Czytaj książkę: «Пустота за закрытыми глазами»
Часть 1. Продавцы кошмаров
Глава 1
— На труп похож.
Зловонное дыхание маской легло на лицо — не морщиться стоило нечеловеческих — трупных — усилий. Не хватало ещё привлечь внимание прохожих живучестью и обеспечить гарантированный обморок перевозчикам.
— Если собрался на него глазеть, можешь забрать в свою помойку, которую называешь домом.
— Чтобы без глаз потом остаться за кражу. Удружил. — Кашель звонко расчертил изолированную зону вокруг транспортника — шорохи толпы отступили, оставив на губах взметнувшиеся частицы дорожной пыли. И капли слюны на лице, но это уж точно не вина толпы. Подавив слишком уж живое желание обтереть хотя бы веки, он продолжил лежать неподвижно. Только вот пыль...
— Апчхи!
— Брэ-э-эт! Он чихнул!
Кузов качнулся так, будто с него свесились.
В сущности, вышло не так уж громко. Да и мимику он контролировал настолько, что в воздух взметнулся только звук — будто пыхтение бесчувственного чайника.
— Идиот, он спит. Под препаратами. Пока его не разбудят, снова чем-то накачав, он уж точно не чихнёт. — Не совсем правда на самом деле, но пусть будет. — Хватит дурака валять. Иначе вместо него завтра вскроют тебя. — И вовсе никого не собирались вскрывать. Но куда уж этим болв... перевозчикам.
Арка-сканер приветственно моргнула, процарапав путь сквозь закрытые веки. Планшет рядом должен был заверить: «груз» спит мёртвым сном без сновидений — ведь нельзя же попусту расходовать ценный ресурс. Эта самая арка работала на чьих-то снах, обычно на радостных. Имелась единственная проблема во взращенной за десятилетия системе — некоторых за границей яви ждали кошмары.
— Как звать нашего недопокойника?
— Сам проверяй. Я не стану больше к нему приближаться. — Вышло пискляво. Ещё и заблуждение — приближаться уж точно придётся хотя бы раз. Видимо, одна из первых перевозок.
Транспортник резко остановился, тесно познакомив стенку кузова с головой. Эта сессия грозила стать подлинным испытанием выдержки и самоконтроля.
— Запомни и никогда не забывай: у этих, — определённо кивнул в сторону кузова, — нет имён.
Однозначно, проверка самоконтроля — губы так и подрагивали: исправить неточность, распространённую ошибку. Имена есть у всех. Некоторым просто не разрешают ими пользоваться. Если ты умер для мира, не положено напоминать людям, что ты такой же человек. Что тебе нужно есть, дышать и хоть иногда слышать собственное имя из чьих-то уст.
Когда скрипнул металл, кулаки невольно сжались. Пасть мусоропровода сомкнулась у ног, а голова скользнула в тёмную глотку. Из-за створок донеслись усмешки перевозчиков:
— И как они ещё шеи не переломали?
— Уверен, что они вообще люди?
А им ведь и правда не понадобилось больше приближаться: сбросить в бездну можно и без рук.
Тот, кто придумал такой способ доставки живых грузов, родился либо блаженным святым, либо идиотом. Повезло, что сломать так шею представлялось задачей повышенной сложности, но вот спина… Ещё несколько недель обычно приходилось прятать под одеждой корсет. Или ползать вдоль стен, представляя себя объёмным граффити.
Ухнув на неровный жёсткий матрас, он приоткрыл глаза, лишь чтобы вновь встретить темноту. Затхлый воздух с примесью удушливой вони застрял в носу. Прощупав поясницу, так удачно приземлившуюся на острый бугор, он откатился вбок и провёл пальцами по месту падения. Ещё лучше — действительно мусоропровод.
— Когда закончите копаться в помоях, будьте добры проследовать за мой, — раздалось где-то сверху.
Редкой плотности тьма обжигала глаза: сколько времени ни проведёшь под вуалью этой темноты, никогда не привыкнешь. Шорохи чужого присутствия смолкли ровно над его головой, подсказывая, как хорошо незнакомец ориентируется в местном отстойнике. Или видит в темноте. Возможно, оба варианта. Или…
— Какая замечательная сегодня погода, — с напускным восхищением едва не вскрикнул он.
