Czytaj książkę: «Измена: Выметайся, Потаскун!»
Глава 1
Дом - это живой организм, и наш давно нуждался в срочной реанимации. Он напоминал старого, преданного пса, которого глупые хозяева забыли отвести к ветеринару. Он поскуливал рассохшимися половицами в коридоре, тяжело вздыхал сквозняками из-под входной двери и плакал ржавыми слезами с прохудившейся крыши. Каждую осень я методично заклеивала рамы бумажным скотчем, физически ощущая, как вместе с этим ледяным воздухом из комнат выдувает мою собственную молодость.
Мой муж Слава - гениальный механик. Человек с золотыми руками и паяльником вместо сердца. Он мог за пару часов оживить утонувший эхолот на яхте стоимостью в половину нашего квартала. Мог собрать сложнейшую микросхему с закрытыми глазами, небрежно стряхивая пепел на бетонный пол яхт-клуба. Но наш дом он не лечил. Ему было невыносимо скучно чинить то, что не приносит восхищенных взглядов толпы и хрустящих, крупных купюр.
Поэтому я давно привыкла жить в музее сломанных вещей, где каждый предмет интерьера был памятником моему безграничному женскому терпению.
Но сегодня утром тихо сдался последний бастион нашего быта.
Я стояла под душем, пытаясь проснуться перед тяжелой сменой, когда тугая струя горячей воды внезапно дернулась, недовольно фыркнула и сменилась ледяным потоком. Я судорожно выкрутила кран. Бесполезно. Из недр трубы донесся тяжелый металлический стон, переходящий в булькающий кашель заядлого курильщика. Наш видавший виды пузатый бойлер, висевший над стиральной машиной, издал финальный предсмертный хрип и затих навсегда.
- Только не сегодня, - выдохнула я, ежась от пронизывающего холода, который моментально заполнил крошечную ванную комнату. Вода пахла ржавчиной и безнадежностью.
Я накинула свой старый, выцветший махровый халат. Он давно потерял первоначальный персиковый цвет и форму, превратившись в безликую серую тряпку для согревания тела. Похлопала по ледяному белому боку бойлера ладонью. Никакой реакции. Он сдался. Просто устал тянуть на себе эту неподъемную лямку, прямо как я.
Славы дома не было. Вчера вечером он торопливо проглотил ужин, чмокнул меня куда-то в район уха и умчался в порт. "Аврал, Аля, - бросил он, избегая смотреть мне в глаза. - У москвичей проводка на катере полетела, сроки горят огнем. Заплатить обещали очень щедро".
Я тогда лишь покорно кивнула, привычно собирая со стола грязные тарелки с остатками макарон по-флотски. Жена гениального мастера должна быть понимающей, тихой и удобной. Это входило в мой негласный контракт, который я сама с собой подписала десять лет назад у алтаря.
Придется вызывать сантехника самой, пока муж спасает чужие миллионы. В прошлом году, когда у нас подтекал унитаз, приходил толковый мужичок. Его номер Слава зачем-то записал не в свой мобильный, а на старый рабочий планшет. Этот потертый гаджет с треснувшим экраном вечно валялся на кухне в ящике с неоплаченными квитанциями, отвертками и инструкциями от бытовой техники.
Я прошлепала босыми ногами по холодному линолеуму. Октябрьское утро за окном было серым, промозглым и неприветливым. Наш южный курортный городок с наступлением осени всегда торопливо смывал с себя яркий макияж. Летом здесь пахло дорогим кремом от загара, горячей кукурузой и легкими деньгами. Зимой - мокрой псиной, плесенью и тоской. Туристы уезжали, и мы, обслуживающий персонал, оставались наедине с пустыми пляжами и облезлыми волнорезами.
На спинке кухонного стула висела Славина повседневная рабочая ветровка. Вчера перед уходом в порт он почему-то брезгливо отшвырнул ее и надел свою лучшую кожаную куртку. Для ночного ковыряния в проводке в сыром порту? Странный выбор.
