Czytaj książkę: «Чужая Земля»

"- Сторож! Сколько ночи?

- Приближается утро, но еще ночь".

Неточная цитата из книги Исая 21, 11-12

Игра со временем и пространством не подвластна существам и сущностям, плавающим в них, как в океане, только сам океан (бескрайний и убегающий за горизонты всех событий) способен подчинить себе существ и сущностей, то есть может подчинить сам себя, так как они есть часть его, а часть диалектически неотделима от целого. Если почувствуют пространство и время (что являются целым) грядущее покушение на их основы основ, то вольны они пресечь помыслы о вседозволенности и безнаказанности частей своих. Воля, свобода и прочие подобные потенции, заложенные в существах и сущностях, не безграничны. И как только они осознают ущербность своего потенциала, то грезы о мощи и величии обращаются в прах силой целого, силой пространства и времени.

«Пространство» и «время», не смотря на человеческие самоназвания, на самом деле находятся в «нигде» и есть в «никогда». Поэтому нельзя говорить о том, что был мир «ДО», а потом превратился он в мир «ПОСЛЕ». Поэтому нет слева, справа, впереди, сзади, вверху и внизу, как нет завтра и вчера. Человек машинально упрощает объективную реальность. Нет двух пунктов назначения в пространстве и времени. Понятия людские не применимы к их сути, так как они есть символы бесконечности и только в человеческом мозгу символы обретают ложную законченность. Лишь некоторые из людей интуитивно догадываются, что знак, символ и образ стоят выше конкретных слов, потому как символичность прячет в себе необозримость и необъятность пространства и времени.

Следовало бы воспринимать только одно пространство и не делить его линейкой. Следовало бы воспринимать только бесконечно текущее настоящее. Прошлое – это то, чего уже нет, а будущее – то, чего еще нет. В обоих случаях ключевым аспектом является отрицание; и возникает парадокс машины времени: как можно путешествовать во времени на каком-то механизме, если ни минувшего, ни грядущего не существует? Можно ли скользить по бесконечному настоящему? Или иной вопрос: как машина времени может «улететь» в глубокое прошлое, когда материалы, из которых она сделана, еще не добыты, не переработаны и не созданы природой или человеком? Не вызовет ли ее вторжение схлопывание сверхсубстанции пространствовремя? Кажется, онтологическая суть машины в этом случае – абсолютный хроноклазм, стоящий над пространством и временем. Или, другими словами, вне пространства и времени. Дословный перевод термина «хроноклазм» - излом времени, но излом, находящийся вне времени, поэтому не влияющий на условное прошлое и условное будущее.

Сверхсубстанция пространствовремя существовала до человека и до всего; и будет существовать после него и после всего, когда ничего не будет. Исходя из этого, не случалось никакого большого взрыва, ибо имелась инфляция пространствовремени (тоже, кстати, человеческий термин). Инфляция феноменологически представляла собой сущностное взаимодействие пространства и времени внутри сверхсубстанции пространоствовремя. Метафизическое трение породило высшую форму существования энергии – информацию, которая породила низшую форму, называемую людьми материей. Она является всем, что окружает человека, а также она есть всё, потенциально существующее в зародыше. Нечто не живое и не мертвое одновременно, нечто отрицание отрицания, нечто, что есть ниже черты, выше которой человек привык вешать ярлыки «живое» и «мертвое». Оно – гомункул материального мира. Гомункула способен обнаружить научный инструмент.

Важно понимать и помнить иное: обязательно останется теневая сторона гомункула, которую ум не познает. Но жажда и любопытство толкали на протяжении миллионов лет человечество вперед – так оно в своем заблуждении думало. Реальное положение заключалось в том, что весь научно-технический прогресс по сути своей не являлся прогрессом, а являлся процедурой совершенствования инструментов познания и инструментов физических, используемых для выживания и повышения комфортабельности. Поэтому, чтобы окончательно познать, человек должен, отбросив все инструменты, стать высшей формой энергии: перекодироваться в чистую информацию, а далее открывается прямой путь к исчерпывающему знанию, к сверхсубстанции пространствовремя. И вот, именно в сей краткий миг перехода любое знание становится прахом, ибо становится ненужным; тогда каждый из дошедших до вершины вершин и познавший все глубины глубин возвращается в Колыбель Мироздания.

- Так было всегда…

- Так было всегда, - повторял фразу немецкий солдат, разматывая промасленные тряпки и обнажая металлический, холодный и совершенный механизм для убийства, слепо полагаясь, как и миллионы лет назад, на инструмент.

Только на инструмент и только на него, и лишь в кратковременных прозрениях малая часть людей интуитивно вылавливали музыку сфер, в которой угадывались отдельные звуки, что полутонами и полунамеками говорили: есть другие не механистические пути познания. Но темные люди верили, что может существовать в бескрайней вселенной лишь технический разум, ибо, слепые в своем упрямстве, они поклонялись инструменту, отвергая разнообразие форм и видов этих инструментов, среди которых могли оказаться самые невероятные средства, соседствующие с волшебством.

Конечно, миллион лет назад не существовало никакого огнестрельного оружия, тем более такого податливого и безотказного, как снайперская винтовка. Миллион лет назад человек был частью животного царства, можно было говорить о гоминидах, которые недалеко ушли от нынешних людей в своем развитии – злорадствовали мизантропы. Только интеллект, только инструмент претерпел изменения. Восемьсот тысяч лет назад человеку удалось отделиться от животного царства и создать хоть что-то похожее на инструменты, но это было не главным. Случилось то, что не заметил он сам: выйдя от зверей, переползая с одной эволюционной ветки на другую, забрал человек разумный с покинутых ветвей многое от животных, в том числе инстинкт самоуничтожения, как залог будущего вымирания, на случай если ветвь прорастет не туда.

Снайперская винтовка MAUSER 98K с прицелом ZF39 нежно легла в руки, прислонившись к плечу и затихнув, ожидая команды. Она была зверьком, которого приручил человек, но зверьком мертвым, как и любой инструмент.

- Так было всегда. Такое уже происходило. Сейчас всё закончится. Так было всегда. Такое уже происходило, - безумно, как дьявольскую молитву, прошептал солдат по-немецки, перебрав слова как четки.

Он нашел в оптике цель.

- Так было всегда. Я помню. Должен же закончиться этот ад, в конце-то концов!

В перекрестии смерти оказалась группа людей, среди которых был генерал, был и тот рядовой.

Красный генерал. Красный солдат. Перекрестие смерти. Красная смерть. Всё залило кровью – мир окрасился алым, предвкушая грядущее. Снайпер задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Перст судьбы врезался в затылок советскому солдату. Брызги. Куски влажной плоти. Хлюпающий и чмокающий звук. Снайпер на секунду оторвался от окуляра и увидел, что там ничего нет. Не было рокового выстрела. Не было суматохи. Не было ответных действий. Они его не заметили. Снайпер глянул сквозь перекрестие – спокойствие. Советский солдат жив, потому что перст судьбы металлическим ногтем не пронзил ему затылок, потому что снайпер не белокурая бестия, не сверхчеловек, а тщедушный, слепой и безмозглый котенок, который уткнулся опять в то же самое препятствие. Беззуба воля человеческая перед настоящим перстом судьбы. Люди только и могут, что разыгрывать из себя властелинов мира, властелинов чужих жизней, властителей чужих дум, а сами только удивленно твердят:

- Так было всегда. Кто ты? Кто ты?

Встал на колени в проеме окна, собираясь полить свинцом советских солдат.

Затем всё повторилось. Вся дьявольская круговерть. Вновь перекрестие, но на этот раз не один выстрел. Снайпер, успев выпустить только две пули, замертво упал и свесился из окна подобно тряпичной кукле, которую бросил хозяин на произвол судьбы.

Кукла вновь глянула в прицел. Все были на местах, как актеры перед началом очередного акта. Задержка дыхания. Временной интервал между ударами сердца. Выстрел. И всё исчезло. Они скатились в яму. Советский солдат упал с пробитым черепом, но вылез из ямы живой и невредимый. Прозвучали ответные выстрелы, но снайпер успел сползти на пол, бросив винтовку. Пули просвистели над головой. По-пластунски немец быстро как ящерица дополз до двери и выбежал в коридор. Сквозь учащенное дыхание и колотившееся сердце он различил быстрые шаги – советские солдаты ворвались в здание.

На краю собственного слуха снайпер услышал грохот сапог, стучали они со всех сторон, и он увидел, кажется, близко знакомые каски с красными звездами. Нужно укрытие – вот оно. Нырок. Выстрелы. Пули над головой как обезумевшие пчелы пролетели и вгрызлись в стену. Сдаваться? Никогда! Немец достал табельный пистолет, ствол его подобно металлическому пальцу приложил к губам, прося тишины. Скоро всё закончится, скоро он сгинет в такую мертвящую тишину, что никто и никогда не посмеет выковырять его из бездны, достучаться, добудиться, разбудить, прогнать вечный сон, но вечного сна в небытии не существовало. Было вечное возвращение.

Мысль о нем немого успокоила. Всё повторяется, а, значит, уже это было, этот выстрел из окна случался, эта великая война происходила, и имелось даже подтверждение: русский солдат. Он каждый раз умирал, и каждый раз воскресал невредимым. Это не означало, что он невредим, а говорило о том, что вселенная в последние мгновения жизни снайпера показывала раз за разом свою суть, показывала ему вечное возвращение.

Палец лег на курок. Одно легкое усилие – и немец ухнул бы в вожделенную бездну, но сильная рука вырвала оружие. Он не заметил, как они оказались рядом, как окружили, он не успел даже случайно спустить курок. Руки завернули за спину, и полусогнутого его вывели из строения.

На улице немец пришел в себя, очумело оглядываясь по сторонам. Взгляд пленного плясал и вдруг остановился на русском солдате. Пересечение судеб длилось мгновение, но ему почудился короткий промежуток времени, что разорвался в голове на множество осколков. Они, разлетевшись в разные стороны, замедлили полет, остановились и ушли обратно туда, где эпицентр взрыва, которым был русский воин. Иван Великий. Хотя он знал, никакой он ни Иван, у него другое имя – Антон Сокольский, но о его имени стоит молчать на допросе, и если будут пытки… Он зажмурился, и опять открыл глаза. Тупой взгляд споткнулся о фигуру русского солдата. Снайпер видел его впервые, но, зная о нем всё (откуда?), удивился тому, что, скорей всего, не было никакого вечного возвращения, а просто этот советский воин избран вселенной, раз она не захотела его смерти. «Кто ты такой?» - хотелось немцу сказать, но губы не подчинились, будто им помешал воздух, майский воздух, который оказался сухим и липким.

Майский воздух сухой и липкий. Под ногами хрустела крошка, как хрустит перед строительством очередного мира пружина заводимых часов, и в скрытом механизме прячется ненародившийся свет и безучастная плоть. Есть птицы как ангелы, которых не существует, они есть метафора сна нового мира о самом себе. Птицы перелетают с ветви на ветвь, неся новые силы и дыхание, они распределяют их между ветками гомеостатического мироздания, а затем – вот загадка – не имея рук, взводят пружины вселенских часов.

Мироздание наблюдает и видит, что смерть отгремела грубыми сапогами по Берлину, и иногда отголоски смерти вспыхивали то тут, то там. Один из них, прежде чем прозвучать, затих в высоком окне облезлого здания неотличимого от иных на этой когда-то мирной улице. Антон не смог бы объяснить себе или кому-то еще тревожное ощущение предсуществования мысли, посетившее в роковой момент. Но чем дольше он в него всматривался и вслушивался, тем сильнее внутренний взгляд покрывался мутной пленкой, будто кто-то пытался скрыть предмет. Возможно, так происходит с любым взглядом человека, идущего сквозь время и пространство. Человек желает вникнуть в суть вещей окружающего мира, но вскоре устает, взгляд мутнеет, и отказывается от сосредоточенного изучения и вступает в новый день с плотно закрытыми глазами – так вселенная скрывает взводимую пружину нового мира, механизм мироздания создается и внедряется в уже существующую «плоть» объективной реальности.

Острый взгляд смерти из окна в затылок, и Антон, не осознавая, что холодные ее пальцы коснулись его кожи, машинально повернул голову. Край зрения переполнился звучанием будущих картин, словно весной вода, призирая берега, вырвалась на свободу. Это было предсущестование мысли о скорой беде. Оно поймало Сокольского в свои липкие сети. Он схватил за рукав генерала и, увлекая за собой остальных, упал и съехал в яму по крупным и заостренным камням крошева. Тогда и прозвучал выстрел где-то над ними, смертоносный плевок поднял пыль, и всё было кончено – беда скользнула мимо. Секунду спустя, Антон увидел военных. Они встали из ямы, отряхиваясь. Снайпер к этому времени был мертв, его тело, подобно тряпичной кукле, что набита мокрым песком, тяжело свисало из окна. Антон удивился. Во-первых, зачем стрелять? Во-вторых, получалось, что снайпер не лежал, что было логично, а сидел. И когда время жизни стрелка остановилось, завалился вперед. Антон видел последнее движение вражеского тела, как закольцованный кусок кинопленки. Тело грузно подалось вперед и легло на живот, свесив руки и часть туловища из окна, затем встало и вновь повторило этот странный макабрический танец.

