Czytaj książkę: «220 метров»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издано при содействии бюро «Литагенты существуют» и литературного агента Екатерины Тихоновой

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Ларионов

Дизайн обложки: Юрий Буга

В оформлении обложки использовано фото: Михаил Огнев / PhotoXPress.ru / Legion-Media

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Овчинникова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Глава первая,

в которой мы погружаемся в исторический район Петербурга – Пески и знакомимся с любителем старого города, агентом по недвижимости Михаилом, а также обитателями коммунальной квартиры на 5-й Советской улице.

«Ровно полтора года», – понял Михаил, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж. Жители последней коммуналки в парадной расселялись под его напором, а также благодаря деньгам будущего владельца. Тот торговался на каждом шагу, хоть был богат и постоянно заявлял, что деньги не проблема. Вообще, фраза «деньги не проблема» означала, что клиент прижимистый и сложный, и Михаил ставил мысленную пометку.

На первой встрече Борис Иваныч расчувствовался и рассказал, что вырос в квартире этажом ниже и хочет на старости лет вернуться. Михаил не спрашивал, почему Борис Иваныч, который мог купить любую квартиру в Петербурге, возвращается в ветхий дом своего детства. Михаил никогда и никого не отговаривал, потому что и сам считал, что жить можно только в центре – у него была квартира на 3-й Советской в доме, собравшем пеструю компанию жильцов. Здесь были и столетние коммуналки, и выкупленные квартиры. Михаил любил старые дома и дворы-колодцы. Каждая потертая ступенька в его парадной кричала о богатой истории. Михаила не занимало величие империи, в которой строились дома. Ему был близок мир закрытых дворов-колодцев, кухонь, прихожих со старыми печами, черных лестниц, десятков потертых звонков, бородавками торчавших возле входных дверей. Он любовался потеками краски, отжившими свой век дверными колокольчиками, оттисками на кирпиче. Поэтому схожее душевное движение покупателей ему было близко и понятно, так что в агентстве недвижимости ему доверяли клиентов, романтизирующих старый, потертый, но незабытый мир. Таких же, как он сам.

Единственное, что позволил себе Михаил с Борисом Иванычем, – предложить ему другую, менее проблемную коммуналку с точки зрения количества и состава участников. Было несколько вариантов здесь же, в Песках. Но клиенту все было не то – вход со двора, скудное освещение или ремонт, уничтоживший лепнину и печки. Один дом оказался недостаточно старым. Он так и сказал: «Дому всего сто лет». Ясно было, что новую квартиру клиент переделает, перекроит, но сделает это правильно, с уважением. Михаил любил эту черту. В конце концов Борис Иваныч позвонил Михаилу сам, без посредника в лице агента, и попросил заняться расселением коммуналки в его родной парадной. Говорил, что чувствует тепло, что его тянет в родное место и все такое. Тогда-то и прозвучала фраза о деньгах, которые не будут проблемой, а еще обещание дополнительного гонорара, если расселение совершится в терпимые сроки. Они не оговаривали, какой именно срок будет терпимым, но договорились о пятистах тысячах на руки после сделки.

Квартира на 5-й Советской, 34 изначально не шла под расселение. Клиентом агентства было только семейство из комнаты номер три – мать и двое подросших сыновей. Они продавали комнату, чтобы купить двушку в спальном районе. Борис Иваныч ухватился за эту возможность. Предполагалось, что он выкупит комнаты по очереди. Но агентство заслало владельцам Михаила – разговорчивого, в неидеально отглаженных рубашках. Он одевался просто, чтобы быть своим парнем всюду и со всеми. Он уговорил владельцев расселиться буквально за неделю. Причина была самой банальной: в коммуналке обитали два алкоголика, которые сидели у остальных жильцов в печенках.

Михаил с облегчением считал ступеньки. Хоть коммуналка и была ему симпатична, он тем не менее ждал завтрашнюю сделку: длинная очередь у нотариуса, где владельцы подпишут бумаги на продажу и на встречную покупку, потом вся дружная (на самом деле нет) толпа направится в банк, где проведет столь же утомительное время в ожидании закладки, получения и обмена деньгами. Конечно, ему придется вернуться в квартиру для сверки счетов, для получения ключей, но это не более чем приятные мелочи. Нотариус, банк – границы, означающие, что его работа закончена.

За полтора года он запомнил количество шагов от комнаты до комнаты; до первой печки, обклеенной газетами пятидесятых; до второй печки, залитой масляной краской; до промежуточной комнаты, где живет программист; и от нее – до кухни. На кухне проводились общие сборы. Ему даже выделили уголок между печкой и плитой Алкоголика Первого. Михаил вычистил свое рабочее место и принес пару картонных коробок, в которых хранились документы. Не самые важные – справки, выписки и столетние, поеденные тараканами поэтажные планы.

Десять владельцев – не баран чихнул. Общий сбор в коммуналке отнимал силы и нервы. Сначала неделю согласовывалось удобное всем время, когда все были свободны от работы, дежурств, отпусков, развозов детей по кружкам и прочих хлопот. Но потом у кого-нибудь случался форс-мажор. И они писали и сообщали, что задерживаются, преподносили важно «задерживаюсь», словно опаздывала не меньше чем королевская особа. Больше всего проблем доставляли алкоголики, которых Михаил называл про себя Алкоголик Первый и Алкоголик Второй, согласно расположению их комнат. Комната Первого находилась ближе к входу, а Второго, соответственно, дальше. Они были примерно одного возраста, спившиеся и обросшие, звали их Романом Петровичем и Иваном Вадимовичем. Впрочем, Алкоголик Первый еще как-то держался, а Второй опустился окончательно. На глазах Михаила его комната превратилась в свалку, а самого Ивана Вадимовича он пару раз заставал спящим на подоконнике пролетом ниже. Спьяну он не мог открыть дверь ключом самостоятельно, а другие жильцы отказывались его пускать. Михаил будил его и помогал дойти до комнаты. В любое время года и суток Иван Вадимыч носил потертую кожаную косуху с вышитой на спине красной розой. Косуха все меняла. В ней Иван Вадимыч был не просто алкашом, но человеком с таинственным и сложным прошлым, не выстоявшим под напором судьбы. И это Михаилу нравилось. В темных переплетениях коридоров, комнат, кухонь с ванными за занавеской жили самые необычные, самые странные люди.

«Ровно полтора года, черт возьми», – подумал Михаил. Своеобразный рекорд в карьере. Есть, конечно, коммуналки, которые расселяются годами. Квартиры с несговорчивыми бабками, которых скорее вынесешь ногами вперед, чем уговоришь продать жилье. Но у Михаила все получалось быстрее, ловчее. С ним коммунальные жильцы были сговорчивее, цену не заламывали, заоблачных требований к встречке не предъявляли. Была и вторая причина, помимо любви к старым домам, по которой ему поручали расселения, – невероятное умение расположить людей к себе. Вместе с ним шли дар убеждения, внимательность, способность запоминать разговоры, каждую мелочь биографии – свадьбы, разводы, количество детей, профессию и прежние места работы. Какое-то время Михаил подозревал в себе черты излишнего конформизма, но потом подозрение само собой забылось, и он стал думать о себе как о гиперобщительном человеке, «своем парне», который помогает людям.

Одна старушка, та, что была не в себе, доставила хлопот. Переехать в однушку на Парнасе она была не против, но периодически на нее накатывало, и она меняла мнение, посылала Михаила подальше, а от приезжавшей ему на подмогу дочери запиралась в комнате. Недееспособной она не была, объясняла дочка. Обычные, знакомые ей с детства выкрутасы, усугубившиеся с возрастом.

Алкоголик Второй, Иван Вадимыч, тоже помотал нервы. Пару месяцев назад позвонил и стал говорить, что передумал, что комнату не продаст, потому что в ней родился, в ней и умрет. Пришлось напомнить ему биографию – в комнату он заселился в девяностом, когда из отдельной двухкомнатной квартиры его из-за пьянок выгнала жена. Алкоголик молчал, прифигев от подробностей собственной жизни, которые Михаил запомнил еще при первой встрече, и разговор на этом закончился. Однако в следующий месяц он попил изрядно Мишиной крови – требовал увеличить сумму выкупа то на миллион, то на два, то на пять, путался в количестве миллионов, просил подыскать ему другую встречку, дескать, найденная далеко от метро и так далее и тому подобное.

Причина такого поворота была неясна даже его собутыльнику.

– Долбанулся он, Михал Сергеич, да и все тут, – объяснил он.

Покупатель, поскрипев, согласился повысить цену на пятьсот тысяч. Через пять минут после того, как Михаил сообщил эту новость мятежному собственнику, взяв обещание никому не рассказывать, телефон агента оборвали другие владельцы с возмущенными требованиями увеличить и им сумму на пятьсот тысяч. С таким раскладом не согласился уже покупатель. Пришлось лично проходиться по собственникам, уговаривать, успокаивать. В очередной раз Михаил посетил и Ивана Вадимовича, принес дорогой водки и закуски. Они выпили, и Михаил снова уговаривал, пытался понять причину резкой смены настроения, но толком ничего не узнал. Однако через месяц все уладилось, как будто ничего не было – Иван Вадимович откатился на прежние условия, извинялся за задержку. Как узнал Михаил позже, от мятежа Алкоголика Второго отговорил Алкоголик Первый. За это Михаил презентовал ему бутылку виски. Все выдохнули и стали готовиться к сделке.

Сама по себе непростая история с десятью разными владельцами и десятью встречками осложнялась раздолбайством самих владельцев. Документы были в порядке у дисциплинированных единиц. Остальные бумаги готовились под тщательным присмотром самого Михаила. У кого-то, у обоих алкоголиков например, они были утеряны. Кто-то жил в комнате, доставшейся от родни, не заморачиваясь оформлением собственности.