Шум движений, не подкреплённый зрительным контактом, внушал тревогу. Звуки его голоса обошёл помещение и отступил, приглушённое эхо слабо всколыхнуло местный воздух. Завис. Так происходило часто, особенно с примитивными фантомами — проекциями хозяев. Они повторяли заученные фразы и никогда не поддерживали праздные разговоры. С другой стороны, этот фантом ведь пошутил про помои, хотя больше походило на унижение.
Когда тишина уже звенела в ушах, фантом наконец ожил и его электрически-метафорическое дыхание защекотало лицо:
— Мне зайти попозже? Десяти минут хватит, чтобы решить все дела?
Не примитивная модель — по желчи с ним мог сравниться разве что живой человек. Засмеявшись своей же гениальной шутке, фантом сменил тональность голоса и переключился на низкий женский тембр с вкраплениями хрипов — отпечатков болезни хозяина.
— Вам действительно лучше поторопиться. Вы — последний.
Шуршание цифрового платья начало удаляться, оставляя шлейф электрического покалывания на коже. Коридоры перетекали друг в друга, сменяя покрытие словно одежды, а звуки шагов меняли глубину и звонкость. Поддерживать подобную темноту в обитаемом доме — полная бессмыслица. К тому же травмоопасная. Фантому, разумеется, не мешал ни свет, ни тьма: ни в том, ни в другом он и не нуждался. Но в доме должен был жить, как это ни странно, кто-то живой. Бездушный слепок чьего-то сознания — чаще даже нескольких, слитых в единое — с маниакальным рвением вышагивал по пустым залам, ускоряясь и не заботясь о «госте». Мог ли он (или она, или это нечто) бродить по оставленному дому в одиночестве после смерти обитателей, чтобы однажды заманить в ловушку парочку продавцов для подкрепления собственных ментальных нужд? Без пищи от хозяев цифровые призраки погибали в агонии, последовательно и планомерно теряя рассудок и перенятые черты образцовых разумов. И вот пришло время подкрепиться.
Он проскочил сквозь электрическую бурю, и каждая клетка сжалась, обожжённая и пронизанная недружелюбным огнём.
— Нет, хозяева спят наверху, — возмущённо поправил мысли фантом. — И меня зовут Милу. — Значит, она.
— Мало энергии, поэтому решила окопаться в чужой голове? — Это было ожидаемо, предсказуемо, но крайне нежелательно.
— Извиняться не стану.
Он примирительно поднял руки, обращаясь к тому месту, где раньше стояла фантом. Ориентироваться по звуку уже не выходило: Милу спрятала манеры в самый далёкий чулан и говорила прямо в голове. Чудесное неустанное радио на полной громкости в собственной пульсирующей после мягкого приземления голове. Просто прекрасно.
Милу учтиво притормозила перед лестницей, и дорожка из электрических покусываний протянулась к перилам. Этому зову можно было сопротивляться — всего лишь лёгкое подёргивание нити между кукловодом и марионеткой, — но смысл? Фантом бросила бы гостя в темноте в любой момент, завела бы в дальние уголки дома, где можно споткнуться и что-нибудь сломать, если бы хотела.
Резные балясины оставляли липкие перчатки пыли на пальцах. Да и затхлость воздуха держала планку, заданную мусоропроводом. Если здание нежилое, то и фантому здесь не место, но тем не менее её жалящее присутствие ощущалось в полуметре впереди.
— Это конкурс или…
Кошмары покупали по разным причинам. Одни надеялись использовать и такое проклятое топливо за неимением карманного сновидца. Хотя все попытки проваливались последние десятилетия, в лучшем случае продавец кошмаров заканчивал там, где начал, точнее, таким, каким начал, — бездомным и живым. Другие анализировали, не грозит ли такого рода вырождение сновидцам. Иногда на кошмары засматривались по прихоти или для развлечения, но сейчас так редко, что многие и забыл об этих странных пристрастиях к чужим ужасам. Иногда… Баку1 его знает зачем.