Антон опустил взгляд в яму и увидел мертвое тело. Значит, кого-то всё-таки убили. Прозвучал один выстрел, или несколько? Он увидел тело, лежащее на дне, тело никто не замечал. В следующую секунду с холодным ужасом Антон осознал, что это его тело. Точнее, это было его тело, которое должно быть на дне, но неведомая сущность с натужным сухим стальным хрустом провернула механизм мироздания так, что тело на дне воронки растворилось в воздухе.

- Рядовой, всё в порядке?

- Так точно.

Нет, не всё в порядке. Голова болела. Видимо, упал неудачно в яму: скатываясь, ударился головой о камень. Антон машинально коснулся затылка. Крови не было, а головная боль, как показалось ему, исчезла от прикосновения, и только после накрыла волна цунами, состоящая из пугающих слов: затылок болел не у него, а у того мертвого двойника, который лежал на дне ямы мгновение назад. Но даже у двойника голова болела недолго, ибо пуля оборвала страдания и растворила сознание доппельгангера в гомеостатическом мироздании. Или он, Антон Сокольский, на самом деле и есть выживший доппельгангер?

А кто тот, кто умер на дне ямы, кем он был?

Кстати, что насчет пуль и пули?

Пуля не предназначалась Антону, ведь никому не нужен простой солдат, целились, конечно, в командование, но неприятное ощущение отвратительной искусственности и выступающих протезов не прошло. Мнимые протезы мироздания есть божественные подпорки для новой истории. Они на мгновение были замечены Сокольским, но мгновения этого хватило для простого вывода о том, что кто-то решил насильно выгнать его на ослепляющий свет подлунного мира, заставив остаться в нем, не умереть. Значит, всё не случайно, хоть и выглядит как случайность, которая подобна хромой судьбе. Метафорически всё походило на протезирование пространства и времени с последующим сшивание швов, образовавшихся в ткани мироздания. Можно было вспомнить прием с божеством из машины, которое работники древнегреческого представления спускали к героям, и божество расставляло все точки над «i», или, в этом случае, над русскими «и».

Антон, отряхнув и надев пилотку, услышал бодрый голос генерала:

- Как фамилия, рядовой?

- Сокольский, товарищ генерал! – и отдал честь.

- Молодец!

- Снайпер убит?

- С чего ты взял? Жив голубчик! – радостный и одновременно сардонический смех генерала.

- Как?

Генерал ничего не ответил, а только взглядом показал в сторону дома. Антон поднял глаза и увидел призрака, что свисал из окна. Секунду спустя призрак исчез. Теперь-то Антон знал – привиделось. Он скользнул взглядом вниз и увидел черный прямоугольник входа. Из него бойцы вывели снайпера, заломив ему руки за спину, держали железной хваткой за плечи, отчего тот наклонился вперед, смотрел исподлобья затравленным зверем. Что-то было в его взоре нечеловеческое и дикое, а самое главное, противоречащее природе вещей. Глаза снайпера – глаза бездны говорили с людьми, глаза его пытались сказать, что здесь ему не место. Быть пойманным – чужая судьба, всё вымышлено, и поэтому в глубине черных зрачков трепыхнулось беспомощно на самом дне удивление.

Солдаты остановились ненадолго, снайпер посмотрел на Антона и спросил:

- Wer bist du?

Солдаты повели снайпера дальше, но тот конвульсивно дернулся, вывернул тело, неестественно задрал голову, чтобы посмотреть назад и снова ледяной взгляд как многотонный молот упал на Антона, и вопрос повторился:

- Wer bist du?!

- Рядовой Сокольский, ты его знаешь?

- Впервые вижу, товарищ генерал.

«Кто ты?» - вот, что повторял нацистский снайпер, не понимая, что советский солдат мог и не знать чужого языка. Антон впервые увидел это лицо, но его испугал вопрос врага, потому что сам минуту назад задавался им. Кто он на самом деле? Он еще жив? Или настоящий рядовой Сокольский погиб там, в воронке от взрыва, а секунду спустя вселенная стерла его из памяти всех людей? И Антон решил: может всё, что угодно случиться на войне. Самые пугающие и мистические происшествия объясняются игрой покалеченного рассудка. Когда человек идет по грани, которая отделяет жизнь и смерть, не стоит удивляться тем происшествиям, что кажутся невероятными. Возможно всё, но и ничего невозможно. Поверхностная логика предлагает два ответа на один вопрос: человек жив или мертв? Но существует третий ответ, и минуту назад Антону показалось, что он услышал его. Сокольский не знал о принципе неопределенности, хоть и сформулирован тот в 1927 году. Однако он вряд ли разрешил бы сомнения. Немец не только находился в разных местах одновременно (выше человеческих сил сбежать с верхнего этажа на первый этаж), но и существовал в двух состояниях – живой и мертвый (проще было Антону свалить всё на галлюцинацию).

Был приказ проверить лежбище снайпера. Действовать нужно осторожно, вдруг враг еще есть где-то и не один; прячется он в здании, или около, неважно, но здание оказалось мертвым, и округа молчала, и до конца дня не случилось не одного инцидента.

На всех этажах и в других комнатах стояла вязкая непривычная тишина. Так секунду назад бушевала буря, а секунду спустя она исчезла, и уже удивителен не хаос, захлестнувший мир, а тишина царящая после.

Солдаты вошли в комнату, где до этого прятался снайпер. Они осмотрелись, прислушались и обернулись на шаги прозвучавшие сзади. Вошли двое в штатской одежде, что удивительно. Незнакомцы представились сотрудниками Народного Комиссариата Государственной Безопасности, показав удостоверения.

- Ершов Мэлс Григорьевич, - сказал первый.

- Беляков Сергей Иванович, - произнес второй.

- Минутку, - ответил командир, рассматривая удостоверения, - что значит «СП2»?

- Специальный отдел номер два, - пояснил Ершов.

Он был старшим в группе. Беляков, пока находился в комнате, не проронил больше ни слова.

Командир продолжал рассматривать удостоверения, пытаясь выловить второй слой смысла в происходящем, но вернулся к реальности, услышав Мэлса Григорьевича:

- Всё в порядке, товарищ старший лейтенант?

- Да, - произнес тот, вернув документы.

Комната, откуда стрелял немецкий солдат, оказалась захламленной, особенно у окна, где разбросана грязная одежда. На подоконнике лежала шинель, под подоконником пирамидой сложены пустые жестяные банки из-под тушенки, а рядом приставлен ранец образца 1939 года с клапаном из телячьей кожи.

На полу валялись книги, книжный шкаф с треснутыми стеклами створок – пуст. Ершов внимательно изучил его, опустил взгляд вниз и, задумавшись, долго смотрел в одну точку, затем, точно удивившись и поймав вопросительный взгляд командира роты, сказал:

- Вы ждете объяснений, товарищ старший лейтенант? Понимаю.

- А я не понимаю, в каком вы звании?

- Это неважно. Снайпер схвачен. Его зовут Эрхарт Эб Юнгер.

- Откуда у вас такие сведения?

Ершов ничего не ответил. Он повернулся к окну, подошел к ранцу и, присев, открыл его. Внутри лежали нетронутые банки с тушенкой. Ершов, переведя взгляд, сосчитал пустые банки. Их двенадцать штук. Кроме еды в ранце лежала записная книжка в темном кожаном переплете. Она легко убиралась на ладони. Чернильный карандаш был спрятан между корешком и капталом. На страницах крупным неуверенным почерком имелись короткие заметки, где каждая новая заметка начиналась одним и тем же набором цифр: «05-15-45». Ершов, пролистнув вперед и прочитав «Die Philosophie von Raum und Zeit», забрал вещественное доказательство себе, положив его во внутренний карман одежды.

Поднявшись, он предупредил командира:

- Все вопросы, товарищ старший лейтенант, направляйте вышестоящим по званию. Они владеют информацией и всё смогут объяснить вам. Честь имею.

Последние два слова показались командиру чужеродными, будто случайно забредшими сюда, и он подумал: «А не послышалось ли?»

Два человека из комиссариата в штатском удалялись и говорили между собой. Ухо четко выловило кусок странного диалога.

- Ничего еще, всё только начинается.

- Вы говорили об этом и раньше.

- События развиваются медленно, не в течение жизни одного поколения, а в течение столетий, значит, и нам не стоит спешить. Человек не замечает, как растут волосы на голове, но они ведь растут.

- На что вы намекаете?

- В тысяча девятьсот шестнадцатом году Карл Шварцшильд теоретически предсказал существование «черных дыр». Они будут открыты. А до этих событий, то есть за шестнадцать лет до Шварцшильда предложена квантовая интерпретация мироздания.

О чем они говорили? Что началось, но протекает медленно? Что-то о явлениях физической природы, что вяло текут, не замечаемые человечеством? Упомянули мироздание, значит, глобальные процессы на планете? Явно они не говорили о войне, о мире, о будущей жизни, что наступит после. Интонация указала военному, что Ершов и Беляков равнодушны к инциденту с немецким снайпером, они плавали в океане иных интересов, но каким-то образом происшествие коснулось случайно этих интересов.

«Странные они», - подумал военный и вновь осмотрелся.

Безликим замечанием он пожелал заглушить беспокойную мысль о том, что товарищ Ершов взял записную книжку немецкого снайпера, и поступок сей выглядел самовольным, а книжка явно содержала секретные сведения. Специальный отдел за номером два? Чем они занимаются, точнее, каков род их деятельности, каков род разведданных интересует отдел?

Военный подошел к пустому книжному шкафу и машинально распахнул дверцы. В шкафу – мертвая серая птица. Она оказалась небольшой, лежала на спине, раскинув крылья, словно даже сейчас продолжала полет.

Среди груды книг, что была рядом, выделялась одна книга – большого размера со странной надписью, кажется, на латыни. «Arcanum».

- Арканум.

- Что?

- Арканум, - повторил солдат, указав на обложку. – Какая-то алхимическая галиматья.

- А что внутри?

Он открыл первую страницу и увидел травяной узор. Это точно напоминало узор, что создан неизвестным художником без использования правил зеркальной или лучевой симметрии. На первый взгляд – это перемолотая слегка подсушенная трава, которую ровным слоем насыпали и прижали стеклом. На второй взгляд рисунок походил на чередование зеленых и черных областей, где черное напоминало азбуку Морзе. Точки. Тире. Пространство между ними заполнено изумрудным цветом, но солдат знал азбуку Морзе и убедился, что это бессмысленный набор. Каждая страница таинственной книги содержала хаос символов, что не повторялся: новый лист – новое случайное послание, не содержащее сведений.

- Ничего внутри.

- Она единственная непонятная книга среди прочих. Остальные – на немецком языке. Смотри, «Фауст» Гете.

- Ладно, осмотрим остальные помещения.

Бойцы прошли в соседнюю комнату, и в то же время Ершов, спускаясь по ступеням вместе с Беляковым, достал тетрадь немецкого солдата, вновь пролистнул, заметил слово на латыни – Arcanum – и быстро вымолвил:

- Надо вернуться.

- Куда?

- На место снайпера. Мы кое-что забыли. Объясню потом.

Ершов обратился к первой странице записей.

<…>

Началось всё дня три назад, но только сегодня я понял это, хотя никакого сегодня в привычном понимании уже не существовало. Всё субъективно. Мир вращался вокруг субъективности моего сознания. Объективно же люди жили и двигались по шкале времени от условного прошлого через настоящее и в день грядущий. Я есть только здесь – в бесконечном «сейчас», которое потеряло смысл. Теперь не знаю, имелось ли личное прошлое, только мое прошлое, или те обрывки воспоминаний не более чем иллюзорность? Откуда они? Я всегда существовал в брошенном здании, и всегда было окно, и моя снайперская винтовка, и сжимал я ее в руках, будто спасительную соломинку, как единственный и однозначный материальный объект зыбкого мира. Мира, сошедшего с ума. Оружие давало надежу на скорый конец. Речь не шла о благополучном исходе, речь шла о любом исходе.

Почему я должен их убить? Вопрос для меня закрытый и покрытый пеленой таинственного плотного тумана. Только одно: долженствование. Я должен сделать это. В окуляре прицела появилась группа солдат вместе с офицерским составом; кажется, среди них был генерал, но он не так важен, поэтому есть он или нет – всё равно. Прицелился и нажал на спусковой крючок, и пока летела пуля из дула винтовки в группу людей, я исчез и не успел увидеть результат выстрела. Почудилось, будто провалился в глубокий и короткий сон, что подобен мигу, растянутому как резина, и он походил на дурную и жуткую бесконечность небытия меж двух миров. Меня в этот краткий миг жгла мысль о том, что я не смог заговорить судьбу, не смог обмануть ее, чтобы покинуть заколдованный круг, созданный пространством и временем. Ах, если бы существовал синоним или эвфемизм, способный скрыть мое имя и фамилию. Если бы не Эрхарт Эб Юнгер, если бы не этот человек, что не желает терять свою личность, что сопротивляется словесному небытию, меж тем надо отдать ненадолго себя во власть небытия, и тогда всё пожирающая судьба потеряет из вида меня.

Когда очнулся, слова пришли сами, но не те слова: действительно, сон. Я на время успокоился. Кажется, Соломону (по легенде) приснилось нечто важное, о чем он сразу забыл после пробуждения. Царь только вынес ощущение важности пригрезившегося события в мире по ту сторону. Так и у меня. Но я вынес тревогу с едва уловимым ощущением реальности, то есть не сон снился, а явлено воспоминание, вот только не могло это быть воспоминанием. И себе, в конце концов, я сумел объяснить: то, что увидел, случилось на самом деле, но произошедшее не являлось памятью, ибо память хранит прошлое, а я сохранил настоящее.

