Czytaj książkę: «Послание к десятой Эви»
Глава 1. Об Эви
Часть 1.
Ещё минуту назад Эви сжимала в руках коричневый шейный платок, вдыхала его запах. Пальцы помнили нежную шелковую ткань, а обоняние сохранило особый аромат. Запах спокойствия, запах дома. Это был не просто кусок материи - это был якорь, удерживающий её в прошлом, там, где она была не так одинока. Она не знала, вернёт ли платок странный фиолетовый куб по имени Иллюстрандис, который только что всосал ткань внутрь себя, но выбора не было. Ей нужно было получить ответ на свой главный вопрос, и ради него она была готова пожертвовать даже собственным пальцем.
В том, что платок исчез внутри прибора, винить было некого, кроме самой себя. По наущению профессора Манки, обещавшего ответы, она сама запихнула ткань в отверстие.
— Эй, мы так не договаривались! — закричала Эви. — А ну верни обратно! Это не обычная тряпка! Ты должен сказать мне... кто мои родители?! Где они?!
Куб замигал, и в воздухе вспыхнула надпись «Материал принят. Что ты хочешь узнать?»
— Контакт есть! — обрадовалась девочка и обратилась к прибору: — Иллюстрандис, выясни, кто мои родители!
Её сердце колотилось так сильно, что казалось — вот-вот проломит рёбра. Нужно успокоиться… Но как тут успокоишься? Сейчас решалось всё.
Нельзя сказать, чтобы сейчас ей жилось плохо, её приёмная мать заботилась о ней как умела. Но желание узнать, почему настоящие родители её бросили в этом странном мире, никогда не покидало Эви.
Наконец она поднялась с кровати, взяла куб и проговорила:
— Тот платок, который я тебе дала, был сделан из моего детского одеяльца. Это единственная вещь, доставшаяся мне от родителей. Могу ли я попросить тебя выявить их энергетику?
Профессор Манки говорил, что в мире существуют приборы, способные по частицам энергии описать всю биографию существа. Он же уверил Эви, что эти частицы уникальны и не изменяются с течением жизни или в случае трансформации.
Иллюстрандис засветился, затем выдал: «Анализ невозможен. Сущности высшего порядка стерли информацию о предыдущих владельцах твоей ткани. Сожалею, моими методами ответить невозможно». И отключился.
Эви стиснула зубы. Значит, снова тупик. Сдаться? Ну, уж нет!
— Эй, а вернуть?
— К сожалению, я не обладаю возможностью восстанавливать вещи после распада на молекулы.
Иллюстрандис вновь погас.
— Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — процедила Эви. Она шагнула в сторону — мир смазался на мгновение, и вот она уже стояла посреди школьного коридора. — Я покажу тебя профессору Манки. Уж он-то знает, что с тобой делать.
Девочка любила уроки профессора Гриппозо Манки, особенно когда тот с жаром рассказывал о технологиях древности. Но сейчас она была зла на профессора. Если бы он предупредил, чем всё обернётся Эви отрезала бы от платка небольшой лоскуток, который не так жалко терять. Расставаться же с единственным артефактом, дороже которого у неё ничего не было, она не собиралась.
«Если у профессора Манки в мастерской найдётся хороший лобзик, я распилю этого дурацкого Иллюстрандиса!» — думала Эви, толкая дверь в кабинет.
В школе было раннее утро. Профессор Манки сидел за столом и ручкой с зелеными чернилами выводил строки в синей амбарной книге — он принципиально не доверял транспаренторам.
Писал он резюме последнего урока в классе Эви.
— Вот, например, такой интересный прибор - «сотовый телефон», — увлечённо вещал он ученикам тогда, показывая изготовленную из папье-маше модель. В его аудитории пахло минеральной водой и от мороза щекотало в носу, но зато детям на его занятиях разрешалось сидеть в пледах и пить тёплое какао. — Смотрите, с помощью этой штуки люди древности общались друг с другом на расстоянии.
— Профессор, это аналог наших транспаренторов? – спрашивал отличник Аспер.