Так, в спорах и в подготовке бумаг, прошло полтора года. Казалось, что вот-вот, за поворотом, все будет готово и квартира выйдет на сделку, но за поворотом оказывался следующий, потом еще и еще. Михаилу даже стало сниться, как он бродит по сумеречным пустым Пескам, ныряет в одну арку за другой, проходит по дворам-колодцам, заключенным в каменные мешки домов, выходит на узкие улицы – и так без конца. Во сне он шел то в квартиру на 5-й Советской, то к себе домой, но не находил пути. Он просыпался и недоумевал – ведь надо было перейти улицу и повернуть направо, почему он не сделал этого во сне, а потом засыпал и видел все тот же муторный сон.

Михаилу нравилась расселяемая квартира. Объект площадью 220 квадратных метров, двусторонний: окна на улицу и в колодец. Просторная прихожая, заваленная классическим коммунальным хламом, за который жильцы цеплялись, как за сокровища, – подборки советских журналов, связанные бечевкой, довоенные велосипеды, коньки, лыжи, старые чемоданы с обитыми железом углами. Вещи лежали на полу, выпирали с антресолей, прикрытые полуистлевшими шторками. Велосипед и лыжи покоились на крюках, вбитых в стену. Вперемежку с этим шли вешалки и тумбы, девять – на девять комнат, и уголок с вбитыми в стену гвоздями, куда Алкоголик Второй вешал одежду за отсутствием собственной вешалки. В квартире было принято разуваться сразу при входе, и это правило тоже было симпатичное – коридор, кухня и санузлы были условно чистыми. Когда Михаилу стало понятно, что вальс с этой квартирой придется танцевать долго, он принес свои тапочки, и они уютно ждали его справа от входа.

Комнаты располагались так: пять с одной стороны и четыре с другой, ванная, затем коридор поворачивал направо у круглой печки, сохранившейся еще с постройки дома, вел к еще одной комнате, туалету и приводил в огромную кухню. По двум стенам кухни шли плиты и шкафы жильцов, они полностью отражали возраст, социальное положение, пол и доход каждого. У стояка в ряд расположились раковины разной степени чистоты. Посередине находился общий стол, заставленный посудой. В углу жильцы поставили дополнительную ванну, прикрытую шторкой с дельфинами. Людей было много, и, чтобы не ждать очереди помыться, они скинулись на установку ванны в кухне. Мылись там по договоренности – до пяти и после одиннадцати вечера, когда народу было меньше всего. Рабочая печь на кухне прикрыта клеенкой, но при желании можно проверить тягу и готовить на ней. На печи четыре конфорки, четыре кругляша, которые закрывались несколькими кольцами разного размера, регулирующими жар.

У Михаила в квартире тоже была печь, но для отопления, а не для готовки. Одним боком она выходила в коридор, другим – в детскую. Терракотовые изразцы с ландышами и птицами были залиты слоями белой масляной краски, из-под которых только угадывались их силуэты. На реставрацию печки требовалось триста тысяч, которые никак не находились. Остальные двести от сделки, обещанные покупателем, он планировал потратить на повторный ремонт в ванной – там неудачно положили ламинат, а стеклянная штора подтекала.

Михаил жил в семи минутах от коммуналки на 5-й Советской и часто и с удовольствием ходил туда пешком даже тогда, когда вопрос можно было решить по телефону. Визиты он обычно планировал на вечер. Ему нравилось спускаться по лестнице в собственной парадной – не слишком чистой, но обновленной и оживленной. Стены и потолок покрашены в нежный бежевый цвет. Провода уютно переплетаются над квартирами. В новостроях их прятали, и это было не то – не живо.

На его 3-й Советской улице был высажен шиповник, а на 4-й Советской – сирень. Они цвели и пахли в начале июня. 5-я Советская была без зелени, но, с другой стороны, ничто не отвлекало от безупречной геометрии улицы, от нежного цвета домов, от маскаронов и завитков на фасадах. Идеальная геометрия заканчивалась в Овсянниковском саду, улица упиралась в его высокие кудрявые каштаны. Особенно хорошо здесь в белые ночи, в девять-десять вечера – солнце уже скрылось, но сумерки еще тянутся. Тянутся, но не заканчиваются, светлеют и становятся новым днем. Приятно идти по делам, чувствовать запах цветения и думать о сумерках, перерождающихся в утро.

Дома на пути тоже уютные – фасады не слишком обшарпанные и не слишком новые, в самый раз, как удобные ботинки. За стеклами – богатый мир, сокровища, жемчуга и сапфиры: коммунальные кухни, обычные кухни, стойки отелей, горшки с цветами, кошки, детские игрушки. В щели в шторах открывалась чужая жизнь. Указатели: стоматология, юридическая помощь, кафе, квест-комнаты, апарт-отель, ремонт обуви и изготовление ключей, цветы и кофе, кофе и цветы. Старый Петербург в такие вечера распахивал пальто, прогуливался неторопливо по собственным улицам, одобрительно оглядывал своих детей. Каждый фасад, зелень кустов и травы – во всем была старая, проверенная временем красота.

Михаил открывал дверь своим ключом. Затем надевал тапочки, отсчитывал шаги до нужной комнаты, стучался, дожидался, когда с той стороны ответят «Входите!», входил и решал бесконечные вопросы, советовал, записывал, давал нужные контакты, помогал записаться в МФЦ и так далее, без конца.

Разумеется, были и другие клиенты, другие объекты. Михаил вел две-три сделки одновременно, и его день был заполнен показами, а также встречами в агентстве. Их Михаил тоже любил, потому что витринные окна обеих переговорных выходили на улицу Рубинштейна. Секретарь Ирина Петровна – суровая офисная работница, которую не хотелось называть никак иначе, хотя в агентстве все обращались друг к другу на «ты» и по имени, – приносила чай и кофе в чашках Императорского фарфорового завода. От большого деревянного стола становилось тепло даже в пасмурную погоду. Для особо важных гостей Ирину Петровну просили зажечь биокамин, вмонтированный в стену. Живой огонь оживлял и переговорку, и улицу за окном, и прохожих.

История с коммуналкой началась в конце хмурого апреля и окончиться должна была в конце ноября. Покупатель получит квартиру, снесет стены, установит новые и, под полыхание огня в биокамине, будет с бокалом коньяка вспоминать детство, когда соседи казались дружными, а мир – добрым и ласковым. Коммунальные жильцы разъедутся по новым квартирам в спальных районах. К обитателям таких районов Михаил относился с сочувствием, как к людям, которым серьезно не повезло в жизни, вследствие чего они вынуждены каждый день видеть панельные многоэтажки.

Вечером накануне заключения сделки он шел на 5-ю Советскую пешком, наслаждаясь городом и ощущением, что вот-вот, через несколько часов, трудное дело будет закончено. Ожидание будущего облегчения было сильным, как после долгой зимней прогулки предчувствовать, что сейчас снимешь дома тяжелый пуховик и плечи заноют, освобожденные от груза. Примерно с таким ощущением он пересекал Советские и любовался голыми ветками шиповника и сирени, сбросившими листья и замершими в ожидании снега.

Он открыл дверь своим ключом, с наслаждением проворачивая его в последний раз, и в последний раз с удовольствием надел тапочки. Решил не вызывать жильцов поодиночке, а крикнул на всю длину коридора:

– Коллеги, я пришел!

Глава вторая,

в которой Михаил проводит последнюю встречу перед продажей квартиры, а обитатели коммуналки предстают перед читателем во всем своем великолепии.

В комнатах началось шевеление – прекратились разговоры, зашуршали тапочки. Двери открывались, соседи приветствовали Михаила. Владельцы, некоторые парами, выдвигались на кухню, несли свои табуретки, стулья. Студентка Варя тащила кресло-мешок. Жильцы шли по коридору и зажигали свет – три лампочки по дороге на кухню, каждая с отдельным выключателем. Михаил не терпел пещерной темноты в коридорах коммуналок, она пугала его, у себя в квартире он протянул световую дорожку во всю длину от входа до кухни. Но тут старушка-не-в-себе, Нателла Валерьевна, была помешана на экономии, остальные жильцы устали с ней бороться.

Повернув за угол, Михаил стукнул условленным «кодом» в дверь программиста: два стука, пауза, один – выходи.

– Минутку, – отозвались из комнаты.

Михаил толкнул дверь и шагнул внутрь. Паша сидел за столом, на котором стояли фигурки из Гарри Поттера размером с палец. В комнате сильно пахло спиртом. Паша тряпочкой протер фигурку Гермионы и поставил ее на стол к остальным.

– Что за запах? – спросил Михаил. – Вступили в клуб к нашим алкоголикам?

Программист рассмеялся. Он кивнул на куб – 3D-принтер.

– Заказали коллекционные фигурки на день рождения.

– А пахнет чем?

– Техническим спиртом. Надо протирать после печати.

Михаил взял и покрутил в руке фигурку Гарри.

– Ничего так.

– Михаил Сергеевич, мы ждем, – раздался голос позади.

Михаил обернулся. Это была Валентина Афанасьевна, старушка-в-себе и старшая по квартире. В ее обязанности входил сбор денег на коммунальные расходы и решение общих бытовых вопросов. Она недовольно повела носом и прикрыла дверь. Михаил и Паша вышли и направились на кухню. За ними шла Нателла-не-в-себе и выключала свет. Через два щелчка Михаил дошел до кухни с единственной лампочкой без абажура. Общие и одиночные встречи на кухне проводили постоянно, необходимо было читать и подписывать документы, и год назад Михаил принес матовую энергосберегающую лампочку, выкрутил старую, покрытую пылью и паутиной, и на кухню упал ровный холодный свет. Одной лампочки было недостаточно для этого большого помещения с высокими потолками, но она светила ровно туда, куда Михаилу было нужно, а остальное его не волновало.