Милу обмолвилась, что он прибыл последним. Интересно, они будут по очереди хвастаться, кого ночь изматывает сильнее и чьи руки на рассвете дрожат яростнее? Бессмысленно — у побочных эффектов не существовало градации по тяжести: тебе либо плохо, либо нет.
— Перед покупкой хозяин просил проверить, что никто из вас, — а вот это было сказано брезгливо — обидно, — не выпустит живого кошмара, чтобы не навредить семье.
Зато хозяин такими продуманными схемами навредит кому-то из продавцов, собрав всех в одном месте и не зная наверняка, не выползет ли из первого же кошмара какая-нибудь тварь. Когтей и клыков — а ещё, возможно, двадцати пяти конечностей (или что там новенького подбросит очередной кошмар) — вполне хватит, чтобы мир уж точно забыл о каждом пришедшем сегодня в это место.
— А если живой кошмар всё-таки найдётся хотя бы у одного? — Тогда все остальные замолчат навсегда, но интересно, что же ответит Милу.
— Поэтому вас и закроют в герметичном помещении. — Именно это она и ответила, слегка переставив слова. И, вероятно, с приторной улыбочкой на лице. — Если у вас были опасения, не стоило соглашаться.
Не стоило. Это так.
Пуститься в бесполезные размышления он не успел. Скрип металлического колеса выбил мысли точно кегли. Милу над чем-то колдовала впереди. Стук. Лязг. Снова скрип. Насчёт герметичного помещения она не шутила — так звучала дверь огромного сейфа.
По голени скользнул длинный пушистый хвост. От лёгкого прикосновения осталось долгое послевкусие и ощущение чьего-то нежелательного присутствия — и дело было отнюдь не в какой-то заблудившейся кошке. Существо мягко толкнуло головой ботинок и растворилось в темноте.
— У меня аллергия на кошек. Убери её подальше. Хоть это ты можешь?
— Здесь нет животных, — мгновенно отреагировала Милу, не отвлекаясь от работы с дверью.
Приблудившиеся животные в ведомство фантомов не входили. А дальше всё веселее. Может, хоть в комнату кошка не успеет проникнуть.
Он прошёл вперёд, тщательно рассчитывая шаг, отмеряя каждый сантиметр, чтобы не наступить на скользящего между ногами питомца и не пропустить того в помещение. Милу ухватила его за плечо, нарушив выверенную схему движения.
— Онир, — раздался её грубоватый голос. В ухе, не в голове.
Значит, сегодня он будет Ониром.
* * *
— Хотите сказать, что вам было недостаточно страшно?
На месте девушки Онир сложил бы руки на груди и расправил бы плечи, но пришлось довольствоваться лишь возмущёнными интонациями. Если Икель и вняла его молчаливому совету, никто не увидел — фантом старательно поддерживал полную темноту. Временами начинало укачивать: глаза никак не могли зацепиться хоть за что-нибудь, а тело кренилось, сбивая сомнительного качества равновесие.
— Дай два! — довольно объявил Фантас, сопровождая вопль восторга звонким хлопком.
— Тебе своих мало?
— Ты, кажется, не поняла. Чужих я не боюсь.
Вот это и называлось покупкой кошмаров по прихоти.
«Неужели кто-то это покупает?»
За правым плечом послышался слабый треск.
«Некоторые вовсе не видят снов».
«Ты не об этом думал», — фыркнула Милу и развеялась облаком колючих искр.
В скупо обставленном помещении — на мебель Онир натолкнулся от силы пару раз, а синяк и вовсе останется только от меткого удара стула под колено — обнаружился незнакомый «кошмарный» сброд, членов которого он опознавал исключительно по голосу — от одного из них ещё несло какими-то кислыми цветами, но определить садовода так и не удалось: либо Икель, либо Сом — облако аромата витало где-то у их голов, когда они говорили.
Онир провёл рукой по борту спальной капсулы, отмечая неизвестные углубления каждые двадцать сантиметров — пазы ремней. Заказчик, по совместительству хозяин дома и строптивого фантома…
«Я всё слышала».