— Ваш транспарентор - куда более сложный технический прибор. Многофункциональный. Но мне он не по душе, вернее будет сказать, для меня он слишком бездушный.
— В моем транспаренторе написано: «Шестимерный прозрачный куб. Содержит нанонейроны Гоукинса-Пальти…» О, прикол какой! - громко рассуждал здоровяк Дэн. - Предна.. предназначен для записи, воспроизведения и хранения информации. Выберите форму хранения данных и в случае допущения их э-во-лю-ци-о-ни-ро-ва-ния передвиньте желтый тумблер». Эй, куда тянешь лапы к моему какао? Тебе не всё равно, из какой кружки я пью вообще-то?
Профессор пытался успокоить ребят, сказав, что напитка сварено достаточно. На этом он закончил запись и посмотрел на дверь.
На его пороге стояла разозлённая Эви. Профессор вздрогнул.
— Эксперимент не удался?
— Не удался? — выпалила она. — Он прошёл отвратительно! Я ничего не узнала! Этот гад Иллюстрандис сожрал мой платок!
— Иллюстрандис? – удивился профессор. – Почему ты его так назвала?
— Он сам назвался. Сначала казался милым, а потом разобрал мой платок на атомы… - хмуро произнесла Эви. – Что мне теперь делать?
Девочка умолчала, что купила этот транспарентор на блошином рынке. Продавец уверял, что модель рабочая.
« Смотри, короче, сюда записываешь сюжет и допущения, — тараторил парень-продавец скороговоркой. — А вот тут выбираешь жанр: детская сказка, боевик, любовная драма, мультфильм, сектантская брошюра и это… впрочем, неважно. Через пару минут выдаст результат. Деньги давай и он твой».
Эви понимала, что её прибор отличается от тех, что были у более обеспеченных одноклассников, но надеялась, что он поможет. Ведь накануне она подошла к профессору Манки и спросила, можно ли при помощи транспарентора узнать что-то о её пропавших родителях. Тогда профессор предложил метод поиска по энергетическим частицам.
— Значит, это транспарентор с именем... И вот так он отреагировал… Эви, я... Я не ожидал такой реакции. По моим расчетам частицы должны были вернуться в исходное состояние. Я сам в тупике. Похоже, что это не обычный прибор, а нечто гораздо более древнее. То, что имеет имя.
— А предупредить раньше нельзя было?! - Девочка затопала ногами. - Не могли сунуть туда вначале что-нибудь своё? Зачем нужно было втягивать меня в этот дурацкий эксперимент?!
Она приготовилась кричать от досады. Её руки всё ещё помнили шёлк. Теперь там пустота. Как будто ей отрубили палец. Нет, хуже. Палец можно и пришить. Эви начала бить себя ладонями по голове, виня во всём случившемся.
— Ну, ну, Эви, погоди. Мы ведь ожидали результата? Так. И готовы были рискнуть ради него. Но результата нет…
— Как и платка, – выкрикнула девочка.
Профессор Манки задумчиво потряс куб и вынес вердикт:
- Не спеши отчаиваться. Мне кажется, я смогу вытянуть из него больше информации. Но мне нужно время. Приходи ко мне сегодня после уроков. После педсовета буду тебя ждать.
Эви раздражало спокойствие и некая отмороженность профессора Гриппозо Манки. Ведь он сам был необычным существом, целиком сделанным изо льда. Поговаривали, что его нашли в каком-то древнем леднике, более сотни лет назад, что ему больше миллиона лет и большую часть времени он провёл в анабиозе.
Дети, в том числе и сама Эви, поначалу относились к учителю-снеговику со скепсисом, ожидая, когда тот растает. Но вопреки всему рядом с ним Эви заряжалась странным ощущением того, что как бы ни складывались обстоятельства, всё реализуется как нельзя лучше. С этим чувством можно было пережить даже урок Истории.
Часть 2.
Эви ненавидела уроки Истории. Как-то ещё в начале учебного года учитель сказал им «История учит нас тому, что великие личности меняют мир».