Владельцы рассаживались, Михаил сразу заметил – не хватало обоих алкоголиков, наверное, набухались и спят, ну да ничего, он зайдет к ним сразу после. Старушка-не-в-себе, войдя на кухню, осмотрелась, поджала губы и потянула руку к выключателю. Этот жест вызвал дружное:

– Нателла Валерьевна, не выключайте!

«Не выключайте» у некоторых прозвучало как «не надо» и «ну хватит уже», но Михаил обратил внимание на дружное, отточенное «Нателла Валерьевна». Старушка присела на стул у печки. На самом деле благодаря ей печку в свое время не снесли, как и не убрали из прихожей круглый дровяной обогреватель – в девяностые много старины по глупости посносили и поубирали, но сейчас это старье реставрировали, лакировали и встраивали в интерьер.

– Ну что, коллеги, поздравляю. Сегодня последняя встреча перед сделкой!

Михаил произнес приветствие, как конферансье, и ответом ему были аплодисменты. Жильцы в большинстве обладали чувством юмора и подыгрывали.

– Михаил Сергеич, сколько по времени займет сделка?

– Михал Сергеич, мне надо брать квитанции по коммуналке за весь год или только за последний месяц?

– Миша, скажи, дорогой, есть ли там парковка?

– Заткнитесь вы, записюны немытые, – зашипела Нателла Валерьевна. – Дайте сказать этому малахольному.

Значит, сегодня у нее обострение. Соседи зацокали на ее выпад, а Михаил молча проглотил, что его обозвали малахольным. Нателла могла и не так.

В первую очередь он рассказал о времени и месте сделки. Потом сориентировал, сколько она займет по времени. Затем – по документам и их давности, каждому был роздан чек-лист. Решили вопрос с опозданиями и отсутствием некоторых владельцев. «Некоторыми» были алкоголики, но Михаил заверил, что обзвонит всех собственников за час и, если те не ответят, явится сюда и лично за шкирку приведет их к нотариусу. Внутренне он вздрогнул, когда говорил это, потому что не был уверен, хватит ли ему сил, если забухают оба. Но его «за шкирку» было воспринято собственниками одобрительными кивками и смешками. Еще было море вопросов по очередности подписания (не имеет особого значения, потому что в конце подписывают все вместе), срокам выезда из квартиры после сделки (покупатель благосклонен и разрешил оставаться сколько нужно, понимает, что нынешним владельцам нужно привести в порядок новое жилье) и так далее, и так далее. Михаил почувствовал, что вопросы не заканчиваются, а он уже начал выдыхаться. Посмотрел на часы и обнаружил, что он провел за разговором ровно час. Он красноречиво поднял брови, снова взглянув на часы, и владельцы засобирались. Сыпались последние, уже не важные вопросы. По очереди прощались и благодарили. Нателла Валерьевна пропускала всех вперед, держа руку на выключателе, но не выдержала и щелкнула до того, как вышли все соседи, на кухне наступила темнота. Раздались возмущенные возгласы. Программист Паша включил свет заново и подтолкнул Нателлу в сторону коридора.

Михаил направился в комнату Романа Петровича. Первый раз постучал тихо, прислушался – за дверью тишина. Свет не горел. Он постучал громче – нет ответа, толкнул дверь – заперто. Пять шагов до комнаты Алкоголика Второго. Снова тихий стук, на который из-за двери ответил хриплый голос:

– Входите!

Роман Петрович и Иван Вадимыч были здесь. Первый сидел на диване, хозяин – на табурете. Между ними стоял табурет с бутылкой зубровки, крупно нарезанной колбасой и ломтями хлеба.

– Мишаня, дорогой! Садись к нам, мой хороший! – воскликнул Иван Вадимович, указывая широким жестом на диван. Сегодня его косуха лежала на диване розой вверх. На хозяине были грязнейшие футболка и джинсы. Михаил впервые заметил, что роза, раньше казавшаяся ему ярко-красной, на самом деле имеет грязно-бордовый оттенок, а некогда зеленые листья стали бурыми.

Иван Вадимыч протянул руку к письменному столу, придвинутому к окну, и взял с него рюмку, посмотрел на нее, прищурив глаз, дунул, стукнул ею о табурет и налил настойки до краев. Мишаня не стал отказываться. Надеясь, что спирт убил все микробы, он выпил стопку и закусил серым хлебом. Он нарушал правила агентской этики и наслаждался каждой секундой нарушения: как паленая настойка обожгла горло и как кисловатый хлеб потушил пожар, вызванный зубровкой. Собутыльники тем временем продолжали прерванный разговор.

– Так что, Ваня, вот так. Живем дальше.

– Рома, устал от этого знаешь… – Иван Вадимыч постучал себя кулаком по грудной клетке, всполошив запахи, спрятавшиеся под одеждой.

Михаил невольно отпрянул, но мгновенно овладел собой.

– Ладно, Ваня, давай допьем, да и расходимся, – сказал Роман Петрович.

Он взял бутылку и разлил остатки по трем рюмкам. Они чокнулись и выпили. Михаил удивлялся этому свойству алкоголиков – им не было жалко водяры для случайных собутыльников, внезапных гостей и других левых людей. По логике они должны были беречь добро для себя. Но, работая с коммуналками много лет, Михаил понял, что в сути алкоголиков – делиться, чтобы люди сделались близкими и дорогими. Алкоголиков Михаил считал добрыми в отличие от наркоманов.

Берлога Ивана Вадимыча представляла собой восемнадцать расположенных пеналом, скудно освещенных квадратных метров. Некогда модные коричневые обои отходили от стены у самого потолка. Комнату не раз затапливали соседи, и потолок приобрел такой же коричневый цвет. Окно выходило во двор-колодец и света почти не давало, от этого у Михаила было ощущение, что он находится в гробу, в котором могильщики милостиво оставили щель, чтобы покойный не заскучал. В правом дальнем углу висела густая паутина – жилище паука Васьки, которому Иван Вадимыч в сезон ловил мух.

Свободными были только узкий проход от двери до дивана да пятачок перед ним, где сидели хозяин и гости. Письменный стол был заставлен едой. На диване Иван Вадимыч спал, ел и смотрел телевизор, приткнувшийся на груде вещей напротив. Остальное пространство было занято невообразимой кучей из одежды, мебели, матрасов, обуви, книг, посуды и прочего, перемешанного и сжатого в плотную массу, на которую при желании можно было опереться. К удивлению Михаила, когда он впервые посетил эту комнату, вещи не пахли, наверное, попросту обветшали и устали вонять. Зато в комнате всегда стоял запах крепкого алкоголя и немытого Ивана Вадимыча.

– Ты, Мишаня, не кипишись, – доверительно склоняясь, сказал Иван Вадимыч. – Мы завтра – как штык.

– Нателла сказала, что мы долбоебы и все просрем, – добавил Роман Петрович. Он составил рюмки и остатки закуски на стол, ладонью смахнул крошки прямо на пол и поставил стул под стол. Иван Вадимыч пьяно кивал, подтверждая. С каждым кивком он склонялся ниже и ниже – видимо, открывал настойку и начинал еще в одиночестве. Роман Петрович аккуратно пересадил друга на диван, тот лег и подобрал ноги.

– Самое важное – завтра без опозданий и с документами, – сказал Михаил. – Вы знаете, где Иван Вадимович их хранит?

– Да вот же, – ответил Роман Петрович и, наклонившись над столом, выдвинул ящик.

В ящике находилась одна из пластиковых папок, которые сам Михаил раздал владельцам под документы. Михаил взял папку и тщательно проверил бумаги – свидетельства, справки, паспорт. Старые и новые бумаги были в полном порядке. Поколебавшись – взять папку с собой или оставить, он все же положил ее обратно и задвинул ящик.

– Все по списку. Главное теперь – явиться на сделку, – сказал он сам себе.

– Ты, Михаил Сергеевич, не волнуйся. Я его подниму, – заверил его Алкоголик Первый.

– У вас, Роман Петрович, все подготовлено? – спросил Михаил.

– Обижаете! Зайдите, посмотрите, – ответил тот.

В его комнате было чуть приличнее, но ровно потому, что не было навалено отжившего свой век мусора. Такие же отклеившиеся обои, только светлые, такой же коричневый от протечек потолок. Единственное окно выходило на улицу, но комнате-пеналу оно особо не помогало. Михаил представлял себе «свет в конце туннеля» узкой коммунальной комнатой с окном. Здесь пахло запустением, гнилыми яблоками, хотя самих яблок не наблюдалось, нестираным бельем, немного – водкой, но в основном старым неухоженным жильем. Роман Петрович был любителем старины, и одна стена у него была увешана неработающими часами с кукушками, а вторая полками, заставленными самоварами. В комнате был относительный порядок. Письменный стол выполнял роль только письменного стола. Вещи хранились в полированном шкафу. Часы и самовары, правда, покрылись толстенным слоем пыли. Михаил положил глаз на одни часы – небольшие, с шикарной цепочкой с шишечками. После ремонта и чистки они отлично вписались бы в его гостиную. Он рассчитывал прикупить их по дешевке, когда Роман Петрович будет выезжать.

Документы лежали на столе в точно такой же папке и были в полном комплекте. Роман Петрович пригласил выпить за окончание сделки, но Михаил отказался – Лена попросила перехватить детей, хотела пойти в бассейн. Поэтому он попрощался и вышел из комнаты, но на пороге его перехватила Нателла Валерьевна. Она караулила прямо у двери, поэтому смыться не удалось. Заговорщицки махнув рукой – «иди за мной», она направилась в свою комнату. Свет в коридоре она успела выключить, поэтому они оказались в кромешной тьме после того, как Михаил закрыл за собой дверь Романа Петровича. Восемь шагов от комнаты Алкоголика Первого до комнаты старушки-не-в-себе. Строго говоря, Нателла выглядела моложе лет на пятнадцать, но по возрасту, а ей было семьдесят семь, могла именоваться старушкой.