Само собой. Заказчик предусмотрел не только извлечение кошмаров, для которого оборудовал сонный крюк в основании капсулы, но и средство удержания «гостей». Липкие сны покидали разум, хватаясь всеми своими суставчатыми конечностями, вгрызаясь безобразными ртами, но боль их ухода не могла сравниться с облегчением от забытья. Однажды извлечённые кошмары не возвращались. Если бы сознание не подбрасывало что-то новое… Иногда казалось, что внутри обитает неустанно работающее существо с архивом разнообразных событий, картотекой всего придуманного человечеством, но обязательно именно ужасной половиной этих изобретений и явлений.
— Если так и продолжишь молчать, кто-нибудь решит, что тобой полакомился живой кошмар, и заберёт твою долю.
Капсула слева жалобно скрипнула, вторя скрежету цифровых зубов Милу. Судя по возбуждённым возгласам в другом конце комнаты, Икель всё же поделилась парой кошмаров.
— Который час? — подал голос Онир, перебирая в руках край ремня.
— Это единственное, что тебя интересует в комнате, полной незнакомцев? — Капсула протянула ещё одну металлическую ноту, намекая Икель, что этот разговор нежелателен не только куску стали.
Действительно, незнакомцы. Он узнал их имена из шумных разговоров, их страхи из свободных рассказов о кошмарах, места их рождения из жаргонизмов и профессиональной лексики. В комнате оставался только один незнакомец, до этого молчавший и это же предпочитающий и сейчас, но увы. Если скоро они уснут, следовало подготовиться к неожиданностям.
— Как вы знаете, хозяин собрал вас, чтобы получить наиболее подходящий кошмар для своей коллекции. Прародитель самого жуткого сна уйдёт отсюда с удвоенной суммой, изначально заявленной в объявлении. — Кто-то читал объявление? К нему под окна вот буквально приехал катафалк с двумя деревенщинами. Благо ни одно снотворное на него уже не действовало: такие перевозчики могли доставить груз и без нескольких частей — мозг продавца и вовсе стоил безбедной жизни в столице. — Рада, что вы перезнакомились, — продолжала лепетать Милу, приправляя голос нотками неправдоподобного восторга. — Один из наших гостей известен скрытностью и робостью. По секрету скажу вам, что у него для этого все причины. Без слёз не взглянешь. Итак, с вами в комнате один из самых продуктивных продавцов кошмаров нашего десятилетия, трудящийся в отрасли долгих пятнадцать лет. Поприветствуем!
Онир бы назвал число побольше, но его мнения не спрашивали. Да и речь фантом отличалась убедительностью.
Испуганные шепотки прокатились по темноте эхом далёкого грома, а вместо молнии была сама Милу. Окружающие нервно отступали к стенам, оставляя вокруг Онира как можно больший круг отчуждения. Спасибо фантому за репутацию и бессонную ночь — а значит, и проигранный первый из трёх раундов. Спать сегодня приравнивалось к неизбежной смерти: никто не станет терпеть продавца со стажем. Так долго не жили, а если и выживали, то превращались в источник живых кошмаров. Быть разорванными не входило в планы собравшихся продавцов. Их план заключался в выживании, что гарантировало одну смерть. Того, кто назвался Ониром.
«Спасибо, дорогая Милу. Знаю, ты слышишь».
* * *
Зелёный для ила, гнилого мха, поросших древностью сводов пещеры, болот и смертельных топей. Синий для болезни, грозового неба, морской бездны, ядовитого древолаза и безжалостной медузы. Жёлтый для безумия, мёртвой травы, дыхания песчаной бури, глаза ночного хищника и сочащейся гноем раны. И этими же цветами вспоминался дом. Глубоко-синее небо с россыпью причудливых облаков, поклоны сочно-зелёных трав и крошечный домик с желтоватыми стенами и металлической чёрной дверью сейфа, за которой притаилась тьма.