Я потянулась к ящику стола, случайно задев рукав оставленной ветровки.
В нос ударил запах.
Я замерла. Рука так и осталась лежать на холодной пластиковой ручке ящика. От Славы всегда пахло предсказуемо и надежно - машинным маслом, канифолью для пайки и дешевым хвойным лосьоном после бритья. Я знала этот запах наизусть. Но сейчас эта плотная ткань источала нечто совершенно иное. Запах был приторным, химическим, неестественно сладким. Вишневый вейп. И сквозь эту липкую вишневую сладость пробивался наглый, самоуверенный аромат дешевых женских духов с нотками удушливого кокоса.
Тревога, липкая и отвратительная, поползла по позвоночнику. Это не была женская интуиция. Это был древний инстинкт самосохранения, который внезапно завопил дурным голосом, предупреждая, что в мой безопасный дом проник паразит. Измена ведь никогда не врывается в твою жизнь с помадой на воротнике и театральными слезами. Она вползает незаметно, как сквозняк через те самые не заклеенные окна. Она прячется в скрипе половиц. Она таится в том, как муж последние полгода стал класть телефон экраном вниз. В том, как изменился угол его улыбки, когда он смотрит в пустой экран.
Я открыла ящик, отодвинула пачку старых чеков и достала рабочий планшет. Нажала на кнопку сбоку. Экран мигнул, загружая интерфейс. Планшет был синхронизирован с его основным телефоном - у них был один аккаунт в мессенджере. Слава сам это настроил пару месяцев назад, чтобы "удобнее скидывать схемы и не терять контакты поставщиков".
Стекло ожило, подсвечивая мелкую паутину трещин. И в ту же секунду, словно только и дожидаясь моего появления, сверху выплыло серое прямоугольное окошко пуш-уведомления.
Сообщение было от абонента "Саня Запчасти".
Я смотрела на эти черные буквы на светлом фоне, чувствуя, как кислород в кухне резко заканчивается. Мой взгляд сфокусировался на тексте под именем сурового поставщика деталей.
"Мой капитан, я вся горю. Ночная качка была просто супер, когда повторим? Твоя Ласка".
Тишина на кухне стала абсолютно глухой. Перестал монотонно гудеть старый холодильник, перестал барабанить мелкий дождь по жестяному карнизу. Время остановилось, сжалось до размеров этого светящегося прямоугольника.
"Саня Запчасти". "Ночная качка". "Твоя Ласка".
Внутри меня что-то хрустнуло. Иллюзия нормальной семьи рассыпалась с тихим, стеклянным звоном, усыпав осколками весь грязный кухонный линолеум. Я ждала, что сейчас у меня подкосятся ноги. Что я завою в голос, сползая по кухонному гарнитуру, начну рвать на себе волосы и захлебываться унизительной истерикой. Ведь именно так ведут себя обманутые жены в дешевых дневных сериалах, которые вечно смотрит наша повариха Нина?
Но ничего этого не произошло.
Я не упала в обморок. Я аккуратно, двумя пальцами положила планшет на стол, словно это была неразорвавшаяся граната. Подошла к плите, чиркнула спичкой, включила газ и поставила чайник. Мои движения были выверенными, почти механическими, как у робота из конструктора моего сына.
Вместо паники и разрывающей боли в груди образовалась звенящая, ледяная, кристально чистая пустота. Вулкан, спавший во мне долгие десять лет, пока я изображала удобную мебель для чужого раздутого эго, наконец-то проснулся. Но вместо раскаленной лавы он извергал жидкий азот.
Я присела на скрипучую табуретку, плотнее запахивая на груди поношенный халат, и уставилась на мертвый экран планшета.
Картинка сложилась. Все те мелкие, царапающие странности последних месяцев, которые я старательно объясняла его усталостью и стрессом на работе, выстроились в безобразную, но абсолютно логичную цепь. Новые трусы-боксеры вместо привычных вытянутых семейников. Резко участившиеся ночные авралы в яхт-клубе. Глухое раздражение, с которым он реагировал на любые мои просьбы побыть с сыном. И этот тошнотворный вишневый дым, который начал незримо витать в нашей прихожей.
