Я за него рада, пусть иногда и больно, что он так далеко.

Отец всегда был человеком сдержанным, даже слишком. Спокойным, мягким, любящим, только слегка отстраненным. Он вторит Тео и предлагает пожить у него, но я и тут отказываю.

– Думаю, твоей матери одиноко. Дети живут отдельной жизнью. Мальчики далеко. Ты же знаешь, какая она. Сначала хочет чего-то, а потом быстро устает. Встретила тебя с распростертыми объятиями, а потом устала тебя поддерживать. Дело не в тебе, солнышко. Такой у нее характер. Подожди еще, извинится. Наверняка ей уже стыдно после ссоры, но она слишком гордая. Ну а ты? Как у тебя дела? – осторожно спрашивает он.

Папа отнесся к моим трудностям с большим тактом, ни о чем в открытую не спрашивал, избегал упоминаний об этом кошмаре. По счастью, интернет-тролли особо его не трогали – он почти не сидит в интернете, его данные раздобыть нелегко.

– Все хорошо, пап. Все хорошо.

Он вновь долго молчит, явно подыскивая слова.

– Ты ни в чем не виновата, Виви, поняла? Еще оклемаешься, обязательно. Жизнь пойдет своим чередом. Через годик все забудут. Ты всегда была решительная, целеустремленная. Я за тебя даже не волнуюсь. Поверь, все образуется, только сосредоточься на цели.

Мы прощаемся, и я дальше собираю вещи, обдумывая папины слова. Как, интересно, я должна сосредоточиться на другой цели, когда у меня столько свободного времени? Сиди себе, размышляй… Со вздохом запихиваю одежду в пустую спортивную сумку, которую нашла в глубине шкафа.

День-два я честно не заходила в «Инстаграм» Одилии. Вместо этого сидела на «Линкдин», рассылала резюме компаниям из своей сферы. Не возражала против снижения зарплаты. И на понижение в должности согласилась бы, только бы вернуться к работе. Увы, тишина.

Похоже, Худа теперь не последний человек в индустрии. Ее компания заметно выросла, поэтому неудивительно, что никто не зовет меня на собеседование – не хотят нажить врага. И конечно, мое имя тоже все портит. К тому же «Магдалина» из-за меня потеряла инвесторов, это все знают. Что бы там папа ни говорил, если твое имя связано с интернет-статьями об ужасном преступлении, богатый опыт не поможет.

Отказ за отказом. Снова тянет полистать «Инстаграм» Одилии. Что же случилось с ее лицом, почему ее внешность внезапно изменилась? Эти вопросы не дают покоя. Я столько всего не знаю о женщине, с которой я неразрывно связана, с которой никогда не встречалась.

Поэтому когда все вещи собраны и чемоданы стоят у двери, я не сразу ложусь спать. Приношу бутылку вина, бокал, открываю ноутбук, перед тем выключив свет, – теперь он исходит только от экрана «макбука».

Вкладка до сих пор открыта на том же фото, где у Одилии контуринг на носу и тонкие, птичьи косточки. Наверное, нет смысла искать какой-нибудь знак, пропущенную деталь на фото или комментарий, но любопытство берет верх. Листаю на несколько постов назад, увеличиваю фото и разглядываю их куда медленнее, чем прежде. А еще внимательнее читаю комментарии.

И вдруг вижу кое-что под обработанным снимком пляжа. Пропущенный комментарий от женщины по имени Тельма Кей. «Классно посидели за коктейльчиками, поболтали. Жду след. раза». Открываю профиль; в «биографии» пусто, на аватарке – просто женский силуэт. Аккаунт закрытый.

Возвращаюсь в профиль Одилии, листаю до первого фото, где у нее новое лицо. Лайков и комментариев там меньше, чем на предыдущих. Меньше восхищенных друзей выражают свою любовь.

Уже очень, очень поздно. А мне надо пораньше сбежать отсюда. Закрываю ноутбук, погружая комнату во тьму, и ложусь под мамино одеяло – надеюсь, в последний раз.