Онир резко вынырнул из сна, до боли сжав ушибленное колено. Шорохи испуганно замерли, обратились едва слышным шипением возмущения и отступили. Он провалился в сон, чуть не стоивший ему жизни. Опасности ждали и за гранью яви, но кошмары пока что не пытались его убить. Собственные кошмары не пытались, за другие он говорить не мог.
Он сам стал кошмаром, пугающей неизвестностью, пропастью с губительными секретами, отрастившими клыки. Милу подло представила его, хотя и не врала. Один из самых долгоживущих продавцов с многими годами кошмаров за плечами, но и фантом знала не всю правду. На плохих снах жили от силы лет пять, иногда десять. Онир видел их каждую ночь вот уже пятнадцать лет, по заверениям Милу, но тот, кто был до него, с другим именем, приветствовал тайны еженощной Тьмы уже больше двадцати лет.
Эта гостья беспардонно распахнула окно его спальни в далёком детстве и решила задержаться на долгие годы. Будучи ребёнком, он рисовал гордую особу в иссиня-чёрном платье с разбросанными по нему звёздами. Широкие воронки рукавов скрывали её аристократические бледные кисти, а шёлковый водопад тёмных волос и вуаль цвета самой ночи прятали лицо. Подол её роскошного платья поддерживал зверь на длинных паучьих лапах.
Тьма приносила с собой ларец и опускала на грудь мальчика тёмно-синий пион. Из двух цветков, лежащих на дне, она всегда выбирала пион, тогда как слабое белое сияние второго растения неумолимо гасло с годами. Вот и сегодня Тьма присела у его ног и готовилась возложить пион на законное место, в пронзённое скорбью сердце.
Онир размахнулся и ударил по колену, выбив из глаз белые блики боли. Длинные локоны качнулись в такт пробежавшему по спине холодку. Над ним склонилась Тьма, и грань между сном и явью всё никак не приобретала чёткость. Вуаль приподнялась, обнажив изогнутые в улыбке губы, и гостья опустила цветок на его ладонь, едва коснувшись тонкими холодными пальцами руки. Он просил об одолжении, отсрочке на одну ночь, и она удовлетворила его мольбу. Тьма поправила полы звёздного платья, и комната на миг посветлела, хватка мрака ослабла, а тени обступили остальных продавцов, сделав их заметнее. Они были слепы, он — нет. Воспользовавшись минутным просветлением, даром, Онир переместился к полуразрушенному столу в углу комнаты и скрылся под сводом покосившихся деревянных опор. Подобрав под себя ноги и полностью нырнув в обломки, он стал невидимкой для тех, кто не мог слышать судорожное биение его сердца. В безопасности. На одну ночь он в безопасности. Рука отпустила обжигающее болью колено, и он провалился в очередной кошмар, скучающе отметив, что на сей раз вокруг правил чёрный.
— Сомневаюсь, что кто-то здесь качает в колыбели своего разума живой кошмар. — Незнакомый голос выдернул из сна так неожиданно, что Онир, отпрянув, приложился затылком об угол некогда выдвижного ящика.
— Будь добр, не подкрадывайся, — зашипел он, потирая каждый ушиб, оставшийся после вчерашнего дня: организм подсказывал — скорее, туманно намекал, — что сутки всё-таки перетекли из сосуда прошлого дня в новую ёмкость.
Подцепив воспоминание трясущейся рукой, он всё же опознал говорившего — Мир. Парень не издавал лишних звуков, не разносил по помещению специфический запах, чем больше напоминал фантома, нежели живого человека. Скрытность не зарождалась просто так, она методично развивалась из необходимости не обращать на себя внимания, а этим Мир овладел лишь несколько хуже самого Онира.
— Фантом принёс завтрак.