Ни слова о страхе, ни минуты на панику, но холодок змеей скользнул по позвоночнику, когда обнаружил следующее: во-первых, боекомплект для винтовки не потрачен, а, во-вторых, в прицеле появилась та же группа советских военных. Их движения и перемещения в пространстве и времени оказались теми же, что и во сне. Да, тогда я считал увиденное сном, но на самом деле…

Однако идем по порядку: строго, не торопясь, минута за минутой.

То, что случилось во сне, повторилось наяву. Это говорило о вечном возвращении, которое пережил Фридрих Ницше, только мои ощущения были глубже и многослойней. Да, я мог бы сказать: происходящее сейчас, со мной уже было. Но как в поле внезапно появлялись яркие красные цветы среди океана белых цветов (фильм при ускоренной перемотке киноленты), так внезапно заалело ощущение того, что место одновременно знакомо и нечто едва уловимое и инородное присутствовало, и чья-то невидимая рука пыталась указать на отличия.

Итак, группа красноармейцев, хотя никто их так не называет, попала в перекрестие прицела. Кто-то невидимый нежно положил руку на плечо, я замер, прислушался и вдруг отвел винтовку чуть в сторону, приподнялся и произвел несколько беспомощных выстрелов, которые закончились небытием, но в этот раз я увидел соломонов сон. Я разглядел пространство и время отдельно от материальных объектов, отдельно от космического вакуума. То ли сам смог, то ли кто-то помог очистить зрение от суетного восприятия реальности. Я увидел не сон (теперь-то точно знал, что всё было по-настоящему), я увидел невообразимое нечто, которое быстро расширялось, порождая пространство и время, и они, сталкиваясь друг с другом, породили музыку. Я не услышал ее, а увидел ее и впал в уныние оттого, что немецкий язык, да и любой человеческий язык не способен выразить видение музыки. Это не были ноты, это была музыка, обретшая плоть невидимого духа, который мановением перста отделил от себя материю. Материю всё ж я смог понять и объяснить: все материальные предметы этого мира, включая корпускулы и волны и сам вакуум – вот, что оказалось материей на самом деле.

Опять очнулся. Был тот же день. На мгновение меня объял ужас. В умственной лихорадке вдруг вспомнил легенду из «Народных сказаний» Отмара о Рип Ван Винкле, только я не он. Он проспал двадцать лет, то есть переместился в будущее, а я застрял в настоящем, но, как и в легенде, со мной велась игра со временем и пространством, но кто в нее играл? Я не желал этой игры. Боекомплект был полон. Те же советские солдаты и офицеры появились в прицеле. Я осознал, что именно я виноват в том, что застрял, и понял, как разорвать дурную бесконечность сна наяву: не стрелять. Я отложил винтовку, сполз на пол и затих. Слушая сердцебиение, изучал пустой книжный шкаф, думая о книгах, думая о родном доме, в который не вернусь никогда. Представил маленькую домашнюю библиотеку. Перевел взгляд на книги, сложенные на полу. Неосознанно пересчитал корешки, забыл число книг, начал заново, вновь забыл. Заметил большой фолиант темно-зеленого цвета. Рука сама потянулась к нему. Вытащил книгу. Некоторые из книг глухо упали на пол, но мое внимание захватил зеленый фолиант. На обложке имелось название «ARCANUM». Открыв, ничего не увидел, кроме странного хаотичного травяного узора. Он был на всех страницах.

Окно, рядом с которым я лежал, находилось напротив входа. Дверь осторожно приоткрылась, затем с грохотом распахнулась. На пороге стоял советский солдат. «Кто ты?» - успел я задать вопрос. Услышал дребезг стекла. Это в закрытом книжном шкафу о стеклянную дверцу билась маленькая серая птица. Она была моим сердцем. Мгновение спустя, смутное ощущение, словно ангел, танцующий на кончике иглы, успело вспыхнуть и оставить след в умирающем мозге.

То неясное ощущение тревоги с легким налетом реальности, о котором написал выше, вновь посетило меня совершенно преображенным, точно кто-то встряхнул мир как колбу и перемешал ее содержимое, и увидел я ту же реальность, только не туманную, а реальность изменившуюся, где элементы, сместившись, встали-таки наконец в нужные ячейки. Ум сам связал воедино два состояния: тот первый раз – первый набросок невидимого художника – предощущения; и второй раз, когда созерцал нечто.

Трудно объяснить это «нечто», неподвластное человеческому сознанию. Можно сказать грубо: свет был вокруг и источник его не определим. Я точно знал, что он есть, что это не лучи преломленные туманной субстанцией, которая имелась вокруг. В какой-то момент перестал рассуждать про себя об источнике и свойствах свечения, так как осознал: я и есть тот источник света. В мировых религиях свет всегда обретал этическое измерение, словно появлялась четвертая координата, здесь же (место именуемое «здесь», конечно, просто условность), так вот, здесь свет не имел этического измерения. Не то чтобы он был безлик (я ощущал присутствие сущности), но сущность стояла выше человеческих представлений о добре и зле, она не была равнодушна к ним, она их знала, но оценивала по-своему, следовательно, у нее имелась своя мораль, которая осталась непостижимой.

Кроме того, этот свет, сквозящий через меня, и есть та сущность и в тоже время я на самом деле был одновременно частью ее и ей, и всецело всем. Столько множество противоречий столкнулись в мозгу, что перестал мыслить. Ум, не справившийся, отказался выполнять главную функцию – думать. Видимо, сущность так часто поступала со всей живой материей в мире: когда хотела скрыться, она ненадолго открывалась полностью, смущала разум, и разум отказывался биться над разгадкой тайны тайн мироздания. Но когда сущность желала достичь своих целей, то открывалась лишь одним аспектом, как если б она светила прожектором среди кромешной тьмы, и яркий сноп прочерчивал в мгновение путь. И я увидел этот путь за секунду до пробуждения.

Я понял, что хотела сущность.

Она показала дорогу, точнее способ разорвать петлю времени, в которой я запутался как в силке.

Не нужно никого убивать. Группа советских воинов должна выжить вся, никто не умрет, но перекрестие в оптике обязано остановиться на затылке рядового красноармейца, именно туда и полетит пуля, одновременно достигнув и не достигнув цели. Я не понял, как может быть так: человек мертв и жив в одно и то же время, но сущность не удосужилась объяснить, она не показала миражей, она не сделала полунамека. Мой молчаливый вопрос направленный внутрь и вовне оказался ледяным булыжником среди горящих звезд бескрайнего космоса. Вопрос не имел смысла. Звезды молчали. Мироздание безмолвствовало, а я не стал настаивать на разъяснении. Что значит, пуля достигла и не достигла цели? Одна из интерпретаций – не полноценный ответ – это пуля летит в затылок солдату, подобно жадному хищнику, стремящемуся к жертве, но цель его субъективна. Объективная цель – только стремление. Главная цель – не достичь цели, не размозжить затылок. Главное даже не цель – функция. Я есть функция.

И еще: главное сейчас – разорвать порочный круг.

Винтовка в руках.

Три часа дня и сорок пять минут в Берлине.

Я знал точное время.

Я знал и не знал одновременно имя солдата. Что же касается сущности, то для нее не имели значения самоназвания, так как она сама их порождала и тут же забывала, превращая в океанскую воду, в пыль дорожную, в бесконечные расстояния, в вечность, в мгновения, в молекулы – во всё, что пожелаете, насколько хватит человеческого воображения. Всё, везде и сразу.

Время.

Пространство.

Они уже здесь. Они схоронены за углом вечности. Они в гробовом молчании ожидают меня, поэтому и конец всем записям.

<…>

И записи действительно кончились. Ершов, не ясно чем покоробленный, пролистал до конца, но все страницы пусты, словно перед ним распахнулся настежь неведомый космос, привыкший молчать на любые вопросы людей. Мэлса постигло разочарование. Он словно увидел поверхностное волнение на озерной глади, которое спровоцировано придонным движение, а что за движение, он так и не узрел умом.

Оставалась надежда на допрос немецкого снайпера.

<…>

15 мая 1945 года.

г. Берлин.

Я, ст. следователь специального отдела номер 2 Народного Комиссариата Государственного Безопасности (НКГБ) Ершов Мэлс Григорьевич 1919 года рождения, уроженец с. Яндобы, Аликовского района, Чувашской АССР, русский, гражданин СССР, член КПСС с 1939 года при участии следователя Белякова Сергея Ивановича 1920 года рождения, уроженца г. Томска, Томской области, русского, гражданина СССР, члена КПСС с 1941 года проводили допрос немецкого снайпера Эрхарта Эб Юнгера в качестве главного подозреваемого в планировании, подготовке и осуществлении покушения на жизнь и здоровье младшего офицерского состава, представителя генералитета и солдат Красной Армии (КА).

Юридическим основанием для проведения следственных мероприятий является указ 39 Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г.

Вопрос: Назовите ваше полное имя.

Ответ: Эрхарт Эб Юнгер.

Вопрос: Звание.

Ответ: Обергефрайтер 98-ой пехотной дивизии третьей роты.

Вопрос: Сколько человек было в роте?

Ответ: 200-ти человек.

Вопрос: Где они?

Ответ: Не могу ответить на данный вопрос.

Вопрос: В здании вы были обнаружены одни. Боевые действия в данном районе закончились четыре дня назад. Как вы объясните исчезновение двухсот человек?

Ответ: Объяснить исчезновение двухсот человек я не могу, могу лишь предположить, что они были убиты. Скорей всего, я для них считаюсь пропавшим. Я существовал вне пространства и времени.

Вопрос: Это имеет какое-то отношение к записной книжке, обнаруженной в вашем ранце? Те записи вы назвали «Философия пространства и времени».

Ответ: Это имеет прямое отношение. Там всё описано, что со мной случилось.

Вопрос: Каково было ваше задание?

Ответ: Совершить покушение на советского солдата.

Вопрос: Кто непосредственно отдал приказ?

Ответ: Мироздание.

Вопрос: Кто непосредственно отдал приказ?

Ответ: Вы не поймете. Немецкое командование здесь не причем. Я не отрицаю, что совершил попытку убийства рядового Красной Армии, имени которого не знаю.

Вопрос: Что означал ваш вопрос «Кто ты?», обращенный к рядовому, когда вы его увидели? Вы знали рядового Сокольского?

Ответ: Я не знал имени этого рядового. Мой вопрос, обращенный к нему, означал только следующее: я хотел иметь понятие о планах мироздания в отношении его персоны.

Вопрос: Это ваш окончательный ответ?

Ответ: Да.

Вопрос: Вам отдало приказ мироздание убить рядового Красной Армии Сокольского Антона Андреевича, но при этом вы промахнулись?

Ответ: Да. Именно так и должно было свершиться. Я должен был стрелять и промахнуться, он должен был выжить. Я не знаю, зачем мирозданию понадобилось сохранить ему жизнь и при этом подвергнуть опасности жизнь и здоровье рядового Красной Армии.

Вопрос: А жизни и здоровье остальных?

Ответ: Им ничего не угрожало.

Вопрос: Готовы ли вы письменно подтвердить сказанное вами выше?

Ответ: Да.

Вопрос: Хотите ли вы добавить что-то по этому делу?

Ответ: Да. Вся необходимая информация по делу содержится в моей записной книжке.

Предварительный допрос Эрхарта Эб Юнгера окончен.

Допросил ст. следователь специального отдела 2 НКГБ СССР

ст. л-т / подпись / дата / Ершов М.Г. /

Присвоенный номер протокола допроса: СП2-________________

Гриф: Хранить вечно.

<…>

Вся жизнь, которая влачилась, как хвост с перемолотым хрящом, отпала сама собой, точно хвост ящерицы. Или можно сравнить ее с отслужившей срок змеиной кожей. Теперь смотришь на слинявшую кожу и дивишься тому, что она была частью тебя. Звучит, конечно же, безумно, но факт остался фактом. Взгляд сменился; он застыл, как взгляд ценителя изобразительного искусства, что увидел в обыкновенной картине глубокую геометрию смыслов. На ней (на картине) глупоглазые обезьянки в окружении фруктов и орешков, а на заднем фоне, если сосредоточиться до возникновения внутреннего напряжения осознанности, можно заметить окно. В окне виден городской сад, сад далекий и неуловимый, кажущийся ненастоящим, но как раз эти обезьянки с пустыми глазами и есть иллюзия, а сад…

Очень часто, прогуливаясь по довоенному Берлину, я ловил себя на мысли, что знакомые места ничто иное как оболочка, скрывающая внутри себя пустоту. На мгновение знакомое становилось чужим, и мнилось: ты здесь впервые и никогда такое не повторится. Скольжение по кромке смыслов, уклоняясь от самих смыслов – вот оно. Оно – скольжение по касательной повседневности. И прорастает бередящая душу тревога, что ты один в этом мире, как бездушный утес в океане, который возвышается над бурливыми водами, а потом пробивается сквозь слой камня росток со жгучим соком внутри. Росток желает совершить побег к реальности, но бежать некуда, всё кончено.

Я это понял, когда увидел собственную смерть многократно, когда с облегчением умирал и с ужасом перерождался в той же самой тюрьме, и с каждым пробуждением внутри ломались мостки, связывающие меня с миром, что шит белыми нитками по материи социальных условностей. Всё было социальной условностью, и жить не хотелось бесконечно в этом мире, ибо нет ничего скучнее и страшнее бессмертия. Куда честнее обрести высший смысл и окаменеть, стать морским утесом.

