Czytaj książkę: «Город Солнца. Сердце мглы»

© Рудашевский Е. В., текст, 2020

© ООО «Издательский дом „КомпасГид“», 2020

In angello cum libello

Кто видел всю вселенную, кто постиг пламенные помыслы вселенной, не станет думать о человеке, о жалких его радостях и горестях, даже если он и есть тот самый человек.

Хорхе Луис Борхес

 
И эта ночь – конец твоей игры.
И не в неё ли, злую, как ненастье,
летит Земля сквозь сонные миры
игральной костью, брошенной на счастье, -
заиграна уже до круглоты,
летит, чтобы в последнее мгновенье
остановиться в недрах пустоты,
внезапной пустоты исчезновенья.
 

Сесар Вальехо

Глава первая. Экспедиция

Аня насторожённо смотрела вперёд. Не знала, чем вызвана очередная заминка. Индейцы в соседних лодках перешёптывались и сдержанно жестикулировали. Голоса звучали тихо, с опаской, так что не удавалось разобрать ни единого слова. Лодка, ненадёжно причаленная к намывному берегу, покачивалась. Аня едва сопротивлялась подступавшей дрёме – последние ночи выдались бессонными. Наяву Аню пугала недружелюбность джунглей, в грёзах преследовали кошмары. Ей снился окровавленный Корноухов. Снились убитые Джерри и Погосян. Наконец, снился Мадрид – тот день, когда Аня, умолчав об истинной причине своего возвращения, сообщила родителям о переезде в Москву.

Взревел мотор, и по ближайшим лодкам прошло оживление. В воздухе запахло бензином. Хорхе, сидевший на носу, с видимым облегчением оттолкнулся от берега. На днях он говорил, что диких индейцев в здешних местах нет, но прежде тут случались кровавые столкновения между враждующими племенами, и Хорхе советовал Ане не отбиваться от экспедиции.

Впереди плыли две плоскодонки – разведывали русло извилистого притока. Замыкали экспедиционную эскадру нагруженные поклажей баркасы, а между баркасами и плоскодонками нестройным рядом вытягивались ещё семь лодок: побольше, с подвесным мотором, и поменьше, с мотором-веслом, – на одной из таких уже восьмой день плыли Аня, Зои и Екатерина Васильевна.

Поначалу заминок не случалось – плёсы сменяли друг друга, берегá по обе стороны лежали низкие, заросшие перистым подлеском и стройными мачтами пушечных деревьев. Но постепенно берег поднимался над водой всё выше, пока не превратился в череду обрывистых холмов, под которыми ютились сорные заводи и отмели.

Когда лодки скользнули в узкий приток, по сторонам и вовсе подступили мрачные многоярусные джунгли. Экспедиция угодила в заросли сальвинии. Её листочки, попарно сидевшие на подводных ветках, скопились в таком количестве, что издалека казались единым зелёным полотном. Щетинистые корни наматывались на гребной винт, и Тсовинки, подобно другим кормовым, вынужденно приподнимал над водой и встряхивал двухметровую штангу вала. Прикрытые растительностью коряги норовили пробить борт пиками отшлифованных ветвей – продвигаться приходилось ощупью. Хорхе и другие рулевые активно работали веслом, а обе плоскодонки шли зигзагами, выверяя каждую пядь речного пути.

Берег по обе стороны проявлялся всё реже. Илистые отмели и яры красного песчаника остались позади, а приток превратился в аллею, обставленную густо сплетёнными кустарниками и деревьями. Кроны плакучих исполинов сомкнулись над головой тёмно-зелёным сводом, скребли ветвями по крыше баркасов, и экспедиция задохнулась в затаённой волглой духоте. Аня с удивлением встречала стволы облезлых деревьев, росших посреди русла, – они, словно колонны, подпирали кровлю извилистого лабиринта, – а во время вынужденных остановок подмечала тишину, которую изредка нарушали икающие крики цепкохвостых коат. В подобной изоляции даже шум дождя, то и дело накатывавший на экспедицию, звучал глухо и отдалённо.

Ливни между тем участились, но экспедиция упрямо продиралась вперёд. На заросших участках с сильным встречным течением приходилось продвигаться по двадцатичетырёхпрядному фалу – его крепили к дереву метрах в сорока вверх по течению, после чего принимались хват за хватом подтягивать лодку. И каждые такие сорок метров выматывали индейцев до дрожи в руках. Экспедиция устраивала вынужденный отдых и, лишь добравшись до относительно чистых вод, наконец включала моторы и за каких-то двадцать минут покрывала расстояние, на руках пройденное за долгие шесть или семь часов.

Во время очередной заминки, когда Аня рассматривала уродливую поросль пресноводных губок, рядом причалила ещё одна лодка. Помимо трёх индейцев в ней сидели Дима и Никита Покачалов.

– Странно. Ведь Дельгадо писал и про горно-шахтенное оборудование, и про ртуть… – Дима заметил сестру и, недовольный, притих.

Они в последнее время почти не общались. Ночевали в разных частях лагеря, плыли в разных лодках, да и были приставлены к разным сопровождающим.

– Зачем Городу Солнца и его соляриям ртуть? – продолжил Дима, судорожно обхватив трость и лбом коснувшись её стальной ручки.

– Да, любопытно, – лениво протянул Покачалов. Развалившись на дне лодки и спиной упёршись в скамейку, он обтирал шею платком. Привычно выглядел взмыленным, утомлённым собственной потливостью. – Может, лечились ртутью.

– Лечились? – не понял Дима.

– Ну да. Тогда от жёлтой лихорадки прописывали кровопускание и каломель, то есть хлористую ртуть. Да и вообще, чуть что, советовали паровые ртутные ванны, втирали ртуть в язвы.

– Весело.

– А то.

Дима в последние дни сошёлся с Никитой. Непривычно было слышать, как они общаются почти на равных. Аня не забыла истерику, устроенную Покачаловым в новоарбатской «Изиде», и не понимала, как он согласился лететь в Перу. Впрочем, его согласия никто не спрашивал. В экспедиции собрались многие из тех, кто имел отношение к Шустову-старшему.

– Артуро думает, ртуть в Городе Солнца указывает на золото или серебро. – Дима старался говорить тише, словно не желая, чтобы Аня, Зои и Екатерина Васильевна слышали его слова.

– Ну да… – кивнул Покачалов. – Он вообще много говорит. Золото… А может, и золото.

– А при чём тут ртуть? – поинтересовалась Зои.

Никита отмахнулся влажным платком, всем видом показывая, что не собирается отвечать. Вместо него ответил Дима:

– Если золото мелкое, если… В общем, когда золото не получается промыть обычным способом, в него добавляют ртуть. Она притягивает золотой песок, скатывается с ним в единую массу, а весь мусор отталкивает.

– Ртуть его в себе растворяет?

– Ну… да.

– Что да? – не сдержался Покачалов. – Ничего она не растворяет. Ртуть смачивает золото. И получается амальгама.

– Потом ртуть выпаривают, – поспешил добавить Дима. Где он этого понабрался? – Ртуть испаряется, а чистое золото остаётся.

– Ну, не совсем чистое, но да, остаётся, – кивнул Покачалов. – И чем дольше им любуешься, тем больше у тебя изо рта вытекает слюны.

– Заодно от радости выпадают зубы, волосы и начинают дрожать руки.

– И откашливается гной. Тоже от радости.

Дима, довольный таким перечислением, усмехнулся.

Вскоре выяснилось, что сразу двум лодкам пробило дно. Пришлось вытащить их на красноглинистую отмель и там торопливо латать, заодно заменять повреждённый винт одной из лодок с подвесным мотором. Все понимали, что с каждым днём поломок будет больше.

– А чавин? – спросил Дима. – Ртуть как-то связана с цивилизацией чавин и с их «величайшей тайной»?

– Величайшая тайна, – буркнул Покачалов. – У Шустова, куда ни плюнь, везде mysterium tremendum.

– Значит, нет?

– Нет. Хотя… Не знаю.

– Артуро говорит, ртуть у чавинцев была. Собственно, ничего сложного, – Дима обращался к Зои. – Они добывали киноварь, потом раскаляли её в печах, пока из трещин не начинала стекать чистая ртуть.

– Как у тебя просто, – усмехнулся Покачалов. – А главное, всё чистое. И золото, и ртуть. Ну добывали они ртуть, и дальше что?

– Вот и я об этом спрашиваю. Пытаюсь увязать факты. Что, если ртуть для Города Солнца указывает не на золото или серебро, а на что-то, связанное с чавин?

Ответа Дима не дождался. Взревели моторы баркасов.

К концу дня экспедиция упёрлась в порожистый, растянутый на болотистые поймы участок, одолеть который не помогли бы ни фалы, ни попытки провести лодки волоком по берегу. Егоров дал команду готовиться к пешему походу. Экспедиция покидала затхлый уют извилистого русла.

Оба баркаса и пять лодок индейцы завели в заводь, где накрепко причалили их канатами. Обе плоскодонки и две малые лодки, с которых сняли моторы, решено было нести с собой наравне с прочими тюками, а при случае использовать для разведки или переправы через строптивые речки.

Вечером Аня сидела на перетянутых брезентом деревянных ящиках с провизией. Молча следила за суетившимися индейцами. Гадала, как долго продлится их путешествие и чем оно закончится. Тайны, связанные с Городом Солнца, Аню давно не интересовали. Она бы запросто согласилась оставить их в прошлом, согласилась бы так никогда и не узнать участь Шустова-старшего и тайны Затрапезного с его другом-плантатором дель Кампо. Только бы вернуться в Москву, обнять маму – сразу, с порога, не позволив ей снять синий, пахнущий выпечкой фартук. Вместе с ней отправиться в загородный дом и, о чём давно мечтала мама, провести там целый месяц, ухаживая за её цветущим садом, за её гортензиями, туями и барбарисами. Хотя какие в конце октября гортензии…

– Ты как? – Сидевшая рядом Зои положила голову Ане на плечо. Стала неспешно вести пальцем по радужным нитям её плетёного браслета.

– Не думала, что встретимся так скоро? – невпопад спросила Аня.

– Думала.

– Но рассчитывала на шезлонги и песчаные пляжи Гоа?

– В точку, – улыбнулась Зои. – А лучше без шезлонгов.

– Да… Хорошее у нас приключеньице?

– Точно. – Зои теснее прижалась к Ане, словно надеясь на время спрятаться от шума готовящегося перехода.

Вздохнув, Аня огляделась в поисках Димы. Хотела убедиться, что у брата всё в порядке. Скользнула взглядом по противоположному берегу, где под навесом растительности прятались покинутые баркасы, а в следующее мгновение вздрогнула.

– Ты чего? – Зои подняла голову.

Аня не ответила. Смотрела в паутину серых, задрапированных лианами стволов. На одной из веток противоположного берега выделялось ярко-белое пятно. Цапля. Совсем небольшая, едва ли полметра в высоту. Поджав правую лапу и втянув голову в крылья так, что изогнутая шея превратилась в петлю, она стояла неподвижно, то ли готовясь к охоте, то ли отдыхая после рыбного перекуса. Однако цапля Аню не интересовала. Ещё глубже в плотной чащобе она уловила силуэт человека. Обман зрения. Мимолётное видение. Но до того чёткое, оформленное.

– Думаешь, там кто-то есть? – прошептала Зои.

Аня, испугавшись её проницательности, неуверенно пожала плечами.

– Я давно замечаю, – сказала Зои. – Если долго всматриваться.

– Если долго всматриваться, можно многое увидеть, – попыталась отшутиться Аня.

– Нет. Тут другое. Пока все занимаются лодками, лагерем и… остальным, я… Иногда смотрю в джунгли. Исподтишка. Притворяюсь, что задремала или задумалась, а сама смотрю.

– И видишь кого-то?

– Нет. Только силуэты. Промелькнут и исчезнут.

– Силуэты?

– Да. Иногда несколько.

– Думаешь, это Максим?

Безумная мысль, но Аня и раньше, в нижнем лагере под Икитосом, порой позволяла себе обмануться, угадывая его абрис где-то в стороне и представляя, как он ищет случая спасти их с братом, Екатериной Васильевной и тогда ещё живым Павлом Владимировичем.

Зои не ответила. Они с Аней, не сговариваясь, долго смотрели на противоположный берег. Но больше ничего не замечали.

Глава вторая. Ловушка

Доверься джунглям, и они тебя обманут. Под листьями, украшенными пушком, прячутся острые шипы. Благоухающие по ночам соцветия влекут прожорливых насекомых, а под ровным слоем растительного перегноя прячутся змеи, о присутствии которых узнаёшь, когда они, напуганные, ускользают прочь или когда, раззявив пасть, бросаются на тебя. Артуро ненавидел джунгли, однако с почтением смотрел на квёлые ростки фикусов и папоротников, восхищался тем, с какой жадностью они впитывают просачивающийся к земле солнечный свет. Сотни растений ютились в тени древесного великана, поджидая, когда того поразит неизбежная болезнь, когда, казалось бы, непоколебимая туша сейбы или пальмы рухнет, открыв спасительную прогалину в пологе переплетённых крон. Наиболее упрямые и нетерпеливые, вроде чужеядных вьюнков, лезли вверх вопреки установленной очереди, обхватывали корнями ещё живые деревья, питались их соками и постепенно удушали их в крепнущих объятиях.

В джунглях не найти многовековых деревьев. Артуро надеялся, что солярии понимали эту особенность и на карте, по словам Шустова-старшего, «составленной скрупулёзно, совсем тщанием в деталях», не отмечали растительные ориентиры. К счастью, первый же найденный указатель обнадёжил.

Отшлифованную глыбу крапчатого конгломерата люди Скоробогатова обнаружили в десяти километрах от Омута крови. Сам Артуро не обратил бы на неё внимания, слишком заурядной она казалась со стороны. Обычный валун, заросший деревянистыми растениями, отличающийся от других валунов разве что размером. При ближайшем осмотре удалось разобрать на нём сгладившиеся узоры – маску и солнечную корону Инти-Виракочи. Прочие узоры сливались в совсем неразличимые завитки. Так или иначе, находку Скоробогатов и Покачалов признали ключевой. Не было сомнений, что карта подлинная и ведёт в нужном направлении.

Сам конгломерат был обтёсан в виде продолговатого треугольника с волнистыми зарубками на остром конце. Получилось подобие стрелки, указывавшей направление намеченной кем-то из соляриев тропы. Артуро заподозрил, что именно валун погубил обе туристические экспедиции, следы которых он тщетно искал последние годы. Возможно, наткнувшись на загадочный валун и заинтересовавшись, куда ведёт явно рукотворный указатель, туристы углубились в чащобу и в дальнейшем не смогли из неё выбраться. Правдоподобная теория, хоть она и не объясняла гибель других, более ранних разведывательных и научных экспедиций, проходивших тут с середины шестнадцатого по начало восемнадцатого веков, то есть задолго до того дня, когда Затрапезный и дель Кампо задумали строительство Города Солнца.

– Что-нибудь нашёл? – неожиданно спросил Рауль.

– Нет. – Артуро ускорился вслед за видневшимся впереди рюкзаком одного из носильщиков.

Слишком много вопросов терзало Артуро с того дня, как он переехал в Трухильо и впервые заглянул в оставленный дядей Гаспаром сейф. Переписка дяди с Серхио прибавила загадок. Был ли Город Солнца воплощением идеалов Томмазо Кампанеллы и «возрождённым Эдемом для избранных творцов»? Чем закончился эксперимент севильского общества «Эль соль де ля либертад», обещавшего последователям «абсолютную творческую свободу»? Было ли это прикрытием для добычи золота или для раскопок более древнего поселения? Наконец, что сейчас находилось на месте Города Солнца? Нужно ли серьёзно относиться к словам дяди Гаспара, написавшего, что возрождённый Эдем может существовать до сих пор – скрытый от чужих взоров за непроглядной завесой дождевых лесов?

– Смотри по сторонам, – шёпотом скомандовал Артуро.

– Смотрю, – кивнул Рауль.

Пусть думает, что Артуро не ослабляет контроль. Нужно следить за своим поведением. Рассеянность – первое проявление слабости.

– И будь готов со временем отделиться от остальных. – Артуро поправил сползавшие по влажному носу очки. – Не забывай, у нас свои интересы.

– Не забываю.

– Что бы ни происходило, мы должны добраться в Город Солнца первыми.

– Доберёмся.

Пешая экспедиция третий день шла просекой, которую, сменяясь, прорубали впередиидущие индейцы. Скоробогатов требовал следовать строго по тропе, указанной на спине Инти-Виракочи, – опасался пропустить дополнительный указатель, способный облегчить поиски. Тропу вырубали широкую, чтобы протиснулись восемь вьючных мулов, прежде без дела томившихся на баркасе, а теперь взявших на себя основную ношу. Порой чаща становилась до того плотной, особенно в местах, где её сердцевину составляли коленчатые стволы бамбука, что экспедиция начинала продвигаться не быстрее полукилометра в час – под непрестанный стук мачете и окрики обезьян.

Разношёрстный отряд растянулся вереницей метров на сто пятьдесят, шагая строго в спину друг другу. Плетёный вееролистный полог над головой почти не пропускал дневной свет, и шагать даже днём приходилось в полумраке. Проводникам случалось включать фонарики, выверяя направление и указывая место новой прорубки. Впрочем, сумрак был не самым тяжёлым испытанием. В теснине не удавалось надышаться. Грудь резало от гнилостных испарений, чересчур пахучих цветов, непрестанной влаги. Температура держалась невысокая, градусов двадцать семь, однако выступавший пот не испарялся, стекал крупными каплями, оставляя тело разгорячённым, как в летнюю жару.

Артуро хотел бы, подобно конкистадору Хименесу де Кесадо, отправиться в путь с тремястами испанцами, полутора тысячами индейцев, множеством рабов, заодно прихватить тысячу лошадей, шестьсот коров и восемьсот свиней. Они бы скорее прошли по следам Шустова, даже если бы те повели к берегам Ориноко. Впрочем, Артуро понимал, что у кучки из тридцати пяти людей и восьми мулов, снаряжённых Скоробогатовым, больше шансов выжить в джунглях – их можно прокормить там, где неминуемо погибнет, для начала переругавшись и перестреляв друг друга, отряд из сотен людей. Сам Аркадий Иванович при наборе экспедиции, разумеется, исходил из других соображений. Просто боялся привлечь излишнее внимание.

Скоробогатов позаботился нанять индейцев, не проживавших в Икитосе, отказался от предложения Артуро зафрахтовать парочку-другую одномоторных самолётов короткого взлёта, вроде тех же «Norseman», на которых успели полетать и Серхио, и дядя Гаспар. Самолёты прилетели бы в случае беды. Ну или подкинули бы по надобности провизию и фураж. Нет, никаких самолётов, никаких официальных документов. В путь отправились снаряжённые топографическими картами, парочкой навигаторов и двумя спутниковыми телефонами. Печальное зрелище.

В экспедицию попали лишь восемь человек из тех, кто числился за перуанскими фирмами Скоробогатова и уже участвовал в поисках группы Шустова – Дельгадо. Помимо самогó Артуро и Рауля тут были и доктор Антонио Муньос, его помощник Мехия, проводник Перучо, два управлявших баркасами лодочника – Гонсало Диас и Хинес Эрнандес – и владевший несколькими индейскими наречиями переводчик Хоан Ортис. Артуро был знаком с каждым из них, но сдружился только с Муньосом, выпускником Университета святого Мартина де Порреса. Университет, где доктор теперь сам изредка читал лекции, основали доминиканцы. Артуро и Муньосу было что обсудить. Например, золотые рудники, некогда принадлежавшие Доминиканскому ордену, – в годы революции законсервированные и в дальнейшем утерянные, подобно десяткам иезуитских рудников в Боливии.

В экспедицию угодили пятеро пленников, хотя Артуро сомневался, можно ли таковыми назвать Никиту Покачалова и Зои, и четыре личных человека Скоробогатова, считая Сальникова из «Изиды» и мерзкого Шахбана, завидев которого, Артуро непроизвольно тянулся к его подарку – хромированной зажигалке «Зиппо». Кроме того, в экспедицию вошли сам Аркадий Иванович, его дочь Лиза и пятнадцать индейцев перуанской сельвы: семь агуаруна и восемь кандоши. Отдельно в экспедицию попал Хорхе, уроженец амазонской Кабальокочи, в пути отвечавший за безопасность пленников. Для надсмотрщика он, по мнению Артуро, был мягковат. Удивительно, как Хорхе не сбежал после казни того бедолаги в нижнем лагере. Остался из страха за жизнь? Или в надежде получить обещанную плату? Здесь у всех были свои причины остаться…

После полудня лес переменился. Экспедиция чаще упиралась в циклопические колонны хлопковых деревьев. Не было и речи о том, чтобы прорубаться через контрфорсы их обнажённых корней – те возвышались плоскими стенами высотой в два-три метра у ствола и, постепенно снижаясь, уходили в сторону ещё на добрые семь метров. Приходилось петлять, огибая препятствия и с жадностью вгрызаясь в более доступные ограждения из древовидных папоротников и других, обвешанных испанским мхом растений.

Каждый покорно нёс свою ношу. Без экспедиционного груза остались клика Скоробогатова, женщины, не считая Сакеят из агуаруна, хромоногий Дима и захлёбывавшийся в собственном поту Покачалов. Дима злился. То и дело норовил прихватить общую сумку в довесок к личному рюкзаку.

