Czytaj książkę: «Межмирье: Калинов Мост»

Глава

Пролог

Говорят, есть на свете места, где граница между мирами

истончается, до толщины папиросной бумаги. Где тени

умерших ходят среди живых, а живые, сами того не ведая,

забредают во владения мёртвых. Где воздух дрожит, как над

раскалённым камнем, и время течёт не вперёд, а вглубь — туда,

где нет ни начала, ни конца, а только вечное настоящее.

В таких местах слышен шёпот тех, кого уже нет, и тех, кто

ещё не родился. В таких местах снятся сны, что реальнее яви. И

есть среди этих мест одно, о котором говорят чаще прочих —

хоть и шёпотом, хоть и с оглядкой. Калинов мост.

Калинов мост перекинут через реку Смородину между двумя

мирами —миром живых и посмертным миром.

Река та не простая: воды её — не вода вовсе, а слёзы всех,кто

когда-либо терял любимых.

И текут они не вперёд, к океану, а вниз, в самую глубь

мироздания, где переплавляются в новые души.

Говорят, доски моста — из калины, что цветёт только в

Межмирье. Калина та не простая: ягоды её — как капли крови,

цветы — как снег, что никогда не тает, а древесина — крепче

любого земного дерева, ибо пропитана она скорбью и надеждой

всех, кто когда-либо ступал на этот мост. Ступить на

калиновые доски дано не всякому.

Говорят, мост сам выбирает, кого пропустить, а кого —

низвергнуть в реку, где душа растворится без остатка, не

оставив по себе ни памяти, ни следа. На страже моста стоит

древний змей — трёхглавый, огнедышащий, с чешуёй, что чернее

самой тёмной ночи. Одна голова его смотрит в мир живых, и

взгляд её — как тысяча солнц.

Другая голова обращена в мир мёртвых, и глаза её — как две

луны, что никогда не убывают. Третья же голова спит вечным

сном, и горе тому, кто разбудит её своим приходом. Говорят,

змей этот — не страж вовсе, а судия.

Он не убивает — он вопрошает.

И только тот, чьё сердце чисто, а помыслы тверды, может

ответить на его вопросы и пройти по мосту, не сгинув.

Но это только говорят.

На самом деле Калинов мост — не место. Не дерево, не доски,

не переправа через огненную реку. Это выбор. Тот самый выбор,

что встаёт перед каждым, в чьих жилах течёт кровь двух

миров. Кровь живого и мёртвого. Кровь человека и духа.

Кровь того, кто стоит на границе и не знает, в какую

сторону сделать шаг. И однажды этот выбор приходится

сделать. Не потому, что так велит судьба. Не потому, что

так хотят боги. А потому, что мост — он внутри.

Он в каждом, кто хоть раз заглядывал за грань.

Ягинья — дочь волколака и ведьмы, что погибли в проклятой

деревне Айы. Она никогда не знала родителей. Никогда не видела

тайги, где родилась.Её жизнь была обычной — до тех пор, пока

прошлое не напомнило о себе.

Пока тени, что двадцать лет прятались за спиной, не начали

сгущаться.

Пока Калинов мост не перестал быть легендой, когда он

начинает звать — не откликнуться уже нельзя.

Теперь Ягинье предстоит узнать, что значит быть дочерью

двух миров. Что скрывается на том берегу.

И какую цену придётся заплатить за выбор, который нельзя не

сделать.

Глава 1 Чужачка

Ягинья лежала на большом, прогретом солнцем валуне, что

лежал у самого края поля — там, где распаханная земля

уступала место дикой траве, а за ней, в нескольких шагах, уже

начинался лес.

Валун этот был старым, замшелым, словно спина древнего

зверя, уснувшего здесь сотни лет назад и обросшего мхом.