Даже снайперская винтовка в руках превратилась в металлический кусок нелепости. Кричал мозг, что двигаться некуда. Схватка внутреннего и внешнего достигла белого каления, и мироздание готово было рассыпаться снопами искр. Вспыхнуть напоследок и погрязнуть во тьме.

Но ничего не произошло, связь времен не распалась, а возникла бесконечная вереница слов допроса. Интересно, они поняли, о чем я пытался говорить? Донес ли до них тайные смыслы фраз? Наверно, нет. Ведь я для них сумасшедший?

<…>

Да, на поверхности лежал очевидный вывод: Эрхарт Эб Юнгер повредился умом. Уж слишком убедительно изображал тот душевнобольного, если поверить на минуту, если вообразить, что немецкий снайпер безумен, все равно поверить невозможно. Поэтому Мэлса Григорьевича застал врасплох вопрос Белякова:

- Ваше мнение, товарищ старший лейтенант? Впечатления?

- Мы не должны руководствоваться впечатлениями. Только фактами. Но… - Ершов взял протокол и подписал его. – Сокольский и Юнгер будто сидели в одной камере.

- В разных комнатах на разных этажах. Сговориться не могли.

- Обоюдное сумасшествие.

- Сокольский не произвел такого впечатления, в отличие от немецкого снайпера.

Беляков забрал протокол предварительного допроса и, завизировав, внимательно посмотрел на старшего следователя. Тот не отреагировал, будто не заметил, а, возможно, так и случилось – не заметил.

Предстоящая вереница допросов вызвала у Ершова ощущение тоски и неприязни. Не сама юридическая процедура, а маячивший за ней призрак не оформившейся неудовлетворенности, точно в портфеле лежал подложный документ, который хоть и не нес серьезных последствий, но был подобен смявшейся стельке в ботинке – ходить не мешал, но и не давал забыть о себе.

Что же это было?

Ершов вспомнил отдых в Крыму, солнечный день, влажный ветерок с моря, легкое дыхание и камешек, попавший в сандалию, не камешек, а нечто чуть больше песчинки. Песочная крошка. И удивило его тогда, что незначительный объект способен привлечь внимание большого человека и сбить с накатанных рельс умиротворенных размышлений.

- Да… Сокольский… - вернувшись из воспоминаний, рассеяно произнес Ершов. – Сокольский выглядит чуть напуганным, но не самой войной, или боевыми действами. Можно ли солдату привыкнуть к войне? Чувства притупляются.

- О чем вы, Мэлс Григорьевич?

- Он слегка растерян. Я о Сокольском. Кто он вообще такой?

- Служит недавно. Восемнадцать лет ему исполнится в этом году. Пятнадцатого сентября.

- Ушел добровольцем?

- Верно. Из института… Не помню, как его полное название. Сейчас гляну.

- Не надо. Какой факультет?

- Биология и биомедицина. – Беляков удивился. – А разве это важно?

- Нет, пожалуй.

- Может, еще раз допросить?

- Нас больше интересует немецкий снайпер.

- Он что-то не договаривает? Да?

- Возможно.

Ощущение подложного документа в воображаемом портфеле обозначалось четче, как с таяньем снегов проступает яснее прошлогодняя почва, точно снег консервирует прошлое, а с приходом тепла освежает память людей, молчаливо говоря: смотрите, это ваша земля, но сегодня она чужая, потому как времени минуло много.

Ершову показалось, (стоило ли доверять интуиции), что мысль или краткая односложная идея, которая явилась ему на ум, но еще не оформилась в слова, на самом деле существовала раньше. Внутренняя раздвоенность породила приглушенную ментальную боль, похожую на страдания дерева под ударами топора. Он осознал, что хотел спасти Эрхарта Эб Юнгера и в тоже время желал запустить следствие по естественному руслу.

Да…

Следствие…

Военный трибунал…

Песчаная крошка увеличилась в размерах и превратилась в острый камешек, который продолжил расти, и вот он – астероид, стремящийся уничтожить всё на своем пути. Дикая метафора забродила в мозгу: небесное тело, стершее царство динозавров шестьдесят шесть миллионов лет назад, оказалось чьей-то роковой мыслью.

Есть дело, которому Ершов служил – спецотдел 2, но еще существовал долг перед обществом, воздействие внешних обстоятельств, но всё это полбеды. Где-то, словно между двух огней – долгом и делом – металось личное. Оно притихло в тисках текучего бытия и текущей ситуации. Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание? Такие сомнения подобны смертному приговору самому себе, а на самом деле искать ответ на этот вопрос пустая трата времени, не стоит овчинка выделки, ибо проблема намного сложнее, многоэтажнее, причем часть ярусов уходит глубоко под землю, а верхние уровни теряются в облаках.

Всю подлинную сложность ситуации он не осознавал, а ощущал, даже, можно сказать, предощущал; но возник опять проклятый вопрос: стоит ли доверять интуиции?

- Я не знаю, каковы твои ощущения, - заговорил вновь Ершов, - но мы упускаем нечто важное.

- Опыт, - неопределенно ответил Беляков.

- Да, опыт следователя здесь играет роль. Мы упускаем не то чтобы немецкого снайпера, а нечто помимо его самого.

- Не совсем понимаю, Мэлс Григорьевич.

- Я пока тоже.

- Тогда задам вопрос в лоб: с подобным наш спецотдел сталкивался? Вы же знаете, я у вас недавно служу.

- Нет. Не припоминаются подобные дела. Можно глянуть в архив, но…

- А те года?

- Какие года?

- О которых вы упомянули. Тысяча девятисотый год, шестнадцатый год?

- Это лишь косвенные улики, как сказало бы следствие.

Ершова на мгновение поразил отблеск одной мысли, будто кем-то подсказанной. Ей он не поделился с Беляковым. Решил, что не стоит наводить тень на плетень. Старший следователь увидел космическую матрицу, которая как сверток бесшумно развернулась и застыла, и эта матрица стала трафаретом для всего живого и мертвого. Гигантский ланцет божества уверенно и быстро вырезал по контуру трафарета очертания всех материальных объектов, а также всего того, что невидно человеческому глазу: волны, излучения, солнечные ветра – весь этот дух космизма. Он заполнил оставшиеся пустоты. То есть, существовал божественный чертеж мироздания, предопределенность, которая не покушалась на волю и свободу человеческую. Именно согласно вышней схеме и действовал немецкий снайпер Эрхарт Эб Юнгер, и чтобы они – Ершов и Беляков – не вымучивали, какие бы версии случившегося не выдвигали, единственной верной версией была следующая: это мироздание приказало Эрхарту стрелять.

Глава 2. Кормчий

Он дошел до простой сути. Во-первых, не могла успокоить мысль о спасенной жизни, если он этого и добьется, во-вторых, жгуче беспокоила мысль об упущенных возможностях. Вот только не ясно, какие возможности, и почему они уйдут от него, если немецкий снайпер останется жив? Эрхарт сумасшедший, а что взять с безумца? Ах, если б пленник рассказал без мути и виляний, отвечая четко на поставленные вопросы, то тогда что? Упущенные возможности перестают быть упущенными? Ершов запутался. Если Юнгера расстреляют, то он (лично Мэлс) лишится источника информации, зато сохранит законность. Если Юнгер будет жить, то какие сведения с него еще можно получить позже? С сумасшедшего?

Итак…

Довести расследование до логического конца, то есть, до расстрела?

Или извернуться и спасти немецкого снайпера?

В первом и во втором случае личность пленного не берется в расчет.

Вот поэтому два пути, увиденные Ершовым, оказались одинаковыми по настроению – там и там саднящая душу неудовлетворенность, хотя откуда, из какого душевного сора сумело вырасти подобное? Ведь там, где требуется расчет, эмоции не приветствуются. Мысли ему виделись айсбергами в океане человеческих рассуждений – молчаливые и холодные. Можно закрыть глаза и не смотреть на айсберги, но куда ты денешь океан, если он живет внутри?

Айсберги скрыты на девяносто процентов. Только десять процентов видны и ясны, оттого и прекрасны в своем пугающем величии, словно скульптуры, высеченные из мраморных монолитов. Есть ли в камне душа? Души в камне нет, ее вдыхают, она приходит извне.

Никогда он не задумывался о подобном.

Человеческое тело схоже с камнем. В нем нет души. Ее вдыхают извне. Человек – есть кусок теплого мяса, способный шевелиться, но имеется нечто, помимо слепой плоти, и тогда плоскость становится объемом.

Необходимо остановить бесконечное плавание айсбергов, ибо всё начинало превращаться в апологию самого себя.

Слова неофициального допроса были смешны, беспомощны, а сама печаль гнездилась в гордом начале диалога. Походило всё на успешную речь, подготовленную для публики:

- Этот допрос не для протокола.

Эрхарт промолчал.

- Никто не узнает.

- У стен есть уши, - наконец ответил немецкий снайпер.

- Пустая фигура речи.

- Не опасаетесь, что вас подслушают?

- Это стоит держать в голове, но... Приступим?

- Да, - задумчиво ответил Эрхарт.

- Ты успокоился?

- Немного.

- Не думай о том, что я подумаю, когда ты прямо будешь отвечать на мои вопросы. Пусть ответы будут нелепы. Что означают слова «философия пространства и времени»?

- Пространство и время философичны. Но на самом деле я хотел выразить глубинные ощущения, для которых нет человеческих слов.

- Разве есть то, что невозможно описать словами?

- Есть. Но его не существует для человека.

- Голая софистика, но я понял, о чем ты: пока человек не даст имени новому, оно не войдет в круг его бытия?

- Верно. Это как легенда об Адаме и Еве. Есть апокрифические… В общем, они давали имена животным: лев, агнец, вол и так далее. То есть, когда возникали имена, тогда и появлялись эти животные.

- Словотворчество?

- Точнее, созидание посредством только слов.

- Но ведь они, животные, также бродили до человеческого именования в райских кущах?

- Вот именно, бродили. Бродить еще не значит быть. Другими словами, животные не существовали для Адама и Евы.

- Ты ушел от вопроса. Что это за ощущения? Интуиция? Нечто инстинктивное? Своего рода вдохновение?

- Скорей, метафизическое.

- Ты говоришь о Боге?

- Никакого Бога нет, есть боги, и они вот здесь. – Он указал на свою голову. – Я имею в виду мироздание.

- Оно, по-твоему, способно проявлять волю?

- Да. И я почувствовал эту волю на себе.

- Что хотело мироздание?

- Не знаю.

- Ранее говорил, что оно хотело, чтобы ты стрелял и убил, или не убил, рядового Красной Армии.

Снайпер, опустив голову, перебирал слова в мозгу, и Ершов, кажется, услышал это перебирание. Оно походило на шелест зыбучих песков.

- Трудно объяснить, - вымолвил Эрхарт.

- Тебе придется это объяснить.

- Убийство советского солдата – это не то, чего хотело мироздание. Это простое действие, которому я был обучен… Оно… Это как бы ширма, за ней мироздание скрыло свои настоящие желания и действия.

- Как у нас говорят, для отвода глаз.

- Да, что-то в этом роде. Обман. Есть же подставные лица, а это подставные желания и подставные действия. Другими словами оно хотело от меня сих действий, и чтобы я воспринял их в качестве настоящих.

- Хорошо. Второй вопрос: игра с пространством, которая описана в записной книжке, вечно повторяющийся день, стрельба из снайперской винтовки, твои рождения и смерти – всё относится к ширме?

- Да. Ширма. Шоры. Можно назвать как угодно. Мне нечего более сказать вам. Я не знаю, что вы желает услышать?

- Правду.

- Правда лишь в том, что правда спрятана от меня.

- Но мы должны вскрыть все факты этого странного дела.

«Факты?» - удивился Эрхарт.

Русские действительно оказались странными, они вели странные допросы.

Хотя причем здесь национальность?

Причем здесь положение пленного?

Его так и не покинуло ощущение невидимого тяжелого взора вселенной.

Сумрачный глаз довлел над судьбой.

Эрхарта заперли в комнате на последнем этаже и, смотря сквозь оконный проем без стекла, его поразили безлюдье на ночной улице и нечеловеческая тишина, но какова она – тишина нечеловеческая – должна быть? Странное словосочетание само вышло на Эрхарта, как наемный убийца с ножом, поиграло холодным оружием перед носом и скрылось, оставив в недоумении: как так? Ты – убийца, ты должен совершить убийство. И, если вселенную невозможно ни обмануть, ни уничтожить, так отчего же некто с ножом не выполнил заказа мироздания?

Эрхарт, прогнав сутолоку мыслей, всмотрелся.

Город всё еще жил в состоянии войны, и этим могла объясниться пустынность и тишь, но где-то сбоку, словно вне пространства и времени тёк ядовитый синеватый свет. Внизу ходил часовой. Он его не видел, лишь слышал сухой хруст под сапогами.

Воздух остекленел.

Небо застыло обсидианом, и синий свет был единственным живым объектом на улице, в городе, в стране, на планете, в космосе.

Эрхарт машинально поднял руку и слепо осмотрел кисть. Она показалась чужой и лишенной индивидуальности, она представилась ему силуэтом кисти любого другого человека, или трафаретом жизни, но не самой жизнью, или контуром смыслов, внутри которого заночевала пустота.