Мулы были загружены сверх меры. Поверх попоны на них крепились деревянные треугольные распорки, по форме напоминавшие стропила, а к распоркам приторачивались матерчатые вьюки, кожаные сумы, просмолённые деревянные ящики, скрутки брезента и другой защитной ткани. Экспедиция Скоробогатова несла много диковинного груза, который наверняка впечатлил бы человека, непривычного к путешествиям. Артуро и сам забавлялся, глядя, как вереница людей и мулов тащит десяток плетёных клеток с курами, туши подстреленных в пути оленя и дикого кабана. Но подлинный интерес у Артуро вызывали металлические ящики, прежде лежавшие на баркасе Скоробогатова, а в лесу перекочевавшие на спину одного из мулов. Их всегда кто-нибудь караулил. Как правило, Шахбан или Сальников, чуть реже Баникантха, вечно жевавший свою мерзкую бетелевую жвачку, а в последние дни не брезговавший и кокой. Простых индейцев и даже метисов, вроде Перучо или Диаса, к металлическим ящикам не подпускали. Артуро не решался напрямую спросить о них у Егорова, уверился, что в них лежит нечто ценное. Возможно, связанное с Городом Солнца.

На одном из мулов поверх прочей поклажи возвышалось самое настоящее каминное кресло. Кресло Скоробогатова. Обитое натуральной кожей, с цельными боковинами-ушами и завитками громоздких валиков, с медными стёжками и резными ножками. Кресло, сейчас плотно закутанное в полиэтилен, каждый вечер устанавливали в палатке Аркадия Ивановича. В нём он выслушивал отчёты и отдавал распоряжения. Дядя Гаспар наверняка назвал бы сорокакилограммовое каминное кресло захватывающим умопомешательством, дурью или просто дикой блажью. Артуро улыбнулся, представив, как дядя произносит это с привычным андалузским акцентом и как, провожая кресло взглядом, закатывает глаза.

Не осталось сомнений, что дядя Гаспар обманул и своего племянника, и людей Скоробогатова – не было никакой лихорадки в девятом году, а его похороны оказались пустышкой. «На досуге напиши, как тебе живётся послес мерти. Был на твоих похоронах в Малаге. Искренно и со всей скорбью тебя оплакал, а теперь готов посмертно поздравить тебя с приобщением к плеяде мёртвых мастеров». Артуро неделю назад выпросил у Егорова переписку Шустова с Дельгадо. Подборка конвертов несколько лет пролежала в стене на Антонио Матея и открылась лишь Максиму и его друзьям. Наградой Шустову-младшему стала Пасть каймана. Печальная история. Он так кричал, что эхо его голоса порой докатывалось до нижнего лагеря. Впрочем, это могли быть отзвуки ночных кошмаров.

Углубившись в воспоминания, Артуро чуть не налетел на Орошпу, остановился в полушаге от его рюкзака. Где-то впереди случилась заминка. Возможно, индейцы в очередной раз наткнулись на колючий бамбук. Кандоши выждали несколько минут и, переговорив, опустили на землю свою громоздкую ношу – четыре лодки, для переноса которых Егоров отрядил шесть носильщиков: по двое на каждую моторную лодку и ещё двое на вложенные одна в другую плоскодонки. Индейцы не озаботились задержкой. Не зная, продлится она несколько минут или дольше, растянулись в порожних лодках. По большей части сразу уснули. Почему бы и нет. Артуро и сам хотел присесть, но впереди раздался крик.

Кажется, кричала Аня.

Кандоши, дремавшие в лодках, оживились. С любопытством приподнялись над бортиками. Сзади послышались перешёптывания. Глухая стена джунглей слева и справа отозвалась заполошной перекличкой птиц, а где-то высоко в пологе ветвей запричитали невидимые отсюда обезьяны.

Крик не повторялся. Его сменили громкие голоса. Говорили по-русски и по-английски. Артуро не удавалось разобрать ни слова. Что бы там ни случилось, это наверняка было связано с общей задержкой.

Артуро сбросил рюкзак на руки Раулю и заторопился вперёд. Протолкнуться через запружённую просеку оказалось непросто. Артуро, не обращая внимания на лежавших кандоши, прошёлся прямиком через лодки, несколько раз наступив кому-то на руку или ногу. Затем спрыгнул на землю, стал боком обходить измотанных духотой и потому неподвижных мулов. В лицо лезли разорённые соцветия бегоний, нитевидные корни ползучих деревьев и липкие обрубки стрельчатых листьев.

Протолкавшись, Артуро наконец увидел, что Аня сидит на свежесрубленной неоднородной гати, покрывавшей земляную гниль. За спиной Ани о чём-то спорили Екатерина Васильевна и Сальников. Неподалёку стоял Покачалов. Он лениво обтирался платком и с явным неудовольствием следил за происходящим. Возле Ани сидела Зои, бережно обнимавшая подругу за плечи, а возле них, частично опрокинутый в заросли, лежал индеец. Кажется, Шутка из кандоши.

Дима говорил, что имя Шутки по-русски звучит забавно. Но сейчас Ане было не до смеха. Индеец умирал. Поверхностное дыхание выдавало в нём последние отголоски жизни. Судя по разбухшей, покрытой бледно-синими разводами шее, Шутку укусила змея. Должно быть, обозлилась после громких ударов мачете и ждала в ветвях. А потом бросилась на удобно подставившегося человека. На месте Шутки мог оказаться любой из экспедиционной вереницы.

Самóй змеи поблизости не было, значит, прикончить её не успели. Укусила и тут же скрылась. Или до сих пор ждала где-нибудь поблизости, следя за поднятой из-за её нападения суетой. Артуро боязливо осмотрел ближайшие ветви.

Укус в шею не оставил индейцу шансов. Яд с первых секунд парализовал его тело. Никто не заметил, какой именно была напавшая на Шутку змея, что осложняло подбор сыворотки, да и Скоробогатов не стал бы понапрасну расходовать запасы лекарств. О себе, о своей дочери Лизе он позаботится, а потерю одного из носильщиков не ощутит. Одним индейцем меньше, одним больше. Не беда.

– Он ещё жив! – Аня заметила Артуро и обратилась к нему по-испански. – Сделай что-нибудь!

Артуро в ответ качнул головой. Другие кандоши растащили поклажу Шутки, распределили его груз. Кто-то снял с него сапоги и мачете. Они Шутке больше не пригодятся. Каких-либо чувств не выказали ни Макавачи, руководивший всеми кандоши, ни стоявший неподалёку Тсиримпо, плывший с ним в одной лодке и вроде считавшийся его другом.

Не найдя поддержки, Аня растерянно смотрела на свои руки. Сальников прорвался к ней мимо Екатерины Васильевны и, если бы не его дочь Зои, должно быть, силком поставил бы Аню на ноги и тычками заставил бы идти дальше. Боялся, что его накажут за внезапную остановку. Судя по глубоким шрамам на лице и частично обожжённой шее, Сальников знал: наказания у Скоробогатова бывают суровыми.

Аня смирилась. Поднялась на ноги и пошла вслед за остальными. Экспедиционная вереница возобновила ход. Когда Артуро в свою очередь перешагивал через тело Шутки, тот окончательно стих. О нём позаботятся джунгли.

За два часа до заката разбили лагерь. Привычное вечернее оживление, обыденные заботы о пресной воде, шелест растягиваемых гамаков и ароматы варящейся фасоли. Никто не вспоминал погибшего индейца. Среди кандоши, как и всегда, звучал смех. В сельве иное отношение к смерти.

Ночь, несмотря на ливень, прошла спокойно. После завтрака, когда экспедиция углубилась на несколько километров по тропе, деревья расступились, открыв несколько заболоченных участков и русло новоявленной речки; идти стало легче. Вскоре разведчики отыскали очередной ориентир – им вновь оказался обработанный человеком мелкозернистый конгломерат. Как и три предыдущих, он был украшен различимыми узорами. На радость всем Егоров распорядился вновь разбить лагерь, чтобы как следует осмотреть местность.

В пятистах метрах от конгломерата агуаруна обнаружили самострел – ловушку из натянутого лука со спусковой растяжкой. Если сюда и забрела группа вольных охотников, они, напуганные шумом экспедиции, давно укрылись в чащобе и не подумают сунуться к вооружённым людям, однако Артуро, как и Титуса, возглавлявшего агуаруна, смутило само расположение лука.

Он был закреплён на тропе, не проторённой, но явно намеченной каменным треугольником-указателем. Ловушку установили недавно – по словам Титуса, ещё ночью, за несколько часов до рассвета. Тетива и растяжка, сплетённые из лубяных волокон, – свежие. Остов лука и древко стрелы из пальмового дерева – свежие.

– От животного так не прячут. – Титус неловко, сбиваясь на гортанные звуки, выговаривал испанские слова. – Так прячут от человека.

Самострел был направлен под таким углом, чтобы ударить метра на полтора в высоту; скорее годился для охоты на человека, чем на мелкого зверя. Люди Скоробогатова не придали этому значения. Их спокойствие отчасти объяснялось тем, что самострел походил на тренировочную игрушку. Тетива натянута слабо, стрела лежит без наконечника и даже не заострена. Наткнись на растяжку, и едва почувствуешь тупой удар в бок. Вся конструкция с её колышками и лубяными нитями держалась на виду, ничем не прикрытая и потому заметная с нескольких шагов. Более того, здесь будто нарочно вытоптали траву, чтобы случайный путник заблаговременно подметил насторожённую ловушку.

– Такая скорее напугает, чем поранит, – кивнул Рауль.

Егоров распорядился не трогать самострел. Размыслив, отправил Титуса и двух его охотников, Туяса и Интапа, вперёд – разведать, не найдётся ли там следов, оставленных чужаками.

К самострелу подходили и другие участники экспедиции. Взглянуть на него забрели даже Зои с Аней. Дочь Сальникова, увидев растянутый лук, радостно захлопала в ладоши и принялась расспрашивать о нём Артуро. Аня, хмурая после вчерашней гибели индейца-кандоши, развлекала себя, делая наброски лагерной жизни. Зарисовала она и самострел, после чего увела подругу назад, в лагерь. Артуро дольше всех стоял возле лука. Что бы там ни говорили другие, здесь, в тропической глуши, эта находка была скверным знаком.

Глава третья. Бивак

Ноябрь. Хватило мозгов сунуться сюда в сезон дождей. И народу притащил – на целое кладбище наберётся. И кресло! Видал его кресло? Марден не отказался бы погреть в нём свой зад. Интересно, камин он тоже прихватил? Было бы неплохо. А что? Затопить камелёк, подпереть подошвы банкеткой и греть себе жилы, пока другие надрываются. И да, пусть… – да хоть бы девчонка! – пусть массирует плечи. Зря, что ли, тащилась? Полудурки… Шустов пошёл к апрелю, к сухому сезону. А этим чего не сиделось?

Зачастили ливни. Даже кайманы потянулись от больших рек к озёрам и протокам. Теперь и километра не пройдёшь, чтобы не наткнуться на раззявленную пасть кольчужной скотины. Тупые, неповоротливые, но моргни не вовремя, и сразу сцапают. Наверное, уже неделя, как из сельвы сбежали последние сборщики каучука, рыбаки всякие и любители черепашьих яиц. Вот и Мардену сидеть бы в норе и носу не показывать. Так нет, киснет тут. Спрятался на пригорке за кустами узколистой маранты и поглядывает за экспедицией Скоробогатова. Медленно идут, слабо. Им бы индейцев нагрузить парочкой диванов, торшеров и чем-нибудь таким – что у них там бывает с рюшами или подзорами? – вот тогда бы совсем весело было. Как ещё Скоробогатов пешком идёт? Мог бы в паланкине ехать для полноты картины.

Поганый ноябрь. И место поганое. Ни тебе попугаев нормальных, ни гоацина, ни какой-нибудь завалящей колибри. Единственная колибри здесь – на башке у полоумной девчонки, у той, что с гигантскими дырками в ушах. Тут и ловить некого. Разве крапивника. Только кому он нужен? Гринго крапивника не продать. У гринго в его лесах крапивников хватает. А ведь поёт неплохо, переливно, правда, торопится слишком. Сейчас тоже слыхать. Дождь ему побоку.

Здесь с птицами туго, но хлопни в ладоши, так с дерева пооблетает десяток-другой. Мелочь всякая, достойных перьев и не заметишь. Переметнутся на другое дерево, осядут на него, и на дереве сразу будто листьев поприбавится. Тут у всего свой камуфляж. На ходу глянешь: нет никого. А приглядись – тут и ленивец, и удав, и наглый капуцин втихаря лущит орехи. Как в детских картинках, где нужно искать всякую дрянь в куче других мелочей. Если не знаешь, куда смотреть и чего ждать, никогда и не заметишь. Все прячутся. Индейца, которого змея в шею укусила, хорошенько пообглодали. И хищники, и падальщики. Скоробогатов устроил пир для местной погани. На одного индейца меньше.

Вообще, Скоробогатов – молодец. Собрал себе весёлое сопровождение. Ладно кандоши, они мирные. Все как один стрижены под пажей, в джинсах и футболках. Дикого в них мало. В экспедицию их набрали носильщиками. А вот агуаруна – те позадиристее будут. Стрижены каждый на свой лад, выглядят куда более дико. Одежда льняная, может, домотканая. Низки какие-то, амулеты и обереги. Не хватает игл дикобраза в ноздрях. Если у кандоши обычные рюкзаки, то агуаруна закидывают на спину вощёные сумки, а ремень пускают по лбу. Среди них в экспедиции только охотники да следопыты. С такими лучше не связываться. Не хочется, чтобы психованный агуаруна снял с твоей отрезанной головы кожу, высушил её до размера с кулак и носил у себя на поясе – хвастал перед соплеменниками. Раньше агуаруна так и поступали. Марден знавал одного из них. Тот агуаруна называл себя «вождём семи рек». Или шести… Звучало гордо, а на деле это он мог за раз семь бутылок масаты выхлебать. Или шесть бутылок… В общем, с виду молчаливый, тихий, а как напьётся, идёт вразнос – успевай нырнуть под стол.

Сзади послышался шорох. Нет, в лесу всё шелестело, но Марден сразу уловил чужой звук, выбивавшийся из общего дождевого гомона. Плохо. Лучо не научился ходить по-настоящему тихо. Сам Марден в десять лет ходил не хуже ягуара. Даже сейчас, обрюзгнув, надсадив спину и дважды повредив левую ногу, мог бы, незамеченный, нависнуть над Скоробогатовым и как следует харкнуть ему в тарелку с маринованными анчоусами или что он там ест на ужин. А Лучо, поганец, в очередной раз прокололся.

– Я тебя слышал, – буркнул Марден.

Лучо ответил не сразу. Застыл шагах в десяти за спиной Мардена, будто в надежде, что тот бросил свои слова наугад. Чуть погодя наконец промолвил:

– Прости.

– Подотрись ты извинениями. Гринго тебя не заметят. А с нашими коричневыми друзьями будь осторожен.

– Понял.

– Понял он… Я велел тебе сидеть на биваке. И не оставлять его там одного.

– Он сказал, что справится.

Лучо неспешно приближался. Молодец, теперь шёл правильно – делал плоские шаги: опускал и поднимал стопу целиком, равномерно распределял вес между мыском и пяткой. Почему сразу нельзя было так идти? Ты походи пару лет медленно, потом и быстро ходить научишься.

– Я велел не разговаривать с ним без меня.

– Я и не разговаривал. – Лучо лёг рядом. Поглубже натянул капюшон дождевика. – Он сам сказал, что справится.

– Ясно. Упрямый, как старый мул на переправе. Что там с ловушкой?

– Как ты понял?

– А ты сам прикинь.

Прошло минут пять, прежде чем Лучо ответил:

– Ты знал, что я сразу уйду с бивака. И если бы я пошёл за тобой…

– …то был бы здесь ещё два часа назад.

– А два часа – как раз путь до предыдущего лагеря экспедиции…

– …и обратно. Ну и чего спрашиваешь, если сам можешь сообразить?

– Прости.

– Толку от тебя как от дохлой кошки.

– Наверное, побольше.

– Наверное, – хохотнул Марден. – Так что там с ловушкой?

– Самострел стоит. Они его не тронули.

– Самострел… А следы?

– Если и были, там всё затоптали.

– Чёрт бы их побрал. Ясно. А камень?

– Стоит.

Мардену хорошо запомнился тот валун. Шустов тоже шёл по меткам. Они с Дельгадо и Исабель с такой любовью прощупывали каждую из них, что подмывало оставить их в интимном уединении. Чёртовы психи. Но Шустов действовал умнее. Не пёр локомотивом через гущину – окольно выходил к камням, а потом уже один или вместе с Марденом налегке быстро осматривал непройденный и оставшийся позади участок тропы.

Шустов вообще подорванный был. За всё время, что они шли через джунгли, ни разу толком не присел. А Гаспар ленился, причитал по любому поводу. И жена у него была под стать. Как-то разревелась – вечно у неё были заскоки – из-за крестика, который забыла на предыдущей стоянке, так Шустов терпел-терпел её нытьё, а потом молча встал и ушёл. Вот ведь не лень ему было, пока остальные отдыхали, переться назад на десяток километров за крестиком! Но вообще он оказался прав. Исабель тогда успокоилась и дальше шла спокойно – через силу, натужно, но без скулежа.

Четвёртый по счёту валун Мардену особенно не понравился. Шустов и Дельгадо долго с ним возились. Нашли на нём высеченный узор: яблоко с лучами солнца над скрещёнными женскими руками. С какого перепуга они решили, что руки именно женские, Марден не понял, ну да ладно. Женские так женские. Из разговора – не то чтобы Марден подслушивал, но куда тут денешься, когда они над ухом трещат, – так вот из разговора Серхио и Гаспара получилось, что это вроде бы как символ какого-то там севильского общества, подбиравшего художников для жизни в возрождённом Эдеме. Чёртовы сектанты. Марден знавал одного сектанта – тот бегал с «особой Библией» по Амазонке, причём один, без проводников. А потом весь больной, в оспинах, отсиживался в Икитосе. По вечерам заглядывал в бар на Антонио Раймонди. Нет, не пил, а только сидел себе в углу и с тоской смотрел на пьющих. Непонятно, то ли завидовал им, то ли сострадал. Одно другого не лучше. Однажды зачитал Мардену проповедь. Любопытную такую, жаркую. Шустов с Дельгадо над своим валуном проповедовали не хуже.

Гаспар повторял, что узор отсылает – вечно его там что-то куда-то отсылало – к библейским сюжетам. Яблоко, по его словам, в действительности было инжиром. Он называл его плодом познания, а женские руки – протянутыми к нему руками Евы, осмелившейся нарушить запрет Эдемского сада.

– Неужели не очевидно, что символ выбрали не случайно? Он должен был соблазнять новичков познаниями, прежде недоступными простым смертным! Он означал великое дерзновение!

Шустов в ответ обвинял Дельгадо в близорукости, говорил, что тот упускает нюансы.

– И какие же это нюансы?

– Да, какие? – поддакнул тогда Марден.

Или не поддакнул. Чёрт его знает. Давно это было.

– Каждая из составляющих символа двойственна. Яблоко отсылает и к Ветхому Завету с его змием, и к мифологии кечуа. Бог Конирая Виракоча, вожделевший прекрасную Кауиллаку, спустился на землю в образе птицы и сел на ветви сладкой лукумы, под которыми Кауиллака ткала полотно для будущего мужа. Виракоча придал капле своего семени вид спелого плода лукумы и бросил его на землю. Кауиллака, соблазнившись сочной мякотью, съела паданец и так, оставаясь непорочной, понесла от бога. Согласись, очевидная перекличка с библейской темой непорочного зачатия. Так что яблоко, а точнее обобщённый плод, которым могла быть и фига, и лукума, для нашего возрождённого Эдема выступало символом одновременно греха и непорочности.

«Оставаясь непорочной, понесла от бога». Шустов так и сказал. Слово в слово. Марден и сам рассказал бы им про Конираю Виракочу, даром, что ли, знал всяких кечуа, но вот о прибабахах со съеденным семенем слышал впервые. Из разговора Шустова с Дельгадо эта деталь ему запомнилась больше всего. Он с тех пор раз пять пересказал её знакомым женщинам. Не то чтобы это помогало, но… было весело, да, смотреть на их реакцию. А Серхио между тем продолжал:

– Что же до скрещённых женских рук, тут не только христианская покорность. Ведь руки изображены под плодом – можно сказать, тянущимися к нему. Значит, их можно трактовать как устремление Евы вкусить познания, что само по себе выявляет двойственность символа. Добавь сюда прямую отсылку к Котошскому храму – одному из древнейших американских святилищ, украшенному барельефами именно таких, скрещённых, женских рук. Это один из ключевых символов древних панандских верований, утверждавших, помимо прочего, земную доступность божественных знаний.

Двойственность, везде двойственность! – не унимался Шустов. – Вспомни перевёрнутые лица на стеле Раймонди. Вспомни обелиск Тельо с его единством мужского и женского начала в образе разъярённых кайманов. Вспомни, наконец, Двери Сокола в Чавин-де-Уантаре и стоящие на входе в храм крылатые фигуры – мужскую и женскую. И скажи мне, что символ общества так примитивен, каким его сделали бы обыкновенные мошенники. Нет, здесь потрудились те, кто верил в свои брошюры, верил тому, что в них провозглашалось.