Я была не просто слепой дурой. Я была добровольной заложницей. Я сама выстроила этот картонный фасад благополучия, замазывая трещины в браке так же усердно, как боролась с плесенью в ванной. Я экономила на себе, покупая дешевые колготки по акции и стриглась в парикмахерской за углом, чтобы Слава мог заказать очередной суперсовременный эхолот или набор прецизионных отверток за бешеные деньги. Он сдувал с этих чертовых отверток пылинки. Он протирал их специальной бархоткой чаще, чем гладил меня по волосам.
А теперь этот гениальный механик с вечно грязными ногтями развлекается на "ночной качке" с какой-то Лаской. Девочкой, которая, судя по стилистике сообщения, приехала на наше побережье за красивой жизнью и сказками о море. И случайно поверила байкам местного аборигена в промасленной робе, возомнившего себя капитаном дальнего плавания.
Чайник надсадно засвистел, прорезая тишину кухни. Я выключила газ, но воду в кружку наливать не стала. Горло перехватило так, что я бы не смогла сделать и глотка.
Мне тридцать девять лет. У меня есть восьмилетний сын Масик, который начинает заикаться, когда мы со Славой ругаемся - даже если мы делаем это яростным шепотом за плотно закрытой дверью спальни. У меня есть работа старшего администратора в убыточной гостинице "Морская звезда", где я знаю каждый скрип ступенек и тяну на себе все, от капризов пьяных туристов до закупки дешевого мыла.
И у меня есть заклеенная скотчем обувная коробка в гараже.
В ней лежат мои старые силиконовые формы для заливки эпоксидной смолы. Раньше я заливала в прозрачный, как слеза, пластик морские стекла, ракушки и сухие цветы. Я останавливала время, создавая потрясающие интерьерные вещи. Но Слава как-то бросил мимоходом, что от моей смолы воняет на весь дом, а мои работы назвал "пыльными побрякушками, которые никому не уперлись". Я засунула эту коробку на самую дальнюю верхнюю полку пять лет назад. Вместе со своей гордостью, личными желаниями и самооценкой.
Я снова посмотрела на воняющую кокосом куртку мужа. Брезгливость подкатила к горлу физическим, удушливым спазмом.
Звонить ему прямо сейчас? Биться в истерике в трубку, требовать немедленных объяснений, слушать гудки? Нет. Слава изворотлив, как портовый угорь. Он тут же скажет, что это ошибка, глупый спам, чья-то злая шутка парней из гаражей. Начнет виновато улыбаться, манипулировать Масиком, давить на жалость, напоминать, что "мы же одна семья, Аля". Я слишком хорошо, до тошноты, знала весь этот жалкий репертуар.
Пусть вернется со своей ночной смены. Пусть проспится.
Я поговорю с ним вечером, глядя прямо в его бегающие глаза. Я соберу его вещи - методично, аккуратно, без лишней спешки. И когда он попытается в очередной раз привычно пролезть в мою душу своими грязными ботинками, я просто вышвырну его вон из этого больного дома. Сегодня вечером история нашего удобного брака закончится навсегда.
Часы на дверце микроволновки мигнули красным - без четверти восемь. Пора собираться на смену. Убыточная "Морская звезда" сама себя не откроет, горничные не выйдут на работу без моего звонка-будильника, а поставщики белья не приедут без скандала.
Я прошла в спальню. Открыла перекошенный шкаф и стянула с вешалки свой привычный рабочий наряд - мешковатый серый свитер крупной вязки и старые, потертые джинсы. Это была моя повседневная униформа невидимки. Моя надежная броня, скрывающая фигуру и любые, даже самые слабые намеки на женственность. Я влезла в этот колючий свитер, как уставший рыцарь влезает в тяжелую кольчугу перед безнадежным боем. Собрала волосы в тугой, невыразительный пучок на затылке. Никакой косметики. Никаких духов. Перегоревшей лампочке в коридоре не нужно быть красивой, к ней просто привыкают.