Ее комната была ярко освещена – люстра на пять рожков, бра над входом и около кресла у окна. Комната размером с квартиру в пятьдесят метров обставлена старомодно, но уютно. Буфет, холодильник. Столик покрыт скатертью и окружен обитыми поролоном стульями. По правую руку – компьютерный стол, за которым сидела девочка-подросток. Она повернула голову, когда Михаил вошел, и ответила на его приветствие лишь кивком. Посреди комнаты возле клетки, заполненной сеном, сидела гигантская морская свинка. Когда Михаил вошел, она перестала жевать, замерла и вытаращилась на него не мигая. Этот фокус она проделывала при каждом появлении Михаила, и он всегда наблюдал: моргнет или нет.

Нателла Валерьевна задерживала Михаила, но ощущение грядущего освобождения было таким сильным, что даже ее назойливость не раздражала.

– Михаил Сергеевич, я подготовила еще одну жалобу на этих козлов, – она красноречиво мотнула головой, хотя уточнения не требовалось. – Развели клоповник! А у меня ребенок! – она махнула рукой в сторону девочки, та надела наушники.

– Нателла Валерьевна, завтра же сделка, скоро съедете отсюда в отдельное жилье. Двухкомнатное, между прочим.

Старушка-не-в-себе подошла к нему близко-близко и заговорила о клопах, тараканах, язвах, чуме и инфекциях, трупах и трупном запахе, вонючих козлах, нестираных подштанниках. В комнате пахло едой. На столе стояла тарелка с бутербродами с колбасой. Желудок Михаила требовательно забурлил.

– Хорошо, хорошо, давайте сюда свою жалобу, – сказал он и немедленно получил документ в файлике, оформленный по всем правилам. Шапка, заголовок и длинный текст – лист был исписан с двух сторон. Жалоба оканчивалась затейливой подписью. Михаил делал вид, что читает, подавляя зевок, и косился на свинку – та все еще не двигалась и не моргала.

– Ну все вроде в порядке, – заключил он, выждав приличное время. – Завтра отдам кому следует.

Этих жалоб у него было восемнадцать – по числу месяцев, ушедших на сделку. Причем количество обвинений увеличивалось с каждым месяцем. Поначалу были только алкоголизм и тараканы, где-то месяце на шестом появились обвинения в убийствах, за ними поехала чума, СПИД и сифилис, а сегодняшнюю жалобу завершали «мерзотники». Нателла Валерьевна жила в коммуналке с 1976 года, дольше всех. Обычно такие дамы были старшими по квартире – следили за счетами, пробивали ремонт и замену сантехники. Увы, Нателла Валерьевна ограничивалась только длинными жалобами, которые, как оказалось, она ни разу не донесла даже до участкового.

– Наша Нателлочка переписывается со спортлото, – говорил Иван Вадимыч.

Она была единственной, кто не поделился своей историей с Михаилом. От дочки он узнал, что в прошлом Нателла – инженер на судоремонтном заводе. Михаил не удивился. Сумасшедшие и алкоголики часто бывали образованными людьми, и это добавляло им шарма. Кем ей приходилась девочка за компьютером, Нателла Валерьевна тщательно скрывала. Девочка не была зарегистрирована в комнате, никто не знал ее имени.

Михаил потянул еще полминуты, дожидаясь малейшего проявления жизни от свинки, но та держалась, не моргала и не двигалась.

– Ну все, Нателла Валерьевна, – сдался Михаил. – До завтра. Не забудьте документы.

Он ушел, заверенный, что документы ни за что не будут забыты и что она поднимет обоих алкоголиков, потому что из-за них, падлюк таких, она и меняет комнату в центре на какую-то Гражданку, которая ей не всралась вот нисколько – жила здесь полвека и еще проживет. Михаил посмеивался про себя. С легким сердцем, держа листок с жалобой в руке, он сбежал на улицу и заторопился домой, потому что Лена прислала уже два сообщения с вопросом, где он.

Пока он был на объекте, прошел дождик, и на 5-й Советской было свежо и светло. Михаил вдыхал прохладный воздух носом и выдыхал ртом, наслаждаясь каждым его кубическим сантиметром. Зазвонил телефон – агент клиента. Михаил с удовольствием ответил – даже этот зануда не смог бы испортить вечер.

– Михаил Сергеевич, добрый вечер, – раздался голос по ту сторону телефона. Николай Васильевич тянул гласные и имел вечно заложенный нос, отчего говорил как в трубу. За полтора года Михаил несколько раз пытался перейти на общение по имени и на «ты», но коллега делал вид, что не понимает. Миша считал его мудаком. – Я проверял информацию по дому, и в разных источниках указаны разные перекрытия.

– В смысле? – не понял Михаил.

– У нас по всем документам перекрытия железные с деревянным заполнением?

– Да.

– А на сайте жилищного фонда – деревянные!

– Так мало ли что там на сайте. Перепутали, – возразил Михаил.

– Смотрите, еще через знакомую сделал запрос в центральный ГУИОН, и у них тоже разнятся данные!

– Николай Васильевич, ну железные же перекрытия по всем документам. Мало ли что в архивах напутали. В одном месте ошибка появилась, информацию передают в другое ведомство по цепочке, вы знаете.

– Мне нужно переговорить об этом с покупателем. Дело в том, что в данных от тысяча девятьсот десятого года перекрытия именно что деревянные, меня это смущает. Возможно, ошибка пошла в другую сторону – перекрытия деревянные, а везде указали железные.

– Говорите, конечно, – холодно произнес Михаил. – Только завтра в два – сделка.

– Мне ли не помнить, – отозвался Николай. – Уж извините за дотошность, но не могу не проинформировать своего клиента.

– Хорошо, буду ждать вашего звонка, – смягчился Михаил. Николай извинился впервые на его памяти.

Но и этот разговор, после которого над сделкой нависла еле заметная угроза, не испортил настроение Михаилу. Борис Иваныч разумный человек, не станет глубоко копаться в перекрытиях и фигурально, и буквально. Ностальгия – сильнейшее чувство. Наверное, даже сильнее, чем любовь. Любовь с годами увядает, а ностальгия становится сильнее.

Лена ждала его в прихожей уже одетой. Веселый взгляд, поцелуй в щеку. Он сильно опоздал, а ей давно надо было выходить. Ни капли недовольства, ни слова упрека.

– Обе в ванной. Не забудь высушить феном, чтобы волосы лежали. Перед сном пусть сходят в туалет. Тебе еды нет, – сказала она, застегивая пальто.

– Закажу шаверму, – отозвался Михаил. – Тебе заказывать?

Лена задумалась, натягивая перчатки.

– Не, буду держаться. Возьму йогурта по дороге домой. Давай. – Быстрый поцелуй в другую щеку. Она открыла дверь и вышла. Бассейн работал до двенадцати, Лена ходила два раза в неделю, чтобы «не разжиреть окончательно».

За последние годы они оба прибавили в весе. Но Лена, несмотря на двоих детей, оставалась стройной, а Миша отрастил жирок. Он присел на пуфик, чтобы расшнуровать ботинки, посмотрел на себя в ростовое зеркало и погладил выпирающий живот. Его взгляд упал на рюкзак, с которым Лена ходила в бассейн. Он подскочил, распахнул дверь и выглянул в парадную. Шапка жены исчезала внизу.

– Рюкзак опять забыла! – крикнул он в пролет.

Шаги затихли, а потом стали подниматься, и с ними поднималось шуршание пуховика.

Закрыв за женой дверь, Михаил снова сел на пуфик. Пока снимал ботинки, смотрел на себя в зеркало. Темные волосы, широкий лоб, карие глаза. Нос чуть скошен вбок – студенческая драка. Если долго смотреть на нос, вспомнишь ночной холод, суетящиеся тени, взмах чужого кулака, хруст и сильную боль. Тонкие губы, обычный подбородок. На висках в прошлом месяце появилась седина. Одежда «своего парня». Из ванной доносился звук льющейся воды и голоса девочек. Михаил решил переодеться в пижаму и направился в спальню, но из ванной раздались плеск и вопль:

– Мама, скажи ей, она опять проливает воду на пол!

Дальше шли убаюкивающие дела: успокоить детей, отмыть, вытереть и посушить, как просила Лена, с расческой, для объема. Соня сразу забралась к себе на второй этаж, там включила фонарик и читала книжку с глазастым щенком на обложке. Маша потребовала читать ей «Гадкого утенка», которого потом попросила заменить на «Кота в сапогах», но и его не дослушала, попросила спеть «Одинокую звезду», потом – «По долинам и по взгорьям». Исполнив весь свой репертуар, Михаил под недовольные возгласы выключил свет и вышел из детской.

– Не закрывай! – крикнула старшая.

Михаил оставил дверь приоткрытой – чтобы старшей не было страшно, но было достаточно темно, чтобы дочки уснули. Минут десять из детской раздавались голоса, Михаила даже позвали жалобно, но он не поддался. В доме стихло.

Михаил заказал шаверму, и, пока ждал доставку, ему позвонил Борис Иваныч. Он долго извинялся и попросил вскрыть полы, чтобы убедиться, что перекрытия железные. Он даже нашел мастеров, готовых работать завтра утром, чтобы не переносить сделку.

– Вы меня извините, – сказал он. – Но если перекрытия на самом деле деревянные, получается, я сильно переплачиваю. Тогда цена квартиры должна быть меньше.

Михаил слушал и думал, что переоценил ностальгические чувства покупателя.

– Завтра будем вскрывать полы. Есть вероятность, что перекрытия деревянные, – пожаловался он жене, когда та, уставшая и заторможенная, вернулась из бассейна.

– Ну деревянные и деревянные, – ответила она, выдавливая крем на руки. Мысли ее блуждали далеко. Случалось, что на пару дней она уходила в себя, но всегда возвращалась. – Все равно купит.