Ниша под столом внезапно опустела: гость исчез так же незаметно, как и появился, оставив тонкий аромат жжённого сахара и слегка подгоревшего молока. Онир занял освободившееся пространство, вытянув затёкшие ноги и руки. Ладонь скользнула по прохладной стене за спиной. Частокол царапин прерывался пустотами в определённой последовательности: четыре вязи из борозд и небольшой отступ. Ритмичные строчки примерно одинаковой длины стёрлись до нечитаемого состояния, но Онир предположил, что некогда на стене значились строфы, короткие, узкие, будто обрубленные. Помещение не располагало к настенному стихосложению, если только автору не приходилось так же прятаться от мира под трухлявым столом и выцарапывать на штукатурке возможные последние слова. Онир снова перебрал пальцами борозды, поигрывая ими, точно прилипшими к поверхности нитями, которые в любой момент могут отойти, намотаться на руку и позволить свить из них узор. От касаний оживали отдельные слова: «бежал», «грязь», «мертвецом», «зависть», «найди». Сбежал ли бедолага из заключения? Или мир пополнился очередным мертвецом?
В течение дня держалось молчаливое перемирие, сдобренное долгожданной тишиной. Изредка слышались голоса Икель и Фантаса. Первая убеждала оставить бесполезные и опасные попытки охоты на застарелого продавца. Парень же настаивал на встрече с заказчиком. Этой ночью никому не удалось добыть полноценный кошмар, кроме того, что они придумали себе наяву, обустроив капканы и ловушки для единственного, кто действительно мог превзойти их на сонном поприще. Днём жажда безопасности любой ценой ослабла, но не исчезла, оставив флёр подозрительности: каждый треск, скрип и шорох сопровождался всеобщим испуганным вздохом и звоном металла — они собирались забить живой кошмар куском трубы? — а после — тихой бранью.
«Что это была за женщина?»
«Какая женщина?»
«Ночью».
«Ты её видела?!» — потерял он хладнокровие.
Милу обиженно фыркнула.
«Я слышу, вижу и чувствую всё, что происходит в стенах моего дома».
Хотелось спросить, ощущала ли она подлинный ужас от того, как за человеком в полной темноте охотится стая ненасытных продавцов, готовящихся учинить бойню по её вине. Хорошо, что нужды спрашивать не было. Проклятье Милу в том, что ей придётся утонуть в панике всех присутствующих, учинённой, впрочем, ей же самой. Вот только зачем…
«Я не обязана отвечать».
«Я и не просил».
«Если бы я попросила держаться подальше от остальных, ты бы послушал?» — добавила она после заминки.
«Так это форма фантомной заботы? Если не умру во сне от десятка ударов, то обязательно стану держаться подальше от остальных».
Милу уже несколько минут пряталась за опорой стола, выдавая своё присутствие эмоциональными — на удивление импульсивный фантом — всплесками электричества.
«Нам нужен монстр, и вас отпустят», — выдавила она, запуская по полу колючую волну.
«Ещё один?»
По комнате разлетелись серебристо-голубые стрелы гнева, заставив волосы приподняться. Перегоревшие детали системы вентиляции обнаружились только через полчаса, когда запахи пота и страха перелились за край дозволенного. Фантом не отвечала никому и сжалилась, лишь когда Сом, младший из всех, — всё-таки цветочный аромат исходил от него — взмолился покровительнице мёртвых и бездушных, Милу, хозяйке подземного мира, в честь которой её назвали.
* * *
— Тебе всё ещё снятся только кошмары?
Его ночные гости обычно оставались во снах, да и говорили они нечасто. Ещё они не светились в темноте кислотными цветами и не отращивали членистые конечности с перьями, тянущиеся от головы, но не всегда же будет так везти. Вот он и собрал кошмарное бинго. Вопрос от такого существа несколько ставил в тупик. Высыпайся он, погружаясь в благостные грёзы, и такое не приходили бы в часы бодрствования. Зелёные полурога-полулапы подрагивали на затылке, синее тщедушное тельце дрожало от какого-то внутреннего холода, а жёлтые кошачьи глаза ожидали ответа, как-то осуждающе осматривая его убежище. Дожили, даже кошмар осуждает.
— Уйди, — взвыл Онир, опуская крышку капсулы на лицо и подключая сеть тонких трубок с сонным крюком, вытягивающим кошмар из разума, в основании.
— Ты осознаёшь, что поддерживать диалог с воображаемыми чудовищами — не очень здоровая позиция? — сказал то ли голос Икель, то ли двадцатипалого монстра. Минимальная разница в общем-то.
