Czytaj książkę: «Временное затишье»

Глава 1

В Р Е М Е Н Н О Е З А Т И Ш Ь Е

ГЛАВА 1

Тихие знаки внимания

Женя, четырнадцать лет. Отделение детской неврологии.

Запах хлорки и застывшее время

Детская больница пахла одинаково во все времена: плотной, колющей ноздри смесью копеечных лекарств, едкой хлорки и чего-то неуловимо, глубоко грустного. Этот запах намертво въедался в хлопковую одежду, в волосы, в самые потаенные мысли, и казалось, что смыть его невозможно никакой водой. Сама тишина в этих бесконечных, выкрашенных казенной краской коридорах была какой-то особенной — не умиротворяющей, а гнетущей, лечебной, тяжёлой и оттого совершенно чужой для любого подростка. Меня зовут Женя, и мне тогда только-только исполнилось четырнадцать. Возраст, когда весь огромный мир за пределами этих кирпичных стен бурлит, меняется, влюбляется и безудержно бежит вперёд, а ты заперта в четырёх стенах отделения неврологии.

Я уже почти привыкла к монотонному, безжалостному распорядку, который подчинял себе каждого без исключения: резкий подъём от звяканья металлической тележки с градусниками, утренний обход строгих врачей, бесконечные лечебные процедуры, уколы, капельницы. А между ними — тягучие, пустые часы, которые нужно было как-то прожить, заполнить хоть чем-нибудь, чтобы стрелки старых настенных часов в холле наконец-то сдвинулись хотя бы на минуту вперёд. Время здесь не текло, оно лениво капало, как физраствор в системе.

Каждое утро начиналось с этой физической тяжести. В палате оставаться было невыносимо: соседки бесконечно переговаривались о процедурах и капельницах, воздух казался спертым и серым. Чтобы не растворяться в этой больничной тоске и переждать приступы слабости, я на ватных ногах уходила по длинному коридору в поисках другого места.

Сакральное место и парень у розетки

Самым живым, пульсирующим местом во всём отделении была игровая комната. Здесь жесткие правила больницы будто немного смягчались. Там стоял громоздкий старый телевизор с выпуклым экраном, который вечно рябил, обшарпанный стол с кучей настольных игр, где половина элементов была давно утеряна, пара глубоких кресел с продавленными сиденьями, в которых можно было свернуться калачиком, укрывшись с головой. Но главной достопримечательностью, за которую велась негласная ежедневная война, была розетка у самого плинтуса в углу. Это была самая ценная, почти сакральная вещь для всех, кто хотел хоть ненадолго, хотя бы через тусклый экран смартфона, вырваться из этого удушающего безмолвия в свой привычный мир друзей, громкой музыки и социальных сетей.

Именно у этой розетки он и появлялся чаще всего. Его звали Даня, и ему тогда было шестнадцать. Он казался невероятно взрослым, независимым и каким-то недосягаемым. Даня лежал в этом же отделении вместе со своей девушкой Викой. Они были местной «золотой парой» — всегда вместе, всегда со своими секретами, закрытые от остальных. Но Даня периодически заходил в игровую комнату в полном одиночестве, потому что его старый телефон садился гораздо быстрее, чем успевали закончиться их бесконечные подростковые разговоры и выяснения отношений в палате.

Он привычным, заученным движением втыкал зарядку в розетку, садился на самый край продавленного кресла, вытягивал свои длинные ноги в неизменных спортивных штанах и замирал. В эти минуты с него будто спадала вся эта наигранная взрослая уверенность, которая так сильно сбивала меня с толку при случайных встречах в коридоре. Он становился обычным парнем на пару минут. И в эти мгновения он казался мне не недосягаемым героем из какого-нибудь популярного молодежного сериала, а просто мальчишкой — уставшим, немного растерянным, таким, к которому больше всего на свете хотелось подойти, сесть рядом на жесткую лавку и сказать что-нибудь самое простое, обычное, глупое, просто ради того, чтобы он улыбнулся.

Полупустая игровая комната: розетка у плинтуса и старое кресло.

Выдуманная точка опоры

От скуки, от этого одинакового серого пейзажа за окном и от подступающего одиночества я придумала себе игру. Глупую, совершенно детскую игру в сильную, но тайную влюблённость. В этой моей выдумке Даня был идеальным объектом для романтических чувств, но строго — не для настоящей, осязаемой любви. Так мне было гораздо спокойнее, так работала моя психологическая самозащита. Я ведь прекрасно понимала суровую реальность. Я не хотела ничего серьёзного, смертельно боялась разбитого сердца и чужих насмешек; мне просто жизненно необходимо было за что-то держаться, за какую-то яркую эмоцию в этих абсолютно одинаковых, серых, тягучих больничных днях. Даня стал моей выдуманной точкой опоры.