От слов жены предчувствие освобождения вернулось – Миша не стал больше делиться тревогой и уснул, почти не беспокоясь за завтрашнюю сделку.

Глава третья,

в которой по неожиданной просьбе покупателя квартиры рабочие вскрывают полы, и сделка оказывается под угрозой.

Утро было занято чисткой зубов, умыванием и одеванием, не Михаила, разумеется, а дочерей. Собирали портфель, меняли форму – на первой обнаружилось пятно, Михаил суетился в поисках штанов для прогулок, потому что Лена постирала их вечером, да забыла, на какую батарею повесила.

– Давай я отведу, – сказала Лена, когда Михаил, посмотрев на часы, понял, что может опоздать на вскрытие пола. Пришлось отнести вниз оба самоката, потому что иначе они опоздали бы везде. Вся эта замысловатая логистика крутилась в голове параллельно с информацией о сделке и вскрытии полов, об объекте на Восстания, о новых непромокаемых ботинках, которые еще как промокали. Вот нужно быстро найти платье, в котором Маша будет ходить в саду, не слишком легкое, но и не теплое – отопление в микрорайоне жарит как в последний раз. Вот надо что-то закинуть в топку Соне, потому что сегодня они идут на завтрак после второго урока, и деточка помрет с голоду. Он пометался по кухне – времени сажать и кормить ее не было, бутеры, йогурт отпадали, а потом выхватил из шкафа детское молоко в упаковке с трубочкой и сунул его дочке, когда все уже стояли на пороге:

– Выпьешь по дороге.

– Я тоже хочу! – тут же потребовала младшая.

Михаил и Лена в два голоса сказали, что сейчас в саду будет завтрак, но Михаил все равно принес упаковку молока и, послав воздушные поцелуи, с облегчением закрыл дверь.

Он быстро принял душ, выпил сваренный в турке кофе. Из-за раздражения есть не хотелось. Обычно за тревогу, злость и нехорошие предчувствия в семье отвечала жена, но иногда, в особо звенящих случаях, Михаила тоже цепляло.

Без обычных легкости и радости он прошелся до коммуналки. Дверь была распахнута, оттуда по парадной разносились голоса. Николай Васильевич уже был на месте. В качестве рабочей силы он привел двух мужичков в спецовках. В прихожей и коридоре собрались зрители – оба алкоголика, вездесущая Нателла Валерьевна и программист Паша из комнаты на отшибе. Из дверей выглядывали Варя и жена Сухроба Зухра. Жители поздоровались, а Николай и Михаил пожали руки.

– Ну смотрите, – говорил один из мужичков Николаю Васильевичу. – Точно никто не скажет, в поэтажных планах расположение балок не указано.

– Если учесть, что балка под окном, то с шагом балок в полтора метра она будет как раз вот тут, – Николай тыкал пальцем себе под ноги.

– Давай попробуем. Вырежем метр на метр – хоть как-то да попадем, – сказал второй мужичок.

– Вообще, формально надо согласие всех владельцев, – протянул Николай, вопросительно взглянув на Михаила.

Он был прав. Но от перспективы сбора подписей и очередной отсрочки сделки у Михаила заныло в животе. Тем более оба алкоголика дружно сказали:

– Вскрывайте уже!

– Выясняйте быстрее, я хочу убраться из этого гадюшника! – подтвердила Нателла Валерьевна.

– Давайте без формальностей, – попросил программист Паша.

Мужички стали пилить и стучать. Продолжалось это долго. Паша ушел на работу. Варя убежала в университет. Опустив глаза, выскользнула из квартиры Зухра. Только Нателла и алкоголики остались следить за процессом. Оба еле стояли на ногах. Судя по всему, вчера они продолжили, потому что Нателла Валерьевна зашипела на них:

– Алкаши, мразота, убийцы и гондоны! Чтоб вы провалились, не видеть бы вас!

Роман Петрович вышел «за настоечкой по скидке». Михаил ушел на кухню, чтобы сделать несколько звонков. Через полчаса пиления, жужжания и стука раздались разочарованные возгласы.

Ровный квадрат стоял прислоненным к стене, а вырез обнажал внутренность дома: толстые доски пола с идеально белым срезом, словно пролежали здесь год, а не полтора века, под ними – мешанина из камней, песка, ветоши и какой-то невообразимой ерунды, от которой подкатывала тошнота.

– Что это? – спросил Михаил.

– Межэтажное наполнение. Не видели, что ли, раньше? – спросил Николай.

– Нет, – признался Михаил. – Мусор какой-то.

– Что еще могли положить сто пятьдесят лет назад? – нахмурился Николай.

Балки в вырезе не было.

– Не попали, – раздраженно сказал Николай.

Из своей комнаты выглянула Валентина Афанасьевна и встревоженно оглядела вырез в полу.

– Начальник, давай вырежем еще влево? – предложил мужичок.

Николай думал, и Михаил видел, как тот готов прекратить поиск балок, но вдруг Нателла Валерьевна сказала:

– Мишаня, у меня в комнате балка! Делали это, как его… укрепление, и там балка! Поднимай у меня!

– Какое еще укрепление? – с подозрением спросил Николай.

– У мокрых мест, – пояснила Нателла Валерьевна.

– А, понял. Укрепление балок из-за коррозии. Документы у вас есть? Тогда и вскрывать не надо, – сказал Николай.

– Да откуда, – махнула рукой Нателла. – Но точно помню – пол вскрывали, и прямо у стенки – балка. Пилите у меня, разрешаю.

– Зачем пыль-то да грязь поднимать? Я тоже помню, как у Наточки делали ремонт, и балки были – железные! – сказала Валентина Афанасьевна.

Николай задумался, и все замерли. Наконец он выдохнул и сказал:

– Давайте все же поднимем. Боюсь, покупатель запросит фотоподтверждение.

Компания переместилась в комнату Нателлы Валерьевны. Она указала на угол, смежный с ванной, а сама села на диван. Девочки-подростка дома не было. Свинка замерла и вытаращилась на вошедших. Прежде чем поднимать балки, пришлось очистить пол от вещей. Здесь стояло кресло, на котором лежали книги и журналы. Михаил впервые заметил, что полы в комнате старушки-не-в-себе выкрашены обычной коричневой краской.

– Прям от стены поднимайте. Там и старый вырез найдете, к ванной прилегает, – подсказала Нателла Валерьевна и едва слышно пробормотала: – Сучата.

В комнату заглянул Иван Вадимыч. Подтянулась Валентина Афанасьевна. Стали снова пилить и визжать. Николай играл в гляделки с морской свинкой. Потом, когда поднялась пыль, надел маску. Михаил размышлял, что делать с алкоголиками, чтобы привести их в чувство. Сейчас они найдут балку, потом он сбегает в магазин за энергетиком и в аптеку за антипохмелином, и через четыре часа, к сделке, оба алкоголика будут свежи, смогут нормально говорить, а главное – подписать документы, будучи в здравом уме и твердой памяти, и нотариус к ним не придерется.

Мужички закончили пилить и, подцепив квадрат, подняли его и поставили к стене. Они замерли и смотрели в дыру в полу.

– Что там еще? – раздраженно спросил Михаил.

На этот раз наполнение было современное – керамзит, но все молча смотрели на большой предмет, завернутый в плотный полиэтилен, обсыпанный керамзитом, как подарок на Новый год в коробке с орешками.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Николай.

– Трупец это! – радостно ответил мужичок-рабочий.

– Точно, все по-питерски! – подтвердил второй рабочий.

– Не может быть, у нас сделка сегодня, – простонал Николай.

– Вот нужно оно тебе было, – не заботясь о вежливости и выражении лица, сказал ему Михаил.

– Зато балка железная, – мрачно ответил Николай. Он сделал фото.

В самом деле, в разрез поместилось все – полиэтиленовый кулек с неведомым наполнением, орешки керамзита и железная балка, обновленная ближе к стене, соседствующей с ванной.

– Давай закроем? Кому оно надо, – предложил Николай.

Его вопрос остался без ответа, потому что всем было ясно, что этого не произойдет.

– Ну дела, – сказал рабочий.

Михаил пытался придумать, что в полиэтилене может быть, кроме самого очевидного. Гигантский плюшевый медведь? Ворох тряпья, которому полиэтилен придал форму? Старушка-не-в-себе все это время стояла, оцепенев, посреди комнаты и смотрела на труп в полиэтилене издалека.

– Нателла Валерьевна, вы знаете, что это? – спросил Михаил.

– Нет, – заторможенно ответила она, переведя на агента расширившиеся от ужаса глаза.

Михаил взглянул на свинку. Свинка не пошевелилась, но моргнула.

«Веришь ты этим своим», – раздался в голове Михаила беспощадный голос Лены.

– Ладно, давайте вызывать, – сказал Николай, доставая телефон.

– Кого? – не понял Михаил.

– Стриптизерш на твой юбилей.

Николай набрал номер и ждал ответа. Мужички-рабочие фотографировали вырез и сверток. Николай жестом приказал им прекратить и выйти.

– Подожди! – воскликнул Михаил, размахивая руками перед лицом Николая.

Ни один из них не заметил, что оба перешли на «ты». Николай сбросил звонок:

– Что?

– Давай проверим, вдруг там не труп!

– А что еще?

– Не знаю, такие же тряпки, как в прихожей. У нас сделка сегодня!

– Слушай, ты если хочешь проверяй, а я вызываю полицию.