– Успокойся. – Гаспар сдался. – Если не заметил, я давно отказался от своей гипотезы.

– Но вспоминаешь её.

– Нет, не вспоминаю.

– И правильно делаешь. Судя по этому символу, по его многогранности, свобода верований и равенство культур были не только заявлены на бумаге, но и претворены в жизнь. Вспомни хотя бы храм-мечеть на полотне Одинцова.

– Если его кисти вообще можно верить.

Шустов вспылил. Всё понеслось по новой – с потоком названий, дат, имён, – и Мардену сделалось кисло. Нет, с поганым четвёртым валуном у него были связаны плохие воспоминания. И дело тут даже не в болтовне Шустова с Дельгадо, а в начавшейся следом чертовщине. Марден уже тогда решил, что со временем покинет экспедицию Шустова. Любопытно, конечно, посмотреть, куда ведут старинные указатели и допотопная карта, которую Серхио показывал Мардену лишь частично, но рисковать жизнью – увольте. В конце концов, у Шустова оставался ещё один, куда более покладистый проводник и сразу два носильщика-индейца. Их Марден с тех пор не видел. Как не видел и Дельгадо, и его дурную жену с её распрекрасным крестиком. А на следующий день после четвёртого валуна с женскими руками к ним прибилась самая настоящая дикая туземка.

Марден её не забыл. Старая ведьма. Вечером вышла к ним из джунглей и как ни в чём не бывало села рядышком у костра – с такой миной, словно шла с ними с первого дня, а тут лишь ненадолго отходила в кусты. Поначалу было смешно. Мало ли индейцев в дождевых лесах? Шустов на её появление не отреагировал. Потом предложил ей разделить с ним ужин. Старуха отказалась. В последующие дни она питалась исключительно сырым мясом. И тут Мардену стало не до смеха. Чокнутая. Одному дьяволу известно, где и как она добывала себе мясо и что держала на уме. Исабель и Гаспар перепугались. Умоляли отвадить ведьму, а Шустов отвечал им, что безопаснее держать туземку рядом.

– Она в любом случае будет знать о нас всё. А так есть шанс что-то узнать о ней. И о тех, кто её послал.

Вот это вот «тех, кто её послал» Мардену не понравилось. Он готов был поспорить на месячное жалование, да что там – на все обещанные ему деньги, – что Шустов и сам боялся старуху. Немудрено. Такую в городе-то увидишь, станет не по себе, а тут – глухие джунгли. Серхио прислушивался к её бормотанию, словно она была оракулом, готовым напророчить ему инкское золото и долгую жизнь на Копакабане.

Марден и сейчас, три года спустя, отказался даже на сотню метров приближаться к четвёртому валуну. И Лучо не стоило туда соваться. Но разве до мальчишки достучишься? Мозги-то цыплячьи.

– Вот. – Лучо протянул Мардену сложенный в несколько раз и перепачканный в саже листок.

– Опять?! Больная баба. Неймётся ей.

Жена Шустова, угодившая в лагерь на правах пленника, то есть вообще без прав, в каждом лагере оставляла чёртовы записки. Понимать бы ещё, что в них написано. Марден знал несколько слов по-русски, но едва ли это были слова, которые могла позволить себе такая женщина.

– Ладно, отнесём на бивак. Я тебе что, почтальоном нанялся? Я пока пойду, а ты накопай корней. – Марден, поднимаясь, указал Лучо на кусты маранты. – Сгодятся на ужин.

Лучо поручению не обрадовался, но за дело взялся без промедления. Экспедиционная группа Скоробогатова уже была далеко: мулы утóпали, лодки уплыли, куры улетели. Опасаться нечего.

– Через час выдвигаемся. Не отставай.

– Если что, нагоню.

– Не отставай! Нагонит он…

Возвращаясь к биваку, Марден в очередной раз подумал, что надо было бежать за Анды в тот же день, когда сын Шустова заявился к нему в Белен. Бежать без оглядки. Но Марден замешкался. И теперь расплачивался.

– Тупой индюк! – выругался Марден, различив впереди тёплую рябь дыма. – Сказано ведь, днём – никаких костров!

Дым вился тонкой нитью и был настолько полым, что в дождь вовсе становился прозрачным, да и ближайший из людей Скоробогатова шёл за километр отсюда. Но, если знать, куда смотреть и что искать, опытный глаз сразу вычислит слежку. Не хватало нарваться на агуарунское гостеприимство.

И Лучо, мелкий поганец! Ведь сказано было не уходить с бивака, не оставлять там этого индюка одного. Чёрт его знает, что он выкинет в следующий раз.

– Нет, если хочет увидеть свою голову отрубленной и высушенной, пожалуйста, милости просим, – ворчал Марден, пробираясь через напоённые водой логи, – но как-нибудь без меня.

Глава четвёртая. Старая ведьма

Дима, перекрикивая ливень, повторил:

– «Цивилизация чавин возникла на пустом месте. До них тут жили дикари. Прятались по пещерам, размахивали каменными топорами, может, выли на луну. А потом – бац! Появились чавин».

– Дим, я всё перевела. Слово в слово.

Аня лежала в гамаке Покачалова. Сам Никита вместе с Раулем отлучился в палатку Скоробогатова. Пропахшая пóтом ткань сестру не смущала. Вторую неделю, не переставая ни на час, шли дожди, и сил ублажать собственную брезгливость ни у кого не было. Диме порой казалось, что он начнёт ходить под себя, только бы не вылезать из-под тента.

– Ну, Вальтер Хосе, конечно, молодец, – наконец отозвался Артуро. – Любит своё дело. Но живёт в мире Дамбартон-Оукской конференции шестьдесят восьмого года и взрослеть явно не хочет.

– Что это значит?

– Значит, что он безнадёжно отстал. Не верит результатам новых радиоуглеродных анализов. Закопался в старых подшивках «Американ Антрополоджист» – из тех лет, где так любили ссылаться на Мензеля, Роу, Досона и прочую братию из Беркли.

Дима поморщился. Понял далеко не всё из переведённого Аней, но общую идею уловил: Вальтер Хосе, к которому они с Максимом приезжали обсудить Инти-Виракочу, не лучшим образом ответил на их вопрос о «величайшей тайне цивилизации чавин».

– До чавинцев в Южной Америке были и другие цивилизации. – Артуро елозил между зубами зубной нитью. Разговорившись, забывал о ней. Потом вновь принимался за чистку. Нить покраснела от крови, но племянника Дельгадо это не останавливало.

Дима не планировал приставать к Артуро с расспросами, но часом ранее увидел, как тот возвращается из палатки Скоробогатова без обычного сопровождения, и заставил себя натянуть влажные ботинки. Аня на его призыв откликнулась не сразу.

– Вообще-то Артуро говорит по-английски. Ты бы справился.

Лагерь после обеда выглядел мёртвым. Гамаки провисли под тяжестью тел, были неподвижны. Оба костра потухли. Куры и мулы молча ютились в наспех сооружённом загоне из лодок и свежесрубленных деревьев. Из палаток не доносилось ни слова – даже из той, где собрались люди Скоробогатова. Впрочем, дождь заглушал любые звуки.

Час назад Скоробогатов объявил днёвку. Рассчитывал, что охотники агуаруна осмотрят местность. Разумная предосторожность после «подарочка», сегодня утром обнаруженного в лагере. «Подарочком» его назвала Зои – правда, испугалась не меньше остальных. Агуаруна Катип, сын Титуса, в последнее время увивавшийся вокруг Ани, нашёл его первым – свежее чучело ленивца, вымазанное кровью, с грязью вместо внутренностей и со вставленными в глазницы комочками перьев. Кандоши такая инсталляция напугала до суеверного шёпота. Макавачи сказал, что это угроза, адресованная каждому из членов экспедиции. Впрочем, самих же кандоши Скоробогатов и заподозрил в первую очередь. Решил, что они нагоняли страх на охотников агуаруна, вечно подтрунивавших над ними из-за унизительной роли носильщиков и лагерной прислуги. Допрос ни к чему не привёл. Индейцы отрицали свою причастность. По всему выходило, что кто-то чужой ночью проник в центр оборудованной стоянки и смог, незамеченный, вывесить свой трофей на стволе дуплистого тамаринда. Чучело в итоге сожгли. Егоров раздал прежде не вооружённым кандоши помповые ружья, а охотников и следопытов агуаруна отправил разведать округу.

Дима радовался отдыху. В последние дни боль становилась невыносимой. Ноги, покрытые красными пятнами, зудели. Кожа в уголках между пальцами слоилась, покрывалась сочащимися язвочками. Неудивительно. Дима не помнил, когда в последний раз надевал сухие ботинки. По четыре раза в день менял носки, обрабатывал ступни детской присыпкой, которой с ним поделился Покачалов – к запасам талька он никого не подпускал, – но облегчения это не приносило. От присыпки ранки начинало жечь. Первое время Дима стеснялся изъязвлённых стоп, ботинки снимал в темноте, прятал в мешок и огрызался, если Аня предлагала выставить их сушиться к костру и намазать гуталином. Теперь стеснение, как и брезгливость, ушло. Дима не боялся свесить с гамака голые ноги, даже если рядом были Екатерина Васильевна или Зои. У всех на виду вставлял между пальцами смазанную вазелином вату. Вот и сейчас, забравшись в гамак Рауля, первым делом взялся за тюбик вазелина.

– Нет, ты пойми правильно, – после долгой паузы заговорил Артуро, – дикари тоже встречались. Как там сказал Вальтер? Прятались по пещерам и выли на луну? Было и такое. С доинкскими цивилизациями сложно, они ведь ни архивов, ни хроник не вели. «Вряд ли у них было больше признаков разума и понимания, чем у скотов, на которых они были очень похожи своими дикими обычаями». Забавно, да? Привет от отца Бернабе Кобо. Да и сами инки скрывали свои корни – говорили, что до них в Тауантинсуйю царили варварство и беззаконие.

– Забавно, – согласился Дима. – Тем более что испанцы поступали так же.

– Это как?

– Говорили, что «во всей огромной империи Новой Испании нет ни одного памятника или руин здания древнее, чем колониальные».

Племянник Дельгадо на Димин выпад не ответил. В дождевом лесу было не до споров. Прозелитический напор Артуро не возвращался даже в те мгновения, когда Дима вспоминал отрывки бесед с Софией из Археологического музея Трухильо. София… Дима часто видел её в снах. Не мог забыть её очаровательную беззащитность и то, как мило она говорила своё «не торопитесь с выводами». Порой представлял, что София рядом, и так одолевал накатывавшее отчаяние – не хотел разочаровывать девушку своей слабостью.

– Уака-де-лос-Сакрифисиос, если верить радиоуглеродному анализу, был построен почти за три тысячи лет до нашей эры, – продолжал Артуро. – Каменные платформы в Асперо, по сути, ровесники пирамид Старого царства в Египте. Салинас-де-Чао, Бандуррия, Рио-Секо – эти центры процветали задолго до появления чавин. И речь не только о прибрежных царствах. Примерно тогда же были возведены горные храмы Уарикото, Ла-Галгады. Не знаю, как там с дикарями, воющими на луну, но, смешно сказать, в Салинас-де-Чао местные жители возвели восьмисотметровую стену, чтобы оградить участок берега, где они добывали соль. Застолбили местечко. И неплохо себе жили, потому что к ним за солью приезжали от самых Анд. Или вот хороший пример – Эль-Параисо, построенный из ста тысяч тонн каменных блоков…

– Ничего не понимаю, – Дима перебил Артуро. – О какой тогда величайшей тайне чавин писал ваш дядя? Что в их возвышении особенного? Получается, в Перу и без них как-то справлялись.

– Ну… – Артуро отбросил зубную нить. – Не всё так просто…

Разговор прервался. Диму, Аню и Артуро окутала сонливость. Голоса стихли, и тишину до отказа наполнил шум дождя.

Первые дни ливень изводил гомоном. Дима набивал уши ватой, прикрывал их ладонями, но продолжал различать утомительные звуки непогоды. Лишь к концу недели смирился с дождём – тот превратился в естественный фон, сопровождавший разговоры, размышления, сны. Дима вовсе перестал его слышать, как обычно не слышал своё дыхание или биение собственного сердца. Но случались минуты, когда грохот ливня прорывал дамбу отчуждения и тогда оглушал – под его напором отступали любые чувства. Дима мог замереть на ходу, застыть с поднесённой ко рту ложкой и держать её, забыв о времени и не слыша голоса сидящих рядом метисов. Ни единой мысли, только шелест дождя, начисто вымывающий голову и оставляющий после себя тёплую пустоту. Подобные приступы случались с каждым по отдельности или сразу с несколькими людьми, если застигали их вместе – за беседой или общим делом.

Влага проникала всюду, не щадила даже вещи, казалось бы, надёжно закутанные в целлофан. Блокнот «молескин», подаренный Егоровым, – Дима записывал в него материалы для будущей книги, – потяжелел, разбух и отчего-то стал пахнуть рыбой. Дима поначалу думал, что обоняние, измученное тысячами противоречивых запахов, обманывает его, а потом Зои подтвердила: от «молескина» действительно несло рыбой. Обложки других блокнотов расслаивались, покрывались грибком. Сырость была такой, что начала гнить кожаная сбруя на мулах. Циновка, которой Аня, Зои и Екатерина Васильевна выстилали пол в своей палатке, покоробилась, её пришлось выбросить. Сахар слипался, а под его кусками собирались желтоватые лужицы сиропа. Соль в солонках отсыревала, приходилось выковыривать её ножом. Всё это утомляло.

На стоянках индейцы первым делом привязывали лодки. Боялись, что те уплывут по земле. Ночью вода прибывала, и поутру, свесив с гамака ноги, можно было обнаружить под собой новоявленную пойму. Проводники, Куньяч из агуаруна и Перучо из метисов, выбирали под ночлег место повыше и посуше, но порой и выбирать-то было не из чего.

Позавчера так и разбили лагерь – по колено в воде. Мулов индейцы на ночь подняли на нижние ветки моры, привязали к её сморщенному стволу. Животные не выказали недовольства и, оставленные, принялись беззаботно рвать ближайшие листья. На деревья отправилась и наиболее ценная поклажа: каминное кресло Скоробогатова, ружья, провиант и металлические ящики, о содержимом которых, кажется, не знал никто, кроме близких к Аркадию Ивановичу людей. Той ночью при свете фонаря, горевшего в палатке Скоробогатова, Дима увидел, как под его гамаком проплыло бревно. То есть ему показалось, что это бревно. Когда плавные движения обозначили у бревна мощный хвост, Дима понял, что видит каймана. Не испугался. Для страха не осталось сил. Кайман задержался под соседним тентом, будто искал укрытия от дождя, затем скользнул дальше – по направлению к деревьям с мулами. Гамаки, пусть подвешенные на два метра от земли, прогнулись и оказались близко к его готовой раскрыться пасти. Нужно было кричать, бить тревогу, но Дима молчал. Знал, что Аня, Зои и мама Максима в безопасности – для палаток индейцы соорудили из бамбука высокие настилы, к ним же пришвартовались лодки. О других членах экспедиции Дима не переживал. Ненавидел себя за это. Ненавидел Скоробогатова за то, что он сделал его таким. Но молчал. К тому же решил, что его могут обсмеять. Скажут, что запаниковал на пустом месте – мало ли какие гады тут водятся, назовут слабаком. Хотя нет, не назовут. Зачем тратить силы на слова? Но будут смотреть так, что и слов не понадобится. Дима потерял каймана из вида. Поначалу прислушивался к всплескам, а потом уснул.

– Вчера у Екатерины Васильевны был день рождения, – невпопад промолвила Аня.

Напуганное человеческим голосом, опустошение отступило. Шум дождя вновь отстранился за границы тента. Артуро и Дима одновременно заворочались в гамаках. Мгновением позже племянник Дельгадо, будто их с Димой разговор о чавин не прерывался, произнёс:

– Первые переселенцы пришли в Америку из Северо-Восточной Азии тридцать тысяч лет назад. Охотники, собиратели и другие дикари верхнего палеолита.

– Своих людей тут не было? – поинтересовался Дима в попытке прогнать сонливость.

– Своих? – хохотнул Артуро.

– Ну, хомо сапиенс или…

– Нет. Тут никогда не было приматов. Да и хомо сапиенс появился всего-то за семьдесят тысяч лет до того переселения.

– Появился и отправился путешествовать?

– У нас это в крови. И те сибирские охотники перешли по сухопутной Берингии, постепенно устремились на американский юг. Одна группа за другой – вслед за стадами мамонтов и шерстистых носорогов. Переселение шло урывками многие тысячи лет, пока не закончилось Висконсинское оледенение. Берингия благополучно ушла под воду, и переселенцы оказались отрезаны от Старого Света. Двери захлопнулись. Не думаю, что они очень уж переживали. Продолжали расселяться по Северной, затем по Южной Америке. От Аляски до Патагонии они спустились примерно за шестьсот поколений. Долгое путешествие. К чему я это рассказываю? Всё просто. Предки чавин обосновались где-то в районе Мезоамерики, а затем сбежали от изменившегося климата и наконец очутились в Перу.

– И что с того? – нетерпеливо спросил Дима.

Он устал смотреть в зелёное полотно тента над головой и, повернувшись в гамаке, поглядывал на иссечённый ливневыми потоками лагерь, на разбухшую и вытоптанную десятками ног дернину.

– Какое-то время пречавинцы жили в долине Мосна – той самой, где потом был основан Чавин-де-Уантар. Примерно за две тысячи лет до нашей эры они ушли в джунгли Амазонии. Горы в долине Мосна не такие высокие, как на юге Анд, а по межгорным лощинам открывается прямой выход к притокам Мараньона. Переход оказался несложным.

– И пречавинцы очутились примерно в этих местах?

– Плюс-минус, да.

– И строили поселения хотя бы вот здесь, где мы сегодня ночевали?

– Хотя бы вот здесь.

– Значит, чавинцы действительно связаны с Городом Солнца?

– Не знаю.

Аня переводила нехотя. Явно предпочла бы спать в палатке, с Зои. Была недовольна тем, что брат заставил её тащиться через лагерь и лежать в чужом гамаке. А ведь недавно жаловалась, что Дима её игнорирует… Однако последние слова Артуро произвели на неё впечатление. Аня выглянула из гамака и вслед за братом принялась осматривать стоянку, словно могла между деревьями обнаружить настоящих чавинцев, готовых лично раскрыть свою величайшую тайну – тайну, которой многие годы были одержимы и Шустов-старший, и Скоробогатов, и ярославский мануфактурщик Затрапезный, и перуанский плантатор дель Кампо, и бог ещё знает кто.

– А почему им не сиделось в Андах? – спросил Дима.

– Ну, Перу – не земли Ханаанские, чтобы с улыбкой снимать с них урожай, а потом на досуге молиться богам. Выше местных гор только Гималаи, а побережье тут засушливое – осадков выпадает меньше, чем в Сахаре или в Гоби. На всё Перу два процента земли по-настоящему пригодны для сельского хозяйства. Условия здесь, считай, экстремальные. Что же до того, почему предки чавинцев ушли именно сюда… Они знали, как тут выживать. Не забывай, пречавинцы изначально спустились из тропических лесов Мезоамерики. В общем, – подытожил Артуро, – за две тысячи лет до нашей эры они ушли в джунгли. Но через восемьсот лет неожиданно вернулись назад. И что они тут, в джунглях, делали восемь веков, никто не знает. Не осталось никаких свидетельств. Громадный, ничем не восполненный пробел в хронологии.

– Это и есть их величайшая тайна? – с разочарованием поморщился Дима.

– Нет. Они ведь тогда, после возвращения, разошлись по горам и побережью на тысячи километров. Шли целыми колониями, как… муравьи. Или как проповедники, несущие новую религию. Да, так точнее. Едва чавинцы появлялись на территории других царств, жизнь там преображалась.

Над лесом беззвучно хлестнула молния, отчего последние слова Артуро прозвучали почти пугающе. Племянник Дельгадо вяло усмехнулся. Его с Аней и Димой вновь опрокинуло в задумчивое молчание. Подмяв бортики гамаков, они безучастно слушали эхо грома, терявшегося в густых кронах и потому звучавшего приглушённо.

Ливневая завеса вспыхивала серебряными отсветами молний – разбивалась на мириады крупных капель. Когда молнии мерцали затяжной пульсацией, капли казались пузырьками света, поднимавшимися от земли вместо того, чтобы на неё падать, и лагерь становился неправдоподобным, будто вырванным из чьих-то болезненных грёз или искажённых воспоминаний.

– На самом деле нельзя доказать, что расцвет доинкских цивилизацией связан с приходом чавинцев, – заговорил Артуро, едва стихли перекаты грома. – Хотя совпадение очевидное. Когда чавинцы расползлись по побережью, там началось строительство новых храмов, развитие художественной керамики, а главное, проектирование оросительных каналов. Причём ирригация похожа на… скажем так, нечто привнесённое.

– Почему? – Дима делал новые записи в «молескине».

Артуро, несмотря на усталость, рассказывал увлечённо, впервые за последние недели напоминая о своём преподавательском прошлом и многолетнем изучении доколониальной истории Перу.

– Ирригация требует много сил, если не знаешь, с какой стороны за неё взяться. Переход на земледелие для жителей побережья нелогичен.