Он лежал тут, сколько Ягинья себя помнила, — серый, тёплый,

надёжный. Никто не знал, откуда он взялся посреди поля, но

Ягинье нравилось думать, что когда-то его притащил сюда

ледник, или великан, или сама земля вытолкнула его из своих

недр, как напоминание о чём-то давнем и забытом.

Она смотрела в небо — бескрайнее, выцветшее от жары, с

редкими облаками, что лениво плыли куда-то за горизонт. В

зубах она держала сладкую тростинку и лениво покусывала её,

понимая, что до конца работы на поле ещё очень и очень долго.

Её белое платье, простое, льняное, по подолу было абсолютно

разодрано — не то о сучья, не то о колючки, не то просто от

времени.

Но Ягинью это мало заботило. Она вообще мало о чём

заботилась —по крайней мере, так считали все вокруг.

Солнце неторопливо катилось к закату, когда на краю поля, у

валуна, послышались шаги и приглушённый смех.

Ягинья не открыла глаз. Она и так знала, кто это.

Сияна и Чернавка возвращались с речки — раскрасневшиеся,

довольные, с мокрыми подолами и прилипшими к щекам

волосами. Они заметили Ягинью на камне и переглянулись.

«Гляди-ка, — протянула Сияна, уперев руки в бока, — наша

работница отдыхает».

А мы-то думали, она тут поле перепахала.

Ягинья лениво приоткрыла один глаз.

— Ну да, ну да, — Ягинья хрустнула тростинкой и снова

уставилась в небо.

— А я вот возьму да расскажу Хавроньи, куда вы бегали.

И к кому.

Лицо Сияны пошло красными пятнами. Она бросила быстрый

взгляд в сторону леса, откуда уже слышался мерный шаг бабки

Хавроньи, и процедила сквозь зубы:

— Ты... ты же ничего не скажешь? Ты же нас прикроешь, правда?

Ягинья не ответила. Только уголок её губ дрогнул в лёгкой,

почти незаметной улыбке. Она лежала на валуне и смотрела в

небо,и в этом молчании было больше ответа, чем в любых

словах.

Девки попятились к своим снопам, на ходу одёргивая платья

и делая вид, что работают с самого утра.

Тень Хавроньи упала на камень. Ягинья скосила глаза в сторону и

увидела знакомый платок.

— Ты так и будешь валяться, негодница? — спросила старуха,

уперев руки в бока.

— Хочу и лежу.

Хавронья оглядела поле, прищурилась. Полдела сделано.

Снопы — ровные, крепкие, на совесть. Она перевела взгляд на

Ягинью и в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на

молчаливое уважение.

— А остальные где? Ясена еще не пришла?

— Ясена отпросилась. Я за неё.

Хавронья помолчала. Она знала: от этой девчонки слова

лишнего не добьёшься. Работает — молчит.

Устала — молчит. Обидел кто — молчит. А глаза

— зелёно-карие — всегда немного печальные, даже

когда она улыбается.

— Слезай с камня, — сказала старуха мягче.

— Чай, уж день к небу клонится. Пора доделать начатое.

Ягинья нехотя сползла с валуна, одёрнула разодранный подол и

побрела обратно к полю, где её уже ждала Ясена. Рыжеволосая

красавица стояла у крайнего снопа и улыбалась, и девушка,

забыв про всё, бросилась к подруге и обняла её крепко-крепко.

Потому что с Ясеной можно было не притворяться.

— Ясенька! — выдохнула Ягинья, выпуская подругу из объятий и

оглядывая её с головы до ног, будто проверяя, всё ли с ней в

порядке.

— Ты долго. Я уж думала, ты до вечера запропала.

— Знаю, прости, дорогая, — Ясена виновато улыбнулась,

поправляя выбившуюся из-под платка рыжую прядь.

— Задержалась. Матушка чуть не завидя меня..- она поправила

себя

- Меня Хавронья чуть не отхлестала — уж так сердилась, так

сердилась...

Ягинья фыркнула.

— Конечно, конечно. Твоя мамка никогда тебя в обиду не даст. И

не отхлестает, и словом не заденет. Ты у нас любимица.