Но Николай не стал звонить. Один из мужичков протянул им канцелярский нож, который носил словно специально для такого случая. Михаил наклонился над свертком, ощущая, как один за другим на плечи падают шубы, куртки, так что спина заныла моментально. Сначала он хотел разрезать слои полиэтилена в остром конце свертка, но подумал, что, пожалуй, испугается, если на него из разреза посмотрит мумия. Поэтому воткнул острый край ножа в сверток у самого распила, подальше от предполагаемого лица. Нож прорезал несколько слоев полиэтилена, и присутствующие, задержав дыхание, наклонились посмотреть, что там, но за слоями прятались еще слои. Михаил воткнул нож глубже, и с ужасом понял, что острие воткнулось во что-то вязкое, при этом раздался звук, словно он пропорол ножом плотную ткань. Михаил вынул нож, и в появившемся разрезе возникли несколько костяшек и пальцы коричневого, пересушенного цвета. Цвета вяленого мяса.

– Я звоню, – сказал Николай и снова набрал номер.

– А с трупом нельзя на сделку? – отчаянно спросил Михаил.

Мужички засмеялись.

– Ты нормальный? – сказал Николай. – Здравствуйте. Мы поднимали полы и нашли труп в перекрытиях. – Он закрыл микрофон пальцем и прошептал Михаилу: – Заплати рабочим, я верну.

Михаил, сидевший на корточках у дыры в полу, поднялся. Ноги затекли, и по ним вверх-вниз побежали противные мурашки.

– На сколько вы договаривались? – спросил он у рабочих в прихожей.

– Десять, – ответил один из мужичков.

– На двоих? – уточнил Михаил.

Мужичок медлил – думал, соврать или нет.

– На двоих, на двоих, – сказал второй.

Наличных не было, поэтому Михаил закинул на карту. Потом попросил закрыть первый вырез – ровная квадратная дыра еще зияла у входа. Мужички пристроили вырезанную часть на место, получилась заплатка.

– В соцсети ничего не выкладывать, – крикнул он вниз, когда рабочие уже спускались по парадной.

– Жене можно послать? – раздалось в ответ.

– Только адрес не говорите, – обреченно ответил Михаил, понимая, что фото укутанной мумии уже разлетелось по личкам и рабочим чатам.

Михаил закрыл дверь. В прихожей с несчастным лицом стоял Иван Вадимыч. В комнату Нателлы проскользнула Валентина Афанасьевна. Оттуда раздалось восклицание.

– Попали мы, Иван Вадимыч, – сказал Михаил.

– Все, менты едут, нотариуса я отменил, – из коридора явился Николай. Он снял с вешалки пальто и стал одеваться.

– Подожди, ты куда? А полиция? – спросил Михаил.

– Твой объект – твой труп, – ответил Николай. Он посмотрел на Михаила и продолжил: – Что нам тут обоим делать. Попросят – дашь мой телефон, я к ним в отделение приду.

– Ладно, – ответил Михаил.

Когда дверь за Николаем закрылась, он отправил жене сообщение: «Представляешь, мы нашли труп в перекрытиях. Сделку отменили», а потом привычно крикнул:

– Коллеги, выйдите на минуту, мне надо кое-что вам сообщить.

Глава четвертая,

в которой читатель узнает подробности повседневной жизни и детства Лены, а также историю ее первой любви.

«Привет, Ленка! Я смотрю, думаю: ты, не ты? Папа говорит, ты на свою маму похожа! Помнишь, как я тебе дохлую мышь в капюшон положил?»

Сообщение в забытый аккаунт в «Одноклассниках» пришло вчера вечером, пока Лена добиралась до бассейна. И вот, пожалуйста, привет из другой жизни. Оно подняло воспоминания о деревне, матери, первомайской демонстрации и звоне бьющегося стекла. И еще – о долгой дороге, которая никак не заканчивалась. У Лены получалось не думать об этом в обычной жизни. Но сообщение Кости взбудоражило ее. Ведь он, как ни крути, был ее первой любовью. Ночью она спала плохо.

На работе была запара, грузили реквизит для спектакля ко Дню бабушек и дедушек. Машину дали на три часа, разбирайся как хочешь. Лена попросила помощи у старшей танцевальной группы. Но подростки ржали как больные, роняли коробки, и толку от них было мало. Сначала нужно было погрузить звук и свет, а они побросали хрупкий реквизит и чуть не сломали крылья бабочек, изображавших внуков. Пришлось отправить учеников обратно на занятие и начать все заново. В суете погрузки Лена доставала телефон и перечитывала сообщение Кости. Поэтому, когда написал Миша, Лена увидела: «Представляешь, нашли торт в перерывах. Сделку обмываем» – и подумала, что мужу, наверное, сейчас радостно. О владельцах Миша рассказывал – будто фельетон писал, но Лена знала – в коммуналках и их обитателях нет ничего смешного. Хтонь там лезла изо всех сил, словно коммуналки прилегали к темной стороне мира, и она прорывалась, чуя слабое место.

«Как ты? Вижу, в Питере сейчас?» – снова написал Костик.

На первое сообщение Костика она не ответила. Вспоминая, в мыслях она называла его именно Костиком, хотя на аватарке был красивый мужчина с кудрявыми рыжеватыми волосами и двухдневной щетиной. Его вид будил смутные ощущения внизу живота. Взрослого Костика звали Kонстантин Майер. На фотках он был на фоне большого дома, в машине с шильдиком «Мерседеса», у европейских соборов – Лене все они были знакомы, но на одно лицо, она никогда бы не сказала, где какой. Костик курит кальян в Египте, Костик позирует на горных лыжах, Костик в купальных шортах на фоне пальм и моря. Низ живота снова заныл от мыслей о загорелой безволосой груди, крупных коричневых веснушках, кубиках, здоровых без перекачанности. На других фото были его родители. Они постарели и располнели, но были узнаваемы, особенно мать.

В хлопотах она думала, что ответить и нужно ли отвечать. Пересмотрела свои фото на «Одноклассниках», сделанные до моды на селфи, – все неудачные. У Миши были кривые руки, на его фото она выходила нелепой, носатой, хотя в жизни себе нравилась и считала себя красивой. Она зашла в освещенный угол и сделала селфи-портрет. Вышло хорошо, но не менять же фото с начала переписки – подумает, что специально. Ей стали смешны собственные мысли – так париться из-за фоток, когда тебе написал объект первой любви, случившейся, когда обоим было по пять. Она проверила год рождения Костика – восемьдесят второй, значит, он на год старше. А ведь правда, он был выше ее на полголовы, она смотрела ему в подбородок.

Лена перенесла в фургон самое легкое из техники, костюмов и декораций. Водитель, без перерыва пялившийся в телефон и одновременно куривший, раздражал.

– Поможете? – мрачно предложила Лена.

Водитель взглянул на нее и вместо обычного «мне за это не платят» выключил телефон, сунул айкос в карман, помог перенести ксилофон и стойку для книг и закрепить их так, чтобы не повредить при перевозке. Потом он принес коробку с книгами, и погрузка была окончена. Лена поблагодарила его и ушла прибираться в гримерке. Ее группа должна была прийти только через два часа, поэтому она спустилась в актовый зал, подняла одну из белых штор-гармошек и села с ноутбуком у окна. В актовом зале недавно сделали ремонт в советском стиле: бордовые кресла, такого же цвета кулисы, занавес с крупными складками и красные полотнища с белыми надписями, менявшимися в зависимости от праздника. Сейчас висел призыв «Добро пожаловать в юннаты!», оставшийся от дня посвящения, который проводил клуб юннатов, находившийся на последнем этаже Дома творчества. Послезавтра по плану следовало повесить полотнище «С Днем рождения, Спасский!» – имелся в виду их Дом детского творчества. Лена находила псевдосоветский стиль красивым, ей казалось, что в актовом зале она выглядит стройнее, потому что строгая атмосфера заставляла расправлять плечи и поднимать подбородок.

С Костиком она познакомилась под транспарантом «С Днем труда!!!». Площадь была полна людей с цветами и шариками. Из пестрой ленты их с матерью кочевой жизни Лена особенно запомнила те полгода, когда они осели в Чаглинке, деревне в Северном Казахстане.

– А сейчас с Первомаем всех поздравит Леночка Афанасьева! Пять лет! Детский сад «Улыбка»!

Люди с красными гвоздиками хлопали. Чьи-то руки подхватили и поставили ее на перекладину помоста. Отсюда было видно деревенскую площадь. Нарядные мужчины и женщины, несколько красных полотнищ с белыми буквами. Лена помнила, как она глубоко вдохнула, как учили в садике, чтобы воздуху хватило надолго, и что есть сил закричала. Слышно было на всю площадь:

 
Мы всем народом нынче вышли
Навстречу солнцу и весне,
Веселый гул повсюду слышен,
Зеленый шум по всей стране.
Гудит толпа, сияют лица,
Кругом – подруги и друзья,—
Умеет петь и веселиться
Страна советская моя!
Поет земля, поют заводы,
И наш народ – непобедим,
Своей весны, своей свободы
Мы никому не отдадим!¹
 

На «непобедим» нужно было поднять руку указательным пальцем вверх, как учила воспитательница. Еще надо топнуть правой ногой на «не отдадим», но ее нога попала мимо перекладины, Лена потеряла равновесие и откинулась назад, но не успела испугаться, как ее поймали. Зрители смеялись и хлопали, и Лена поняла, что им понравился стишок и то, как она подняла палец вверх. Ее спустили обратно на деревянный помост, а мама наклонилась и прошептала:

– Молодец! Иди поиграй.

Весна тогда была поздняя. Лена не особо понимала, что это значит, просто вокруг повторяли: «весна поздняя», «поздняя весна», «поздняя весна». Шубы недавно сменили на пальто. Лена выступала, поэтому мама нарядила ее в новую курточку, накрутила банты, а потом решала, надевать ли Лене шапку, но только подержала ее в руках, не надела, было жалко белых цветов из нейлона, которые короной стояли над головой Лены.

– Потерпишь немного, а потом в контору пить чай, хорошо?