– Так ведь… – попытался возразить Дима, но Артуро перебил его, не дожидаясь перевода от Ани:

– Течение Гумбольдта обеспечивало перуанцев едой. Даже с их примитивными технологиями. Одни только анчоусы могли прокормить до шести с половиной миллионов постоянного населения. А там в самых крупных центрах жили в лучшем случае по три тысячи человек. И всё же они занялись ирригацией. Тогда же прибрежные и горные центры стали возводить сооружения, ни в чём не уступавшие строениям инков, которые пришли спустя почти три тысячелетия. Вознёсся богатый Моксеке. В верховьях реки Хекетепеке местные жители вручную перекроили вершину горы Ла-Копа – превратили её в гигантский храм-пирамиду со ступенчатыми платформами. Впечатляет, согласись! В горах научились вытёсывать гранитные скульптуры и фризы. То есть они без металлических инструментов обрабатывали один из самых твёрдых камней! Тогда же индейцы впервые занялись выплавкой золота.

– И всё это после возвращения чавинцев из дождевых лесов?

– Да. И в поселениях, где они побывали, вместе с общим развитием появлялся отпечаток амазонских лесов.

– Какой отпечаток?

– Символика. – Артуро снял очки и, утомившись от собственного многословия, тёр влажную переносицу. – Изображения анаконды, каймана и ягуара. Они оказались повсюду. И в самых засушливых регионах. На керамике Уайра-йирка рисовали змей, капуцинов и очковую сову. Здания в Уака-де-лос-Рейес украшали каменные головы ягуаров. В Куписнике вообще высекали лица наполовину человеческие, наполовину кошачьи. И, конечно, любимые чавинцами U-образные храмы. Их возводили по всему побережью, и всякий раз храмы смотрели в глубь континента – в сторону гор, в сторону Амазонии. Подобных комплексов раскопано больше двадцати, а сколько их было тогда, никто не знает.

– Храм в Чавин-де-Уантаре тоже U-образный, – заметил Дима.

– Верно. Примерно за девятьсот лет до нашей эры чавинцы вернулись в долину Мосна. Их путешествие по другим царствам закончилось. И в месте, откуда некогда случился их исход в Амазонию, они построили главный шедевр. Храм, куда в последующие века стекались паломники из самых отдалённых горных и прибрежных городов. Поверь, храм действительно уникальный. Знаю, сейчас он не впечатляет, но технологии… Раньше так никто не строил. Подземные галереи с сотнями вентиляционных шахт, каналы воздуходувов. Циркуляцию воздуха обеспечивала разница температур внутри и снаружи самых уединённых помещений. Использование оптических иллюзий… – перечислял Артуро. – Массивные резные головы, каждая весом в полтонны, – они будто парили в воздухе, а на деле вставлялись каменным шипом в специальное углубление в стене. Тебе мало? Тогда подумай: дренажная система чавинцев справлялась с любыми ливнями и частично работает до сих пор! Храм разрушен, а дренажи, пожалуйста, сливают излишки воды даже в сезон дождей. Более того, чавинцы так переплели каменные желоба и каналы, что стекавшая по ним вода создавала звуковую иллюзию аплодисментов, которой жрецы ошеломляли свою «паству».

Артуро ненадолго замолк. Какое-то время пополнял список всего, что можно было назвать удивительным в наследии чавин, вроде гранитного моста, построенного над Уачичей, неподалёку от храма, и простоявшего там почти три тысячи лет. Наконец выдохнул:

– Так что нет. Вальтер Хосе лукавил. Чавин появились не на пустом месте. Кроме дикарей, как он выразился, «размахивавших каменными топорами и вывших на луну», там успели сформироваться хоть и слабые, но вполне обособленные культуры. Однако то, что чавинцам – в общем-то, небольшой группе людей – удалось преобразить дюжину чужих разрозненных царств, пару десятков полудиких поселений, объединить их под амазонскими символами… впечатляет.

– И что было потом? – спросил Дима.

– Потом всё рухнуло.

Артуро продолжал говорить, и Аня с ходу переводила его слова, по привычке поддерживая утомительное двухголосие, но Дима их больше не слушал. Смотрел на дальний тент. Там, возле пустовавших гамаков, возле закутанных в брезент вещей и сгруженных один к другому рюкзаков, – там стояла женщина.

Диме показалось, что это Сакеят, жена Титуса. Хватило мгновения, чтобы понять свою ошибку. Нет, туземка была совсем не похожа на Сакеят. Более того, она не была похожа ни на одного индейца из тех, кого Диме доводилось видеть раньше.

Под тентом затаилась старуха с неровно обрезанными волосами, с иссушённым телом и будто бы воспалённой кожей, с обвисшей сморщенной грудью – левая значительно ниже правой. На впалом животе у старухи красовался широкий пояс, от него отходила пропущенная между ногами тонкая лубяная полоска. Единственное украшение – низка с тыковками, в каждую из которых было вставлено по одному цветастому перу.

Дима, испуганный появлением дикарки, не произнёс ни слова. Вместо того чтобы окрикнуть Аню и Артуро, потянулся за тростью, стоявшей неподалёку. Слишком глубоко наклонился из гамака и, крутанувшись в нём, вывалился на влажную землю.

Тупая боль обожгла левое бедро и голые ступни.

Старуха неподвижно стояла под тентом – так, будто в её появлении не было ничего особенного, будто она и прежде укрывалась от дождя в лагере Скоробогатова и вообще шла с ними чуть ли не с первых дней экспедиции. С улыбкой смотрела прямиком на Диму. Старуху позабавил его кульбит. Вот только улыбалась она неприятно. Было в её взгляде что-то отталкивающее, болезненное, если не сказать одержимое.

Глава пятая. Два беглеца

Парню крепко досталось. Нос сломан, губы разбиты, правый глаз заплыл и жутковатая рана на ноге – к тому времени, когда Марден отыскал Максима, к ней присосалось всё, что могло присосаться. Как ещё кайманы не сбежались, непонятно. Только голова торчала из воды, облепленная крылой и бескрылой нечистью. Максим кричал, пока горло не надрывалось, потом терял сознание. Очнувшись, опять кричал. И правильно делал. Иначе Марден его бы не нашёл. Тропки в Пасти каймана встречаются, но их быстро глушит подвижная растительность. Искать следы бессмысленно.

Нет, на самом деле ничего особенного. Марден всякого повидал. Видел лодочника – из тех, что развозит по Амазонке кирпич, жестянку и прочее строительное барахло, – так вот ему случилось по молодости перебрать и нахамить не тому человеку. Очнулся он поутру, привязанный к пушечному дереву с огненными муравьями. От укусов такой дурниной орал, что его за километр услыхали в Санта-Кларе, хотя обычно в лесах дальше двухсот-трёхсот метров не докричишься. В джунглях и выстрел-то за километр не всегда слыхать. Пока добрались до муравейника, пока снимали его оттуда, он весь распух и покрылся волдырями. И ничего. Жив остался. Но сидеть на цепи в Пасти каймана тоже неплохая история. С цепью в итоге больше всего мороки вышло. Одни наручники Марден прорубил, а дальше возиться не стал, не до того, когда у тебя на руках дух испускают. В общем, Максима пришлось тащить с его побрякушками. Сам Марден нёс парня, а Лучо бежал сзади, нёс цепь, будто держал их обоих на поводке и выгуливал в Пасти каймана.

Лучо – Луис Васкес Санта Крус, будь он неладен со своей пронырливостью – тогда был довольный, разве кипятком не писался. Ведь, по сути, он спас Максима. Когда тот объявился в Белене и когда выяснилось, что за ним с его друзьями следят, Марден предпочёл свалить подальше – Серхио предупреждал о людях, с которыми поссорился, рассказывал, на что они способны. Всё честно. Проверять слова Шустова не хотелось, вот Марден и надумал до времени затаиться, а Лучо тогда по собственной дури взялся следить за Максимом. Прошёлся до отеля в Икитосе, прокатился в Науту. Шёл за ним по пятам и под конец увидел его встречу с незнакомцем, то есть, как теперь знал Марден, с Артуро, племянником Дельгадо и Исабель. Хорошая семейка. Максим в итоге уплыл на «Pedrito III» и вроде бы как в лодку садился без рукоприкладства, но с явными угрозами. Лучо этого хватило, чтобы рвануть назад, в Икитос, и там буквально сорвать Мардена с толчка.

Уплыл, да и ладно. Мало ли кто где плавает. Но Мардена смутило название лодки. «Pedrito III». Знал её хозяина. Та ещё погань. За деньги и мать и отца увезёт к чёрту на рога и слóва на прощание не скажет. Может, однажды так и поступил – о его родителях Марден ничего не слышал. Говорят, он так под туристов кладётся, что за сотню солей пустил приезжих французов с камерами смотреть, как рожает его жена. Брехня. Нет, пустить-то, разумеется, пустил, но взял не меньше тысячи. В общем, дело было подозрительное. А главное, в «Pedrito III» Максима и Артуро помимо лодочника поджидал третий пассажир – тот самый, что следил за Максом в Белене.

Марден предпочёл бы разобраться со всем наутро, но Лучо не отходил от него, твердил, что к утру следов не найти, что Шустова-младшего там закопают, что потом придут за ним, за Марденом. Много чего говорил. Знал, поганец, что Максим – сын Серхио. Понял, когда разглядел его получше, а Шустова-старшего Лучо любил. Видел-то мельком, но запомнил. Оно и понятно.

В итоге Марден сорвался под ночь, приехал в Науту, вытащил лодочника из постели и допросил его как следует. Не посмотрел на лежавшую рядом жену. А жена, осоловевшая, послушала, о чём они говорят, и повернулась к стене. Надо полагать, привыкла к развлечениям мужа. Часом позже Марден, Лучо и лодочник уже сидели в «Pedrito III», плыли к Пасти каймана.

Макс две недели провалялся в кровати. Нос ему вправили, правда, он сейчас кривоват, синяки подлечили. С ногой было сложнее. Пуля зацепила икру, до кости не добралась, но рана успела хорошенько подгнить. Марден вызвал знакомого врача, оставил Лучо следить за ними, а сам вновь наведался в Пасть каймана: бросил там цепь с наручниками – сломанный браслет пришлось починить, – заодно порвал и побросал по округе одежду Максима. Если вернутся проверять, пусть думают, что его сожрали, целиком, без остатка. Кайманы начали, а прочая пакость довершила.

И нет бы Максиму поблагодарить Мардена, отсчитать ему парочку-другую сереньких или голубеньких, махнуть ручкой на прощание – жив и радуйся. Но нет… Макс, как пришёл в себя, поднял кипиш. И вот вместо того, чтобы трудиться над бутылочкой чего-нибудь охлаждённого, пережидая сезон дождей там, где его и следует пережидать, то есть подальше от джунглей, Марден в итоге сидит на дереве, как одуревшая макака, – успевай отряхиваться от пауков и муравьёв.

В последние дни Аню, Диму и Екатерину Васильевну почти не охраняли. Раньше им шагу не давали сделать без сопровождения, разве что в туалет не отводили под ручку и не помогали портки снимать, а теперь над ними никто не висит. Оно и понятно. Куда им бежать? Вот Максим и придумал полюбоваться матерью и друзьями вблизи. Не пришёл посоветоваться, ни о чём не спросил – просто заявил, что обгонит экспедицию и затаится над ними в ветвях.

– Пойду один. Если со мной что-то случится, возвращайтесь с Лучо домой.

Пойду один… Удумал. А платить кто будет? Нет, деньги, обещанные за сопровождение, Шустов-младший отдал заранее, но чаевые никто не отменял. В итоге на разведку отправились втроём. Вышли ночью. Нарочно петляли, стараясь идти по затопленным местам. Дожди пока прекратились, но воды в лесу оставалось предостаточно. Вода хорошо скрадывала следы. Проклятущим агуаруна дай повод, они тебя в два счёта отыщут по самому неприметному отпечатку. Сапоги перед выходом замотали банановыми листьями, чтобы спрятать рисунок подошв. Сами обмазались илом и грязью, а рюкзаки, ружьё и прочие вещи, кроме гамаков, закопали во временный схрон.

Марден наметил возможное направление экспедиции. Знал, где пойдут агуаруна. Когда с тобой лодки и мулы, выбираешь путь попроще. Правда, два мула у Скоробогатова подохли. Неудивительно. Скотина, конечно, крепкая – не то что лошади. Болеют реже и жрут что дают. Не ерепенятся, когда клещи обсосут им ноздри и глаза. Но в джунглях любая скотина, упряжная и вьючная, истощается. Измученная ночными вампирами и слишком грубой травой, в конце концов помирает.

Первого мула у Скоробогатова два дня назад укусила гремучка. Что случилось со вторым, Марден не понял. Обоих мулов индейцы благополучно завялили. Запасов, конечно, прибавилось, но в остальном носильщикам пришлось невесело. Шли они медленнее, остановки делали чаще. На стоянках кандоши собачились с агуаруна, а вместе они грызлись с метисами. Станешь тут нервным, когда тебе в лагерь подбрасывают окровавленное чучело ленивца, а потом прячут на твоём пути новые ловушки, на этот раз более скрытные. Одному из носильщиков прилетело зазубренными колышками по ногам: наступил на растяжку и получил хлёсткий удар под самые сухожилия. Правда, отделался царапинами. О ведьме и говорить нечего. Рядом с ней нервничали даже агуаруна. История повторялась. Мардену пока не удалось рассмотреть старуху, однако он не сомневался, что ведьма та же. Скоробогатов, как и Шустов, не стал её прогонять. Молча смирился с присутствием дикарки.

Позавчера, заприметив старую ведьму, Марден заявил Максиму, что пойдёт с ним не дальше того места, где три года назад оставил его отца. Вот почему Макс решил карабкаться на дерево – торопился, искал возможность скорее вызволить пленников. Но Марден не удивился бы, узнав, что парень разрывается между желанием героически спасти близких – лихо влететь в лагерь под улюлюканье шерстистых обезьян – и желанием, опередив Скоробогатова, самому добраться до Города Солнца.

Парень в Икитосе мозг вынес разговорами о возрождённом Эдеме. Стоило заглянуть к нему, чтобы поставить очередной укол и сменить повязку, как начиналась пытка с рассказами о правителе мира мёртвых Ямарадже, о спустивших состояние Затрапезном и дель Кампо, о художнике Берге, похороненном задолго до подлинной смерти и рисовавшем двойные картины. Марден поначалу решил, что Шустов-младший бредит, а потом сообразил, что парень пытается его соблазнить.

– Загадки, шифры… – Максим не давал Мардену выйти из дома. – Если бы отец сразу открыл мне всю историю целиком, я бы отдал и письма, и тетради людям Скоробогатова. Отец догадывался, что в Перу ни меня, ни маму так просто не вытянуть. Вот и пустил нас по путаной тропке через полмира, то и дело подкармливая новыми сведениями. Разыграл спектакль. Собрал декорации, распределил роли. Я одного не понимаю: зачем? Он расшифровал дневник Затрапезного, нашёл в его переплёте карту, за которой охотился много лет, наконец отправился на поиски возрождённого Эдема… Но зачем вести нас за собой?!

Марден отплёвывался. Брехня. Его заинтересовал лишь рассказ о тенях, преследовавших рабов с плантации дель Кампо, а затем нагнавших страху на Исабель. «Погибли они не от тропических болезней или укусов змей, а по воле разъярённого бога, не пожелавшего их отпустить и пославшего в след за ними тени своего гнева». «Просто шла вперёд, а потом всё изменилось. Тени всегда были рядом. Они меня видели, но не тронули». Сюда можно добавить картину Вердехо, одного из соляриев. Беглый художник якобы изобразил безголовых индейцев с разъярённым лицом на груди. В последние дни Марден часто вспоминал об этой чертовщине. В очередной раз убедился, что, отказавшись до конца сопровождать Шустова-старшего, поступил правильно.

– Идут, – прошептал Лучо.

– Ну так и молчи, раз идут, мелкий недоумок…

Из-за деревьев, обвитых паразитными корнями фикуса, появился следопыт агуаруна. Потом потянулись остальные. Послышались окрики погонщиков и приглушённый гомон разговоров. Старухи не видать. Значит, как и в прошлый раз, ведьма жила по своей воле: то плелась с остальными, то пропадала в чащобе.

Марден, Лучо и Максим висели в гамаках. Ткань снаружи облепили ветками и лапчатыми листьями, а крепёжные концы стянули. Получился и не гамак, а настоящий кокон – вроде тех, что на шёлковой нити вывешивают ночные бабочки. Выглядывали в щель между притянутыми друг к другу краями ткани. Сидели подобрав колени под самый подбородок, отчего быстро затекли ноги, но любое другое расположение на дереве было бы опасным: и агуаруна заметят, и всякая пакость не даст покоя, будет лезть во все прикрытые и неприкрытые отверстия.

Марден провожал взглядом каждого члена экспедиции. Ничего исключительного не разглядел. Сам Скоробогатов шёл твёрдо, усталости не выказывал. Его сопровождение не отставало. По-настоящему дохлыми смотрелись только толстяк Покачалов и Дима. За ними брели Аня, мальчишка индеец из агуаруна и девчонка с татуировкой колибри, Марден забыл, как её зовут. Следом появились днища перевёрнутых лодок и изнывавшие под тяжестью тюков мулы. Вот и Екатерина Васильевна. На вчерашней стоянке опять положила записку. Марден запретил Лучо туда ходить – побоялся, что агуаруна, раззадоренные ловушками и появлением ведьмы, не преминут наведаться в старый лагерь и вообще с удвоенным вниманием начнут рыскать по округе. В итоге записку отправился искать Максим. Нашёл или нет, не сказал. Идея посадить парня на цепь уже не казалась Мардену столь изощрённой – надо полагать, довёл человека.

– Ушли, – прошептал Лучо.

– Вот и не кукуй, – огрызнулся Марден. – Сиди тихо.

– Сижу.

Неподалёку взревела обезьяна-ревун. Голос у неё, как долгая громогласная отрыжка. А туристы обычно трясутся – думают, ягуара услышали. Вот и Максим пусть себе трясётся. Марден вчера признался ему, что видел следы ягуара возле их бивака. Зверь по ночам крутился рядом, на глаза не показывался. Не хватало под конец столкнуться с ним мордой к морде.

Одинокий рёв не прекращался, пока небо не ответило ему громовым перекатом. Ещё мгновение стояла привычная для джунглей тишина из переплетённого духотой клёкота, стрекота, жужжания, свиста и заунывных перекличек, а следом хлынуло во все открытые заслонки – даже в унитаз вода не мчится с такой прытью. Ветви дерева, а с ними гамаки дрогнули. В грохоте Марден первым выбрался из кокона, затем помог Лучо. Когда же он раздвинул кромки гамака, в котором прятался Максим, ему навстречу рванул птицеед. Марден, позабыв осторожность, выругался в голос. Птицеед, конечно, не древолаз, но приятного мало. Парень молодец. Терпел соседство с пауком, не пикал. Марден посмотрел на него с молчаливым одобрением и вынужденно признал: шустовская порода в нём чувствуется.

Серхио Мардену никогда не нравился. В Шустове-старшем с первого знакомства угадывалось что-то чрезмерное, чувствовался внутренний мотор, работающий круглые сутки. Дельгадо, знакомя проводника с Серхио, улыбаясь мерзкой улыбочкой, назвал того пытливым исследователем, жаждущим познания через все доступные каналы. Так и сказал, чёрт возьми. Если бы Марден услышал нечто подобное про кого-нибудь ещё, оборжался бы до колик. Но достаточно было пожать руку Серхио и заглянуть ему в глаза, и всякая насмешка, не успев вырваться, усыхала. Марден его побаивался. От таких лучше держаться подальше.

– Я всех видел, – отчитался Лучо.

– А ты? – Марден, срывая с гамаков маскировочную мишуру, покосился на Максима. – Получил, что хотел?

– Получил, – кивнул Максим.

С тех пор как Марден согласился вместе с ним отправиться за Скоробогатовым, его словоохотливость поугасла. Парень перестал травить байки про Томмазо Кампанеллу и «современный город роскоши для избранных творцов».

Отвязали тросы, скрутили гамаки и уже готовились спускаться вниз, Лучо даже перебрался на нижнюю ветку, когда Марден шикнул:

– Тихо!

По тропе возвращались два индейца.

Максим замешкался. Не понял, что происходит. Марден, сунув ему гамаки, прижал парня к стволу дерева.

– Опусти голову. Не двигайся.

Индейцы шли быстро. Часто оглядывались. Марден и Максим были слишком открыты. Ветки и завеса дождя не помогут, если индейцы посмотрят наверх.

Голова пульсировала от напряжения. Любой неверный шаг ведёт в могилу. Хотя кто тут станет для тебя рыть могилу? Они и своего-то бросили гнить на тропе. И чёрт бы с ней, с могилой, просто хочется жить. Проклятый Лучо – надо было ему сунуться за Максимом в Науту…

Мысли серой пеной накипали в голове, но Марден не пытался их успокоить. Под шум мыслей успокаивалось сердце. Дыхание выравнивалось. Следом пришла решимость. Марден ждал, когда их наконец заметят, чтобы тут же принять решение – спрыгнуть и бить или бежать, – а потом сообразил, что индейцы ведут себя странно. Во-первых, это были кандоши, которых прежде на разведку не отправляли. Во-вторых, они шли гружённые поклажей. В-третьих… чёрт возьми, они остановились в двадцати шагах от дерева!