Эви тогда подняла руку и спросила:
- А как быть тем, у кого нет великих родителей? Кого просто бросили?»
Класс замер. Историк поправил квадратные очки и сухо ответил:
- Историю пишут дети чьих-то родителей, даже не великих. А вот сироты, девочка, редко творят историю.
Из-за этих слов Эви сильно на него обиделась. Поскольку извиняться он даже не думал, её ненависть к предмету превратилась в личный бунт против системы. А сегодня утром настроение подпортила пропажа любимого шейного платка.
Настроение было паршивым, а тут ещё Ивон застыла в дверях, разглядывая свои крашеные когти. Когда Эви протиснулась в двери, слегка задев её плечом, блондинка театрально вскрикнула и рухнула на пол. Поднимал её пухлый паренёк по имени Томас, который как раз шёл отвечать домашнее задание к школьному цилиндру – сильно эволюционировавшему аналогу классной доски. Он поддерживал девочку так, словно она была сделана из дорогого фарфора. Та даже не взглянула на него, фыркнула и прошла на своё место. Мальчик блаженно закрыл глаза, вдыхая аромат её духов. Даже если бы сейчас вдруг случился конец света, он бы знал, что прожил жизнь не зря.
В отличие от Эви, Томасу история нравилась. Сейчас речь шла о периоде эры Междуцарствий и мальчик активно жестикулировал, подражая учителю. Эви поначалу пыталась слушать, но мысли быстро унесли её далеко-далеко. Вскоре девушка слишком погрузилась в свои заботы, чтобы вникать в рассказ Томаса. Это было состояние полного погружения в себя, в свои мысли, когда абстрагируешься от реальности настолько, что начинаешь засовывать в ноздри и уши лежавшие на столе карандаши.
«Интересно, сможет ли профессор Манки что-нибудь выяснить? Или хотя бы вернуть мой платок обратно. Но если опять ничего не получится?».
Она вспомнила Тишху. Приемная мать и так на каждый день рождения всем рассказывает эту историю. Она нашла Эви у своего порога, завёрнутую в одеяльце. Но кто мог оставить девочку там? Как-то раз Тишха упомянула две гигантские фигуры, которых испугалась и поспешила забрать ребенка, пока чудовища его не съели. «Вот бы найти этих гигантов! Может, профессор Манки всё-таки что-то выяснит?»
Девочка нервно кусала ногти. Больше всего на свете ей хотелось получить ответ, но урок как назло тянулся невыносимо медленно.
— В историю Эдреса эта эра вошла как эпоха Перемен, — монотонно вещал Томас, — ибо тогда перед миром, едва сбросившим иго прежних угнетателей, возник соблазн сложить оружие и установить гегемонию девяти великих народов…
Эви положила голову на парту. Ей было плевать на девять народов и на их гегемонию. Её родители пропали, пропал платок, а они проходят какие-то древние, никому не нужные войны. Как это может помочь их найти?
Она покосилась на Ивон. Та тоже витала в облаках, демонстративно игнорируя Томаса.
—. Между тем, в тот самый исторический момент их взаимная неприязнь наконец достигла предела, — продолжал нагнетать пафос толстяк. — Тогда лишь вмешательство восьми наложниц смогло спасти мир от надвигающейся катастрофы…
— Кого-кого? Наложниц?! — изумленно переспросил учитель, поправляя спадающие на нос квадратные очки типичным жестом поучающих кого-то очкариков. Стоящий возле школьного цилиндра паренёк залился пунцовой краской, а класс разразился громким хохотом. Ни в одном мире нет класса, который при удобном случае не позлорадствовал бы неудаче товарища.
— Восемь наложниц, они там… решили… — вызубренный на пятёрку урок безнадёжно катился в тартарары. Пухлый Томас покраснел как рак, в глазах проступили слёзы.