Перед уходом заглянула в детскую. Масик спал, смешно раскинув худенькие руки поверх одеяла. На полу возле его кровати ровным строем выстроилась армия собранных из деталей Лего машин. Мой сын строил роботов и машины, которые умели ездить только строго по прямой. Я поправила сползший плед, стараясь дышать ровно и бесшумно. Масик - мой единственный якорь в этом болоте. Его маленькие пальцы, вечно перепачканные во фломастерах - единственная причина, почему я прямо сейчас не облила Славину куртку бензином и не сожгла этот дом дотла. Ради сына я обязана сохранить холодный рассудок.
В тесной прихожей я натянула грубые осенние ботинки. Дождь за окном только усилился, превращаясь в плотную, непроглядную серую завесу. Я взяла старый зонт, толкнула входную дверь и вышла на крыльцо. Замок, как обычно, заело. Мне пришлось дважды с силой дернуть ключ на себя, чтобы язычок с противным металлическим скрежетом встал на место. Очередная мелкая поломка, до которой гениальному мастеру с золотыми руками не было абсолютно никакого дела.
Я медленно спускалась с Лысой горы по мокрому асфальту, аккуратно обходя глубокие лужи. Город Глубокий зябко кутался в утренний туман, надвигающийся с моря. Узкие, извилистые улочки частного сектора выглядели сиротливо и брошенно. Покосившиеся деревянные заборы, картонные таблички "Сдаются комнаты у моря", выцветшие на палящем летнем солнце, редкие хмурые прохожие, спешащие на остановку маршрутки под зонтами. Я шла сквозь эту промозглую сырость, совершенно не чувствуя холода ветра.
Внутри меня, словно часовой механизм, безостановочно работал счетчик, пересчитывающий каждую мою глупую жертву за эти десять лет. Каждую некупленную красную помаду. Каждый проглоченный и несказанный упрек. Каждую ночь, когда я сидела на кухне, подогревая остывший ужин и прислушиваясь к шагам на лестнице.
Впереди сквозь пелену дождя показалось массивное трехэтажное здание у самой набережной. Гостиница "Морская звезда". Мой персональный филиал ада и одновременно мое единственное убежище. Желтая краска на фасаде облупилась после недавнего шторма, неоновая вывеска тускло мигала перегоревшей буквой "М", а дешевые ковры в холле наверняка снова до тошноты пахли хлоркой и пылью.
Я сложила мокрый зонт, стряхивая воду на ступени крыльца. Смахнула холодные капли с рукава серого свитера. Сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, пахнущим гниющими водорослями и крепким эспрессо из соседнего круглосуточного ларька.
Вечером я сброшу на Славу бомбу. Я выжгу эту вишнево-кокосовую гниль из своей жизни, даже если мне придется остаться на пепелище одной. С этой успокаивающей, хирургически-холодной мыслью я решительно толкнула тяжелую стеклянную дверь отеля.
Я и представить себе не могла, что бомба уже взорвалась, и дожидаться вечера мне не придется.
Глава 2
- Алиса Викторовна, в триста втором опять бачок течет, а командировочный из двести пятого жалуется, что капучино на вкус как мыльная вода. И терминал не читает карты, завис намертво!
Голос нашей молоденькой горничной Светочки, тонкий и жалобный, как у застрявшего в форточке комара, выдернул меня из спасительного оцепенения. Я моргнула, с трудом фокусируя взгляд на латунной табличке стойки ресепшена.
- Вантуз в третьей подсобке, Свет. Капучино переделай, только сначала промой трубку кофемашины, я вчера вечером дважды просила это сделать. А терминал... - я тяжело вздохнула, обогнула стойку, подошла к кассовому аппарату и с размаху, но хирургически выверенно хлопнула его ладонью по правому пластиковому боку.