Стояли, о чём-то переговаривались. В ливень не разобрать слов. Да и вряд ли Марден понял бы их язык.

– Что там? – на пределе слышимости спросил Максим.

Вместо ответа Марден, увидев, что индейцы опять двинулись по недавно протоптанной тропе, ткнул Максима в бок. Кандоши остановились во второй раз. Огляделись, словно ждали кого-то ещё. Затем сняли рюкзаки – бережно поставили их под деревом, на котором прятались Марден, Лучо и Максим. От индейцев их отделяло метра три-четыре.

Прошла минута, и кандоши… бросились в противоположную сторону от той, куда направлялись остальные члены экспедиции. Бежали быстро, с ловкостью перепрыгивали гнилушки и обрубки деревянистых лиан – следы недавних ударов мачете.

Рюкзаки остались на месте. Ливень звонко лупил по их зелёным дождевым накидкам.

Марден понял, что пора отсюда убираться. Догадывался, почему кандоши ломанулись назад через джунгли – уж конечно не потому, что оставили в предыдущем лагере любимую подушку, – и рассудил, что скоро к рюкзакам могут выйти вооружённые и едва ли довольные случившимся агуаруна.

Глава шестая. Последняя метка

– Никогда не понимала, почему герои ужастиков, когда сбегают от опасности, закрывают за собой дверь и с таким, знаешь, облегчением прижимаются к ней спиной. – Зои посмотрела на Диму. Видела, как он мучается из-за болей в ноге, и старалась развлечь его на привале. – Если бы я убегала от маньяка или призрака…

– Маньяка или призрака? – без улыбки переспросил Дима.

– …я бы точно держалась от дверей подальше. Призрак пройдёт насквозь, а маньяк пробьёт ножом. Лучше забиться в дальний угол. А если надо подпереть, то… вытянутыми руками, например. Уж точно не спиной, как в «Затаившихся». Или как в «Женщине в чёрном». Дэниел Рэдклифф там бежит от детей-призраков, потом от женщины-призрака и каждый раз подпирает дверь спиной. Странно, да?

Дима неуверенно повёл плечами. Доктор Муньос выдал ему лекарства, но Дима всё равно мучился, бедняжка. Последние четыре дня экспедиция вязла в топких луговинах. Плотные заросли утомляли, однако, завидев впереди просвет, каким в обычных лесах отмечены поляны, никто не радовался. Все понимали, что там раскинулось болото. И просвет, и сумеречная чернь пугали в равной степени. В джунглях сложно предпочесть одно другому. Зато никаких переживаний о завтрашнем дне – живёшь здесь и сейчас. Когда лишают выбора, будущее не тревожит неопределённостью. Ты наперёд знаешь, что будешь страдать, а остальное превращается в детали. Забираясь вечером в гамак, не просишь солнечной погоды на утро. Дожди угнетают, от них гниёт одежда, по телу лезут красные пятна потницы, но в ясные дни не легче: ливни сменяет банный зной, от болотистых росползней поднимается до того удушливый смрад, что кружится голова.

К доктору Муньосу и его помощнику Мехии на каждой стоянке собирается очередь. Всем есть на что пожаловаться. Фурункулы и сочащиеся гнойники, волдыри от личинок овода, воспалившиеся порезы от пиловидных краёв пальмового листа. У Баникантхи начались преходящие судороги в ногах. Зои сама видела, как он порой не может с ними совладать и падает на землю. Эрнандеса из метисов преследует слабость желудка. Поговаривают, у него дизентерия, и это никому не нравится, потому что Эрнандес раньше стоял за румпелем баркаса, а с первых дней пешей экспедиции был переведён в полевую кухню – распоряжался провизией, котелками и вообще всем связанным со стряпнёй. Индейцы тоже ходят к доктору. Он их почти не слушает. Антонио Муньос добрый и заботится обо всех, но говорит, что индейцы претят ему своей мнительностью.

Зои пришлось снять с брови титановое кольцо – под ним началось воспаление. Бровь распухла и несколько ночей пульсировала, но в остальном Зои оставалась здорова. А вот у Ани загноились уголки ногтей на ногах, у Екатерины Васильевны болели подмышки, а ещё Екатерина Васильевна часто ходила в туалет – не боялась по ночам выбираться из палатки и отходить за колючие кусты. Зои рассмешила Аню, заявив, что не хочет выделяться и согласна в свою очередь заполучить что-нибудь более серьёзное, чем воспалённая бровь. Аня заверила её, что брови вполне достаточно, а потом доктор Муньос рассказал Зои про болезнь Шагаса, которая проявляется через двадцать лет после укуса одного из местных клопов. Такой клоп ночью присасывается к губам, а пока пьёт кровь, испражняется, и его испражнения вместе с трипаносомами попадают в ранку. Паразиты расходятся по телу и живут в нём хоть до конца твоих дней. Зои слова доктора Муньоса позабавили, а Екатерина Васильевна заявила, что на ночь не будет гасить масляную лампу. Сказала, что свет отпугивает клопов. Правда, лампу всё равно приходилось гасить, потому что Илья Абрамович ругался.

– Знаешь, почему в фильмах лысые герои выглядят неестественно? – Зои помогла Диме встать.

Егоров объявил сбор. Двадцатиминутный привал окончился. Нужно было выдвигаться.

– Их же не обривают по-настоящему. – Зои, сняв капюшон, провела ладонью по подросшей щетине волос. – Прячут им причёски под латексом. И головы, как ни крути, получаются чуть больше, а должны, наоборот, уменьшиться. У меня раньше были длинные волосы, а когда я их сбрила, поначалу голова казалась такой маленькой… И под гримом макушки получаются гладкими. А ведь у всех есть неровности. У меня тоже. Хочешь потрогать?

Дима не хотел. Кажется, не слышал её слов. Прятался от боли, делая записи в блокнот, а если делать их было несподручно, уходил в размышления или, как подозревала Зои, позволял себе погрузиться в пустое оцепенение.

Экспедиция тронулась, сзади послышались окрики погонщиков. Три мула уже погибли. Осталось пять, но и те, добравшись до болот, совсем ослабли. Индейцы отчаянно лупили их сплетёнными из коры бичами. Животные молчаливо сносили побои. Зои со слезами следила за мучениями мулов, мысленно умоляя их скорее сдаться и упасть замертво.

На ходу Зои продолжала выглаживать макушку. Давненько не отращивала ёжик. С тех пор как в Ауровиле впервые обрилась наголо. Мечтала о причёске вроде той, что была у Скарлетт Йоханссон в «Призраке в доспехах», но стеснялась отращивать волосы. На темени и висках они росли ломкие и светлые, потому что в детстве Зои их выдёргивала – с того дня, как увидела, что Шахбан делает с её мамой. Была рядом. Держала маму за руку. Кажется, Егорова это забавляло, и он не отгонял Зои. Потом они мучили папу. Зои не плакала. Ни слезинки. И лет до семнадцати ходила с неровными пятнами залысин. Но продолжала дёргать. По три, по четыре волоска каждый день. Скусывала белые крапинки корней, накручивала волосок за волоском на пальцы, пока те, передавленные, не начинали синеть. Боль приглушала другие чувства, убаюкивала.

Зои долгое время ни о чём не спрашивала папу. Когда Сальников привёз её в Ауровиль, молча согласилась на новую жизнь. Так же молча согласилась отпустить Сальникова в Перу, не зная, для чего вдруг Егоров решил его туда отправить, и в последний момент напросилась лететь вместе с ним. Сказала, что, оставшись одна, исчезнет.

– И ты меня больше не увидишь. Никогда.

После ссор, слёз, изматывающих разговоров папа уступил. Теперь они вместе шли «в самое сердце мглы», как ещё в нижнем лагере, незадолго до смерти Корноухова, сказала Лиза. А Зои по-прежнему гадала, что же такого Аркадий Иванович прочитал в дневнике Затрапезного, если даже его обеспеченная жизнь показалась ему пресной. И почему вообще поверил в подлинность строк, написанных и зашифрованных почти три века назад?! А Лиза? В Ауровиле она помогла Максиму и Шмелёвым сбежать от Шахбана, в экспедиции помогала Диме с Аней и Екатериной Васильевной, открыто защищала их перед отцом, но в остальном поддерживала Аркадия Ивановича, не пыталась его остановить… Почему?

Скоробогатов последние два дня ехал на сáмом крепком из оставшихся мулов. Индейцы соорудили ему подобие широкого седла, а над седлом собрали навес из прутьев и банановых листьев, чтобы укрыть Аркадия Ивановича от дождя. Навес раскачивался из стороны в сторону и выглядел до смешного нелепым. Аня с Зои даже нарисовали на Скоробогатова карикатуру, которую, впрочем, тут же, вдоволь насмеявшись, сожгли. Следом шёл мул, гружённый металлическими ящиками, затем другие три мула с общей поклажей и клетками с четырьмя сохранившимися до этого дня курами. Чуть поодаль кандоши несли на руках две плоскодонки. Обе моторные лодки пришлось оставить в предыдущем лагере.

Егоров сам приказал избавиться от лишнего груза. Двое кандоши, братья Тсовинки и Шиники, сбежали. Жаль, Зои только приспособилась их различать. Братья развернулись, когда их никто не видел, сбросили под деревом рюкзаки – то ли не желая и дальше гнуться под их тяжестью, то ли опасаясь обворовывать Скоробогатова, – и пропали. Выслеживать их Илья Абрамович отказался. Хватало других забот.

Позавчера Интап, охотник из агуаруна, попал в ловушку. Круглое отверстие в земле, глубиной с метр и диаметром не больше сорока сантиметров, пряталось под мягким слоем опавших листьев. Из стенок ямы торчали чуть задранные вверх колья. Когда нога Интапа скользнула внутрь, колья разодрали ему икру. Индеец не проронил ни звука. Его долго не могли высвободить – ловушка крепко держала свою жертву, – а когда высвободили, доктор Муньос сразу сказал, что ногу не восстановить.

Индейцы нашли ещё семь ловушек, расставленных на пути экспедиции. Остаток дня и весь следующий день продвигались с опаской, едва покрывая километр в час, и только сегодня вновь ускорились. Интапа Зои больше не видела.

– Отпустили, – сказал ей папа. – Дали мешочек риса, мешочек фасоли, посоветовали не есть их сырыми. И отпустили.

– Жестоко, – вздохнула Зои.

– Он знал, на что идёт.

– А ты?

– Что?

– Ты знал?

Сальников не ответил, а вечером они с Зои и другими членами экспедиции наблюдали, как Шахбан наказывает Макавачи, отвечавшего за носильщиков кандоши. Он не уследил за сбежавшими братьями. Сам признал вину и, стиснув зубы, получил клеймо на левую лопатку. Зои хорошо знала этот металлический прут с насадкой, знала, какие он оставляет отметины, – видела их у папы, у Покачалова, у Артуро. Видела их у себя на левом бедре.

Шахбан трижды прижёг Макавачи, накладывая один отпечаток на другой. Аня, Екатерина Васильевна и большинство метисов с ужасом наблюдали за происходившим. Егоров запретил им отворачиваться или закрывать глаза под страхом такого же наказания. Сказал, что поступает так для их же блага, в надежде удержать их от необдуманных поступков в дальнейшем. Илья Абрамович говорил совсем как Скоробогатов, наверное, повторяя его слова. Остальные кандоши за наказанием Макавачи следили безучастно. Агуаруна посмеивались. Поначалу сдерживали себя, а потом рассмеялись в голос, передразнивая индейца, подражая его движениям и даже принимая позу, в которой он стоял перед Шахбаном. Егоров, Сальников с Баникантхой, Артуро с Раулем и другие, кажется, не ожидали подобной реакции; Скоробогатов остался в палатке и не мог отдать приказаний, поэтому не стали мешать веселившимся. Только молодой Катип, стоя возле Ани, не разделял радости своих родителей и соплеменников.

Когда доктор Муньос взялся обработать ожоги Макавачи, индеец от неожиданности вздрогнул – напугал доктора, который в свою очередь тоже вздрогнул. В ответ со всех сторон грохнул настоящий хохот. Родители Катипа – Титус и Сакеят – рухнули на землю и принялись, словно дети, кататься по ней в корчах, до хрипа надрываясь от смеха. Другие агуаруна – Куньяч и Туяс – упали на колени, хватая воздух, лупили рукой по земле, изредка прерываясь, чтобы взглянуть на помрачневшего Макавачи, и, вдохнув поглубже, продолжали веселиться. Общий смех перекинулся на кандоши, заставил метисов растерянно улыбаться – они не понимали поведения индейцев, однако не могли сопротивляться охватившему их радостному безумию. Покачалов и Егоров ухмылялись. Артуро о чём-то задорно перешёптывался с Раулем. И только Аня с Екатериной Васильевной, бледные, невольно пятились к палатке.

Старую женщину, три недели назад прибившуюся к экспедиции, наказывать не стали, хотя все понимали, что Тсовинки и Шиники сбежали из-за неё. Безымянная туземка первые дни шла молча. Изредка пропадала, возвращалась, осматривала лагерное снаряжение, с интересом прислушивалась к тому, как Егоров говорит по спутниковому телефону, время от времени подзывала охотников агуаруна к не замеченным ими следам животных: оленей или диких кабанов. По словам Сальникова, Скоробогатов лично распорядился не мешать индианке. Допускал, что она поможет экспедиции, если её участники столкнутся с племенем, из которого туземка пришла, или просто в нужный момент укажет в джунглях на что-нибудь необычное, связанное с Городом Солнца или жившими тут четыре тысячи лет назад чавинцами. Егоров пробовал накормить туземку; та с блаженной улыбкой отказывалась. Всегда питалась кусками сырого мяса. Где и как она их добывала, никто не знал, но сам вид окровавленных кусков плоти в её руках многих пугал.

Женщина отказывалась от удобств лагеря. Не подходила к костру, не брала миску с кипячёной водой. Оставшись на ночь, лежала на земле – от гамака, смеясь, отмахивалась. Изредка в ливень вставала под тент, кажется, больше радуясь его необычному устройству, чем возможности укрыться от непогоды. Индейцы привыкли к туземке. Начали подшучивать над ней. Сакеят, забавляясь, хватала её за высохшую грудь, затем, смеясь ещё громче, брала руку туземки и через ткань прикладывала к своей груди. Прочие агуаруна с улыбкой наблюдали за подобными сценами, да и сама туземка казалась довольной. Даже Дима свыкся с её скромным нарядом, состоявшим из одного лишь пояса, и больше не избегал на неё смотреть. А потом, вернувшись в лагерь после очередной отлучки, туземка начала говорить.

Говорила размахивая руками, переходя от одного человека к другому. Некоторые кандоши и Хоан Ортис из метисов отчасти понимали её слова, смогли разобрать, что женщина просит всех повернуть домой. Её призывы веселили индейцев Скоробогатова, но чем громче и напористее становилась туземка, тем меньше в их ответах было шутливости. Наконец то, как она хватала людей за руки, с каким отчаянием принимаясь тащить и толкать их в обратном направлении, стало настораживать.

Сальников называл туземку старой ведьмой, жалел, что не может прогнать её из лагеря. Однажды пригрозил ей палкой, заметив возле своего гамака. Зои подозревала, что Скоробогатов её боится. Ни разу не подпустил к себе. Впрочем, индианка и не пыталась прорваться к Аркадию Ивановичу. Лишь изредка замирала, уставившись на его палатку.

Сейчас туземки поблизости не было. Зои нарочно высматривала её. Наверное, старуха ушла охотиться. Зои принялась на ходу обмазывать голову репеллентом. Последняя баночка. Толку от него мало. Сколько ни мажь, репеллент быстро сходит с потом и дождевой влагой. От москитов было не спрятаться. Они сопровождали экспедицию чумным облаком. На вечерних стоянках выстилали испод тента чёрной копотью подвижных тел, набивались в уши и глаза. Как ни прикрывай ложку с разваренной фасолью и кусочками пресной оленины, москиты успевали её облепить – выковыривать их было бессмысленным занятием, приходилось есть не обращая внимания на то, как они копошатся во влажной гущине.

Укладываясь спать, Зои, Аня и Екатерина Васильевна по двадцать минут жгли в палатке дымокур; изводили кровососущую нечисть и вылавливали по углам чешуйчатых насекомых. Всех извести не могли, да и палатка местами прохудилась, так что в гамаки ложились одетые, тщательно закутав голые ступни и положив на лицо сложенную в несколько раз марлевую повязку. Если повязка была слишком тонкой и расползалась, москиты умудрялись протиснуть сквозь неё хоботок и, сменяя один другого, поочерёдно впивались в кожу.

Тем, кому мест в палатках не хватило, а таких было большинство, приходилось хуже. Они должны были мириться с гнилостным запахом тряпья, которое подсовывали под спину и которым на ночь оборачивали руки, ноги, голову. Словно обложенные падалью, задыхались, но терпели, потому что, открыв щёлку для дыхания, рисковали проснуться от боли в изъязвлённых и опухших губах. Аня предлагала Диме переселиться к ним, в палатке хватило бы места для четвёртого гамака, а в пришивные палаточные рукава без затруднений протиснулись бы ещё два крепёжных троса. Дима отказался.

– Хочешь сказать, я не справляюсь? Прекрасно! Хочешь, чтобы надо мной смеялись, да? Спрятался от комаров под юбкой сестры? Чудесно!

Зои, вспомнив, с какой злостью Дима отчитывал сестру, улыбнулась. Он, конечно, страдал, однако его поведение было бесконечно детским и по-своему милым. Дима отчаянно хотел повзрослеть и злился, что не было подходящей возможности. Ну, из экспедиции он явно вернётся другим человеком. Если вернётся. Подумав так, Зои перестала улыбаться. Шла за Димой. Смотрела, с каким трудом ему даётся каждый шаг, и не знала, как его подбодрить.

Земля под ногами мялась тёмно-бурым месивом из ползучего лишайника, размякших мечевидных листьев и перегнивших плодов. Ботинки увязали по щиколотку, и приходилось с раздражающим чавканьем вытягивать их для каждого нового шага. Димина трость глубоко входила в землю. Доверившись ей, Дима падал на больную левую ногу. Однажды боком завалился в бочагу, затянутую болотистой ряской и полную подвижных гадов. По бочаге словно нехотя, одолевая тягучее сопротивление, прошла мелкая волна – оборвалась в метре от Димы, громко булькнула содержимым и выпустила наружу вздох зловония. Ей вторил надрывный гогот отсюда неразличимых лягушек.

Когда трость в очередной раз скользнула в глубь грязевой лужи, Дима, не сдержавшись, выругался.

– Скоро всё закончится. – Зои перехватила Димину руку, видя, как он готовится ударить тростью по стоявшей рядом веерной пальме.

– Ну да, – буркнул Дима.

– Нет, я серьёзно.

– С чего ты взяла? – Дима, зашагав вперёд, с сомнением посмотрел на Зои.

– Слышала, как папа говорил с Егоровым. Илья Абрамович сказал, мы почти добрались до конца карты. Других примет нет. Шесть позади. Одна, последняя, впереди.

– Шутишь?

– Ну, есть ещё седьмая примета. По карте она…

– …в стороне от тропы, – нетерпеливо перебил её Дима. – Я помню. Мы с Максом… – Дима запнулся. Чуть ли не впервые упомянул имя друга. – Это мы решили загадку Инти-Виракочи. Намочили статуэтку. Правда, случайно.

– Да, Аня рассказывала, – кивнула Зои.

Её слова подействовали. Дима оживился и ненадолго отвлёкся от болевшей ноги.

– Так вот до седьмой, отдельной приметы, – продолжала Зои, – агуаруна сбегали отдельно. Правда, не нашли там никаких камней и… В общем, карта скоро закончится.

– Не лучшее место для возрождённого Эдема, – усмехнулся Дима. Оглянувшись, посмотрел на шедших позади Артуро и Рауля, словно боялся, что они подслушают и поймут его русскую речь. – Думаешь, мы скоро найдём Город Солнца?

– Не знаю. Но было бы классно. Старинный, затерянный в джунглях город! – Зои тихонько захлопала в ладоши.

– Если от него там что-то осталось…

Дима теперь шагал бодрее. Следующие два часа они с Зои говорили, каким окажется Город Солнца, гадали о судьбе его жителей. Изредка затихали, заслышав в отдалении предсмертный крик мелкого животного, угодившего в лапы хищнику, потом вновь начинали говорить, не замечая ни усилившегося дождя, ни зловония болотистых разливов. Когда земля под ногами окрепла, а проложенная индейцами тропа вывела на ощутимую возвышенность, идти стало легче.

Всюду стояли деревья, опутанные, словно гирляндой, цветущими лианами. Жёлтые и белые бутоны источали надоедливый сладковатый запах. Хорхе говорил Зои, что в джунглях жизнь не замирает, тут круглый год в любой месяц посмотри и увидишь, что цветёт чуть ли не четверть растений. Они сменяют друг друга в пёстром хороводе, разрастаются до гигантских размеров и раскрашиваются в самые причудливые оттенки – идут на все уловки, лишь бы в общем гомоне цветения подать свой голос, известить птиц, бабочек и прочую жаждущую нектара живность о том, что пиршество для них готово.