Он бы и рад заночевать под тем же столом, но Мир тенью следовал за ним. Иногда половицы скрипели практически заносчиво, как бы говоря, что Онир не в силах узнать шаги парня. С той же вероятностью ветер мог штурмовать дом и потряхивать старые перекрытия. По периметру комнаты раздавался скрежет, будто её окружали застенки с царапающими булыжники и позвякивающими цепями пленниками. Самое паршивое во всём этом богатстве звуков — никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть их природу. В беспросветной темноте могли метаться лишь шесть человек и один фантом, а могли обитать живые кошмары с окровавленными пастями. Милу подготовила потрясающую психологическую ловушку, в которой увяз каждый продавец, несмотря на опытность и привычные козни собственного разума. Фантом сумела бы поставить самую жуткую пьесу в истории человечества, если сейчас не занималась этим. Но правил этой пантомимой ночных кошмаров хозяин, заказчик внушающего страх представления, такой же мерзавец, как и все те, кто коллекционировал кошмары. Будто окружив себя роскошью, они могли сбежать от того, что внутри, в голове: там властвовал тот же первобытный ужас и то же желание вознестись над природой кошмаров. Некоторые гибли в попытках разгадать природу ночных страхов, неделями проживая чужой кошмар, но однажды просто не выходили из сна. Чужие кошмары хороши в меру, иначе затянут, как топи.
Милу запустила вентиляцию, но не только её: капсулы буквально притянули предназначавшихся им владельцев и красноречиво показали, каково было предназначение расположенных подряд прорезей — всех шестерых спеленали ремни из прессованной паутины — бесполезно рвать, можно только смириться. В сущности, это позволяло спокойно заснуть, не опасаясь ночной охоты за гипотетическим носителем живого кошмара, коим пока считался только Онир.
— Сестра просила уйти, и я ушёл. Она не хотела, чтобы я имел дело со сновидениями, — мешал размышлять голос Фантаса.
Этот парень не оценил подарка фантома в виде спокойного сна. Правда, если живой кошмар всё же появится, ему не придётся стараться и отлавливать жертв — никто не спасётся.
— Иногда за такой просьбой скрывается глубокое нежелание оставаться в одиночестве.
Икель — видимо, на правах старшей — постоянно убеждала в первую очередь себя в компетентности по всем вопросам, раздавая советы в диапазоне от первого кошмара до экзистенциального кризиса. Не то чтобы она уж совсем была не права, но раздражала бьющим потоком оптимизма и убеждением, что решить можно всё. И больше всего злило, что веское зерно закралось в её мысли и протянуло ростки и к Ониру в том числе, а на пересмотр жизненных выборов он не собирался настраиваться в условиях половинчатых шансов выжить и сгинуть во тьме.
Онира так и подмывало спросить сейчас у Икель, как такая жизнерадостная особа докатилась до беспрестанных кошмаров. А ведь и правда можно спросить.
— Икель, кто умер или страдал у тебя на глазах? Что заставило тебя сломаться?
Все тихие разговоры смолкли, и каждый сосредоточил внимание на голосе, раздававшемся в этом месте реже мяуканья бродячей кошки — а он точно его слышал раз пять, она разгуливала в темноте и, казалось, совершенно не смущалась присутствия незнакомцев.
— Я не сломанная! Просто... просто. Потеряла семью, и видела несколько кошмаров.
— Несколько? — скептически переспросил он. Сотня — это тоже несколько.
Один кошмар — осечка. Два — пугающее стечение обстоятельств. Три — в бездну нырни. Выражаясь фирменным юмором продавцов.
— Десять. Ничего ведь страшного! Нужно время. Вот и всё.
После трёх-то кошмаров человек обрекался на вечные муки однообразно гнетущих снов, а тут десять. Легенды о живых кошмарах давали о себе знать тоже примерно на этом числе. Онир прикинул в голове, сколько снов пропустил через себя за эти годы. Никто ведь ни разу не вменял ему живого кошмара. Возможно, всего лишь сказка, призванная отвадить от продавцов последних задержавшихся рядом по глупости или доброте людей.