Он сел на скамью, приставленную к столу. В углу у окна располагался шкаф. Подумалось на мгновение, что заперли в той же комнате, откуда он стрелял, но в темноте интерьер стушевался, став похожим на жизнь без содержания.

Больше всего на свете Эрхарт хотел уснуть.

Он лег на скамью и закрыл глаза.

Сон не приходил, только тишина текла в уши, лился синий уличный свет на периферии сознания, и источник света был необъясним.

Эрхарт вспомнил о странной книге в той комнате – громоздкий и неудобный фолиант с лаконичным заголовком «Arcanum». Внутри него имелось множество страниц испещренных цветовым шумом: случайное сочетание черных и малахитовых цветов. Он пытался всмотреться, пробовал расфокусировать зрение, ему даже на мгновение показалось, что удалось выудить из хаоса порядок и прозреть навсегда в глубину, где на дне морском хранилось сокровище. Черный ларь распахнулся и захватил всё внимание немецкого снайпера. Там как в перевернутом зеркальном отражении появился солнечный день, застывший между двух бездн.

- Эр, куда ты смотришь? Прекрати!

- Что?

- О чем ты задумался?

- Я?

- Не глупи. У тебя был такой взгляд, словно… Словно… Я не знаю.

- Я задумался.

- О чем?

- Показался синий цвет в темноте. Такой странный цветок, прорастающий среди улицы разрушенного города. Я даже понял, что за город. Это Берлин.

- Ты не болен?

- Я? Нет, но мироздание…

- Если б я была на месте мироздания, я наказала бы тебя.

Эрхарт не ответил. Он, бросив короткий взгляд на нее, опять посмотрел на каменную стену, идущую вдоль улицы, и не увидел стены. Он заметил не преграду, а то ли причину, то ли последствие всего сущего на Земле.

Пройдет много лет, и немецкий снайпер Эрхарт Эб Юнгер, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий день застывший точно посередине между двух великих войн двадцатого века, в котором имелись все дары великих богов, что отверг он с шуткой и весельем под бодрое бряцание оружия на европейских площадях; забудет о том, что онтологический релятивизм, протестантскую этику и желание поиграть в бога, пощекотав рога сатане, спрятал под маской сверхчеловечности, и, обессилив, наконец, не смог справиться с тем, что реальность победила его, когда показалось на чуть-чуть, что он-то и управляет этой реальностью.

А был ли Бог?

Или эта красивая формула, или поза человеческого ума, пожелавшего дерзить смерти в лицо? Хотя дерзить вечности, а смерть и вечность оказались тождественными в сознании Эрхарта, человек начал с изобретения письменности. Непонятная закорючка на куске обожженной глины была заявкой на бессмертие среди вечной жизни вселенной. Но, возможно, смерть и жизнь равны друг другу? Кто-то дерзкий пошутил вдруг зло: смерти не следует бояться, убивает не смерть, а жизнь, вот жизни-то и стоит опасаться.

И, застыв у стены в ожидании расстрела, немецкий снайпер Эрхарт Эб Юнгер, вспомнив сие, перемешал в мозгу воспоминания и вдруг внимательно рассмотрел край истины, за который собирался ступить, а глянув за край, встретился лицом к лицу с бездной, что, направив синий и ядовитый луч в него, приняла еще одну жизнь.

Пройдет немного времени, и малая горсть его просыплется в небытие, и Ершов, стоя у стены, после расстрела немецкого снайпера Эрхарта Эб Юнгера отчего-то вспомнит близкое будущее, в котором он ждет в приемной в Москве.

Он сидит на жестком кожаном диване, у ног стоит фанерный чемодан, усиленный стальными ребрами и уголками. И в спокойно-напряженном ожидании приема Ершов вспоминает недавнее прошлое – берлинскую стену, изрешеченную осколками и пулями, вспоминает себя стоящего рядом с ней, вспоминает мир, который недавно сгинул, не оставив после себя ничего, кроме исторических хроник, что превратятся в миф, а впереди притаилось грядущее. Оно было неизведанным полем с не пророщенным зерном, но желание пересечь это пространство вызвало у Ершова затаенную тревогу, ведь одно дело – прожить хоть как-то жизнь, иное – перейти поле.

Он опустил взгляд на чемодан и тяжело выдохнул. Новая мысль готова вот-вот была народиться, ее слабый росток пробился в сознание из будущего, но чужая речь смела росток:

- Мэлс Григорьевич, товарищ Таласов просит к себе.

«Наконец-то», - мелькнули слова.

Кисть уверенно взяла кожаную ручку чемодана. Ершов направился к кабинету, не стуча, приоткрыл дверь с металлической табличкой «Таласов. Б. Л.» (больше никакой информации не было) и, встав в проходе неуверенно, уточнил:

- Можно?

- Проходи. – Таласов кивнул, бросил взгляд на раскрытую папку на столе и, закрыв ее, отодвинул в сторону.

Можно играть штампованными фразами, фразами-клише: «засосало под ложечкой», «от напряжения был натянут как струна», - и прочее, и прочее, но Ершов ощутил, как внутри погас невидимый светильник, и мраком, точно копотью, покрылось всё. Причиной тому оказался Лаврентий Павлович Берия, точнее его явное отсутствие здесь. Что это? Потеря интереса к делу? Или потеря доверия?

Таласов объяснил:

- Лаврентий Павлович курирует другой проект. Сами понимаете, Мэлс Григорьевич, ничего рассказывать не имею права. Меньше знаешь – крепче спишь, да и никто посвящать меня не собирался. Садитесь. Я закончил читать ваш рапорт. Весьма удовлетворен.

Ершов сел на стул.

- Единственное, требующее объяснений, - продолжил после короткой паузы Таласов, - ваши невысказанные сомнения по упущенным… Хм… Возможностям. Скажем так: вы упустили нечто, как вам кажется важное, так дайте объяснение этому сейчас, этому важному. Скажу наперед: рапорт принят. И все-таки я слушаю.

- Существуют два странных предмета: дохлая птица в пустом книжном шкафу и таинственный фолиант, который у меня в чемодане. Если к книге «Arcanum» найдется ключ и страницы будут дешифрованы, то отлично, но вот дохлая птица не найдена.

- Но она была?

- Да. Имелись и свидетели.

- В комнату никто не заходил после?

- Нет.

- «Arcanum». С латыни означает «тайна»? – Ершов кивнул. – Вот именно. Для того и создана, Мэлс Григорьевич, специальный отдел номер два. Поэтому привыкайте, что у вас будут нераскрытые дела. Сейчас же поговорим о проблемах насущных, о делах, скажем так, земных и внеземных.

Таласов улыбнулся.

Ершов мысленно разбил название фолианта на буквы и составил из них несколько коротких слов. Большинство из них оказалось абракадаброй, но два запомнились благодаря тому, что он поставил их вместе, и они прозвучали подобно короткому аккорду. Последняя буква первого слова стала первой буквой следующего: muraura.

- По последним разведывательным данным Соединенные Штаты Америки санкционировали новый проект. – Слова прозвучали как наждачная бумага, которой шлифуют ржавый металл. – Подробности в устной форме излагать не считаю нужным, посему передаю вам информацию к размышлению.

Заместитель Берии распахнул ту самую папку, которую закрыл, когда Ершов входил в кабинет.

Пальцы Таласова, скользнув по странице документа, ощупали напечатанные слова, будто обнюхали, а затем извлекли нетолстую пачку листов, сшитую суровой нитью.

- Ознакомитесь на месте. Обдумайте. Затем поделитесь соображениями. Это будущее задание и… - Он задумался и придвинул сшитые листы Ершову. – И насчет дохлой птицы… Не могла ли она испариться сама собой? Как артефакт пространства и времени, который отслужил свое? Понимаю, подобное сказать можно только в лихорадке, но строгое научное объяснение, а, иначе говоря, самый простой ответ на вопрос должен найтись не сразу, но неожиданно. Что думаете, Мэлс Григорьевич?

- С механистической точки зрения всё на поверхности: это некий побочный выхлоп, ведь природа – это огромный, миллионы лет работающий, конвейер по выпуску серийной продукции. Конвейер работать долго без незначительных сбоев не может. Брак предполагается. Брак – и есть побочный продукт.

Таласов согласно кивнул и взглядом указал на пачку листов. Ершов, взяв ее, пробежал глазами первую страницу и сразу понял тематику нового задания.

- Я бы…

- Да, Мэлс Григорьевич?

- Я бы не стал ничего говорить по новому делу сейчас.

- Вы уже просмотрели первую страницу?

- Да.

- И?

- Здесь говориться о внеземном разуме.

- Вы относитесь скептически к данной теме?

- Нет… Скорей с осторожностью.

- Существует парадокс Циолковского. Он, Циолковский то есть, объяснил молчание космоса тем, что высший разум старается не вмешиваться в историю других миров, сохраняя онтологическую стерильность.

- С моей точки зрения, никакого парадокса нет. Правильнее это назвать закономерностью Циолковского. Исходя из принципа Коперника о заурядности разума: разум не есть уникальное явление во вселенной, посему следует говорить о множественности населенных миров. Они не выходят с нами на связь, и это указывает на разумность.

- Мэлс Григорьевич, - Таласов улыбнулся. – Вы не заметили, как создали новый парадокс. Парадокс вашего имени. Что же касается вот этого… - Он указал на документ в руках Ершова. – Предполагаю США создали дополнительную структуру для прикрытия. Деятельность по изучению явлений, связанных с внеземным разумом, ширма, за которой прячется нечто, или некто. Вам придется это дешифровать, и, образно говоря, карты откроются не в ближайшее время.

<…>

Выдержки из докладной записки 6656 от 21 мая 1945 года:

«…Довожу до вашего сведения, что предоставленные материалы по делу с шифром «У.М.» (гриф – «особой важности») следует рассматривать как попытку Соединенных Штатов Америки (США) проводить исследования в области молекулярной биологии евгенического толка, т. е. селекция генетического материала людей, не ограничиваясь расовым аспектом, с целью улучшения природы человека и его наследственности. Именно с этой точки зрения следует также рассматривать и работу отдела «С.М.» (курируется Федеральным Бюро Расследования (ФБР)). Отдел «С.М.» ведет дела связанные с Неопознанными Летающими Объектами (НЛО), внеземным разумом, необъяснимыми явлениями и прочим о чем говориться в «У.М.»…»

«…Многое из того, что указано в вышеозначенном деле не имеет под собой доказательной базы, противоречит основным научным понятиям, отсутствует часть фактов, как предполагаю, намеренно скрытых, запутана последовательность изложения и нарушено понимание логики событий.

Из чего следует, что предстоящая работа с делом «У.М.» требует отделить фальсификацию и ошибочные заключения от исследований, связанных с молекулярной биологией в области евгеники…»

<…>

Закатное солнце, запутавшись в тонких, как путина ветках деревьев, казалось, наконец-то успокоилось и, медленно стекая, устремилось к горизонту, наливаясь алым цветом.

Двигатель автомобиля заглох. Машина по инерции проехала несколько метров и грузно привалилась у обочины точно убитый зверь. Последний выдох – и тишина, нарушаемая звуками вечерней природы.

Чарльз не успел мысленно выругаться, настолько это оказалось удивительным, будто бейсбольным мяч, чуть подброшенный вверх, не вернулся в ловушку, так и продолжал висеть в воздухе, наплевав на силу земного тяготения.

«Новая машина, а двигатель заглох», - явилась запоздалая фраза, будто и не его, а навязанная социальными установками.

Возможно, именно с этого непримечательного момента, вспоминал он намного позже, всё и началось, а вот что началось, в то мгновение он, конечно, не знал. Показался только серый мышиный хвостик мыслимого грядущего, такой гладкий, мягкий и теплый и такой мерзкий.

Чарльз машинально вышел из автомобиля, забыв прикрыть дверь, заглянул в подкапотное пространство и посмотрел на двигатель, в котором мало что смыслил. Двигатель в сумеречном свете походил на жука в тусклой хитиновой защите.

Вспомнив о карте, что лежала на заднем сидении, он вернулся в салон. В пересечении линий условных обозначений определил свое местоположение. Новость была одна, точнее две новости в одной: хорошая и плохая. Во-первых, до ближайшего жилья оказалось значительно меньше мили. Во-вторых, вряд ли ему кто-то поможет на дороге в этот час – ждать проезжающий мимо транспорт бесполезно, ибо это была малонаселенная местность. Поэтому придется бросить авто и идти пешком, а там и попросить помощи. Терялось время, которого всегда достаточно, но всегда не хватает. Вспомнилась неуместная шутка из разряда нездорового юмора: у меня для тебя есть две новости в одной – хорошая и плохая – дед перестал храпеть. Ее Чарльз воскресил в памяти, когда уже шел вдоль обочины быстрым шагом в сторону ближайшего жилья.

Он увидел его вскоре: большой дом, одиноко грустящий недалеко от широкого шоссе. Маленький желтый глаз ночника на верхнем этаже светил в окне и походил на сонное око циклопа. Под ногами хрустел грунт, точно лопались хрупкие скорлупки фисташкового ореха. Тишина и сумерки сгустились так, что, казалось, шаги Чарльза нагло вторгаются на чужую территорию, разрушая монотонное брожение времени и пространства около дома, ютившегося среди запустения и бесконечности.

Чарльз специально громко поднялся по ступеням и также громко постучал в дверь костяшками пальцев. Нечто наподобие кнопки звонка Чарльз не обнаружил.

Открыли не сразу. Дом, подобный живому организму, переваривал новость – путник у порога.