Оставалось два часа до заката, когда впереди замерли носильщики кандоши. Послышались усталые голоса. Макавачи и Титус, ко всеобщему облегчению, объявили незапланированный привал. Возможно, разведчики наткнулись на новые ловушки или обнаружили препятствие, вроде очередного болота и реки. Экспедиция лишилась обеих моторных лодок, помогавших переправляться через широкие русла. С плоскодонками придётся плыть на другой берег по два человека, затем по одному мулу.

– И по одному креслу, – хохотнул Дима.

Сбросил на землю рюкзак и рухнул сверху, впечатав его в грязь. Первое время сидел с закрытыми глазами. Затем достал из-за пазухи «молескин», что-то записал на его разбухших от влаги страницах. Помедлил, листая блокнот, и вдруг прочитал вслух:

– «Нечего и придумывать приключений в путешествии столь дальнем, как наше, или сочинять сказки о нём, оно само по себе даёт такую массу замечательного и интересного, что надо стараться, лишь бы всё заметить и не пропустить ничего».

– Красиво, – кивнула Зои. – Твоё?

– Что? Нет, нет. – Дима закрыл блокнот. – Это академик Григорий Иванович Лангсдорф. Написал в бразильских джунглях, примерно два века назад. Думаю взять эпиграфом к своей книге. Нормально?

– Нормально. У тебя, считай, получится приключенческий роман, хотя вместо героев – настоящие люди.

– Не любишь современные приключенческие романы?

– Люблю, но…

– Что?

– Старые мне нравятся больше.

– Вроде Жюля Верна?

– Скорее Хаггарда. Или Сабатини. Сейчас… даже не знаю. – Собираясь с мыслями, Зои посерьёзнела, стала нервно оттягивать и тут же расправлять влажные рукава нейлоновой кофты. – Современные герои не любят брать на себя ответственность.

– Ого, – Дима явно не ожидал такого ответа.

– Понимаешь, о чём я?

– Не совсем.

– Ну, они ведь начинают путешествия вынужденно. Спасти близкого человека, самому спасаться от понятного и очевидного зла… А раньше герои добровольно искали приключений. Разгадывали тайны не потому, что их вынуждали, а потому что не могли жить без тайн. Знаешь, как начинается «Аллан Квотермейн»? Сэр Генри, капитан Гуд и сам Аллан отправляются в опасное путешествие, и у них одно объяснение, почему они покидают Англию. Они просто хотят сменить обстановку. Понимаешь? Или вот зулусы покидали родное поселение и уходили в неизвестность, соскучившись по сражениям и крови на своих копьях. Орельяна и другие конкистадоры плыли на другой конец света, прорывались в дождевые леса не из страха, а из жажды наживы и приключений. И мне это нравится. Тут больше свободы, чем в необходимости защищать себя и близких. Когда путешествие вынужденное, то и ответственности за неудачи нет – никто тебя не осудит. Теперь понимаешь?

– Наверное… – пожал плечами Дима. – Не думал об этом.

– Я тоже раньше не думала. А ведь современным героям даже не надо убивать злодея. Он самоустраняется. Знаешь, вроде бы как герой сжалился над ним, отпустил, а злодей вдруг бросается со спины и сам натыкается на меч или… ещё на что-нибудь. Или срывается в пропасть… В общем, сам себя губит. В лучшем случае исчезает по щелчку. И герою не надо переживать. Никаких угрызений совести. Он выходит незапятнанным.

– А тебе нравятся запятнанные герои?

– Ну да, – без улыбки ответила Зои. – Я в них верю. Такими были великие первооткрыватели, покорители, вожаки стай…

– Вожаки стай?

– Не знаю, как точнее.

– Да я понял, в общем.

Зои невидящим взглядом смотрела в тёмную чащобу. Медленно, с натугой заламывала руки, пальцами выкручивала себе запястья, а затем промолвила:

– Зато я знаю, что скажу перед смертью.

– Думаешь, мы здесь умрём? – тихо отозвался Дима.

– Здесь? Я имела в виду вообще, но да, может, и здесь. Потому что это не приключенческий роман.

– Почему бы и нет? Может, мы герои романа?

– Вряд ли. – Зои, сбросив отрешение и разомкнув руки, развеселилась. – Вот если бы у нас была прекрасная дикарка с обнажённой грудью, которая бы сохла по прекрасному храброму британцу… И белокожий статный джентльмен, чью силу воспевали бы самые могучие из дикарей. Если бы мы с тобой постоянно упоминали провидение, господа бога и восторгались созданной им природой. Если бы то и дело норовили подстрелить и съесть наиболее диковинных животных, – на одном дыхании перечисляла Зои. – Если бы среди нас был какой-нибудь сэр, который даже в самой глуши после долгого пути выходил бы к дикарям полностью ухоженным: бритый, в белоснежной сорочке, в начищенных сапогах и с моноклем в глазу… Если бы мы с тобой, проявив удивительную тактическую смекалку и ошеломляющее мужество, одолели бы сотни злобных дикарей, а потом, израненные, оглядели бы кровавую жатву и, быстро залечив раны, как ни в чём не бывало отправились бы в дальнейший путь… Вот тогда да, мы бы с тобой жили на страницах «Копей царя Соломона».

– Ну, прекрасная дикарка со бнажённойг рудью у нас имеется. – Дима загнул мизинец. – Статный джентльмен, правда, без монокля, но зато с белоснежными резцами и премолярами, имеется.

Дима зажал безымянный палец, но дальше продолжить не смог. Закатился гикающим смехом. С тех пор как они отправились в экспедицию, Дима ни разу так не смеялся. И Зои его поддержала. Ненадолго затихнув, они вновь расхохотались, когда увидели, с каким подозрением на них поглядывает сидевший неподалёку Артуро.

– А может, – успокоившись, предположил Дима, – мы в произведении попроще? Не в «Копях царя Соломона». Что-нибудь более… голливудское.

– Голливудское? – Зои, смахнув капли пота, провела рукой по виску с татуировкой. – Тогда кто-то должен произнести эпичную фразу вроде: «Мы среди джунглей, Джек, и здесь у тебя столько власти, сколько мы захотим дать».

– О боже, что это?

– Периния имморталис! Отцветёт через две недели, а вновь цвести будет через семь лет! «Какого же чёрта вы ждёте? Отправляйтесь в Борнео!»

– Что?…

– Ты не видел вторую «Анаконду»? – с искренним недоумением спросила Зои.

– Удивишься, но я и первую не видел.

– Ладно. В любом случае, я меньше чем на Хаггарда не согласна.

– Хаггард не Хаггард, но если мы герои романа, то никогда этого не поймём.

– Герой не постигнет своей книжности, как живой человек – своей созданности богом?

– Ну… да, примерно.

– И всё же я бы не хотела оказаться персонажем.

– Почему?! – возмутился Дима. – Значит, всё понарошку.

– Для читателя. Не для нас. А мы будем проживать экспедицию вновь и вновь – каждый раз, когда очередной читатель откроет первую страницу нашего романа. Это похуже сансары. Из сансары можно вырваться, а мы с тобой заперты в вечной петле книжного перерождения.

– Да уж… Хотя в этой петле были и приятные моменты. Вроде нашего разговора сейчас.

– Спасибо, – смущённая, невпопад произнесла Зои.

– Так что ты хотела сказать?

– Я?

– Ну, перед смертью.

Зои помешкала. После смеха и разговоров о своей возможной книжности не хотела озвучивать заготовленные слова, но, вздохнув, процитировала:

– «Из мрака мы явились, и во мрак мы уйдём. Как птица, гонимая во мраке бурей, мы вылетаем из Ничего. На одно мгновенье видны наши крылья при свете костра, и вот мы снова улетаем в Ничто. Жизнь – ничто, и жизнь – всё».

– Красиво. Твоё?

– Нет. Это Амбопа. Из Хаггарда.

– Да, с такими словами помирать только в книжках.

Ночь, предварённая мимолётными сумерками, на джунгли обычно опускалась к шести часам. До заката оставалось минут двадцать. Зои удивлялась, почему Скоробогатов, не в пример другим вечерам, не мог определиться, одолеть рывком последнее препятствие или спешно разбить лагерь, а потом увидела, как в обход притомившихся мулов и сгруженных на землю плоскодонок к ней идёт Сальников.

Заметив папу, Зои вскочила. Размашистая походка и то, как он смотрел на дочь, выдавали его беспокойство.

– Идём. – Приблизившись, Сальников схватил Зои за руку. С неудовольствием посмотрел на сидевшего рядом Диму. Помедлил, словно не знал, с чего начать, и наконец объяснил причину общей задержки.

Случилось то, о чём Зои рассуждала несколько часов назад, даже не предполагая, что её слова сбудутся так скоро. Экспедиция достигла цели. Впереди, в каких-то семистах метрах, разведчики агуаруна обнаружили ключевое место с карты Шустова – последнюю метку на спине Инти-Виракочи, столь бережно оставленную кем-то из соляриев, обитателей возрождённого Эдема, старинного и забытого Города Солнца.

Глава седьмая. Истуканы

«Я подвёл тебя. Ты распланировал каждое действие спектакля, а я не смог сыграть свою роль. И что в итоге? Корноухов убит. Мама… её держат в лагере. Аня, Дима, Зои и другие – в плену».

«Прекрати жалеть себя. Что сделано, то сделано. Перешагни через это, как перешагиваешь через упавшее на землю дерево».

«Не выходит. Иногда кажется, что забыл и успокоился. Думаешь, как не упустить экспедицию, собираешь орехи, выкапываешь корешки и следишь, чтобы самому не стать обедом. Кстати, за нами идёт ягуар – Марден находил его следы, обглоданные им черепашьи панцири. И, когда засыпаешь без сил, не видишь снов. Кажется, что смирился со случившимся, а потом вдруг накатывает тоска по дому. Не хочется ни стоять, ни сидеть, ни лежать. Внутри всё рвётся. Закрываешь глаза и тянешься к тем дням, когда Корноухов вставал задолго до зимнего рассвета, отправлялся работать в мастерскую. Я выходил из комнаты на кухню. Там пахло теплом и сырниками, а мама встречала улыбкой и причитаниями об очередном гала-концерте в доме творчества. Тот мир… его больше не существует. Если вернёмся живые… мы не будем прежними».

«Относись ко всему так, словно тебе доверили это во временное пользование, не более того. Действуй подобно доверенному лицу, которое, хотя и распоряжается большим имуществом, не считает ни одной части его своей собственностью. Иначе до конца жизни будешь терзать себя сожалениями. Забудь то, что осталось в прошлом. Оно тебе никогда не принадлежало и пусть уходит. Если привяжешь себя к тому, чем обладаешь, то вместе с человеком, ситуацией или, что совсем глупо, вещью будешь терять часть самого себя – год от года умирать по кусочку. И под конец превратишься в обглодыша, которому останется оплакивать свою довременную кончину: отпущенное время идёт, а жизни не осталось ни на толику, она истончилась и рассыпалась. Люби живых, а не переживай о мёртвых. Сражайся за приобретённое, а не оплакивай утраченное».

«Я… я понимаю, о чём ты. Но лишь на словах. Так легко согласиться, но так сложно воплотить».

«Главное – верить. И меняться. По капле вытравливать из себя слабости. Столько слабых людей, и все страдают. Даже злиться не на кого. Злость – нормальное здоровое чувство, помогает встряхнуться и разобраться, в чём дело. Но люди перегружены терзаниями так, что от малейшего напора ломаются. И злость сменяется жалостью, затем – разочарованием и презрением. Хочешь обменяться ударами, почувствовать крепость чужого кулака и самому ударить, но твой кулак увязает в жиже человеческой расхлябанности. Люди слишком много времени уделяют своей исключительности, копаются в своей психологии, будто собрались жить тысячу лет, не терпят ни малейшего противоречия… Не повторяй их ошибок. Прими: ты ни в чём не виноват. А если виноват, то сейчас это не имеет значения. Просто сделай всё, что в твоих силах, чтобы спасти Катю и друзей. Отдай за них жизнь, если придётся. Но не развлекайся самобичеванием, пока они страдают. Не унижайся».

Максим промолчал в ответ. Отец не ждал от него слов. И так было сказано многое. Действуй. «Исполни свой долг и доверься судьбе» – строка, дважды подчёркнутая Корноуховым в «Происхождении» Стоуна, помеченная на полях значком «sic» и дополнительно выписанная на коричневом форзаце. Хорошая строка.

Максим открыл глаза. Задержался в разведке и знал, что Марден опять станет злиться, перемежая английскую речь испанскими словами. Максим привык к проводнику, к его манере говорить, а главное, понял, что Марден хороший человек. Любит Лучо, хоть и отказывается вслух признавать своё отцовство. Из обрывочных рассказов мальчика Максим догадался, что именно Шустов в своё время помог им воссоединиться. Отец умел походя влиять на жизни других людей.

Проводник ворчал на Лучо, но стоило мальчику на прошлой неделе свалиться с гладкоствольной пальмы, на которую сам же Марден его и отправил, так Марден помчался к нему, принялся ощупывать руки и ноги Лучо, выискивать малейшие ссадины на голове и с гневом отметать бегавших поблизости муравьёв. Правда, убедившись, что сын в порядке, Марден отвесил ему подзатыльник, пробурчал что-то гневное и до позднего вечера огрызался на него по любому поводу. Максим, сковыривая с маврикиевых ягод змеиную кожуру, поглядывал на проводника с улыбкой. По-своему завидовал Лучо. Хотел бы в его возрасте оказаться в одной из экспедиций отца.

Внешне похожие на еловую шишку, разве что не заострённые к концу, плоды маврикиевой пальмы гроздьями теснились на обвисшей кроне. Цепкий Лучо за одну вылазку срезáл их по килограмму – и срезáл бы больше, но Марден не хотел, опустошая пальму, оставлять явные следы. Поначалу жёлтая с белыми прожилками мякоть казалась вкусной, но в последнее время от её кисловатого сока у Максима воспалились дёсны. Жевать приходилось насилу. Припасы, закупленные в Науте, давно закончились. Охотиться не было ни времени, ни возможности; Марден и Максим опасались привлечь внимание агуаруна из группы Скоробогатова, поэтому пробавлялись подножным кормом и рыбалкой.

Изредка проводнику удавалось поймать в силок крикливого тукана – птицу в целом невзрачную, темнокрылую, но будто для карнавала украшенную бутафорским, непропорционально громоздким жёлтым клювом, белым нагрудником и очками с ярко-оранжевой оправой и голубыми линзами. Туканы, как и большинство птиц в джунглях, издавали неприятные звуки – не то гортанное кваканье, не то хрюканье, – были подвижны, любопытны, однако в силок, даже с фруктовой привадой, наступали неохотно. Мясо их, тушёное или жареное, Максиму не нравилось, и оставалось верить Мардену на слово, что в июне-июле, в период затяжной линьки, туканы становятся лучшим из блюд в местных лесах.

– Он ждёт.

Шёпот, раздавшийся над ухом, заставил вздрогнуть. Марден отправлял Лучо на поиски Максима, стоило тому замешкаться в отлучке, и каждый раз мальчику удавалось до того бесшумно подкрасться со спины, что, кажется, не услышал бы самый чуткий из диких зверей.

– Сейчас. – Максим не спеша поднялся с земли.

Ходил на разведку осмотреть границы разбитого Скоробогатовым лагеря, а на обратном пути нарочно задержался «поговорить с отцом». После ночи, проведённой в Пасти каймана, примирился с его голосом. Он спас Максима от смерти. Когда Максим терял сознание, отец взывал к нему – утешал, ругал – и заставлял очнуться. Говорил, что умереть легко. Напоминал, что мама и Шмелёвы в опасности. Повторял однажды данную Максимом клятву поквитаться с Шахбаном. Приказывал сопротивляться. «Если суждено умереть – умри. Но в джунглях не умирают лёжа. В джунглях умирают стоя на ногах, отдав все силы и упав замертво». И Максим, разрывая грудь стоном, заставлял себя выпрямиться – прижимаясь к шипастому стволу дерева, расцарапывая и без того изодранную спину, но поднимая голову над прибывавшей водой.

– Ждёт, – сдержанно повторил Лучо.

– Идём, – кивнул Максим.

– Лучше не трогать. – Лучо пальцем указал на левую руку Максима. По-английски он, обученный проводником, говорил неплохо, но изъяснялся всегда просто.

Максим, растерянно взглянув на руку, увидел на запястье продолговатый тёмно-бурый катышек. Не сразу понял, откуда тот взялся, и попытался его смахнуть. Катышек не отставал. Наконец Максим сообразил, что это пиявка. Хотел было сдёрнуть её, но, посмотрев на Лучо, не стал. Кивнул, промолвил:

– Ты прав, лучше не трогать.

Ранка начнёт кровоточить и не закроется ещё с полчаса, перепачкает одежду, а главное, придётся извести на неё драгоценные капли хлоргексидина или добрую щепоть соли. Максим согласился потерпеть до бивака и там прижечь пиявку угольком из костра. Знал, что Марден встретит его насмешками, наверняка расскажет очередную историю вроде той, что он рассказывал в прошлый раз о знакомом проводнике, погибшем в паре километров от Науты. Тот проводник на ночь напился из затхлой речушки, а к утру задохнулся из-за горсти пиявок – они изнутри присосались к горлу и, разбухнув от крови, напрочь его закупорили. У Мардена находилась история на любой случай, и по сравнению с другими эта звучала вполне правдоподобно.

Наскоро осмотрев и ощупав себя, Максим насчитал с десяток катышков, побольше и поменьше. Под коленями, на боках, на шее, за ушами. Пиявкам хватило получаса, чтобы облепить его тело.

Возвращаясь вслед за Лучо на бивак, Максим на ходу достал из кармана последнюю из перехваченных записок мамы. За последние две недели Лучо и Максим не упустили ни одной: поначалу подолгу рыскали по следам снявшегося лагеря, а под конец наловчились находить тайник сразу – мама умудрялась сунуть записку под остывшие угли кострища или в ближайшее дупло, обязательно отметив его сорванным бутоном орхидеи. Для надёжности прятала сложенную в несколько раз и испещрённую мелкими буквами бумажку в конверт из залубеневших банановых листьев. Максим радовался пронырливости Лучо, обнаружившего первую из записок.

Проведя пальцем по зашифрованным строкам, Максим кивнул собственным мыслям: у него осталось ровно два дня. Точнее, две ночи. Дальше всё осложнится – любые попытки вызволить Шмелёвых и маму придётся делать вслепую, рискуя нарваться на охранявших лагерь агуаруна или, того хуже, на людей Скоробогатова, вроде Шахбана или Баникантхи. «Хорошо, если Марден поможет». – «Ты справишься и без него». – «Справлюсь. Но помощь не помешает». – «У тебя есть Лучо. Он точно пойдёт». – «Лучо пойдёт, да. Но я не хочу, чтобы он рисковал». – «Он сделал выбор в ту минуту, когда последовал за Марденом в джунгли. Не смотри, что ему одиннадцать. У мальчика была непростая жизнь, и она научила его самостоятельности. Не унижай Лучо сомневаясь в нём».

Максим взглянул на мальчика. Одетый в спортивные штаны с дешёвыми нашивками на карманах, потёртую толстовку «Адидас», взятую ему размера на два больше, чем требовалось, он вёл себя так, словно вышел из дома прогуляться с друзьями или сбегать до ближайшего рынка за покупками. Шёл легко, спрятав руки поглубже в рукава, и не поворачивался, даже заслышав за соседними деревьями бормотание, похожее на человеческую речь, но в действительности издаваемое кем-то из диких зверей. Заброшенный в дождливую глубь однообразной сельвы, Лучо не казался потерянным или напуганным. О трудностях пройденного пути говорили только грязная повязка, прикрывавшая его лицо от шеи до глаз, надорванный в нескольких местах капюшон и засохшие разводы ила на лбу – лучшая защита от досаждавших на болоте москитов.

Максим выглядел не лучше, правда, ходил в брюках поновее и покрепче, к тому же вместо обычной толстовки носил прорезиненную штормовку. Эти и другие вещи из тех, что уместились в рюкзак, Марден прикупил ему в Икитосе незадолго до начала экспедиции. Сам Максим, тогда уже вставший на ноги, предпочитал не показываться в городе.

Втроём они время от времени устраивали подобие стирки, переодевались в относительно чистые вещи, а постиранные сушили над костром, штопали. С тщанием заботились о рюкзаках, подшивая лямки, и сапогах, вычищая их перед сном даже в те дни, когда от усталости умудрялись задремать сидя в гамаке со снятым сапогом в руках.

Максим, едва поспевая за шустрым Лучо, готовился к разговору с Марденом и злился, понимая, что нормально поговорить им помешают лягушки и жабы. В укромном и потому зловонном местечке, которое проводник выбрал под бивак, их гомон порой накатывал столь оглушающей волной, что не удавалось расслышать друг друга и с двух метров. Людям Скоробогатова повезло больше. Они разбили лагерь на сухом возвышении, лишённом топей и болотистых разливов. Экспедиция Аркадия Ивановича достигла последней отметки из тех, что были нанесены на спину Инти-Виракочи, и Максим ждал возможности организовать побег. Лишь сомневался, согласятся ли бежать Никита Покачалов и Зои. Не находил удобного случая и надеялся, что в Городе Солнца, на руинах которого люди Скоробогатова займутся своими делами и потому ослабят надзор за пленниками, сможет хотя бы переговорить с мамой или Шмелёвыми. Вот только никаких руин поблизости не оказалось.