— Милая, в твоей голове что-то именно сломано, а менять ржавые шестерёнки некогда. Особенно когда приходится выживать в новой реальности, где твои новые сны ничего не стоят.
«Не выспался? Или решил довести до отчаяния тех, кому и так нечего терять?»
Милу не ждала ответа и сразу же покинула его сознание, оставив привкус занятости — чем-то полезным по дому, кроме вечного ворчания, она, похоже, всё-таки занималась.
«Я только сказал правду».
Он повёл плечом, разминая затёкшие под ремнём мышцы, и мысленно отгородился от окружавших его разговоров. Пока все занимались праздным обсуждением, ему выпала возможность ещё немного поспать. Тем более чудовище с членистыми лапами успело развеяться.
Захлёбываясь вязкой, практически застывшей смолой в собственной ванне, Онир проснулся, напрасно пытаясь успокоить дыхание. За ним могли гоняться монстры, силы природы и реалистичные ужасы, но физически ощутимые кошмары пугали сильнее всего. Чаще всего он тонул и задыхался, изредка падал или застревал в узких ходах пещер и шахт. Чувство беспомощности перед организмом заставляло его подолгу бродить по месту ночёвки и перечислять всё, на что способны его органы. Во-первых, он дышал. Во-вторых, пальцами перебирал холодный металл. В-третьих, держал равновесие и располагался сейчас горизонтально. В-четвёртых, сердце точно билось — прямо в глотке, такое не пропустишь. В-пятых, глаза смотрели, хотя и сталкивались с темнотой и нещадно проигрывали эту битву, с тем же успехом он мог и ослепнуть. В-шестых, скачущий ритм дыхания остальных напоминал его сердцебиение. В-седьмых, запах пота затвердел и не покидал комнату ни при какой мощности вентиляции. А ещё запах мокрой шерсти. Не кошачьей. Трупная вонь, смешанная со звериной, разносилась по комнате, перемещаясь вслед за владельцем. Вот только все были привязаны к капсулам. Гортанным рычанием ознаменовалось знакомство Онира с живым кошмаром.
* * *
Ладонь соскользнула с ручки, с грохотом испытав запорный механизм. Бессмысленно просить Милу открыть, она с самого начала обозначила ценность гостей. Сзади неторопливо провели когтями по стенкам капсулы (а оставался ли кто-то внутри в это время?), и мягкой поступью зверь двинулся в сторону глухого на мольбы дверного замка. Клац, чавк, клац, чавк. Ближайшая лужа находилась в шаге от Онира, раньше, чем лапа кошмара коснётся её, бросаться вбок он не собирался и предпринимал молчаливые попытки докричаться до фантома в голове. Когда по звуку удалось отличить, какую ногу при ходьбе чудовище заносит первой, Онир забарабанил в дверь, оставляя липкие отметины на металле.
— Чёрт тебя дери, Милу, включи свет!
Она бы всё равно не соизволила выпустить продавцов, пока живой кошмар угрожает семье хозяина, но это не значило, что нет другого способа сохранить им жизнь.
— Милу!
Фантом слышала мысли и должна была знать, что ни одна дверь не удержала бы голодного кошмара. Если в здании есть живые, то скоро их список сократится минимум на пару пунктов. Подлинную силу монстров не знал никто, но и становиться первым учёным в этой области мало кто хотел.
Торопливая походка очередного обречённого, и Фантас с надеждой дёрнул ручку, едва не вырвав её с корнем. В тяжёлом дыхании проскакивали хрипы. В ночи вскрик парня окрасил темноту одним из первых, но, видимо, тогда тварь лишь разминалась, хотя от Фантаса уже оставалось амбре смерти. Кошмар тоже почуял близость кончины и довольно замурлыкал, гулко втягивая воздух. Огромная чёрная кошка в тёмной комнате с бритвенными лезвиями на месте когтей и клыков пытается — и у неё получается — полакомиться теми, в чьей жизни вожжи и так держит кошмар.