Аппарат обиженно пискнул, моргнул зеленым экраном и выплюнул длинный белый чек об успешной операции. Этот кусок устаревшего пластика с микросхемами понимал только грубую физическую силу и прямое воздействие. Прямо как некоторые люди в моей жизни.
- Спасибо, Алиса Викторовна! - пискнула Света, подхватила чистые полотенца и испарилась в полумраке коридора, гремя ключами.
Я снова осталась одна в пустом холле "Морской звезды". Наш отель был живым, невероятно капризным существом, которое по утрам просыпалось с мучительным скрипом. Он страдал артритом старых водопроводных труб, тяжело вздыхал сквозняками через рассохшиеся оконные рамы и пах хлоркой, влажной пылью и чужими дешевыми отпусками. Но сегодня эта убогая, предсказуемая рутина была мне жизненно необходима. Она работала как толстый бетонный щит.
Я поглубже закуталась в свой безразмерный серый свитер, физически ощущая его колючую, надежную тяжесть. Там, внутри, под этой бесформенной шерстяной броней, плескался жидкий азот. Мой мозг, переживший утреннее крушение иллюзий над мертвым бойлером, работал с холодной, пугающей четкостью. Я все распланировала. Время пока играло на моей стороне, у меня в запасе был целый день.
Слава вернется со своей выдуманной "ночной смены" поздно вечером. Я успею спокойно отработать, забрать Масика из школы, накормить его ужином и усадить за постройку очередного лего-робота. А потом методично, без мексиканских страстей, истерик и битья посуды, соберу в плотные черные мусорные мешки все Славины пожитки. Я выставлю их на мокрое крыльцо, прямо под проливной осенний дождь. И когда мой гениальный муж придет домой с запахом чужих духов на воротнике, я просто закрою перед его носом дверь. С абсолютно новым замком.
Это будет тихая, приватная казнь моего десятилетнего брака. Никаких свидетелей. Только я, он и тошнотворный запах вишневого вейпа, который, наконец-то, навсегда выветрится из моей прихожей.
Я машинально поправила стопку глянцевых рекламных буклетов на стойке, чувствуя себя хладнокровным полководцем, который гениально расставил войска перед решающим наступлением. Я полностью контролировала ситуацию. Эмоции были надежно заперты в подвал сознания.
Но ровно в девять часов тринадцать минут мой идеальный план разлетелся на куски.
Двери, ведущие в ресторанный блок, резко, с противным скрипом петель распахнулись. Из них выскочила Нина Вольчек, наш бессменный шеф-повар. Обычно Нина перемещалась по тесным коридорам гостиницы с грацией тяжелого атомного ледокола. Она величественно плыла сквозь любые производственные проблемы, небрежно стряхивая пепел с сигареты, и одним только саркастичным поднятием брови могла заставить замолчать самого буйного и пьяного постояльца.
Но сейчас ледокол явно напоролся на критический риф.
Нина шла неестественно быстрым, дерганым шагом. Она даже не сняла свой рабочий белоснежный фартук, на котором алело свежее пятно от пролитого томатного соуса. Ее фирменная красная помада, обычно нанесенная безупречно, сейчас казалась жуткой, зияющей раной на совершенно бескровном, меловом лице.
Воздух в холле внезапно стал густым, липким и тяжелым. Тревога - та самая, что рано утром ползала по моему позвоночнику на холодной кухне - мгновенно вернулась. Но теперь она обернулась ледяными пальцами прямо вокруг моего горла, перекрывая кислород.
Я шагнула из-за стойки ей навстречу. Я сразу заметила деталь, которая выбивалась из привычной картины: Нина не держала в руках ни распечатанного меню, ни накладных на утренние продукты. Она обеими руками вцепилась в свой смартфон с такой звериной силой, что костяшки ее крупных пальцев побелели.
- Нин? Что случилось? Поставщики опять форель тухлую привезли? - спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и повседневно.
Нина не ответила. Она подошла вплотную, схватила меня за локоть своей железной хваткой и, не говоря ни слова, грубо потащила в узкий темный коридорчик за ресепшеном, прямиком к двери подсобки для хранения швабр и моющих средств.