Карта привела Аркадия Ивановича к четырём глыбам сероватого базальта, похожим на Ланзон из храмового тоннеля Чавин-де-Уантара, – клинообразным истуканам метров пять в высоту и не меньше четырёх метров в обхвате, усыпанным выщербинами, частично сколотым, но в остальном сохранившимся в целости. Максиму сразу вспомнились слова Димы о том, как в обагрённом человеческой кровью Ланзоне просыпался ягуароподобный бог Солнца. «Чавин верили, что в каждом из нас заложено божественное всезнание, и его можно высвободить, лишив человека жизни и заставив его кровь, пока она не остыла, говорить». Впрочем, Максим не сомневался, что базальтовые истуканы появились тут через десятки веков после смерти последнего из чавинцев, а значит, прямого отношения к ним не имели.

Предыдущие три дня Максим искал возле лагеря безопасную точку обзора, чтобы оттуда, оставаясь невидимым для людей Скоробогатова, рассмотреть истуканов со всеми доступными его зрению деталями. Пришлось обойти лагерь, облазать немало деревьев, прежде чем Максим наконец сообразил, что каждая из четырёх глыб возвышалась отдельным вулканическим останцем. Истуканы не охраняли вход в Город Солнца, не обозначали его границы, нет. Они были такими же указателями, как и пять предыдущих глыб из конгломерата.

В письме Гаспару Шустов-старший писал, что карта на спине Инти-Виракочи – изощрённая насмешка. Без отправной точки, Омута крови, она была бесполезна, но этим изощрённость насмешки не исчерпывалась. Карта к тому же оставалась неполной, вела не к Городу Солнца, а к новому ориентиру. Быть может, ключевому. Глыбы, образуя полукруг, стояли метрах в десяти друг от друга. Каждая из них была украшена схожим рельефом, в основных чертах которого даже издалека угадывался Инти-Виракоча – смесь бога-Солнца и бога-Творца с пустыми простёртыми руками. Вместо привычной головы с квадратной маской и солнцеобразной короной тело Инти-Виракочи здесь венчала рогатая голова Ямараджи – великого судьи из мира мёртвых. Оба символа, сопровождавшие Максима в его путешествии по намеченной Шустовым-старшим тропинке, сошлись воедино.

Должно быть, Ямараджа напоминал будущим соляриям о цене – необходимости «умереть в старом мире, чтобы родиться в мире новом», а Инти-Виракоча пророчил им конечную цель – возможность обрести «полную свободу творчества за пределами самых смелых фантазий». Возможно, прозелиты общества «Эль соль де ля либертад», отправившиеся из далёкой Европы к возрождённому Эдему, проходили между истуканами как в парадные врата перевоплощения или получали возможность, стоя перед истуканами, в последний раз обдумать своё решение. Максим представил, как здесь, испуганные безбрежной чащобой и поражённые почти религиозным благоговением, шли или ехали верхом Александр Берг, Николай Одинцов, братья Лот, Паскаль Дюран и прочие мастера, чьи имена были упомянуты в приходной книге испанского коллекционера. Представил и то, как спустя годы мимо обтёсанных глыб в обратном направлении бежал чем-то напуганный до умопомешательства Оскар Вердехо, затем – рабы плантатора дель Кампо, наконец, обезумевшая Исабель.

Изображения Инти-Виракочи-Ямараджи были вырезаны на самой широкой грани копьеобразных глыб и смотрели внутрь образованной ими дуги, то есть на восток. По узким боковым граням бежали волнистые насечки, нанесённые скорее для красоты. С обратной стороны все четыре глыбы заострялись, превращённые в своеобразные стрелки, каждая из них указывала своё направление: от северо-запада до юго-запада. В этот промежуток укладывались тысячи гектаров нехоженой сельвы. Не зная, далеко ли находится то, к чему они вели, – Город Солнца или очередная насмешка от соляриев, – нужно было доподлинно знать, какая из глыб показывает верный путь, но даже с такой наводкой найти что-либо в джунглях представлялось невозможным: едва ли солярии вытесали базальтовые указатели с точностью до секунды.

Последней и главной особенностью, отмеченной Максимом, стало то, что изображения четырёх Инти-Виракочей-Ямараджей отличались друг от друга. У первого на месте глаз зияли овальные углубления, в каждом из которых мог бы разместиться двухлитровый котелок. У второго такое же углубление, одно-единственное, красовалось на месте рта, придавая смешанному божеству пугающий и в то же время комичный вид. У третьего была рассечена грудь. Наконец, четвёртый Инти-Виракоча-Ямараджа отличался тем, что его ноги, в отличие от остального тела, выступали за плоскость камня – застыли между уровнями барельефа и горельефа.

Судя по тому, что лагерь Скоробогатова, разбитый возле истуканов, оставался на месте третий день подряд, и по тому, что индейцы вчера возвели несколько деревянных времянок, люди Аркадия Ивановича не знали, как решить новую головоломку, где искать новые подсказки и в каком направлении двигаться дальше. Не знал этого и Максим, однако записка мамы не оставила ему выбора – побег нужно было организовать в ближайшие две ночи. К тому же Марден, заприметив базальтовые глыбы, заявил, что дальше они с Лучо не пойдут. Напуганный самим видом истуканов и странной дикаркой, прибившейся к экспедиции Скоробогатова, Марден отмахивался от любых увещеваний, был непоколебим в принятом решении.

– Не интересно, что там дальше?

– Нет. Дальше камней – ни шагу. Как в прошлый раз.

– О чём ты?

– Тут я оставил Серхио.

– Может, поэтому он и не вернулся.

– Зато я вернулся. И смог привести сюда тебя. Вот и радуйся. Но если пойдёшь за Скоробогатовым, – нехотя добавил проводник, предварительно пробормотав что-то по-испански и втянув левой ноздрёй щепотку нюхательного табака, – мы с Лучо будем ждать. Ровно месяц, ни дня больше. Не вернёшься, значит, катись к чёрту. И не смотри так на меня. Это идея Лучо. Pequeño imbécil…

Следовать за экспедицией Максим не собирался, но кивком поблагодарил Мардена. В очередной раз продумав детали плана, Максим рассчитывал на помощь проводника. Дальшекамней – нишагу? Отлично. Мардену даже не потребуется к ним подходить. Основную работу сделает Максим. Если всё сложится, то послезавтра они выдвинутся обратно. История закончится. И пусть Скоробогатов сам разбирается со своими соляриями.

Глава восьмая. На старом святилище

Изматывающий путь помогал Ане забыться, а сейчас, когда они четвёртый день подряд не покидали лагерь, разом вернулись прежде притуплённые усталостью чувства. Аня тосковала по родителям. Волновалась за маму, наверняка сходившую с ума от горя. Переживала за папу, должно быть, запустившего свои дела, – ложной наводкой приведённый в Индию, он искал несуществующий ашрам, в котором якобы укрылся Дима. Месяц назад история о поклонении цветам казалась забавной. Аня рассказала о ней Зои, и они вместе смеялись, признавали, что лучше цветочный ашрам, чем плен у Скоробогатова. Однако теперь Димина уловка казалась чудовищной. Аня устала от терзаний не меньше, чем от пройденных по сельве километров. Не желая никого видеть, спряталась в опустевшей палатке – Екатерина Васильевна стирала вещи, а Зои ушла с Хорхе смотреть на шерстистых обезьян, – но здесь Аню настигли жуткие звуки взбеленившегося каймана.

Утром его поймали на стальной крюк. Заглотив наживку, брошенную в камыши и сдобренную свежей оленьей кровью, кайман оказался на привязи. Агуаруна прикрепили трос к пальме бактрис и не меньше получаса смеялись, наблюдая за отчаянными попытками каймана вырваться. Когда он, опустившись под воду, притих, индейцы, довольные увиденным, разошлись. Аня с Зои подумали, что кайман умер, однако тот вскоре выскочил на поверхность и продолжил с прежним остервенением метаться вдоль берега. Ломал камыши, выкручивался по грязи, мощным хвостом баламутил воду и отчаянно хлопал узкими челюстями, показывая окровавленную пасть и натягивавшийся между разрозненными зубами крепкий двадцатичетырёхпрядный фал – крюк, застряв не то в горле, не то в желудке, причинял кайману боль и, как бы тот ни метался, отказывался выходить.

Хорхе сказал, что агония продлится не дольше двух дней. Обессилев, зверь постепенно издохнет. Аллигаторы во множестве заселили ближайшую к лагерю заводь и, хотя оставались скрыты её мирной поверхностью, могли в любой момент нагрянуть в лагерь. Надеясь отвадить их от развешанных гамаков и палатки с провизией, индейцы и придумали столь назидательный, по их мнению, оберег. Изнывавший от боли кайман стал предупреждением для других хищников, не более того. Никто не собирался свежевать его для пополнения припасов.

– Бедняжка, – промолвила Аня. – И когда он умрёт…

– …они поймают другого, – кивнул Хорхе. – Ну, если мы к этому времени отсюда не снимемся.

– Жуть какая…

Дима, поутру привлечённый необычным шумом и не поленившийся натянуть ботинки на опухшие ноги, Аниного ужаса не разделил.

– Объективно не существует ни жестокости, ни милосердия. Ни добра, ни зла. Существуют лишь способы выжить. Мораль помогает, даёт нам прикрытие, но, защищая других, мы прежде всего защищаем самих себя.

– Господи, о чём ты? – Аня испуганно посмотрела на Диму. Брат и прежде вспоминал какого-нибудь Лоренца с его землеройками, но, пожалуй, впервые говорил так серьёзно.

– А что? – Дима пожал плечами.

Не удовлетворившись сказанным, добавил, что индейцы устроили замечательный спектакль и он непременно упомянет его в книге.

– Спектакль? – выдохнула Аня. – Тебе это кажется забавным?

– Ну…

Дима достал из-за пазухи «молескин», стал торопливо перелистывать мятые страницы. Нашёл нужную цитату из путевых записей академика Лангсдорфа, изучавшего южноамериканскую сельву. Академик как-то натравил собак на муравьеда и с восхищением следил за разыгравшимся перед ним сражением:

– «Я стал зрителем такого спектакля, который вознаградил меня за все неприятности и трудности. Крупный беспомощный и неуклюжий зверь необычного сложения, без зубов, единственная защита которого заключалась только в двух когтях на передних лапах, вёл борьбу с двумя собаками. Это было уникальное зрелище».

– Хватит, – прервала его Аня. – Не хочу слушать.

– «Муравьед поворачивается, как бы подпрыгивая всем телом, – продолжал Дима, – довольно быстро, пытаясь защититься от нападавших на него собак…»

– Хватит!

Злость и бессилие передавили горло. Хотелось крикнуть что-нибудь грубое, неприятное. Аня расплакалась и убежала прочь от заводи, оставив недоумённых Хорхе, Зои и застывшего с блокнотом Диму. Аня спряталась в палатке. Отказалась выйти, когда Зои позвала её наблюдать обезьян. Лежала в гамаке и чувствовала, как волнами накатывает отчаяние. Волосы грязные, мыться им с Екатериной Васильевной удавалось не чаще раза в неделю. Одежда, сколько ни стирай, пахла тухлятиной. Некогда белые кроссовки, купленные в Икитосе, износились – Аня выбросила их недели две назад и теперь, словно рыбак, ходила в не по размеру больших сапогах, поддевая сразу три пары грязных носков. Из верхней одежды у неё был только рабочий комбинезон из смесовой ткани, с кошмарными сеточными вставками в подмышках и кучей карманов на липучках. Комбинезон ей подобрала Зои. Лучшее, что удалось найти в Науте.

За месяц экспедиции Аня днём ни разу не распустила волосы, ходила с сальным хвостом. Перед сном позволяла Екатерине Васильевне вычесать из них кровососущих гадов, живых и мёртвых, и прочий лесной сор. Ногти на руках слоились, ломались. По телу крупчатыми пятнами расходилось раздражение от постоянной влаги. И Димины стопы… Аня видела, во что они превратились. Видела, как доктор Муньос обрабатывает гнойники между пальцами брата. Всё это было невыносимо. Аня терпела, прятала слёзы. Сносила насмешки от Сальникова, не жаловалась на влажные взгляды молчаливого Баникантхи. Запретила себе вспоминать смерть Корноухова, думать о Зои как о дочери человека, издевавшегося над ней. В пути Аня научилась быть сильной, но обмякла, едва экспедиция застопорилась. Вернулась ноющая боль в мизинце и безымянном пальце левой руки. Аня вновь замечала, как с силой вдавливает их в ладонь, до крови впивается ногтями в кожу – ранки Аня обрабатывала, однако те не успевали зажить, вновь растревоженные ногтями.

Нельзя оставаться на месте. Нужно двигаться. Что-то делать. Что угодно!

Аня вывернулась из гамака. Упала на колени и тут же поднялась. Не зная, чем заняться, решила зарисовать карту лагеря. Рассудила, что однажды карта пригодится брату для его книги. Надеялась обрадовать Диму и помириться с ним. Для начала отправилась к Екатерине Васильевне. Вчера, воспользовавшись ясной погодой, они вместе устроили стирку. Перестирали свои вещи, заодно прихватили вещи Димы, Зои, Покачалова и по случаю навязавшегося Сальникова – одеждой Константина Евгеньевича, к счастью, занялась Екатерина Васильевна. Подходить к берегу реки и тем более к заводи было опасно из-за промышлявших там кайманов и змей, поэтому Орошпа и Тарири из кандоши по просьбе Екатерины Васильевны набрали воды в обе плоскодонки. Перенесли их на безопасное место, закрепили колышками. Получились два корыта, в них и стирали. Ночью возобновлялись ливни, но второй день подряд светило жаркое солнце, столь редкое для сезона дождей, – развешанная одежда должна была высохнуть быстро, однако оставалась влажной. Вот и сейчас Екатерина Васильевна озабоченно трогала вывешенные на лодочных тросах майки. Они, как и прочее бельё, пропитались болотными запахами.

– Жалко, Паши нет, – озабоченно произнесла Екатерина Васильевна. – Он бы смастерил какой-нибудь навес над костром, чтобы одежда сохла и не обгорала.

– Надо попросить Макавачи, – предложила Аня. – Кандоши вчера сколотили стол и скамейки.

– Да, я видела. Те ещё скамейки. Как стоят, непонятно.

– Может, кандоши никогда и не видели настоящих скамеек, – улыбнулась Аня.

– Может, и так, – с улыбкой ответила Екатерина Васильевна и взялась перевешивать Анину кофту другой стороной вверх.

С Екатериной Васильевной было спокойно. С ней можно было говорить о бытовом, обыденном, словно это имело здесь значение. Мама Максима спрашивала о родителях Ани, говорила, что обязательно с ними познакомится. Рассказывала о своих родителях в Иркутске – не могла и представить, каково им пришлось, когда Екатерина Васильевна и Павел Владимирович вдруг, ничего не сказав, исчезли.

– Нам ведь не дали собраться. Остановили, когда мы с Пашей шли через Лисихинское кладбище. Усадили в машину и увезли в аэропорт. Сказали, что иначе Максим пострадает. А в Москве сразу повезли оформлять загранпаспорта. Держали нас в каком-то загородном доме, я даже не знаю, где точно. По Ярославскому направлению, где-то под Софрино. А позвонить родителям не дали.

Екатерина Васильевна переживала из-за просрочек по кредиту, оставшемуся после того, как умер дедушка Максима, из-за работы в доме творчества. Представляла, как сообщит отцу и сестре Корноухова о его смерти. Говорила о многом и без надрыва. Даже упоминая исчезнувшего Максима и погибшего Павла Владимировича, ничем не выдавала горя. По-деловому рассуждала, удастся ли по возвращении найти тело Корноухова и похоронить его в России – на том же кладбище, где лежали бабушка и мать Павла Владимировича.

Аня пересказывала Екатерине Васильевне письма Шустова-старшего – те редкие фрагменты, где он писал об оставленных им жене и сыне. Не знала, стоит ли упоминать о второй семье Сергея Владимировича, но хваталась за возможность поговорить с Екатериной Васильевной, поэтому в конце концов не удержалась. О Рашмани и юной Киран, живших в индийском Хундере, Екатерина Васильевна выслушала с интересом. Порадовалась, узнав, что Максим оставил им часть отцовских денег. Попросила Аню подробнее рассказать о Рашмани. Кивнула, когда Аня призналась, что нашла ту действительно красивой в необычном сочетании физической силы и невычурной изящности.

– Она называла Сергея Владимировича Сурешем.

– Ну, Серёжу как только не называли. Каждый примерял на него какие-то свои имена. И Серёже это нравилось. Его всегда было много. Гораздо больше, чем может вместить сердце одного человека.

Аня, потупившись, умолкла. Ей стало неловко. Екатерина Васильевна, напротив, оживилась. Заявила, что непременно, вернувшись в Москву, соберёт для маленькой Киран посылку, и они с Аней взялись рассуждать, чем именно порадовать индийскую девочку – какой подарок из России придётся по душе единокровной сестре Максима. Усмирив недавнюю тревогу, Аня вспомнила о задумке нарисовать карту лагеря и, оставив Екатерину Васильевну перевешивать затхлое бельё – от помощи та отказалась, – пошла к костровому тенту.

Индейцы за последние четыре дня постарались извести на луговине, выбранной под стоянку, почти всю растительность. Срубили росшие здесь пальмы бактрис. Их стволы были усыпаны тонкими чёрными колючками, вблизи походили на небритые ноги, мешали и людям, и мулам. Заодно удалось запастись внушительными гроздьями их плодов, по вкусу и способу приготовления напоминавших обычные каштаны. Следом пали деревья поменьше и древесная поросль, вроде зонтичных карликов с наростами старых термитников. Ударов мачете избежали лишь стволы, выбранные под крепление растяжек от тента, палаток и гамаков. Лагерная росчисть была приподнята над ближайшим лесом, и болотистых проплешин на ней, к счастью, не оказалось. Впервые за долгое время в прогулке по лагерю Аню не сопровождал страх случайно провалиться по колено в грязь и перепачкать выстиранную одежду. Гать лежала лишь со стороны низменности – той самой, где на привязи то затихал, то бесновался пойманный кайман. Когда же индейцы расчистили от жестколистной поросли четырёх базальтовых истуканов, за ними открылся вид на волнистые разливы сельвы. Вдали вставали семь покатых вершин – зеленеющие выпуклости первой могучей гряды, возвещавшей близость «ceja de la montaña», «брови леса», а следом и самих Кордильер – бескрайнего волнореза, о границы которого бился океан джунглей. Бился тысячелетиями, но сломить его и пересечь не мог, оставляя перуанское побережье иссушённым долинам, где осадков выпадало меньше, чем в Сахаре или в Гоби.

На росчисти с избытком хватило пространства для пяти дождевых тентов, четырёх палаток и временного загона для мулов. Под центральным тентом разместилась полевая кухня с костровищем, скамейками и сколоченным из пальмового дерева столом. Именно туда и отправилась Аня.

Лагерь, хоть и оборудованный, оставался непривычно тих. Многие ушли на разведку, надеясь отыскать хоть какой-то намёк на то, как решить головоломку с истуканами, и заодно обезвредить ближайшие ловушки – на подходах к луговине агуаруна уже обнаружили три самострела. Люди Скоробогатова до сих пор не вычислили, кто и почему настораживал их на пути экспедиции.

– Знаешь, Дмитрий, индейцы так же не приспособлены к жизни в джунглях, как и европейцы, – сидя на скамейке у костра, говорил Егоров. – Ведь они здесь тоже чужаки, правда? Как ты там говорил?

– Их предки жили в Северо-Восточной Азии, – откликнулся Дима, сидевший на противоположной скамейке и показывавший доктору Муньосу свои больные стопы.

– Вот-вот. Пришли сюда когда?

– До Перу добрались примерно пятнадцать тысяч лет назад.

– За это время, конечно, изменились, но остались чужаками! – Егоров взял за руку четырнадцатилетнего Катипа из агуаруна, сына Титуса и Сакеят. – Кожа у них грубая, но страдает от москитов. Кровососы и кожные паразиты изводят туземцев ничуть не меньше, чем нас с тобой. Они мажут себя защитной краской, покрывают тело илом, как, например, делает наша старая ведьма… Кстати, где она?

– Не знаю. – Дима передвинулся по скамейке, и его место у доктора занял кандоши Тарири. – Ходит где-нибудь.

– Их кусают змеи и пауки, – не выпуская руку Катипа, продолжал Егоров. – А главное… Подойди, потрогай.

Мазь ещё не впиталась, но Дима покорно обулся и обошёл костёр. По примеру Ильи Абрамовича коснулся Катипа.

– Смелее, юноша! – Егоров, перехватив Димино запястье, провёл его рукой по лицу и шее Катипа. Заставил молодого индейца задрать футболку и тогда провёл Диминой рукой по его животу. – Чувствуешь? Кожа горячая!

Егоров отпустил Диму и продолжил изучать Катипа, словно не был до конца уверен в своём заключении. Аня, так толком и не взявшись за раскрытый скетчбук и едва набросав общие контуры лагеря, затаилась. Илья Абрамович и раньше вызывал у неё отвращение, а сейчас его поведение представлялось тошнотворным. Впрочем, Катип не возражал. Выдернутый из очереди к доктору Муньосу, забавлялся, наблюдая, как его ощупывает Егоров.