Вначале подумалось, что и не услышали, но затем раздались глухие шаги в чреве постройки, засветилась тусклая уличная лампочка.

Ему открыли.

В дверном проеме стоял старик. Он был похож на забытого бога этих заброшенных мест: красивая седая борода, волосы на голове волнистые как легкая белая рябь времени, а глаза, уставшие и в тоже время сосредоточенные, смотрели сквозь гостя, в зрачках струились остатки эмоций прожитого.

Старик правой рукой придерживался за косяк, а левая кисть сжимала закрытую книгу. Указательный палец хозяин использовал в качестве закладки. Книга была прочитана наполовину. Чарльз успел разглядеть аляповатую обложку, которую сразу же забыл, а вот название вковалось в память: Стефано де Рой «Человек любивший острова».

- Приношу извинения за столь поздний визит. Меня зовут Чарльз. Моя машина заглохла недалеко от вашего дома. Не могли бы вы помочь?

- Помочь? – зачем-то прозвучал утоняющий вопрос старика. – Меня зовут Томас. Я вам помогу. Ждите здесь. Не стоит задерживаться в этих краях после заката.

Последние слова хозяин произнес, закрывая дверь.

Чарльз стоял в неприятной растерянности, что ядовито закапала в мозг: «Почему после заката нельзя задерживаться? Ночные хищники выходят на охоту? Лес недалеко, то, наверно, это и имел в виду старик?»

Ему почудился невидимый взгляд, ледяно скользнувший по спине.

Монотонный гул – на заднем дворе запустили двигатель, а затем появился и сам автомобиль. Хозяин сидел за рулем Jeep CJ.

- Запрыгивайте! – крикнул мистер Томас.

Сев рядом с водителем, Чарльз пожелал задать вопрос о ночных опасностях, поджидающих странников в этих окрестностях, но передумал. Ему показалось, что в глазах старика он бы выглядел дилетантом и зеленым юнцом, несмотря на прожитые тридцать пять лет.

Томас не проронил ни слова, пока ехал, также в сосредоточенном молчании он проверил и починил двигатель. Его проворные пальцы скользили в чреве автомобиля, как пальцы опытного прозектора, а Чарльз-ассистент успевал только светить фонарем.

- Вот и все, кажется. Проверьте.

Чарльз запустил двигатель. Звук вначале оказался натужным, словно машина тщилась сообщить нечто важное водителю, но в следующую секунду передумала и приятно заурчала. Мотор работал ровно. Старик закрыл капот.

- Что это было? – спросил Чарльз, выйдя из авто.

- У вас стартер барахлит. К сожалению, помочь, как следует, не могу, нечем, но двигатель лучше не глушить. Езжайте прямо до города. Недалеко тут. Там есть ремонтная мастерская. Помогут. Как с бензином, хватит? Не на нуле?

- Хватит. Спасибо. Не знаю, как благодарить?

- Не стоит.

- Надеюсь, доеду.

- Как говорят в наших краях: даруй надежду всякому входящему.

Томас, протянув руку для пожатия, сказал:

- Счастливого пути, сэр.

Чарльз вымолвил:

- Да. Конечно. Спасибо еще раз. Но все-таки? – Старик, махнув рукой, быстро уехал. – Ну что ж, всего хорошего, - произнес Чарльз, глядя на то место, где только что стоял Jeep CJ.

Путешественник направился к машине, но, боковым зрением заметив змеящийся свет, остановился и как загипнотизированный повернул голову к лесу. Представилось, что невидимый глаз, следящий за ним недавно, теперь материализовался и превратился в игру голубого свечения, желтых светляков и ярких щупальцев. Чарльз подумал, что так странно пламенеет пожар, но дымом не пахло, неслышно и сухого треска, хотя источник сияния находился поблизости; поэтому, сделав шаг к лесу, он машинально прищурился, всматриваясь в чащу, но светло-синее огромное пятно трепетало в тишине и выглядело волшебно, завораживающе и пугающе одновременно.

Едва уловимый ветер ощущений собирался разогнать эмоции до скорости вращения смерча и душу Чарльза втянуть в око этого стремительного и величественного коловращения вселенной. Ему помыслились миллионы лет замершие в неиссякаемом движении, и нелогичность и абсурдность чувств раскололи сознание, и сквозь гигантскую трещину глянула тьма. Лицо тьмы было обезличено, но нечто проступило и готово было вот-вот… Но он отогнал видение маслянистого потока похожего на черный торнадо с множеством неподвижных желтых глаз. Торнадо вращалось, а глаза, отливающие янтарем, стояли на месте. Они – единое целое гигантского вихря, и всё это – неведомая сущность, а не явление природы.

Когда Чарльз очнулся, то обнаружил себя стоящим в низине среди деревьев. Ветки их потянулись к нему, пытаясь убедиться в реальности плоти. Свет лучился и переливался рядом, стоило только протянуть руку, чтобы коснуться его светящегося тела, но Чарльз не захотел этого, потому как внутри тела имелась иная суть – силуэт худого лысого ребенка десяти лет. Свечение было живым и плескалось повсюду, но дитя осталось в тени, и нельзя решить, кто стоял перед ним – девочка или мальчик. Дышит ли силуэт, или это действительно лишь бездушный контур маленького человека, внутри которого застеклена тьма. Нет, решил Чарльз, тело имело объем, оно дышало спокойно и ровно. Шевельнулась рука и потянулась к Чарльзу, он не отстранился завороженный диким танцем, что и не назовешь таковым. Ему почудился танец многократно замедленный, и детская рука не устремлялась к нему, она была слепа, это всё есть начало неизвестного па, оно раскрывалось, как бутон цветка, как неведомая фигура. Слово «па» эхом отозвалось в мозгу, а в следующее мгновение он осознал, что слово, прозвучавши дважды из невидимых уст силуэта, породило новый смысл, и был он ужасен: «Папа!». Ничего страшней не существовало в мире этого простого слова – папа. «Папа» черным нефтяным пятном присосалось к душе, и готово было поглотить ее. Смерч внезапно остановился, превратившись в дымчатое стекло. Легкий хруст раздался, и Чарльз очнулся на обочине. Он, замерев, стоял, повернув голову к лесу, как загипнотизированный, а лес был темен и глух к его вопросу: «Что сейчас произошло с ним?».

Ничего не произошло, ничего не было.

Он опустил взгляд вниз. Это под ногой хрустнула ветка, похожая на высохшую человеческую кисть. Наверно, у египетских мумий именно так и выглядят руки, хотя Чарльз не был в Египте. Он только представил золотые пески времени, что кружат рядом с пирамидами, а пирамиды представляются незыблемыми громадами, стоящими в стороне от времени и пространства, но вечность этих посланников из глубин минувшего всего лишь иллюзия. Когда-то и их не станет, но это случится после жизни человечества. В сжатом, как стальная пружина, времени Чарльз увидел фараонов в богатых царских одеяниях, хрустальные пирамиды, бесконечные золотые пространства. То ли это сверкающая желтая пыльца, то ли вызолоченный песчаник, и в лесу прозвучал тихий хруст.

Он еще раз посмотрел в глубину леса. Затем, сев в автомобиль, отправился в город, как посоветовал Томас.

Сервис в городе работал. Рядом имелась гостиница. Она была полупустой.

Зайдя в номер, Чарльз, не включая света, скинул ботинки рядом с кроватью и лег в одежде. Невидяще смотря в потолок, он припомнил дитя в лесу, торнадо с глазами и весь поток образов, связанный с древним Египтом. Связь не прослеживалась. Имелись странные ассоциативные отростки, что похожи на мелкие крючки репейников. Они вцепились в его сознание, и он мысленно вгляделся в воображаемые крючки и понял, что логики искать не приходиться. Если и была здесь логика, то она ненормальная, или неочевидная, а что яснее всего и проще (как говорится, сон разума порождает чудовищ, то и не стоит плодить их), так никакой логики не присутствовало.

Именно в этот момент, когда расследование по обнаружению причинно-следственных связей успешно закончилось, дверь открылась.

Чарльз не вспомнил, повесил ли он предупреждение «не беспокоить» на ручку с той стороны, щелкнул ли замком, но три гостя вошли легко и бесшумно. Они зажгли верхний свет, который ненадолго ослепил.

Спустя несколько секунд, когда он привык к освещению, рассмотрел людей вошедших в номер. Были они в костюмах одинакового покроя. Чарльзу на мгновение показалось, что перед ним три брата, или три серийные вещи только что сошедшие с конвейера. Хоть и незваные гости оказались почти одного роста, отличались внешностью. Первый имел худое вытянутое лицо с острыми чертами, что придавали его красоте холодности. У второго лицо обыкновенное, можно сказать, типично американское, но приятное глазу, что только усиливало обыкновенность. Черные, словно гудрон, волосы его тщательно прилизаны и зачесаны назад. Третий старался держаться в стороне, был светловолос, а лицо имел сонное, он чем-то действительно напоминал не до конца проснувшуюся сову.

- Приносим извинения за столь бесцеремонный визит, ибо вряд ли вы согласились бы встретиться с нами заранее по собственной воле, а так, застав врасплох, мы сможем задать всего-то один вопрос, - произнес незнакомец с приятным лицом.

- Чего вы от… Кто вы такие? – спросил Чарльз.

Все трое, молча показав удостоверения агентов ФБР, тут же убрали их.

- Ваше дело – сотрудничество, господин Бизли, - вымолвил холодный красавец. – Тем более, оно не обременительно.

Говоривший машинально извлек из внутреннего кармана пиджака портсигар и вынул сигарету. Сигарета остановилась в дюйме от губ. Агент осмотрел номер, глянул на коллег, остановился взглядом на Чарльзе, держа сигарету между указательным и большим пальцем, затем вернул ее в портсигар.

- Расскажите то, что случилось с вами недавно в лесу, - произнес незнакомец с приятным лицом.

И Чарльз рассказал.

Ему ничего не оставалось, но, рассказывая тот бред или сон о ребенке в лесу и мнимом пожаре, не понял, зачем это нужно было агентам ФБР.

Затем они, поблагодарив, покинули номер, выключив свет.

Слово «бред» заимело новые краски.

Чарльзу привиделся разлом, возникший в логике реального мира, и эти агенты пришли из того разлома, точнее, Чарльз только что провалился в него, где бушевал хаос, где и встретился с ФБР, потом благополучно вернулся в номер, решив, что всё это сон наяву. Рубашка прилипла к потной спине, а во рту возник металлически-солоноватый привкус, будто он недавно лизал латунную ручку двери, а латунь оказалась неприятно теплой и сухой, отчего язык и внутренняя сторона губ чуть поранились.

Вся история, случившаяся с Чарльзом, показалось ему не более чем обман зрения, слуха, обоняния, вкуса и тактильных ощущений, а шестое чувство, в конце концов, оглохло и перестало кидать подсказки.

Вся история, случившаяся с Чарльзом, по мнению Ершова, не более чем обман, созданный неизвестно кем и неизвестно с какой целью. На вымысел указывала одна деталь, будто случайно брошенная в короткий рассказ о приключении одинокого автомобилиста. Деталь бесполезная, и рассказчик не заметил этого, не заметил он и собственного прокола. Никакого писателя по имени Стефано де Рой не существовало, как и не существовало книги со странным названием – «Человек любивший острова». На английском языке оно звучало притягательно, но оттого и пошло: «The man who loved islands». Да, здесь явный вымысел. Никакого Чарльза Бизли не было, а если и был, то не существовало странного происшествия с ним, которое стоило взять да и забыть, но Ершов не смог сделать сего, ибо фантасмагорическая сцена – сцена в лесу облеклась живой плотью реальности, и голый ребенок посмеялся над ним: «Мэлс Григорьевич, а я существую, а вы? Как вы? Ах, ну да, теперь вы не существуете, теперь вы носите другое имя. Ни Мэлс, а Мэл, верно?».

Ершов почти позабыл ту сцену из дела с пометкой «У.М.». Детали распались, превратившись в пыль, остались лишь крупные мазки, как мазки мастихина, но история с Шаталовым Сергеем Глебовичем перевернула его мир с ног на голову, потому как Шаталов тоже видел обнаженного ребенка в лесу.

И Ершов ненадолго представил себя утлым кораблем или пустым запечатанным скудельным сосудом бытия, что океан жизни волен носить сколь угодно долго по волнам и конца не видно этому дрейфу.

Жизни океан уносил корабль далеко в серебристо-свинцово-стальную даль; как и тысячи лет назад, как и сейчас, так и через сто лет – всё повторяется. В этом была незыблемость и обреченность человеческой судьбы, но корабль сделан из большого спичечного коробка, в центре пробито отверстие, а в него воткнута кривая морщинистая ветка – мачта, на которую намотан кое-как кусок полиэтиленовой пленки от парника. Когда глаз объектива плавно переходит на общий план, то зритель видит уже не океан, а вихрящиеся воды весны. Подтаявший снег, лишенный жизни, местами виден на влажном асфальте. Асфальт похож на грубую кожу сказочной рептилии. Возможно, так и представляли люди в древние времена шкуру дракона – не из мелких чешуй размером с детский ноготь, а как шершавую, подобно наждачной бумаге поверхность.