- Эй, мне нельзя уходить со стойки, там выезд из пятого номера через двадцать минут... - попыталась слабо возмутиться я, спотыкаясь на ходу.
- Плевать на пятый номер, Аля. Вообще на все плевать, - хрипло, не своим голосом выдохнула Нина.
Она втолкнула меня в тесную комнатушку без окон, где пахло сырой резиной, старыми тряпками и едким химическим лимоном. Захлопнула дверь, отрезая нас от гудения старого холодильника в холле. В полумраке подсобки единственным источником света остался экран ее телефона.
- Держись за что-нибудь, девочка моя, - тихо, с пугающей интонацией произнесла Нина и нажала кнопку воспроизведения.
Она сунула телефон мне прямо под нос. На ярком экране был открыт "Подслушано в Глубоком" - самый популярный, желтый и безжалостный городской паблик, где наши местные жители обожали до костей перемывать друг другу жизни. Пост висел в самом топе с пометкой "Молния" и мигающим красным смайликом сирены. Под ним уже чернело больше трех сотен комментариев, и цифра росла на глазах.
Я опустила взгляд на видео.
Картинка сильно тряслась. Кто-то снимал происходящее на камеру мобильного телефона, стоя на нашем главном городском пирсе под проливным дождем. В кадре бушевало серое, недружелюбное октябрьское море, покрытое грязной белой пеной. А прямо посреди этой пены, намертво насаженный разорванным брюхом на торчащие ржавые зубья старого волнореза, застрял огромный, ослепительно белый катер. Даже сквозь пиксели шакального качества было очевидно, что эта посудина стоит как весь наш частный сектор на Лысой горе, вместе с заборами и собачьими будками. На гладком борту блестела выведенная золотом надпись "Морской хищник".
Хищник сейчас выглядел как подстреленная, жалкая утка. Его нос неестественно задрался в грозовое небо, а тяжелая задняя часть стремительно уходила под ледяную темную воду. Вокруг тонущего великолепия суетились две оранжевые моторные лодки МЧС с включенными проблесковыми маячками. Пронзительный вой сирен перекрывал даже шум штормового ветра.
- Господи, какая катастрофа, - прошептала я, искренне ужасаясь, но еще не понимая, зачем Нина мне это показывает. - Это же чей-то миллионный катер. Кто-то влетел на огромные деньги...
- Смотри дальше, Аля. Не отворачивайся, - жестко отрезала подруга.
Камера на телефоне неизвестного оператора дернулась, зум неуклюже приблизил изображение и сфокусировался на палубе тонущего катера. Спасатели как раз спускали оттуда людей в свою надувную лодку.
Первым на страховочном тросе неуклюже съехал мужчина. На нем была та самая "лучшая кожаная куртка", которую мой муж вчера вечером почему-то предпочел своей старой рабочей ветровке с капюшоном.
Я перестала дышать. Сердце сделало один тяжелый, больной удар о ребра и замерло.
Слава. Мой гениальный мастер. Человек с паяльником вместо сердца. Сейчас он был похож на облезлого уличного кота, которого пинком достали из мусорного бака. Он был с ног до головы перемазан черным, блестящим мазутом, его редеющие волосы сосульками прилипли к бледному, перекошенному от животного ужаса лицу. Он трусливо, двумя руками цеплялся за спасательный жилет молодого мчсника, дрожа так сильно, что это было видно даже на экране смартфона.
А следом за ним, болтаясь над пропастью ледяной воды, спасатель спускал на веревке пассажирку.
Октябрь. Штормовой морской ветер. Плюс восемь градусов тепла по Цельсию.
На девице был крошечный леопардовый купальник, едва прикрывающий накачанные силиконом прелести, и оранжевый спасательный жилет, надетый шиворот-навыворот. Очевидно, ночью в закрытой каюте чужого элитного катера было очень жарко, влажно и романтично. Ровно до того момента, пока пьяный "капитан дальнего плавания" не впечатал многомиллионное судно в спасительный бетонный риф.