Ясена улыбнулась чуть смущённо, но в зелёных глазах её

заплясали чертики.

— Ты прости, голубушка, я запропастилась не просто так.

— Ну да, ну да, — Ягинья прищурилась.

Как обычно — в объятьях Бажена забылась. Знаю я тебя.

Ясена вспыхнула, схватила подругу за руку и зашептала:

—Ягинья оглянулась через плечо. Сияна и Чернавка стояли

поодаль, делая вид, что усердно вяжут снопы, но уши у обеих

горели явно не от работы.

Тише, тише, прошу! Не при Сияне. Она ж услышит.

— Я говорю, не пара он тебе, Ясенька, — тихо, уже без шуток,

сказала Ягинья. — Бажен этот... Скользкий он. И речи его

лукавые.

— Я сама решу.

Ягинья долго смотрела на неё, потом вздохнула и кивнула.

— Как скажешь.

Она не стала спорить. Ясена была её единственной подругой,и

Ягинья слишком хорошо знала: когда рыжая красавица так

поджимает губы и говорит «я сама», её лучше не трогать.

В конце концов, у каждого своя дорога. И свои ошибки.

Ягинья просто надеялась, что эта ошибка не будет стоить

Ясене слишком дорого.

Солнце зашло за пелену и скрылось, оставив небо в серых,

медленно гаснущих тонах. С поля потянуло вечерней прохладой.

Девки, закончив работу,сбились в стайку и пошли гулять —

перешёптывались, хихикали, звали с собой.

Ягинья не откликнулась. Она не любила женское общество —

шумное, суетливое, полное недоговорок и косых взглядов.

Ей хватало Ясены, а остальные пусть идут своей дорогой.

Она подобрала с земли сумку, перекинула через плечо и зашагала

к дому.

Дорога вилась мимо поля, ныряла в редкий перелесок и выводила

к околице.

Изба стояла чуть ли на отшибе. Свет в окне горел —тёплый,

живой, обещающий покой. Забор из дерева не много покосился,

но держался крепко — Ува говорила, что починит, да всё руки не

доходили.

На дворе стелился небольшой туман — не густой, не страшный,

а так, лёгкая дымка, что поднималась от земли после жаркого

дня.

Берёзки, что окружали избу, еле-еле колыхались,

подёргивая ветками, словно перешёптываясь о чём-то

своём, тихом, вечернем.

Ягинья толкнула калитку и вошла во двор. В окне горел свет.

Дома ждала её мамушка.

— Матушка, я дома, — Ягинья переступила порог и сбросила

сумку у двери.

Ува сидела за столом, перебирая сушёные травы, и при звуке

голоса дочери подняла голову. Лицо её, тронутое годами и

заботами, осветилось тихой радостью.

— Ну, наконец-то, — сказала она, откладывая пучок зверобоя. —

Я уж думала, ты до ночи в поле.

Ягинья прошла к столу, поцеловала матушку в висок и устало

опустилась на лавку. В доме пахло сушёными травами, дымом и

чем-то родным, что она не могла бы назвать словами, но

узнавала безошибочно.

Этот запах был с ней с самого детства — сколько она себя

помнила.

— Я платье порвала, — сказала Ягинья, отщипывая кусок хлеба.

— Вижу, — Ува вздохнула, но без укоризны.

Когда-нибудь ты совсем без подола останешься.

Снимай давай.

Ягинья стянула платье через голову, оставшись в нижней

сорочке, и снова уселась за стол. Ува достала из сундука старую

шкатулку с рукоделием, придвинула лампу поближе и принялась

зашивать — стежок за стежком, нитка за ниткой.

Ягинья тем временем принялась за похлёбку, и в горнице

воцарилось то самое мирное молчание, какое бывает

только в доме, где двое понимают друг друга без слов.