— Вот придурок, «наемниц» перепутать с «наложницами», — раздался бас крупного парня по имени Дэн, личности в школе известной, если не сказать — легендарной. Будучи абсолютно уверенным, что обязан проучиться столько лет, какова цифра класса, Дэн неукоснительно следовал собственному правилу, изобретенному им самим. Сейчас это был его четвертый раз в шестом классе, и парень буквально разбивался об стенку, чтобы остаться на второй год. Хотя их классный руководитель, профессор Манки, прямо пригрозил: если надо будет, то переведет его насильно. Вылететь из школы здесь не грозило никому. Ведь это была необычная школа, и за всю ее историю отсюда никого не выгоняли.
— Дебилоид! — диким хохотом ревел Дэн, и ему вторил практически весь класс, кроме стоявшего у доски раскрасневшегося мальчика Томаса, учителя и тех ребят, считавших, что смеяться над товарищем плохо.
— Восемь… Наемниц… они, в общем… того… — вызубренный слово в слово текст оказал мальчику медвежью услугу. Споткнувшись о первый же камень, он потерял нить рассказа и растянулся между двумя смысловыми дорогами. Сейчас ему было важно только одно, чтобы Ивон над ним не смеялась. Он вынес бы любые насмешки от кого угодно, но только не от неё. К счастью, блондинка полностью погрузилась в изучение своих ногтей
— Какая скукотня, — произнесла про себя Эви, отвлекшись от мыслей. — Опять битвы, воины. Ничего интересного. История скучна. Школа — вынужденная нелепость. Жизнь — слепая вероятность.
На уроке Истории Эви сидела как ворона на ветке: молчаливая, недовольная, готовая в любой момент вспорхнуть и улететь. Из того, что привлекает детей её возраста в сказках и историях, Эви не нравилось абсолютно ничего: ни волшебники, ни герои, ни прекрасные принцессы. Девочка понимала, что настоящих магов в их мире нет, герои — дремучий пережиток прошлого, а вероятность для нее вдруг стать принцессой была примерно на полпроцента выше, чем, например, для Дэна. Будучи редкой разновидностью детского скептика-пессимиста, Эви всегда убеждала себя в бессмысленности происходящего. Она представляла собой собирательный образ вечно недовольной школьницы, не умеющей заводить друзей. Впрочем, такие люди обычно притягивают приятелей сами.
— Рассказывай быстрее, — нервно торопил мальчика учитель. — Нам уже нужно переходить к новой теме, а мы все еще размусоливаем эту. Чего молчишь?! Ладно, все понятно, иди на место. Знаешь, древние говорили: «Негоже курице нести гусиные яйца». Если ты был не готов, зачем сам вызвался? Надеюсь, в следующий раз ты выучишь лучше.
Если бы урок проходил в нашем мире, у тех, кто хорошо знает людей, вроде Томаса, возник бы резонный вопрос: как этот парень вообще мог что-то вызубрить?! Лень и апатия Томаса были карикатурно утрированы, если не сказать, гиперболизированы. Чтобы выучить хотя бы две строчки, мальчику требовались все его скудные волевые резервы. Так бы оно было, если бы урок проходил в нашем трехмерном мире. В этой же Вселенной, самой большой из вселенных, дикообразном многомерном мире, время было величиной инертной, наподобие массы, а поэтому времени, выделенного на подготовку уроков, хватало и отличнику Асперу, который всегда с аптекарской скрупулезностью готовил домашние задания, и школьному трутню Дэну, который делал уроки с усердием морской звезды. Хватало этого времени и Томасу.
Эви же не считала нужным учить Историю вовсе. Учитель прекрасно знал об этом отношении, потому что она озвучивала его неоднократно. История не могла описать то, что случилось с её родителями – об этом историк честно предупредил на первом занятии, — а значит, была бесполезной.
— В эпоху Перемен девять народов едва не уничтожили мир. Но что их остановило?
— Опять битвы… Какая разница? – вполголоса буркнула Эви.
— Восемь наёмниц! – взволнованно выпалил Томас, пытаясь оттенить неудачу блестящим ответом. – Они вмешались и спасли всех!