Кораблик удалялся, его несло по играющему бирюзой ручью. Пустой коробок вертело в холодном коловращении, полиэтилен трепало. Наконец суденышко накренилось и застыло. Под ним оказалась решетка, закрывающая канализационный слив. Ручей начал бить в борт корабля. Крен увеличился, и вот мачта и парус коснулись воды. Коробок опрокинуло на бок. Корабль завертело, поток пихал его к другому концу решетки, но разрушить не смог. Весна, порождая новую жизнь и воскрешая силы, пытается убить старое, ибо течение времени не линейно, оно прихотливо и затейливо, поэтому зритель видит цикличность и повторяемость кадра бытия, точно закольцевал его всеведущий монтажер.

В следующее мгновение весенний поток, асфальт, клочья мертвого снега и большой коробок из-под спичек медленно погрузились во тьму, оставив после себя черный прямоугольник, что вскоре превратился в белый плоский экран. Зажегся свет.

- Ну, как тебе? Что думаешь?

- И это всё? – спросил Сергей, жмурясь.

- Ну… А ты чего хотел?

Сергей не ответил. Он понял кинематографическую метафору, что жизнь есть игрушка в разновеликих потоках вселенной, но говорить банальности ему не захотелось. Он уловил тонкое как лезвие бритвы ощущение, что царапнуло словами, но они возникли позже, как догоняющее эхо.

Вначале появился образ и тихая странная мелодия, в которой ощущалось пространство как большая квадратная коробка с двумя щелями, чрез них проскальзывала кинопленка, она и есть суть времени, и сознание никуда не двигалось, оно стояло на месте, а сквозь сознание текло время и пространство. Человек не преодолевает мироздания, а наоборот – всё проходит через него; и человек оказывается прозрачной субстанцией вселенных и вселенных. Ведь мы, например, можем смотреть на мир сквозь стекло. Так пространство и время нечто подобное творят с человеком. Они глядятся сквозь сознания всех живых существ, и, кто знает, возможно, и сквозь мертвую материю, которая и не бездушна вовсе.

- Обыватель, - вновь обронил слово Сергей, будто вынося приговор, но всего лишь случилась невольная пауза в предложении, - он сказал бы тебе следующее: а где сюжет?

- Да кому они нужны, эти чертовы сюжеты?! – возмутился приятель. – Зачем, для чего мы цепляемся за них? Всё течет, всё изменяется. Прошло время статичных кадров, вычурных и пафосных поз, поставленных речей, согласен? Настроение и естественность – вот кредо. Понимаешь?

- Да, Василь.

- Сюжеты… Если говорить научным языком, их типология известна. Стандартный набор сюжетов ограничен, но можно до бесконечности менять местами детали. Отсюда и возникает оригинальность в искусстве.

- А какие задачи ставит современное искусство?

- Искусство никому не должно.

- Свободно?

- Да, если ты умеешь пользоваться свободой. Нравственное самоограничение. Сечешь?

Сергей согласно кивнул.

Он осмотрел зал. Редкие места оказались занятыми. Кроме них, были еще пять человек, среди которых мальчик лет десяти. Его он смог заметить, ибо юный зритель сидел в кресле рядом с проходом, как и Сергей, только по правую сторону.

- А что за мальчишка?

- Киноман, - ответил Василь то ли всерьез, то ли с иронией.

- Ты его знаешь?

- Да. Частый гость. Андрей, кажется, зовут. Сын Ермаша.

На мгновение показалось, что на белой поверхности прямоугольного полотна, как в ванночке с химическими реактивами, где плавает фотобумага, прорастают знакомые черно-белые кадры: квартира, в ней группа молодых людей – парни и девушки. Чуть в стороне от центральной вертикальной оси воображаемого кадра двое – он и она – слагают себя в размеренном танце. Они не смотрят друг на друга, они стоят плечом к плечу, но не касаются плечами, взоры опущены к полу, где их ноги зеркаклят друг друга в непрерывных хореографически выверенных плавных и красивых движениях. Каждое положение нижних частей тела изящно, мановения рук лишь помогают не сбиться с ритма.

Сергей и Василь идут туда, чтобы исчезнуть бесследно из просмотрового зала и попасть в зал иной, где их появление не удивляет никого. Попервоначалу новоприбывших гостей не замечают, ничто не говорит в пользу оного, только затем редкие приветы возникают в воздухе и растворяются. Сергей и Василь раньше появлялись здесь как гости и вот опять, словно встали на место и точно совпали очертаниями своих натур с очертанием непринужденной вечеринки – так легко встают фрагменты мозаики в витраж сиюминутного дня.

- О, курочка?

- Она.

- Свежая?

- Тридцать второго года.

- Я серьезно.

- А я пошутил.

- Интересное письмо отца с войны сохранилось. Прочитал – как в книгу посмотрел.

- Да? Прочти.

- Не с собой.

- По памяти?

- Примерно, можно, пожалуй…

- Ну-ка.

- Каждый день, родная, мы включаем музыку для фрицев, играют Катюша и Андрюша. Немцы танцуют, мы – смотрим на их танцы и посмеиваемся, и говорим про себя: хорошо пляшут, молодцы!

- Это всё?

- Там, конечно, упоминаются названия населенных пунктов, но военная цензура вымарала, но сейчас это не так интересно. В конце как обычно приветы дорогим и родным, и низкий поклон «тестяге».

- Неплохо написано. Если судить только по этому фрагменту.

- Какой слог.

- И я о том.

- Как же.

- Сколько лет прошло?

- Как вчера.

- Двадцать один.

- Мда.

- И ведь без патриотизма.

- На самом деле он есть.

- Как писал Толстой: скрытая теплота патриотизма.

- А что это?

- А кто задумывался?

- Сам посуди, вышел из леса отряд, ясно, что разбитые французы, наши напоили и накормили их, они отогрелись во всех смыслах, а на деле?

- Продолжай.

- Скрытая теплота патриотизма?

- Не понял.

- Если кто-то появился из леса во время войны – будь настороже, ведь кто, если не мы? Если не мы, значит, враг, значит, бей врага.

- Помню агитационную короткометражку. Телеграфистка принимает телеграмму. В ней набран примерно следующий текст: на Москву идти не советую, проиграешь войну. Телеграфистка поднимает глаза к окошечку, а там – Наполеон. Такой стандартный Наполеон: цепкий и пронизывающий всё и вся взгляд, офицерский мундир и треуголка.

- Так выходит Лев Николаевич приврал?

- Отчего же?

- Профессиональный историк камня на камне не оставит от романа, точнее, от того, что касается Отечественной войны восемьсот двенадцатого года.

- Однажды Толстой вышел на ступени своего дома в Ясной Поляне, посмотрел задумчиво вдаль, а там паровоз пускает дымок, паровичок похожий на гусеницу не спеша ползет по рельсам. Из задумчивости Льва Николаевича вывела благородная дама, вся она такая в кринолине бухается на колени перед живым классиком с возгласом: «Батюшка, граф, пожалейте!» Однако Толстой, не отрывая взгляда от паровоза, произносит: «Надо, Анна, надо».

- Но как-то больше веришь…

- Смотри, наполеоновская армия случайно наткнулась на Шевардинский редут.

- Разве нет?

- Бородинское сражение.

- Как представляется наступающая армия? Это как поток, потоку ставится заслон, а затем успеть окопаться.

- Не знаю, я не разбираюсь в этом.

- Сложная тема.

- А как же еще, да разве так: минуточку, стойте, вот здесь будет генеральное сражение, так?

- Нет.

- Толстой создал миф о русском воинстве.

- Не понимаю. Это плохо?

- Отчего ж?

- Миф создает реальность.

- Глубоко копаешь.

- Тише!

- Телефон!

- Возьмите трубку! Спасибо!

- Кого?

- Какой… Какой-то Сергей Глебович.

- Глебыч! К аппарату!

- Спасибо. Ничего, что дал твой номер?

- О чем ты, старик!

- Алло. Да, я. Отлично. А у тебя? Погоди. Повтори. Где? Горьковская область? Серьезно? А как нашли. Какой грибник? Я тебя слушаю и не перебиваю. Так… Так… Значит, песчаная плита, обработанная, грубо шлифованная. Верно? Вертикально поставленная? Мегалит? Ясно. Становится интересно. Выходы культурных слоев на поверхность имеются? А то шутники, знаешь ли… Нет. Я не это имел в виду. Бывает, сказал, не подумав. Хорошо. Меньше слов – больше дел. До встречи.

- Что там? Очередные следы древней истории?

- Очередные.

- Интересная работа – касаться прошло. Оно как будто оживает.

- Говоришь расхоже.

- Главное, что не пошло.

- А что есть пошлость.

- Пустота.

- Вкусовщина.

- Это в искусстве.

- А в жизни?

- Я и говорю, пустота.

- Звенящая пустота.

- Кстати, об истории. Если не касаться, в прямом смысле не касаться руками истории, то вроде, она тебя и не касается.

- А это уже в переносном смысле? Я про последнее слово.

- Да.

- До встречи.

- Потом расскажешь?

- Василь?

- Бывай, старик.

- Расскажешь?

- Интересно?

- Всё новое – интересно.

- Жизнь играет красками рассвета, и Земля кружится в солнечных ветрах… Как там дальше?

- Вдаль летит веселая планета, забывая горе, ужасы и страх!

- Отличные стихи, Глебыч, и рифма тоже.

- Главное, простые. Счастливо.

Но в стихах рифма неважна, так решил Сергей, покидая знакомых. Главное ритм, ведь есть же те самые свободные стихотворения или белые стихи, где определенный размер и последовательное – тоже индивидуальное – сочетание ударных и безударных слогов.

Мысли невольно перекинулись на археологическую находку, обнаруженную в пятидесяти километрах к северу от Горького. Она опять показалась ему неуместным розыгрышем коллег, ибо всё в ней фантастично и наполнено элементами, преднамеренно выступающими над гладью рассудочности, над равниной здравых смыслов. Но с иной стороны все великие и не очень великие открытия начинают отсчет свой с нелогичности, а искусство с большой буквы «И» было, есть и будет всегда нарушением устоявшихся норм. Всегда маленькая революция стиля зарождается с ошибки, со сбоя, со случайного элемента.

О чем же тогда говорить в археологии как не об открытиях, что переворачивают представления о древности? Если бы каждый раскоп дарил новое открытие, не только дополняя представления о картинах времен минувших. Но мнения со стороны были обывательскими взглядами. Они не лишены здравого смысла, но в определенные моменты, когда дело археолога связанно с рутиной, являлись по-дилетантски наивными, порой смешными.

Здравый смысл…

Опять мешал здравый смысл, ибо он делал человека слепым. Когда человек смотрел на мир под одним углом, не задумываясь о смене координат, то в злополучный миг бытия наступала растерянность мозга, затем следовали попытки запихнуть старую опару мыслей в возникшую внезапно посуду.

Сергей попытался сделать подобное, но вовремя остановился.

По прибытии его на место будущих работ разрешение – открытый лист – было получено и действовало до следующего лета шестьдесят седьмого года. Письменное уведомление в администрацию Борского района по охране объектов культурного наследия так же подали с указанием места раскопа.

Мысли Сергея рассыпались и превратились в хаос, когда он увидел песчаный мегалит в форме плиты, абсолютно чистые и гладкие поверхности которого поразили, ведь песчаник разрушается быстро, хотя… Он аккуратно прикоснулся ладонью к ребру плиты, ощутив вибрацию, текущую из чрева Земли. Сергей отогнал настойчивое видение. Дрожание – обман чувств.

Он осмотрел очищенную площадь и спросил коллегу:

- Уже наметили?

- Да, вон там, Глебыч, видишь? Флажки?

- Вижу.

- В этих границах и станем изыскивать. Ефрем предполагает, что это поздний неолит и… Фатьяновская культура.

- Серьезно?

Собеседник пожал плечами.

Сергей еще раз окинул взглядом местность, и холодок коснулся затылка. Неуместный вопрос выпрыгнул чертом: «Здесь что-то не так?». Глупое предчувствие. Во-первых, никогда предчувствий не было раньше. Во-вторых, он сам выдумал его, дорисовав внутренним взором глубины озера предмыслия, где предчувствие как большая золотистая рыба нарушила ясное зеркало логики, ударив хвостом по поверхности.

Визуальное обследование дало понимание, что центр, вокруг которого будет крутиться работа – мегалит, хотя большим камнем его не назовешь – с человеческий рост, ширина – полметра, толщина – пядь. Кажется, имелись выходы подземных пород – интересные такие неровности, но их еще придется проверять. Создалось впечатление, что это древнее захоронение, или культовое место – мегалит на это указывал, но его возраст надо установить по возможности точно. Он нереален для этих мест, будто принесен сюда, только вот чем, или кем?

Площадь работ небольшая, тесновато, шурфы придется делать в один квадратный метр. Сергей пока не знал, где их рыть. Нужны следы водотоков. Может, раньше имелся небольшой водоем. Овраг, балку не мешало бы найти.

- Ну, что? Есть еще какие-нибудь идеи?

- Я бы металлоискателем пошукал для начала.

- Вокруг мегалита, - поддержал Сергей.

- Точно. Ну? Пошли?

- Они в деревне?

- Да. Ждут нас там. Рядом с магазином авто кинули. Едой затариваются. Я сказал, что мы подойдем. Недалеко тут.

Перед глазами Сергей продолжала стоять песчаная плита.

Поздний неолит?

Фатьяновская культура?

Почему?

Ну, предположим...

Сергей сомневался.