Позже, когда за окном совсем стемнело, Ягинья, уже в

заштопанном платье, подошла к печи и села на пол,

привалившись спиной к тёплым кирпичам.

Ува убирала со стола, гремела посудой, и в этих звуках было

чтото бесконечно спокойное.

— Матушка, — вдруг спросила Ягинья, глядя на огонь,

— откуда у меня седые пряди?

Ува не обернулась. Она продолжала вытирать тарелку, и

только пальцы её чуть дрогнули.

— Седые волосы у тебя — как у меня. Я в детстве потерялась в

лесу и оттуда вышла полуседая.

А ты такой родилась.

Вернее... если быть точнее, в пять лет твои волосы начали

потихоньку становиться седыми. Сперва одна прядь, потом

другая...

Она замолчала, и в тишине слышно было, как потрескивают

дрова.

— Есть поверье, — продолжила Ува тихо, — что седина бывает

только у тех, кто видел мир Нави. Или мир Межмирья. Говорят,

это отметина.

Что человек заглянул за грань — и грань заглянула в него.

Ягинья подалась вперёд.

— Ты видела Межмирье, мама?

Ува медленно кивнула. Лицо её, освещённое пламенем печи,

казалось в этот миг очень старым и очень усталым.

— Да, родная. Мне довелось видеть его.

Ягинья замерла. Сердце забилось быстрее. Она так долго ждала

этого разговора, что теперь боялась спугнуть его

неосторожным словом.

— А что это — Межмирье? — спросила она шёпотом.

Ува опустила глаза. Долго молчала.

А потом тихо, словно через силу, ответила:

— Это граница, дочка. Граница между миром живых и миром

мёртвых. Там всё иначе. Там темно и тихо.

И те, кто ушёл, иногда возвращаются. Хотя бы во сне.

— А отец мой тоже бывал в Межмирье? — спросила Ягинья.

Голос её прозвучал невинно, но в глазах заплясали хитрые

искорки. Она знала: напрямую спрашивать об отце нельзя —

мать замкнётся, уйдёт в себя, переведёт разговор.

Но если подойти издалека, через Межмирье, через эту

странную нить, что связывала их обеих с невидимым миром,

— может, получится. Мать никогда не упоминала, кем был её

отец. Ни имени, ни рода, ни того, как они встретились.

Словно его и не существовало. И иногда они из-за этого

ссорились — Ягинья требовала правды, Ува отмалчивалась, и

вечер заканчивался хлопаньем дверей и слезами на чердаке.

Но сегодня Ягинья решила попробовать иначе.

Без крика. Без упрёков.

Ува посмотрела на неё из-под бровей. Долго. Тяжело.

А потом плечи её опустились, и она выдохнула — так, словно

держала этот выдох много лет.

— Когда-то это должно было случиться, — сказала она тихо.

По щеке её скатилась слеза — одна-единственная, медленная,

блеснувшая в свете печи. Ува не стала её вытирать.

Она села на лавку, сложила руки на коленях и заговорила.

И Ягинья, затаив дыхание, приготовилась слушать.

Потому что история, которую её мать начинала в этот миг,

была историей всей её жизни.

Она начала рассказ. Без предисловий, без попыток смягчить или

утаить. Слова, которые копились двадцать лет, полились сами

— сначала медленно, с запинками, потом всё быстрее, словно

прорвало невидимую плотину.

Ува говорила долго. Очень долго. И очень грустно.

Она рассказала про женщину по имени Айхана — про её чёрные

волосы и смелую улыбку. Про то, как она приехала в проклятый

посёлок Айы, затерянный в тайге у реки Тюнг, и встретила там

Юмэя — человека, что был оборотнем, волколаком, изгоем.

Про то, как они полюбили друг друга — несмотря ни на что,

вопреки всему. Про то, как их травили, как преследовали, как

пытались разлучить. Про то, как Айхана заключила договор с

богами, чтобы спасти мужа и будущее дитя, и про то, как

заплатила за это жизнью.