— Наёмниц? Или наложниц? – ехидно уточнила Ивон. Класс снова захихикал. Парень покраснел ещё сильнее, чувствуя, как между ним и блондинкой вырастает гигантская пропасть.
— Важно не только то, что произошло, но и почему, — произнес учитель. – А что бы вы сделали на их месте? Вот ты, Ивон?
— Им повезло, что Ивон не оказалась на месте кого-то из них, — хмыкнула Эви про себя. – Иначе нам пришлось бы учить совсем другую историю, полную розовых соплей и глупых капризов.
— Я не знаю! – честно призналась Ивон. – Сейчас посмотрю, что скажет мой транспарентор.
В этом мире транспарентор служил средством коммуникации, правда работал он иначе, чем работает мобильный телефон. О древних средствах связи упоминал профессор Манки, но их устройство оставалось для школьников загадкой. Здешние школьники не были настолько зависимы от транспаренторов, как древние дети от мобильных телефонов и использовали их для конспектирования лекций и подготовки к урокам. Но у транспарентора была одна занимательная особенность – запоминать текущую обстановку и воспроизводить её. Об этом Ивон узнала случайно. Она нажала кнопку внутри прибора, надеясь получить подсказку.
Неожиданно аппарат включился на воспроизведение, и все присутствующие оказались в комнате Ивон. Сама девочка удивленно уставилась на саму себя, сидящую за обеденным столом. По бокам расположились мужчина и женщина – её родители.
— Завтра в школу пойдешь с грязными чулками, — сказала женщина. – У нас нет денег, чтобы стирать одежду каждый день. Побрызгаешь духами, никто и не почувствует ничего.
— Выключите это, пожалуйста, — замахала руками девочка. – Это очень личное! Я обещаю, что выучу вашу историю, только выключите!
Учитель поднял транспарентор и, не смотря на Ивон, произнес, обращаясь к классу:
— Ну что, ребят, выключить?
— Не, не надо выключать, — хотела бы произнести Эви, если бы желала, чтобы блондинка опозорилась по полной. Но промолчала.
— Да, давайте смотреть, это прикольно, — пробасил Дэн. – Лично я – за!
— Что вы делаете? — возмутилась одна девочка. Обычно она так тихо сидела, что Эви на неё ровным счетом никакого внимания не обращала. – Отдайте транспарентор обратно!
В этот момент Томас, стоявший ещё возле школьного цилиндра, раскрутил его. Со всех сторон на его поверхность упали бледные световые лучи и, отражаясь, будто от зеркала, явили перед шестиклассниками проекцию битвы князя Валисира и герцога Орза. Причем явили настолько отчетливо, что ребята сами будто бы очутились внутри сражения. Комната Ивон ушла на далёкий задний план.
— Вот, держи, — сказал Томас, отдавая Ивон её прибор.
— Спасибо, — только и смогла вымолвить девочка. По её виду было понятно, что у нее внутри кипела злоба. На учителя, на Дэна и тех одноклассников, которые за неё не вступились, даже на толстого Томаса, который вынудил её сказать ему «спасибо».
Долговязый учитель истории в вязаном белом пиджаке, напоминающем видавший виды больничный халат, носился по полю битвы, постоянно кликая пультом и делая оригинальные жизненные паузы, как на видеомагнитофоне, чтобы успеть указать тот или иной ракурс сражения. Ученики следили за ходом мысли со своих мест и конспектировали ключевые моменты в свои транспаренторы. В принципе, чтобы всё детально разглядеть, школьникам даже не нужно было подниматься из-за парт; сидячих мест здесь не было вообще, а все ученики стояли, облокотившись о парту — деревянное возвышение, напоминающее лекторскую кафедру. Чтобы ноги не уставали, сзади была предусмотрена специальная мягкая спинка в рост ученика. Настолько уютная, что некоторые, в частности Дэн, умудрялись спать стоя.
Между тем по аудитории, превратившейся в голографическое поле брани, летали отрезанные головы и отрубленные конечности — зрелище, в принципе, жуткое даже для взрослых, но ребята наблюдали за ним с неподдельным интересом.