Девица нелепо болталась на тросе над бушующими волнами, размазывая по щекам потекшую черную тушь, и визжала так, что у оператора за кадром захрипел микрофон:
- Славик! Мой капитан! Осторожнее, придурки, я ногти сломала! Славик, ты же говорил, это твоя личная яхта! Ты обещал мне переезд в Сочи!
Голос за кадром, снимавший это бесплатное утреннее шапито, разразился хриплым, абсолютно издевательским хохотом. Видео закончилось. Экран смартфона погас, отразив мое собственное бледное лицо.
В тесной подсобке повисла тишина. Тяжелая, плотная и удушливая, как сырая вата. Было слышно только, как где-то за тонкой стеной монотонно капает вода из того самого сломанного бачка в триста втором номере.
Я не плакала. У меня не подкосились колени, я не сползла по стеллажам с рулонами туалетной бумаги, заламывая руки в драматичном жесте. Вместо предсказуемой женской боли брошенной жены меня с головой накрыл абсолютный, жгучий, выжигающий внутренности кислотный стыд.
Мой идеальный план тихого, достойного развода рассыпался в радиоактивный прах. Измена Славы не осталась тайной грязного белья, надежно спрятанного в корзине нашей спальни. Мой муж вывесил это белье на центральной площади города, осветил мощными прожекторами и включил веселую музыку.
Я слишком хорошо знала наш город. Глубокий питался чужими трагедиями, как стервятник. Прямо сейчас сотни людей - наши горничные, ехидные соседи по Лысой горе, мамаши из родительского комитета Масика, продавщицы в хлебном ларьке - чавкали своими утренними бутербродами и смотрели, как мой законный муж катает в шторм полуголую малолетку на чужом разбитом судне. Они будут сочувственно вздыхать мне в лицо, а за спиной шептаться о том, что "Алиска-то сама виновата, распустилась, ходит как чучело, вот мужик и загулял".
Но мой мозг, годами натренированный на мгновенное решение чужих бытовых проблем, совершил резкий кульбит. Он перескочил с факта предательства и леопардовых трусов любовницы на сухой, юридический анализ самой катастрофы.
Слава взял чужой катер. Катер, который он должен был просто ремонтировать у причала. Он угнал его. И он пробил ему дно. Стоимость этой гигантской белой посудины с золотыми буквами исчислялась десятками миллионов рублей.
Это была уже не просто пошлая интрижка за спиной стареющей жены. Это была уголовная статья и зияющая финансовая пропасть, черного дна которой я даже не видела.
Нина молча убрала телефон в глубокий карман своего фартука. Она подошла к маленькой раковине в углу подсобки, налила в пластиковый стаканчик холодной проточной воды и протянула его мне.
- Пей, - коротко скомандовала она тоном, не терпящим возражений.
Я послушно сделала глоток. Вода ощутимо отдавала ржавчиной, прямо как утренняя предсмертная отрыжка нашего домашнего бойлера.
- Мужик, Аля, он в точности как устрица, - заговорила Нина своим фирменным низким, грудным голосом, буравя меня темными глазами. - Если он свежий - с ним можно жить и даже получать удовольствие. Но если он хоть чуть-чуть с душком... лимон уже не поможет. Соусами эту гниль не замажешь. Нужно просто брать и выбрасывать немедленно, без сожалений, иначе отравишься насмерть. Твой муж не просто протух. Он превратился в токсичные отходы.
- Чей это катер? - мой собственный голос прозвучал чужой, натянутой металлической струной.
- Московского инвестора какого-то. Коршунов, кажется, его фамилия. Говорят, очень страшный человек. Скупил половину старого порта в прошлом месяце, ни с кем не церемонится. Аля... - Нина вдруг запнулась, ее обычная железобетонная жесткость дала микроскопическую трещину. - Иди домой. Спрячься от всего этого. Возьми больничный на неделю, закройся с Масиком, отключи телефон. Весь наш отель уже гудит. Администратор Людочка этот проклятый ролик в наш общий рабочий чат скинула еще полчаса назад, пока ты с кофемашиной возилась. Они все на тебя сейчас смотреть будут. Тебе не нужно это терпеть.