Про то, как Айхана родила её, Ягинью, — в ту самую ночь, когда

горел Айы. Ува не уточнила, как именно это случилось,

не стала описывать подробностей смерти. Но сказала твёрдо,

глядя Ягинье прямо в глаза:

— Твоя мать любила тебя до последнего мгновения.

До последнего вздоха.

Она отдала за тебя всё, что могла. И даже больше.

Потом она рассказала про отца. Про Юмэя — волколака, что

дрался до последнего, что стоял на пороге дома и никого не

пускал, пока за его спиной рождалась дочь.

Про то, как он погиб в ту же ночь — не от ран, а от человеческой

подлости и что не захотел жить без своей волчицы.

Ягинья слушала. Она не перебивала, не задавала вопросов. Только

слёзы текли по её лицу — медленно, беззвучно, и падали на

заштопанное платье, оставляя на нём тёмные дорожки.

Она не вытирала их. Просто слушала, и мир, который она знала,

медленно, неотвратимо переворачивался.

Закончив рассказ, Ува замолчала. Она сидела, сложив руки на

коленях, и смотрела на Ягинью из-под бровей — настороженно,

словно ожидая приговора.

Она боялась. Боялась, что дочь оттолкнёт её,что назовёт

чужой, что больше никогда не скажет «мама».

Ягинья молча поднялась с пола. Сделала шаг. Ещё один.

И молча, без слов, обняла Уву — крепко, что есть силы, так, что

косточки затрещали.

— Ма... — она выдохнула и замерла, прижавшись лицом к плечу

матери.

А потом добавила — уже не «ма», а то самое, единственное, что

имело значение:

— Мама.

Ува улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь годы молчания, сквозь

страх и боль.

И ещё крепче обняла любимую дочь.

— Спасибо тебе за всё, — прошептала Ягинья, не отпуская её.

— Ты вырастила меня. Ты была мне матерью, когда у меня

никого не было. Ты берегла меня, хотя могла бы просто

оставить. И теперь я понимаю... я понимаю, почему в

полнолуние мне так злобно. Это во мне волчья кровь говорит.

Кровь отца. Она замолчала, уткнувшись в плечо матери, и

дышала глубоко, прерывисто, словно после долгого бега.

А потом добавила — тихо, почти неслышно:

— И кошмары... Теперь я знаю, откуда они.

Это не просто сны.

— Да, родная, — прошептала её любимая матушка, гладя её по

взъерошенным седым прядям.

Они сидели так долго — мать и дочь, — и огонь в печи догорал,

отбрасывая на стены дрожащие тени. За окном поднималась

луна, заливая двор серебром.

В доме было тихо, тепло и спокойно. Девушка поцеловала мать в

щёку и, пожелав спокойной ночи, полезла по скрипучей лесенке к

себе на чердак. Ува проводила её взглядом и долго ещё сидела в

полумраке, слушая, как затихают шаги наверху.

Чердак был её любимым местом. Всегда был.

Сколько Яга себя помнила, её тянуло именно сюда— под самую

крышу, где тишина звенела иначе, где воздух был суше и пах

деревом, травами и чем-то ещё, чему она не знала названия.

Мать настаивала, чтобы дочь спала на первом этаже, в

горнице, где тепло и безопасно. И порой сетовала, что до неё не

докричаться — особенно по утрам, когда Яга, закутавшись в

плед, видела десятый сон. Но Чердак был её местом. Её

маленьким царством.

Её убежищем от мира, что за стенами дома казался слишком

шумным и чужим.

В углу, у самой балки, висела паутина. Не просто паутина, а

целое кружевное полотно, сотканное с удивительным

старанием. Жил в ней паук — маленький, мохнатый, черный.

Яга назвала его Сияном — в честь той самой неприятной особы,

что вечно цеплялась к ней на поле.

И если настоящую Сияну Яга не выносила на дух, то паука Сияна