Лена молча кивнула, а сердце замерло. В конторе она была только раз. Мужчины в костюмах и нарядные важные женщины. Говорили здесь тихо, обращались друг к другу по имени-отчеству. Это был отдельный от грубой деревенской жизни мир. Контора, да еще и торт – о таком она и мечтать не могла. Если ей хлопают – значит, она справилась, значит, будет и то и другое. В тот день мама была вся праздничная, в черном расстегнутом пальто, из-под которого виден модный брючный костюм. К пальто приколота гвоздика, губы накрашены яркой помадой. Начальник конторы постоянно смотрел на нее. Лена еще немного постояла рядом с ними на помосте, красуясь бантами и новым платьем, а потом спустилась по лестнице с задней стороны и залезла под помост, пачкая курточку и белоснежные колготки. Через щели било солнце, и его яркие полоски ровно лежали на притоптанном песке площади. Этот же песок сыпался сквозь щели с ботинок тех, кто стоял на помосте. К помосту подвели рыжего пацана. Он выкручивал руку, но рыжеволосая мать крепко его держала. Сверху прозвучали еще лозунги, и мама Лены сказала что-то взволнованным голосом и заключила:

– Ура, товарищи!

С площади подхватили:

– Ур-р-р-ра-а-а-а-а!

Пацан вздрогнул от ора сотен голосов, рванул назад, но мать схватила его за капюшон и удержала на месте.

Сверху объявили:

– Товарищи, а сейчас нас поздравит Костя Майер, шесть лет, детский сад «Солнышко»!

Мамаша пихнула Костика в спину, он медленно поднялся по ступенькам. Из щелей на солнечные линии посыпался песок. Там его тоже поставили на перекладину. Он молчал. Лена шепотом сосчитала до десяти, потом еще раз. Костик молчал.

– Давай, Костян!

– Не боись, пацан, читай! – закричали с площади.

Костик наконец выдавил из себя хриплое:

 
Мы!
Коллектив!
Человечество!
Масса!
 

И замолчал.

– Довольно маяться! – прошептала его мать. Она волновалась, прижимала руки к груди. – Довольно маяться!

Но Костик не слышал подсказки.

– Довольно маяться! – заорала Лена из-под помоста.

– Довольно маяться… – неуверенно повторил Костик и снова замолк.

– Маем размайся! – прошептала суфлерша, Костя не услышал.

– Маем размайся! – проорала Лена снизу. На помосте и на площади засмеялись.

– Маем размайся! – повторил Костя, и дальше дело пошло бодрее.

 
В улицы!
К ноге нога!
Всякий лед
под нами
ломайся!
Тайте
все снега!
Первого мая
пусть
каждый шаг… каждый шаг…²
 

Костик затормозил, всхлипнул, и с помоста раздался протяжный рев.

Зрители сочувственно захлопали. Кто-то сказал снисходительно:

– Ну, все равно молодец.

Аплодисменты окончательно расстроили Костяна. Он сбежал вниз и, оттолкнув протянутые руки матери, забрался под помост и забился в угол, размазывая по лицу сопли и слезы. Наверху сменились выступающие, и программа шла дальше своим чередом.

Лена подползла к пацану и протянула платочек, – по случаю праздника он, свежий и отглаженный, лежал в кармане. Но Костя оттолкнул руку с платочком и, дрыгая ногами, заревел в голос.

Лена до сих пор помнила щемящую жалость и желание помочь. Она несколько раз протягивала Косте платок, но он отмахивался, причем с такой силой, словно хотел ударить Лену. Она видела, что сейчас ему плохо и грустно и ему нужно помочь, но он так расстроился, что сам не понимает, что помощь ему нужна. В свои пять лет Лена любила помогать – маме, воспитателям, детям в саду, и вот теперь – Костику.

Мать все это время уговаривала его вылезти и протягивала руку, но тот в своем горе ни на что не обращал внимания. Он перестал реветь, но по-прежнему игнорировал и Лену, и мать. Поэтому та залезла под помост и проползла на коленях до Костика, отчего по ее капроновым колготкам побежали стрелки. Она схватила Костика за руку и без лишних слов потащила к лестнице. К этому времени митинг закончился, и они втроем – Лена, Костик и его мама – вылезли из-под помоста и наткнулись на расфуфыренных конторских работников. Естественно, Лене тут же влетело за испачканные куртку и колготки, и вместо чая и торта в конторе мама потащила Лену домой, чтобы отмыть.

В большой деревне было две пятиэтажки, называли их «розовым» и «желтым» домами. Лена с мамой жили в розовом доме, и скоро оказалось, что Костик живет в соседнем желтом. Утром по дороге в сад Лена с мамой иногда сталкивались с Костиком и его мамой – широкой и хмурой, с шаром рыжих волос вокруг головы. Она тащила его за руку, а Костик выкручивался и канючил:

– У-у-у-у, не хочу-у-у-у.

Чтобы было жалобнее, он не вытирал ни слезы, ни сопли, и на мокром лице раздувались прозрачные носовые пузыри. Мать с досадой останавливалась, вытирала их рукавом и тащила сына дальше. Выть Костян не переставал. Лена каждый раз его жалела и говорила об этом своей матери, а мама ограничивалась короткими «ага» и «угу».

Когда они проходили мимо, его мать почему-то задирала голову и зло смотрела на Ленину, а та начинала поправлять Лене волосы или воротничок.

Лена с мамой жили вдвоем, и в садике ее дразнили за это.

– Где твой папа? – донимали Лену дети.

– Афанасьева, сразу видно, что не хватает мужской руки у тебя в семье. Иди в угол! – говорила воспитательница.

В раздевалке со шкафчиками другие мамаши замолкали, когда мама приходила забирать Лену. Они разглядывали их злыми глазами, а когда за ними закрывалась дверь, разговор начинался заново.

– Расфуфырилась-то, – шипели старушки на скамейке маме вслед.

О ней шептались воспитательницы во время тихого часа. Она была как райская птица среди птичьего двора: красивая, модная, с накрашенными ногтями. Зимой она носила коричневую каракулевую шубку и папаху, весной – красное пальто, скроенное как платье – полы разлетались от движения, складки юбки были мягкими, идеально красивыми. Лена любила смотреть на маму в нем и гладить пальто, когда оно висело на вешалке. В прихожей был целый ряд маминой обуви – туфли такие, сапожки сякие, целые залежи кремов разного цвета, щеток, бархоток для полировки. Запрещалось выходить из дома в нечищеной обуви. Одежды у них с Леной был полный шкаф, как в журналах, стопку которых мама иногда пересматривала. Здесь были и брючные костюмы, и платья, и даже джинсы в обтяжку, которые мама надевала только по выходным. Лена тоже была одета как девочка из модных иностранных журналов. Тогда она замечала, что деревенские разглядывают их, где бы они с матерью ни появлялись – по дороге в сад, в раздевалке, в очереди в магазине, в бане, даже на автобусной остановке.

Вечерами они слушали музыку. У них был проигрыватель и куча пластинок. Чаще всего мама ставила ту, на которой была тетя со щеткой на голове.

– Вояж, вояж! – напевала мама себе под нос.

Под музыку она варила суп со звездочками, прибиралась, гладила одежду, перестилала постель. Они часто переезжали, нигде не задерживались надолго. Лена помнила домик в Геленджике, комнату в Москве, огромную квартиру в Норильске. Наступали, говорила мама, «обстоятельства», они собирали вещи и уезжали. Несколько чемоданов с одеждой, чемодан с проигрывателем и пластинками. Первым делом, заселяясь в новую квартиру, они доставали проигрыватель и ставили на лучшее место. В Чаглинке они жили в однокомнатной квартире, которую маме дали «от работы». В квартире были мебель и посуда, холодильник и телевизор. В предыдущих домах они спали на матрасе и ели на полу – это было весело, – но с мебелью оказалось приятнее. В соседнем городе жила тетя с мужем и дочками. Лена с мамой ездили к ним на выходные. Получалась будто самая настоящая семья.

Скоро наступило лето, садик закончился. Пока мама была на работе, за Леной присматривала старушка-соседка. С утра до вечера Лена бегала на улице. Дети дружили домами. Была отдельная орава из желтого, и отдельная – из розового дома. В розовом доме сильнее были девчонки. Ими верховодила Ксюха из второго подъезда. Лена была ее правой рукой. Предводителем желтого дома был Костян. Когда не надо было ходить в сад и читать стихи с трибуны, он преображался. Летом у него были вечный синяк на лбу, наглый взгляд и грязные шорты. Майки он не носил, поэтому еще в июне загорел до ровного шоколадного цвета, как не загорал никто во дворе. Ленины сочувствие, жалость и желание помочь никуда не делись. Она помнила плачущего мальчика. Поэтому он стал Лениным героем.

Розовый дом ходил войной на желтый. Кидались яблочными огрызками и бились на подушках. За подушки влетало от родителей. Копали котлован для дождевой воды, у кого будет больше. Желтый дом победил, но дождь так и не пошел. Родители закопали обе ямы, пока дети не переломали ноги.

В перерывах между войнами Лена таскалась в соседний двор и наблюдала за Костиком. Он делал вид, что не замечает. Над ним смеялись:

– Девчонка влюбилась!

Костян избегал Лену. Он устраивал мальчишечьи сходки за сараями, но Лена находила его и там. Он прятался в ничейном гараже, а Лена делала вид, будто что-то там ищет. Она преследовала его, но никогда не разговаривала и не подходила близко. Ей казалось, что пока она рядом, то сможет защитить его, и он больше не будет плакать и пускать пузыри из носа. Так и происходило. Летом, когда Лена была рядом, он ни разу не плакал и даже не хмурился, сразу понятно – ему хорошо.

– Отстань от меня уже! – кричал он с балкона, когда Лена сидела во дворе, ожидая, когда он выйдет.

– Жених и невеста! – дразнили дети.