— Гляди, сейчас будет, — один из учеников знаками показал своему ближайшему соседу. — Сейчас появятся… — от предвкушения искромётной шутки он обслюнявил собственный кулак, — восемь «наложниц»!
Восемь воительниц с диким победоносным криком жестоко вмешались в ход сражения. Их атаки были стремительны и мощны, так что многим войнам пришлось спасаться бегством.
— Ты видел? — жестами спросил паренёк у своего соседа, но тот покачал головой.
Его товарищ разозлился: — Ну ты даёшь, Аспер! Приглядись-ка повнимательней, какие огромные груди у той стриженной! — мальчик показал на себе примерно пятидесятый размер груди (хотя потом отряхнулся, чтобы ничего такого к нему не пристало), но такие габариты явно не соответствовали действительности. Десятый, одиннадцатый — не больше.
— Я не могу разобрать, кто из них кто, а ты про «сиськи»! Почему тебя волнует только это?! — раздражённо заметил сосед.
Эви посмотрела в сторону толстяка Томаса, который от страха спрятался под партой. Ей даже показалось, что она почувствовала его страх, хотя точно знала, что бояться им нечего. Тем более на уроках истории.
Все школьные кабинеты и студенческие аудитории этого мира устроены одинаково: впереди учеников всегда доска, справа находится дверь, а слева — окно. Кто придумал именно такое расположение — до сих пор неизвестно. Правда, рассказывают, что один профессор из Северной Италии решил поменять местами мебель в кабинете так, чтобы дверь находилась слева, а окно справа. Каково же было его удивление, когда ученики начали выходить в окно и смотреть на дверь. По-видимому, у них произошёл когнитивный диссонанс. По крайней мере, именно это профессор написал в своём отчёте перед расстрелом за подрыв доверия к североитальянскому образованию. Разумеется, потом преподаватель счастливо спасся от гибели и до конца своих дней зарёкся что-то где-то переставлять. Тем не менее несчастный опыт североитальянца никак не остановил тех, кто спроектировал школьные кабинеты этого мира.
Аудитория, в которой проходил урок Истории, как и многие другие, была круглой — внизу находился учитель и классный цилиндр, а ученики сидели как зрители в цирке, на уходящих вверх рядах. Разумеется, это была многомерная школа, а значит, и аудитории других типов здесь тоже были: прямоугольная, квадратная, в форме песочных часов и в форме ракушки. Старшеклассники говаривали, что им однажды пришлось работать в аудитории, сделанной в форме пряничного человечка.
Прозвенел звонок, если так можно назвать гигантский колокол на школьной башне. Эви быстро засобиралась выйти из кабинета. Может быть, профессор Манки что-то выяснил?
— Извиниться не хочешь? — произнесла Ивон, когда Эви завязывала развязавшийся шнурок сапога. Девичья рука поправила воротник рубашки подруги. — За то, что толкнула меня! И за то, что не заступилась. Подруга называется. Хорошо хоть сегодня не спорила с учителем, как обычно. Так спорить с учителем может только бешеная сорвиголова. Даже Дэн такого не может себе позволить. А ведь он дурак.
— Я просто высказываю свою точку зрения, — сказала Эви, поднимаясь с корточек и глядя на собеседницу. Ивон, её одноклассница и местная красотка (если так можно называть шестиклассницу), надула губки. Она считала, что так выглядит ещё привлекательнее. По крайней мере, в её классе практически все девочки завидовали красоте Ивон: её манере одеваться, краситься и причёсываться. Эви же, быть может, и было знакомо чувство зависти, однако она совершенно не понимала, как и в чём ей следует завидовать размалёванному пугалу, одетому в такую одежду, какую она никогда бы в жизни не надела. Ну, за исключением тех случаев, когда можно было кого-нибудь хорошенько позлить.