Я опустила глаза на дешевый пластиковый стаканчик в своей руке. Затем медленно, почти с наслаждением, сжала пальцы, сминая тонкий пластик с хрустящим звуком. Вода пролилась мне на джинсы, оставив темное пятно, но я даже не вздрогнула.
Иди домой. Спрячься.
Именно это я и делала последние десять лет своей жизни. Пряталась от реальных проблем за заклеенными бумажным скотчем окнами. Прятала свою фигуру в уродливые колючие свитера, чтобы не смущать мужа-неудачника своим внешним видом и не вызывать его раздражение. Прятала свои уникальные работы из эпоксидной смолы в пыльную обувную коробку, потому что гениальному механику видите ли воняло. Я была профессиональной, удобной невидимкой. Перегоревшей лампочкой в коридоре, которую никто не замечает.
- Нет, - я метко бросила смятый мокрый пластик в мусорное ведро. - Я никуда не пойду. Я на смене. У нас запланирован выезд группы надоедливых туристов ровно в двенадцать, и у меня неисправный терминал оплаты.
- Аля, ты в состоянии аффекта, ты не понимаешь... - попыталась остановить меня Нина.
- Я все прекрасно понимаю, Нин, - я одернула воротник своего серого свитера, расправляя плечи и чувствуя, как жидкий азот внутри меня окончательно превращается в твердый, непробиваемый монолитный лед. - Это он стоял там, обмазанный дерьмом и мазутом, на потеху всему городу. А я стою здесь. И мне абсолютно нечего стыдиться.
Я отвернулась от ошарашенной подруги, толкнула хлипкую дверь подсобки и решительным шагом вышла обратно в ярко освещенный холл гостиницы.
Нина была абсолютно права. Как только я встала за свое рабочее место за стойкой ресепшена, приглушенные разговоры в лобби мгновенно, как по щелчку выключателя, стихли. Две горничные, лениво натиравшие зеркала у лифта, замерли с тряпками в руках, глядя на меня со смесью жадного, первобытного любопытства и липкой, фальшивой жалости. Охранник Михалыч на входе тут же отвел глаза и сделал вид, что очень внимательно изучает антенну своей рации.
Тишина в холле стала такой неестественной и острой, что об нее можно было порезать пальцы.
Я высоко вздернула подбородок, пододвинула к себе тяжелый журнал регистрации постояльцев и взяла шариковую ручку. Пусть смотрят. Я не пророню ни единой слезинки на потеху этой публике.
Я приготовилась держать этот глухой, вязкий удар общественного мнения. Я приготовилась к ядовитым шепоткам за своей спиной.
Но я совершенно не была готова к тому, что произошло в следующую секунду.
Снаружи, прямо за панорамными окнами гостиницы, раздался пронзительный, дикий визг автомобильных тормозов. Звук был такой силы, что мелко зазвенели стекла в старых рамах. Кто-то со злостью ударил по педали тормоза в пол прямо на мокром асфальте перед самым крыльцом "Морской звезды".
Охранник Михалыч вздрогнул и выронил рацию из рук.
Тяжелые стеклянные входные двери нашей гостиницы, которые вечно заедали на доводчике и которые хрупким женщинам нужно было открывать с усилием двумя руками, с оглушительным, пугающим треском распахнулись от мощного удара ногой. Они с невероятным размахом ударились об ограничители в стенах. По всему холлу эхом прокатился резкий металлический звон.
Вместе с порывом ледяного октябрьского ветра, косым дождем и едким запахом гниющих водорослей внутрь отеля влетела высокая мужская фигура. Ворвалась так, словно этот человек пришел не снимать номер на выходные, а сровнять это здание с землей до самого основания.