Почти все время Лена проводила во дворе желтого дома, и ей не составило труда заметить, что мамин начальник – папа Костика. Утром он, солидный, с портфелем, уходил в контору, а вечером возвращался, трепал Костика по рыжей голове, и они заходили в подъезд.

Его папа и мама Лены вместе ездили в командировки и вместе задерживались на работе. Если его отец появлялся во дворе, Лена знала, что мама тоже пришла, и бежала домой. Там они ели суп со звездочками и слушали «вояж-вояж».

Костян делал все, чтобы Лена отвязалась. Он несколько дней не выходил из дома. Он закрыл Лену в сарае и подпер дверь метелкой. Он надел Лене на голову коробку из-под торта, и маме пришлось смывать с ее головы масляные розочки. Он положил Лене в капюшон дохлую мышку. Дело было уже к сентябрю, холодало, шли дожди. Коробку из-под торта можно было списать на случайность, но дохлая мышь сильно расстроила Лену. Дело было вечером, мама была дома. Лена боялась снимать куртку с мышью, чтобы тельце не попало ей за шиворот, поэтому, тихо вытирая слезы, поднялась домой и рассказала все маме. Мама молча выслушала, взяла газету и, прихватив ею мышь, выбросила грызуна в унитаз и смыла. Вместе с мышкой смылась и Ленина жалость к Костику.

Лена просидела за ноутбуком до начала занятия, писала сценарий мартовского конкурса танца и выстраивала цепь прошлых событий у себя в голове.

На занятии по актерскому мастерству она постоянно отвлекалась на «Одноклассников». Смотрела фото Костика, заглядывала в сообщения. Мысли плавали. Она то придумывала ответ, то решала удалить аккаунт. Дети, а сегодня была группа десятилеток, репетировавшие «Маму для мамонтенка» в Лениной собственной адаптации, заметили ее рассеянность и спрашивали, что случилось. После занятия Лена быстро собралась: надо было забрать обеих дочек с продленки и из сада, сегодня был ее день. На светофоре, где ожидание было дольше минуты, она решилась и написала: «Помню. И масляные розочки – тоже». Костя мгновенно ответил, словно ждал, когда она напишет. Это было приятно, хоть и странно.

«А мама твоя как? Жестко моя тогда с ней». Лена вздрогнула, прочитав это, но не ответила, потому что написал Миша. Он спрашивал, все ли в силе и заберет ли она дочек, потому что он освободился и может забежать за ними обеими. Лена открыла переписку с ним, чтобы ответить, заново перечитала утреннее сообщение, но на этот раз правильно – про труп и про перекрытия. Она сразу же перезвонила и на несколько часов забыла о Костике, дохлой мыши и матери.

Происшествие было ужасным. Миша говорил о нем воодушевленно, словно пересказывал фильм, хотя отвратительнее истории не придумаешь: труп в перекрытиях. Муж весь день просидел в коммуналке, ожидая то полиции, то скорой, которая должна была констатировать смерть. Мумия, по словам Миши, была симпатичная, сушеная – так он рассказал дочкам. Естественно, событие такого масштаба не могло пройти мимо девочек, и весь вечер между уроками, домашкой от логопеда, мытьем и ужином они забрасывали Мишу вопросами. Завтра перескажут в классе и в группе. Маша особенно разговорчивая и подмечает детали точно, как отец. Их оптимистическая картина мира, причем оптимистическая при любых обстоятельствах, вопреки здравому смыслу, контрастировала с мрачным реализмом миров Лены и старшей дочки. Но труп, вернее, то, как Миша о нем рассказывал, увлекли обеих. Показывая, как именно он выглядел, Миша завернулся в простыню и улегся в коридоре. Этот явный перебор взбесил Лену, она зашипела, чтобы он немедленно прекратил.

– Нателлу чуть не увезли в отделение, но оставили под подписку о невыезде, – он рассказывал историю кусками, и кусками она складывалась в голове Лены.

– Ты что, думаешь, это она? – спросила Лена.

– Да фиг ее знает, что там им в голову приходит при обострении, – подумав, ответил Миша. – Странно, что труп именно в ее комнате. Она ж никого к себе не пускает.

– Может, раньше пускала, – предположила Лена. – Или труп уже лет пятьдесят лежит?

– Может быть, – согласился Миша. – Врачи скорой сказали, что не меньше десяти лет, а точно скажут судмедэксперты.

– Ого! А с блокады не может лежать? – спросила Лена.

– Не, полиэтилен молодой такой, современный, – отмел ее версию Михаил.

В восемь вечера детсадовская группа ватсапа булькнула сообщением, что завтра надо принести поделку из овощей. Из овощей дома была усохшая морковка, поэтому Лена спустилась в супермаркет у дома. Подбирая одинаковые маленькие картофелины для будущей многоножки, она поняла, что новость о трупе в перекрытиях выбила ее из равновесия, почему – не могла понять. Наверное, навалилась отложенная из-за появления Костика тревога по поводу мумии в коммуналке. Тем более его сообщение все еще ждало ответа. Она походила по магазину, закидывая тревогу покупками. Два батона, два десятка яиц, полпалки, нет, целая палка вареной колбасы, пельмени, пока есть скидка, несколько упаковок «Барни» по восемьдесят девять, тоже по скидке, обычно они по сто сорок. Девочки ели мишек пачками. Когда она вернулась, дочки были уже вымыты и высушены, наряжены в пижамы.

Многоножка из картошки делалась так: на деревянный шампур для шашлыка насаживались картофелины – сколько влезет, оставшийся хвост обрезался секатором. Потом из гвоздики делались глазки, красным фломастером рисовался рот, вместо носа можно воткнуть кусок спички.

– Назову ее Машей, – сказала Маша.

Потом понатыкали спичек-ножек так, чтобы Маша была устойчивой. Полюбовались, пофоткали, поставили Машу на тарелку ждать утра и путешествия в детский сад.

– Из говна и палок! – прошептал Миша, показывая на многоножку. Он сдерживал смех от придуманной шутки, и хорошо, что догадался прошептать, а то Машка эти «говно с палками» утащила бы рассказать в сад.

Старшей Соне книги уже не читали. Она читала сама, много и без разбора. Дочка поднялась на второй этаж кровати с книжкой.

– «Морская свинка Рози, или Тайна ветра», – прочитала название Лена. – Соняш, что за ужас?

– Это не ужас, это про морскую свинку, – ответила дочь. Она устроила себе гнездо из подушек, приготовила фонарик, чтобы читать, когда выключат свет. Под подушкой у нее были телефон и зарядка. И как только Маше почитают положенные полчаса и выключится свет, Соня дочитает главу о морской свинке и станет переписываться с подружками или играть в гонки, пока Лена или Миша не решат, что пора заканчивать. Тогда она немного погундит о свободе (где-то услышала), но сдаст без боя телефон, зарядку и фонарик. После этого Соня засыпала быстро, и у Лены и Миши начинались вечерние сорок минут на личную жизнь.

Миша заметно выдохся еще до укладывания. Еще бы – провести с трупом весь день.

– Перенервничал? – спросила Лена, когда они уселись на кухне с бокалами вина.

– Нет, – пожал плечами Миша. – С чего?

– Как бы труп. И сделка сорвалась, – напомнила Лена.

– Неприятно, но не смертельно, – пожал плечами Миша, словно произошедшее было ерундой. – Труп забрали. Яма эта пока открыта, но сказали, за сутки возьмут все материалы на исследование и можно будет закрывать. А потом и на сделку.

– А если убийца эта ваша сумасшедшая? – предположила Лена.

– Ничего страшного. Оформим сделку по доверенности на дочку, – мгновенно ответил Миша.

– Уже думал об этом?

– Угу.

В его словах не было эмоций, только голое стремление дойти до цели. Лене порой мерещились в Мише черты психопата.

– Как остальные соседи отреагировали? – спросила она.

– Чуть не убили меня, и знаешь почему?

– Потому что вскрыли полы? – предположила Лена.

– Да! И по фигу, что идея не моя, а покупателя. Сказали – пусть бы труп там и лежал, не их дело.

Лена рассмеялась.

– Непонятно, сколько займет расследование. – Миша сделал паузу и глотнул вина. – Не верится, что сделку отменили.

– Что покупатель сказал?

– Будет ждать, когда следователи закончат. Много времени занять не должно, я спрашивал. Но попросили пока не проводить сделку, чтобы жильцы не разъехались.

Лена встала и полезла в холодильник за сырным ассорти.

– Реставрацию печки придется отложить, – сказал ей в спину Миша с пронзительной тоской.

– Ничего, – утешила его Лена, отрывая полиэтилен, крепко приставший к сырному набору, – сам же говоришь, что даже если кого посадят – не проблема.

– Ну да. Но это время фиг знает сколько, – уныло отозвался муж так, что стало его жалко, как становилось жалко дочерей, когда их незаслуженно обижали.

Лена погладила его по руке.

– Далась тебе эта печка. Стояла сто лет крашеная, и еще год простоит.

– Ты не понимаешь, – возразил Миша.

Дальше он задвинул слышанный уже много раз монолог о красоте, скрытой под масляной краской памяти. Сегодня его речь, приправленная вином и дневным стрессом, звучала особенно забористо.

«Придурочный», – умиленно думала Лена, пробуя по очереди весь сыр из набора. Сыр оказался ужасным, съедобными были только орешки.

– У тебя как? – спросил Миша, когда закончил речь о печке.

Первым порывом Лены было показать сообщение от первой любви, но рассказ о Костике не имел смысла без пестрой картины их с мамой жизни, о которой она мало что говорила мужу.

– Нормально все. Загрузили фургон для праздника бабушек.

– Опять сама все таскала?

– Водитель помог.

Ночью ей не спалось несмотря на выпитые три таблетки мелатонина. Она перечитывала переписку с Костиком и порывалась то ответить, то удалить ее, но все же написала:

«Мама пропала, когда мне было шестнадцать».