В свою очередь, Ивон была очень привязана к однокласснице и всем подряд говорила о том, что Эви является её лучшей подругой. Оно и понятно, ведь трудно представить кого-либо другого, на чьём фоне Ивон выглядела бы более эффектно. За исключением, быть может, толстяка Томаса.
Отличительной чертой одежды Эви раньше был коричневый шейный платок в виде короткого галстука, который она сама сшила из шёлкового детского одеяльца. Само одеяльце сгорело при пожаре, и единственное, что от него осталось — небольшой лоскут ткани. Платок она носила всегда — это была и дань памяти пропавшим родителям, и какое-то подобие строгости в школьной форме, которую безуспешно требовали учителя. Когда девочка злилась, она имела привычку прикусывать платок зубами, и к настоящему моменту ткань была уже штопана-перештопана, стирана-перестирана. Кроме платка, на Эви была тёмно-зелёная куртка, похожая на пиджак, голубая рубашка, дико яркие оранжевые шорты и не менее яркие гольфы цвета «взрыв на конфетной фабрике», причём каждый разного оттенка. Они напрочь перекрывали то подобие строгости, что было выше пояса.
Волосы Эви росли каштановыми клоками и были совершенно непослушными — торчали во все стороны и никак не хотели признавать средства для укладки. Девочка подвязывала их белой ленточкой, которая никакой смысловой нагрузки не имела, а болталась на волосах, как приставший к спине кота обрезок скотча.
Ивон же была одета совсем иначе: кружевное белое платье, похожее на свадебный наряд ретроградной цыганки, и диадема из стекляшек делали её похожей на принцессу в представлении детей возрастом до трёх лет.
Очевидно, администрация школы была более благосклонна к одним ученикам, позволяя носить что вздумается, другим же предъявляла жёсткие требования. Пару десятков лет назад пытались внедрить эластичные комбинезоны белого цвета, покрывающие тело с ног до шеи. Застёгивался этот комбинезон дурным образом на молнии сзади. Ах да, сверху ещё был капюшон, скрывающий волосы так, что непонятно, кто стоит перед тобой — мальчик или девочка. От идеи отказались, позволив выбирать одежду самим, но тогда ученики решили носить что-то строгое. Правда, в случае отличника Аспера это был строгий костюм с галстуком, чистый и выглаженный, а в случае второгодника Дэна — чёрные шнурки. Неясно, правда, выглаженными они были или нет.
Любая строгость повредила бы образу Ивон, но учителя простили бы ей, даже если бы она пришла в скафандре. Главным оружием красавицы-шестиклассницы были большие круглые светлые глаза, которые сейчас смотрели на Эви особым взглядом, не обременённым перегрузками, в особенности умственными.
— Ты это… извини меня, Ивон, — обычным тоном произнесла Эви. — Я и правда не хотела обидеть… Но после того случая ты что-то выглядишь слишком радостной, аж противно. Иди молока кислого выпей, что ли.
— А ты думаешь, поможет? — обрадовалась Ивон. У неё был абсолютный иммунитет против сарказма, на который она реагировала по-своему, по-ивоновски, оставляя в голове лишь безопасные огрызки фраз. Например, если бы ей сказали: «Ты красивая, но такая дура, Ивон», она бы услышала: «Ты красивая, Ивон».
— Надо будет попробовать. Слушай, у меня к тебе дело. Ты ведь не откажешь мне, правда-правда?! Скоро состоится большущий спортивный фестиваль. Подруга, ты себе не представляешь! И там же будет он, Грегори! Ах! Самый красивый парень в школе! Он такой лапочка! Такая душка! Послушай мой план.
Ивон подхватила медленно уползающую в сторону Эви — та предвидела, что будет происходить далее, — и притянула ближе к себе. Грегори Газго был спортивным красавцем из выпускного класса. За ним бегали практически все школьницы — и его параллели, и младше. Идеально сложенный блондин с телом небожителя имел лишь один видимый недостаток: он был младшим двоюродным братом шестиклассника Дэна, того самого великовозрастного обалдуя.