– Ты замечал, Дмитрий, что, пока не пошли дожди, наши индейцы по пять раз в день забирались в речку? Сидели там, охлаждались. Их кожа не приспособлена к местной жаре. Они и потеют-то мало.

Аня отвернулась от Егорова и теперь следила за тем, как возле костра суетятся Диас и Эрнандес – готовят обед. Чёрная фасоль, обсыпанные маниоковой крупой оранжевые кубики батата, горстка сухарей и печёные попугаи с жареными бананами. Их меню оставалось неизменным последнюю неделю. От бананов, приготовленных всеми возможными способами, Аню воротило. Она не знала, сможет ли вообще есть их после экспедиции.

– Странно заявлять, что европейцы лишили индейцев дома. Они здесь такие же чужаки, как и мы, не находишь? Садись, чего встал? – Егоров отпустил Катипа и хлопнул по скамейке возле себя.

Дима покорно сел. Илья Абрамович обычно расспрашивал его, как продвигается работа над книгой – какие факты Дима записал, как собирается структурировать собранный материал, с какого ракурса будет рассказывать о произошедшем. Но сейчас, взявшись попутно пинцетом выщипывать волоски с носа, Егоров заговорил о Сакеят. Предложил Диме понаблюдать, как женщина моется в речке, ничуть не опасаясь ни кайманов, ни анаконд. Посмеиваясь, Илья Абрамович склонялся к Диме, подмигивал ему. Наконец Аня, не сдержавшись, до того порывисто встала со скамейки, что едва не выронила скетчбук. Не понимала, как Диму не воротит от каждого произнесённого Егоровым слова. Ушла не оглядываясь. Судя по смешкам за спиной, её порывистость обратила на себя внимание.

Аня в запальчивости шла по лагерю. Не заметила, как позади остались и костровой тент, и большая палатка Аркадия Ивановича, и отдельная палатка Лизы – дочери Скоробогатова в лагере было дозволено полное уединение. Вышла к четырём истуканам. Зои называла их четырьмя обезьянками: вижу зло, говорю зло, чувствую зло, иду к злу. От каменных глыб Аня в обход пойменной низменности прошла до расчищенной поляны на берегу пруда, укрытого полутораметровыми блюдцами виктории-регии. Противоположный берег пруда представлял собой заросшую камышом земляную косу – протянутые через неё протоки выводили прямиком в реку, которая с запада и юго-запада опоясывала выбранную под лагерь луговину. Чуть в стороне стояло каменное строение, Дима нарёк его святилищем. Люди Скоробогатова, изучив строение, так и не поняли, имеет ли оно отношение к истуканам и поможет ли решить связанную с ними головоломку.

Базальтовое святилище стояло обтёсанное со всех сторон и превращённое в куб, каменными корнями уходило глубоко в почву. Его стены сохраняли следы выверенной шлифовки, в длину достигали четырёх метров, в высоту – около двух. Ане пришлось потрудиться, чтобы вскарабкаться наверх. Самое интересное и загадочное скрывалось именно там. Верхнюю площадку куба покрывали высеченные по всей поверхности ячейки с узкими и потому осыпавшимися перегородками. В центре – самая большая, полутораметровая квадратная ячейка. По сторонам от неё – ячейки поменьше, квадратные и прямоугольные, а в двух углах святилища по диагонали – две башенки, каждую из которых венчала отдельная метровая ячейка. Дима посчитал башенки тронами для божеств, а ячейки – местом, куда новоприбывшие солярии складывали подношения. Артуро с Димой не согласился, но своих мыслей о кубе высказывать не стал – на Димины вопросы, как и Покачалов, ответил уклончиво, упомянув, что «подношения» на кубе сохранились странные. Артуро намекал на два одинаковых базальтовых шара размером с баскетбольный мяч; один из них лежал в центральной ячейке, а другой – рядышком, в малой квадратной ячейке.

Других следов, оставленных жителями Города Солнца, поблизости не нашлось. Аня не сомневалась, что истуканы и святилище – части одной головоломки. Подозревала, что её решение окажется простым в отличие от тех решений, что были у загадок Шустова-старшего, ведь солярии не могли тут использовать ни скрытые магниты, ни выдвижные механизмы, ни легкоплавкие металлы. Однако как именно подступиться к святилищу, Аня не представляла. Люди Скоробогатова первым делом обстучали куб, убедились, что полостей в нём нет. Святилище, как и угловатые Инти-Виракочи-Ямараджи, изначально представляло собой цельный останец. Сделав под него несколько подкопов, метисы обнаружили лишь необработанную поверхность уходящего в землю камня. Никаких тайников и скрытых подсказок. Подсказки лежали на поверхности. Оставалось придумать, как ими воспользоваться.

Присев на один из «тронов», Аня наконец успокоилась и зарисовала карту лагеря. Кайман в пойме продолжал биться на привязи, от кострового тента доносились голоса, округа гремела привычным шумом джунглей, однако Аня отстранилась от всего, сосредоточилась на влажном и потому легко рвущемся листке. Скетчбук – краткая летопись их с Димой и Максимом путешествия – был изрисован почти полностью.

Окончив карту, Аня подняла голову и от испуга вцепилась пальцами в края «трона». Скетчбук скользнул с коленей в центральную ячейку куба.

Шагах в десяти от святилища стояла старая туземка.

Смотрела прямиком на Аню. Не шевелилась.

Как и всегда, прикрытая лишь поясом и украшенная тыковками со вставленными в них перьями, женщина в последние дни красила свою кожу ярко-красной краской из семян ачиоте. Возможно, краска и раньше покрывала её тело, только быстро сходила под дождём.

Аня испуганно огляделась. Других людей поблизости не было. Аня подумала, что ненароком оскорбила туземку – забравшись на куб, совершила кощунство. Куб был отшлифован кем-то из соляриев, однако дикие индейцы вполне могли признать его своим тотемом или… что там бывает у диких индейцев? Впрочем, индианка смотрела без злобы – невидящим взглядом, скорее устремлённым сквозь Аню, чем на неё.

Кандоши и агуаруна нравились Ане. Она перезнакомилась с каждым из них. Наверное, первая из экспедиционной группы выучила имена нанятых Скоробогатовым индейцев и научилась произносить их без ошибок, с необходимой артикуляцией, чем всякий раз радовала даже обычно хмурого Титуса. Аня привыкла к странностям индейцев и находила их по-своему забавными. Например, агуаруна одну из сторон гамака подвешивали чуть ниже и ложились туда ногами; всегда спали с приподнятой над остальным телом головой. Ещё агуаруна считали, что слюна вредит организму, не глотали, сплёвывали её на землю. Зои называла их «профессиональными плевунами». Агуаруна в самом деле умудрялись плевать на три-четыре метра. Лёжа в гамаках, сплёвывали за пределы дождевого тента, отчего под конец ясного дня там скапливалась будто нарочно проведённая граница из слизи. Из других членов экспедиции разве что Баникантха с его бетелевой жвачкой мог тягаться с агуаруна в мастерстве выверенных плевков. Аня нашла подход даже к Сакеят, жене Титуса, долгое время смотревшей на Аню искоса, не подпускавшей к себе, а сейчас соглашавшейся изредка обмениваться с ней улыбками. Сакеят вообще недолюбливала женщин. Избегала Екатерину Васильевну, Зои, Лизу. Зато любила Артуро. Была очарована его белоснежной улыбкой – следила, как он пользуется зубной нитью, любовалась его очками и хромированной зажигалкой. Аня, несмотря на усталость и бессонницу из-за кошмаров, нашла в себе силы узнать каждого из индейцев. Она рассчитывала, что однажды это поможет им с Димой выжить, однако старой туземки боялась. Не приближалась к ней ни на шаг. Сказалось общее отношение к женщине, её дикарский облик, любовь к сырому мясу и, наконец, её поведение – гортанные призывы прекратить экспедицию, из-за которых сбежали двое кандоши.

С тех пор как разведчики агуаруна обнаружили базальтовые истуканы, индианка не произнесла ни слова. Успокоилась. Просто ходила по лагерю, время от времени пропадала, но неизменно возвращалась. К ней стали относиться как к приблудной собаке. Осмелев, посмеивались над ней, пытались обучить её испанскому, пробовали всучить всевозможные подарки – от пустых фантиков и обёрток до канцелярских скрепок. Туземка даже позволила доктору Муньосу осмотреть себя и хихикала, когда он принялся слушать её стетоскопом. Индианка больше не хватала никого за руки, не звала вернуться домой. Словно целью женщины было не допустить чужаков до капища на возвышенной луговине. Когда же люди Скоробогатова его обнаружили, расчистили от мелкой поросли, старая туземка смиренно приняла поражение. Не протестовала, когда Диас и Эрнандес взялись подкапывать куб, молча следила, как Артуро обшаривает углубления в истуканах. И всё же Ане было не по себе от взгляда женщины.

Подобрав скетчбук, Аня осторожно спустилась с куба. Обогнула его с другой стороны и быстрым шагом направилась в лагерь. Пошла вдоль берега пруда, неподалёку от места, где умирал кайман. К счастью, зверь, набираясь сил для очередного рывка, затаился в камышах. Не пугал Аню грохотом. Дал о себе знать, лишь когда она, миновав пустовавшие гамаки под одним из тентов, остановилась в проёме между двумя палатками: женской и хозяйственной. Отсюда взглянула на костровой тент. С облегчением обнаружила, что Егоров со скамейки ушёл. Дима теперь сидел с Зои, недавно вернувшейся после прогулки с Хорхе.

В хозяйственной палатке хранились провизия и всё экспедиционное снаряжение, если не считать металлических ящиков и сумок с оружием – их складывали отдельно, с личными вещами Аркадия Ивановича. Расспрашивать Лизу о содержимом металлических ящиков Аня не решалась. Зои чуть ли не каждый день выдвигала новые теории. Воображала, что в них хранятся деликатесы, которыми по ночам объедаются приближённые к Аркадию Ивановичу люди, и Илья Абрамович, разумеется, укладывает на колени столовую салфетку и чинно оттопыривает мизинец. Вчера Зои вовсе заявила, что в ящиках лежат высушенные головы врагов Скоробогатова – вроде голов, которыми, по словам Артуро, агуаруна ещё полвека назад увешивали свои пояса.

Пройдя вдоль хозяйственной палатки, Аня вышла к полевой кухне, надеясь поговорить с братом о святилище и при случае показать ему нарисованную для его книги карту лагеря.

Фасоль давно сварилась, а кубики батата прожарились. Над костром, к ужасу Ани, взамен снятых котелков протянулся деревянный вертел с крупной шерстистой обезьяной – одной из тех, кого ходили наблюдать Зои и Хорхе. От вида её оскаленной пасти, почерневшего тела, так похожего на человеческое, Аню замутило. Метисы Диас и Эрнандес, напротив, радовались принесённой добыче. Спалили с обезьяны шерсть и теперь держали её над слабым огнём, готовились позже распотрошить и порезать на кусочки: часть отправить в суп, а часть зажарить на пальмовом масле.

– Жаль, тебя не было! – завидев Аню, Зои отвлеклась от разговора с Димой. – Мы с Хорхе вместе охотились. Ну как охотились… Хорхе делал всю работу, а я ему мешала. Переводчика у нас не было. – Зои с наигранным упрёком посмотрела на Аню и жестом предложила ей сесть рядом. – И я не сразу поняла, когда двигаться, а когда стоять. Там важно понимать: если обезьяны сидят себе на ветвях и кричат, то можно идти, а если они вдруг замолкли, надо сразу остановиться. В тишине к ним не подкрасться.

Аня по-прежнему стояла в стороне от костра, не решалась к нему приблизиться.

– С первыми обезьянами я нашумела. Они затихли и больше не кричали. Вроде как узнали о нас с Хорхе и убежали. Потом я шла осторожнее, и мы то замирали, то продвигались. Обезьяны стихли – стоим. Закричали опять – быстренько крадёмся на звук. А когда подошли близко, Хорхе минут десять их выцеливал. Выстрелил. Стая разбежалась, а одну подкосило. Она не сразу упала. Повисла на ветке. Знаешь, грустно так, с неё уже кровь льёт, а она висит, и на пузе у неё малыш был. Мне даже показалось, она старается прикрыть его собой. Прости, я что-то увлеклась… Ты права, это жестоко, но… Поверь, она почти не страдала. Хорхе быстро… А малыш, он… В общем, прости, зря я это рассказала.

Предчувствие тошноты не проходило. Аня боялась пошевелиться. Сделай шаг, двинь рукой, и отчаяние – неконтролируемое, гнетущее – хлынет в сознание, заставит сорваться с места и бежать, бежать не оглядываясь, не думая, куда и зачем, лишь бы вымотаться в броске до полного изнеможения, а потом рухнуть на землю и позволить отрешению накрыть тебя с головой. Не было в почерневшем теле обезьяны и в словах Зои ничего такого, с чем Аня не сталкивалась раньше, но они почему-то отозвались глубинным ужасом. Дима не замечал, каково приходится его сестре. Торопливо листал блокнот. Аня знала, чем это грозит. Стояла в оцепенении.

– На самом деле ничего печального, – промолвил Дима, найдя нужную страницу. – Вот что писал натуралист Джеймс Родвей. Послушай. «Все другие животные разрушают всё, что им по силам разрушить; почему же человек не может делать этого? Никаких оснований нет ему отказываться от борьбы, когда даже травы и деревья делают всё, что смогут, чтобы одолеть своих соседей; подобно им, человек должен или победить, или сам погибнуть, и обитатель тропических стран, иногда падающий духом и уступающий окружающим условиям, ни в каком случае не достоин уважения. Инстинкт самосохранения управляет всей природой, и человек не составляет исключения из этого правила. Его попечения о растениях и животных вовсе не истекают из чувства расположения к ним, но исключительно обусловливаются пользою, приносимой ими». Тут, конечно, есть нюансы, – Дима закрыл блокнот, – но в целом…

– Знаешь что, Дим? – Негодование отрезвило Аню. Подступавшее отчаяние ослабло. – Иди ты со своими цитатами знаешь куда?!

Аня отвернулась и зашагала прочь от кострового тента, решив раз и навсегда прекратить любые попытки заговорить с братом. Захотелось обрушить на него признание – сказать, почему она в действительности вернулась из Испании, и насладиться болью в Диминых глазах. Аня замедлила шаг, готовая вернуться к костру для немедленного объяснения с братом, но вскоре, успокоившись, пошла вперёд. Вновь обогнула лагерь. Миновав перевёрнутые плоскодонки, заглянула к мулам, чуть окрепшим после четырёх дней отдыха. Проходя мимо туалетов – сухого и влажного, – обнесённых плетёнкой из банановых листьев, вспомнила, что Зои называет их Сиракузами. Усмехнулась и наконец почувствовала, как взамен гневу пришла усталость.

Аня вернулась к себе в палатку. Завалилась в гамак. Уснуть не смогла, но к обеду выходить отказалась. В итоге Зои принесла ей с кухни две миски. Уговорила поесть. Аня, удивляясь тому, что не испытывает отвращения, взялась за суп. Вынужденно признала, что обезьянье мясо вкусное. Съела всё без остатка, даже фасоль с печёными попугаями. Отложив обе миски, откинулась в гамак и сказала, что наружу не выйдет.

– Если только в Сиракузы.

Зои безучастно смотрела себе в ноги, на чёрное нейлоновое днище палатки. Не улыбнулась Аниным словам. Потом вдруг приблизилась к ней, бережно провела ладонью по её лбу, коснулась засаленного браслета на её левой руке и промолвила:

– Всё будет хорошо. Вот увидишь.

Сказав это, Зои легла к Ане. В тесноте гамака они обнялись лицом к лицу. Тёплое дыхание подруги умиротворяло. Аня поцеловала Зои в щёку и прикрыла глаза. Незаметно, исподволь накатила дрёма.

Аня проспала несколько часов. Без кошмаров. Тревоги отдалились. Словно Аня перенеслась в ауровильскую комнату Зои: могла выйти на улицу, пройтись до Гостевого центра, заказать такси и отправиться в аэропорт Пудучерри. Купить билет и вернуться в Москву. Так просто. Сегодня ты ещё здесь, а завтра уже дома… Просыпаясь, Аня видела расслабленное лицо Зои. Замечала, что Екатерина Васильевна, заглянув в палатку, тихонько разбирает вещи. И вновь засыпала.

К вечеру их разбудила Лиза. Дочь Скоробогатова наведывалась к ним редко, и всякий раз её появление оказывалось до невозможного странным. Вот и сейчас Лиза пристально смотрела на сонных, разомкнувших объятия Зои и Аню. Смотрела из-под отросшей, но ухоженной чёлки. Даже в джунглях от Лизы пахло духами. Смесь сладкой вербены и пряной корицы. И глаза она продолжала подводить. Разве что укладку не делала. Зои любила втихаря передразнивать Лизу, представляя, как та, закрывшись в частной палатке, возится перед зеркалом, пудрится в надежде очаровать кого-нибудь из лесных дикарей.

– Не делай глупостей. – Лиза отвернулась от лежавших в гамаке подруг.

– О чём ты? – Аня приподнялась на локтях.

– Видела тебя. Бродила по лагерю, как умалишённая.

– Я…

– Знаю, тебе тяжело. Сейчас все на взводе. Если Егоров захочет подтянуть дисциплину…

Будто речь в самом деле шла об Илье Абрамовиче. Было очевидно, что Лиза говорит о своём отце.

– …если захочет подтянуть дисциплину, то ему нужно будет найти, кого наказать. Так что не делай глупостей. Сиди тихо и не привлекай внимания.

Лиза вновь посмотрела на Аню. Тёмный взгляд неподвижных глаз. Вспомнилось, как в нижнем лагере неподалёку от Икитоса дочь Скоробогатова впервые навестила Аню и обещала по возможности ей помогать. «Считай, это в моих интересах». О каких интересах шла речь, Лиза ни разу не обмолвилась.

– Ого, – промолвила Зои, когда Лиза ушла. – И что это значит?

До вечера просидели в палатке, обсуждая истуканов и загадочное святилище с двумя каменными шарами в ячейках. К ужину вышли к костру, а вскоре после заката легли спать. Перед сном Аня показала Екатерине Васильевне и Зои нарисованную карту лагеря. Отругала себя за отходчивость, но решила завтра с утра отдать её Диме.

Долго не получалось уснуть. Аня прислушивалась к шелесту возобновившегося дождя. Едва задремала, но проснулась, когда Екатерина Васильевна расстегнула входную молнию палатки – опять ушла в ночь. Аня подозревала, что у мамы Максима проблемы с желудком. Неудивительно, с таким-то питанием. Переживала за Екатерину Васильевну – понимала, что Скоробогатов не станет с ней нянчиться. Оставит в лесу, как поступил с Шуткой и Интапом.

Екатерины Васильевны не было слишком долго. Разволновавшись, Аня разбудила Зои. Они уже думали вместе сходить до туалета и позвать с собой Хорхе на случай, если с мамой Максима приключилась беда, но минутой позже Екатерина Васильевна спешно вернулась в палатку. Обнаружив, что подруги не спят, замерла на входе.

– Вы… У вас всё в порядке? – прошептала Аня.

Екатерина Васильевна не ответила. Застегнула молнию. Прислушалась к дождевому оцепенению лагеря. Подошла поближе и попросила Аню с Зои вылезти из гамаков. Втроём они встали на колени. Под днищем палатки чувствовалась влажная неровность земли.

– Девочки, соберитесь, – твёрдо произнесла Екатерина Васильевна. – Очень важно, чтобы вы собрались и слушали.

Аня решила, что разговор пойдёт о Диме. Испугалась, представив, как брат по глупости разругался с кем-нибудь из людей Скоробогатова, или ночью пошёл к святилищу, а там угодил в пасть каймана, или по неловкости забрёл в джунгли и заблудился, или… Ноги! Доктор Муньос говорил, что у Димы мацерация, то есть размягчение кожи стоп от постоянной влаги и…

– Я только что была с Максимом.

Слова Екатерины Васильевны прозвучали безумно.

Аня посмотрела на Зои, но в темноте не разглядела её лица.

– Он шёл вслед за нами. И завтра мы сбежим.

Аня поняла, что Екатерина Васильевна говорит серьёзно.

Максим…

На Аню обрушился вал мыслей. Оглушённая, она захлёбывалась в них. Приоткрыла рот, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Значит, это Максим расставлял ловушки! Хотел задержать экспедицию или напугать индейцев – в надежде, что они откажутся продолжать путь. Самострелы, ямы с заострёнными кольями и… Но ведь из-за ловушки погиб Интап. И в неё мог попасть кто угодно. Сама Аня. Или Дима. Зачем было так рисковать? Но… Максим! Он был рядом. Аня в самом деле видела его силуэт и не ошиблась, чувствуя, как… А Дима! Дима был неправ! Столько всего наговорил. А Максим рядом. Ещё чуть-чуть, и…

– Аня, ты меня слушаешь? – Екатерина Васильевна коснулась её руки. – Анечка… Анечка, соберись, это важно. Завтра ночью мы сбежим из лагеря.

– Сбежим…

– Максим всё придумал. – Екатерина Васильевна говорила размеренно, внятно. Как ей удавалось держать себя в руках? – Максим не один. С ним хорошие люди. Но ему нужна наша помощь. Понимаете?

– Да, – кивнула Аня.

Зои в ответ промолчала. За весь разговор она не произнесла ни слова.