— Ты должна пойти со мной, — произнесла Ивон, и её глаза вспыхнули, как два бенгальских огня. — Мы обязаны попасть с ним в одну команду! Это мой шанс! Нужно узнать, в каком виде спорта он будет соревноваться. Поможешь?
— Мне кажется, это глупая затея, — произнесла было Эви, но не успела договорить, как её рука была подхвачена подругой, и они унеслись в сторону соседнего здания. Тело девочки потянулось вслед за рукой, молекулы встали на места. Правда, возмущение Эви сильно запоздало, оно застопорилось при перемещении.
Часть 3
Мироздание — огромная величественная крепость — всегда было во всех существующих мирах той осью, вокруг которой эти самые миры и вращались. Их существовало бесконечное количество: огромные и совсем маленькие, огненные и ледяные, цветные и чёрно-белые, волшебные и вполне обычные, заурядные. Было время, когда люди не верили в существование других вселенных, пока однажды утром не проснулись и не обнаружили, что живут в совершенно новой реальности. Мир стал неожиданно необыкновенным, волнующим и пугающим для обывателей, уже привыкших к размеренной жизни. Миллиарды существ из бесконечного числа измерений оказались лицом к лицу друг с другом. Вначале между ними существовала взаимная неприязнь: они боялись, воевали. Однако постепенно все научились жить в новом мире, потому что тот хранил бесконечное число возможностей для осуществления любой, даже самой дерзкой мечты; неисчислимое множество вероятностей, способных вскружить голову даже сказочному чародею.
Этот мир был одновременно и похож, и не похож на те сферы, из которых он был соткан, подобно веществу, которое учёные синтезируют из известных ингредиентов. Здесь простирались белые равнины под вечным льдом, плескались бескрайние океаны, манили к себе глубокие пещеры, а воздушные острова с замками и монстрообразные мегаполисы просто поражали воображение. На раскинувшихся от горизонта до горизонта полях так же неспешно, как и сотни лет назад, паслись ленивые коровы, а пастухи ровно так же, как их деды и прадеды, заигрывали с пастушками. Огромные яки помогали расчищать снег для прохода в замок ётунов, неподалёку от которого росло Мировое древо.
И в таком мире была Школа. Школа была именно Школой, а не привычным учебным заведением в нашем понимании. Для каждой параллели классов выделялось не то что отдельный кабинет, а отдельное здание, а то и целый комплекс, как это было у выпускного класса. Школа была отдельным городом, ограждённым по периметру стеной с восемью башнями. Внутри стены располагались корпуса, а внутри круга находился парк со всеми климатическими зонами, которые только могут быть. Здесь были озёра с разноцветными птицами, бескрайние равнины, горы, тёплые моря и заснеженные океаны.
Между зданиями восьмого и десятого классов находился зверинец. Причём звери жили не в клетках, а гуляли по специальному парку. Ведь давным-давно прошло то время, когда овцы боялись львов, а мыши — кошек. Здесь волки паслись рядом с курами, которые не обращали на них никакого внимания. Ни одно животное не было голодным или грязным.
О масштабах расстояний можно было судить хотя бы по такому факту: в водоёме, который располагался на территории зверинца, могло разместиться триста тысяч китов. Разместиться таким образом, что за сто пятьдесят лет своей жизни они могли ни разу не встретиться. А ведь водоём занимал лишь одну двадцатую часть парка.
Каждое школьное здание было выдержано в своём архитектурном стиле. Например, корпус Эви и её одноклассников тяготел к готике, а здание старшеклассников демонстрировало структурализм. Однако от того, что каждой параллели отводилось целое строение, количество учеников в них не прибавлялось — скорее, наоборот. Старшеклассников здесь было больше, чем среднего звена, а шестые и седьмые классы оставались намного многочисленнее начального. Пока Эви и Ивон об этом не задумывались, но если бы они не телепортировались, а прошли пешком, то увидели бы закрытые и обветшалые корпуса младшей школы. Все заведения с первого по пятый пустовали. Класс, в котором училась Эви, был последним годом набора объединённого мира. Они были последними детьми этого странного измерения.