Пока пахло открытием, но дым можно устроить и без огня, ибо самые невероятные загадки приводили к простым объяснениям. Все куски головоломки могли с хладнокровной жестокостью встать на места, рисуя знакомую картину прошлого, но мегалит выглядел слишком молодым – время его будто и не потрепало. Судя по цвету поверхности, он обладал, как Сергей назвал бы, глинистостью, а такие «артефакты» могли продержаться и тысячелетия, но время не щадило всё равно. На открытых пространствах песчаник разрушается со скоростью одна-две десятых миллиметра в год, а тут лес. Лес стоял тогда? Раньше, в позднем неолите? Да к черту этот поздний неолит! Предположение о нем подобно камню, наугад брошенному в туман минувшего, а вдруг отзовется кто-то, но не надо кидаться в прошлое – могут ответить так, что мало не покажется.

И ответ оказался прост, загадочен и неожидан: песчаная плита уходила вглубь, она скрывала в своей подземной части рисунок рыбы – не примитивное изображение двух пересекающихся дуг и соединяющая одни концы ее вертикальная черта – что-то на подобии хвоста, а объемная и отчасти пугающая графика. Не думалось ни секунды, что поздненеолитический человек способен составить трехмерную иллюзию на плоскости мегалита. Не был так развит и натренирован человеческий мозг, чтобы создавать оптические обманки. Но, возможно, это скороспелый вывод. Никто в археологических кругах не стал бы заявлять о том, что древнему человеку недоступно изображение перспективы на плоских поверхностях – нет неоспоримых доказательств.

Рядом с изображением фантастической рыбы нашли кости трех человек: мужчины, женщины и ребенка, следовательно, семейное захоронение.

- Удивительно!

- Что удивительно? – спросил Сергей.

- Мы их нашли. Дело случая.

- Точно.

- Представь, тысячи лет назад жили эти люди, о чем-то они там размышляли и, наверно, понимали, что вскоре уйдут в небытие, не оставив следа.

- Или не размышляли.

- Возможно. Но вот ушли в безвестность, а мы скоро узнаем их историю по косвенным признакам. Были бы они бессмертны, спросили бы у них: как тогда на самом деле жили люди?

- Вряд ли б рассказали.

- Думаешь, забыли свою жизнь с течением времени?

- Да. И кроме, никакой культуры древних не показали бы нам, потому как не существовало ее.

- Это… Не понял.

- Смерть, точнее, страх смерти порождает культуру.

- Не совсем я допёр. Объясни.

- Согласен, что культура это своего рода дерзновение против смерти?

- Звучит странно…

- Человек смертен, и чтобы увековечить себя придумывает культуру, письменность, в частности, чтобы передать себя потомкам. Свои мысли, чувства…

- Здесь я согласен.

- Ну, вот, ответ на поверхности.

- То есть, если вообразить цивилизацию, представители которой физически бессмертны, они бы не изобрели культуры?

- Точно. Страха-то нет.

- И все-таки...

- Смотри. Всё лежит перед глазами, но лежащее перед глазами не всегда очевидно. Слышал наверняка о машинах, заточенных на творчество. Якобы творчество. Например, машины сочиняющие музыку, и нам кажется, стоит чуть-чуть подождать, немного усовершенствуют эти механизмы, и они заменят композиторов, художников, прозаиков и поэтов, но это заблуждение. Искусство – форма, через которую действует культура, вот машины и будут повторять эту форму, оставив в стороне суть, ибо суть они не постигнут.

- Хочешь сказать, машины научатся только компилировать?

- Компилятивное искусство – звучит современно. Человек, создавая механизм, желает себя увековечить. Значит, он, в конце концов, создаст надежный механизм, то есть почти бессмертный.

- Вон оно что! Издалека зашел.

- Имитировать можно, пережить этого машине нельзя.

- Я с тобой не согласен. Ведь машина сможет научиться рассуждать о смерти, даже бояться смерти. Или ты скажешь, что это тоже имитация?

- Так и скажу. Машина сможет использовать накопленные людьми знания. У нее перед глазами будет множество текстов, и она их начнет комбинировать и преобразовывать в весьма убедительные рассуждения на вечные темы, но это со стороны, то есть с точки зрения человека так будет выглядеть. Философствования эти эмоционально заряжены, главное не забывать: всё это симуляция мышления.

- А аргументы где?

- Во-первых, у машины нет страха смерти. Она не умирает как человек, она не осознает свою космическую конечность и обреченность. Она, являясь былинкой мироздания, не видит этого так, как должная видеть, как видят это люди. Во-вторых, она может присваивать опыт любого человека, но не проживать его так, как проживаем его мы, но ей и не обязательно, то есть машина лишена онтологической сути. Она вне истории. Конечно, умные механизмы, например, смогут писать тексты, но не смогут создавать великую литературу. Инструкция по эксплуатации, текст? Текст. Но не литература. Так же и с музыкой, и с живописью, и прочее. Мелодия, но не симфония, рисунок, но не живопись. Я, конечно, упрощаю. Наконец, в-третьих, машины созданы как алгоритмические искусственные существа, если их можно назвать существами. Их мышление – это алгоритм, а человек творческий не всегда пользуется алгоритмом и логикой. Он создает в своей голове диалог с самим собой, который из будущего. Это своеобразное мысленное путешествие в еще не наступившее время, чтобы встретить там себя. У машины нет, и не будет личности, не будет нарушения логики – парадокса, потому что очень часто через парадокс возникает новое.

- А если научить парадоксу ее?

- Нельзя. Научить, значит, дать алгоритм, а алгоритм есть отсутствие парадокса. Вот поэтому у нее не будет авторской интонации и великих произведений искусства.

Они замолчали. Коллега, глубоко задумавшись, не спросил о машине времени, а Сергей ожидал подобный вопрос и придумал уже ответ, что человек никогда не создаст машину времени, ибо это нарушит принцип сингулярности мироздания. Разрушение единственности пространства и времени вызовет коллапс, но это всё в теории. Непонятно откуда родилась уверенность, что мироздание не позволит превратить фантастку Герберта Уэллса в реальность.

Шаталов вспомнил массачусетскую машину из «Далекой Радуги» Стругацких. Точнее, ее там не было, она лишь упоминалась как неудачный эксперимент привития кибернетическому механизму свойств интеллекта. Но искусственный интеллект стал вести себя не так. Была еще чертова дюжина – группа из тринадцати ученых, занимавшихся сращиванием себя с машинами, однако, один из выживших, Камилл, кажется, его звали, заявлял в конце произведения, что эксперимент по сращиванию не удался: человек не смог стать бездушной машиной, а машина стать полноценным человеком.

<…>

Стефано де Рой «Человек любивший острова» (сборник рассказов).

Каталожная карточка.

Рой С.

Человек любивший острова: сборник рассказов / С. Рой ; сост. Ж. К. Робер ; худож. Р. Дюбон. – Париж : Альбатрос, 1949. – 315 с. : ил.

<…>

«В ответ на запрос за номером <цензура> довожу до Вашего сведения, что писатель Стефано де Рой имеет единственное издание книги (сборника рассказов) под названием «Человек любивший острова» в количестве 500 экз.

Никаких биографических сведений об указанном выше авторе не обнаружено. Проведенные мной дознания <цензура> указывает на то, что имя «Стефано де Рой» является псевдонимом. Указатель<документ обрезан>»

<…>

Человек полюбил небольшой остров, благодаря тому, что этот кусок суши одарил его правом на одиночество, но обо всём следует рассказать по порядку и размеренно, исходя из того, что ни при каких обстоятельствах не стоит торопиться, пусть остальные люди спешат, они в плену у суеверий своего времени, а ты вне времени, ты вне пространства. Не стоит расширять насильно границы, пусть пределы складываются естественным ходом, но никому не следует вторгаться на твои территории.

Остров оказался идеальной круглой формы, словно бог, создававший мир, решил вмешаться и в ручном режиме, вооружившись гигантским циркулем, прочертил границы на воде – и возник круглый остров, поднявшись с глубин морских.

Больше всего человеку понравились на острове две географические точки. Они являлись точками оттого, что не занимали много места, хотя человек называл их родинками – незначимые, но хранящие тайны.

Первое место – яблоневая роща, где паслись единороги. Они никогда не покидали яблоневых зарослей, и объяснялось сие просто: животные часто лакомились фруктами, они им нравились, а раз так, то зачем отходить далеко. Тайна заключалась в том, что человек не смог понять, откуда взялись единороги. Их место обитания было в южной части острова.

Вторая родинка – северная часть суши – квадратная комната. Она располагалась под землей, а на поверхности имелось строение, которое напоминало высокий склеп. Вначале человек так и решил, что перед ним вход в захоронение. Он даже обрадовался тому, что прикоснется к истории угасшего рода, прочтет имена и фамилии, оставшиеся навеки в минувшем, но человек разочаровался вскоре.

Он еще хранил надежду на какое-то открытие, когда с трудом отворял массивную дверь, когда с зажженным факелом спускался по грязным ступеням, когда проходил по короткому тесному коридору, когда распахнул еще одну дверь в конце коридора. Если факел продолжал гореть, то надежда погасла. Живой огонь осветил пустую черную комнату. Она была квадратной, тридцать на тридцать футов. В центре стояло нечто невообразимое; невообразимое, конечно, для усыпальницы. Казалось, кто-то зло пошутил: раз усыпальница, то пусть в середине помещения стоит кровать. Да, это была обыкновенная чугунная кровать укрытая красным покрывалом, сверху него лежала белая подушка.

Усыпальница.

Загробный юмор.

Спи на кровати вечным сном.

Человек, не веря, обошел комнату и изучил каждый угол. Комната на самом деле была пустой, если не считать кровати, и в комнату имелся только один вход, ну, или выход, смотря на то, где находишься.

Квадратная комната. Красное покрывало. Белая подушка. Квадратное, красное, белое. Человека объял неестественный ужас, ибо он не мог объяснить причины этого ужаса. Ему почудилось дыхание смерти, и робкая мысль пробилась как росток из весенней земли: круглый остров – это естественно, в природе можно встретить круг, шар, а вот идеальный квадрат для природы противоестественен. Отсюда ужас, отсюда дыхание смерти. Уж лучше бы, подумал человек, я бы обнаружил под землей саркофаги с выбитыми на них датами, чем кровать по центу комнаты.

Когда человек поднялся наверх, то расслышал за спиной резкий и глухой звук, похожий на стук в дверь, точно кто-то пытался привлечь к себе внимание. Он удивился, потому как комната точно пустовала, и некому было шуметь. Нет, никто не стучал. Звук случаен. Человек, набравшись смелости, выровнял дыхание, ощутил как сердце билось в груди, точно пыталось вырваться из грудной клетки, и развернулся. Открыл тяжелую дверь. Свет факела дрожал в коридоре, словно боялся. «Всё в порядке, это воображение разыгралось, это воображение», - повторил несколько раз человек. Он знал, что если напрягать слух, то может наступить такой момент, когда звуки станут рождаться не снаружи, а в голове.

Простая акустическая фантазия, оказалась реальностью.

В комнате находился человек. Он, сидя в ночной пижаме на кровати, спросил вошедшего:

- В чем дело? Что вы делаете в моей комнате?

- В вашей? Это мой остров. Комната появилась…

Человек любивший острова осознал абсурдность происходящего, но ничего не смог с ней поделать. Она имелась, она кричала о своем существовании и не собиралась уходить из этой странной комнаты и покидать круглый остров.

- Почему вы замолчали? – спросил незнакомец в ночной пижаме.

- Я не знаю.

- А вы знаете, что это сон?

- Я сплю?

- Нет, это я сплю, а вы мне снитесь. Видите, вы молчите. Когда персонажу из сна говорят, что он часть сна, то он застывает и не ведает, что предпринять дальше. Это и доказывает сновидческую природу окружающей действительности.

Человек любивший острова попытался спаять в собственном уме два слова: «действительность» и «сон». Если это сон, что, конечно, не так, то сон не может быть действительностью, а если действительность… Логика была очевидной, но что-то в ней не клеилось, точнее, не соединялось.

- Если я вам снюсь, - наконец-то продолжил он, - то вы должны исчезнуть для меня.

- Отчего?

- Вы можете управлять сном, следовательно, можете…

- Понял, к чему вы клоните. Нет, это иной сон. Сон как реальность.

- Я думал раньше…

- Послушайте… - Незнакомец встал с кровати и его пижама исчезла. Теперь он был одет в смокинг. – Послушайте. Есть сны, которые являются иным, скажем так, миром. Измерением. И я попал в такой мир во время сна. Да я есть здесь как собственное сознание, а тело мое неуязвимо, ибо оно в привычном для него мире отдыхает в постели. Спит.

Человек любивший острова, не веря словам, окинул взглядом квадратную комнату и отметил про себя, что она немного изменилась. Или он не заметил сего в первый раз, когда спускался, когда обнаружил только пустую кровать? Стены комнаты оказались покрытыми неизвестным материалом, точнее, материей.

- А что со стенами? – спросил он.

- Кожа демона, - пояснил незнакомец.

- Кожа? Откуда?

- Я хочу рассказать вам о моем герое…

Я хочу рассказать вам о моем герое. Этот герой – великий мыслитель. Он сошел с ума и большую часть своего времени проводил в постели в беседах с демоном. Демон появлялся каждый день слева от койки и постоянно молчал. Это была странная сущность, не каноническая. Демон походил на человека, который сильно обгорел в пожаре до состояния обугливания. Вся кожа его покрыта язвами, серыми струпьями, местами напоминая сожженную бумагу. Лицо демон имел человеческое с черными провалами на месте глаз. Беззубый рот – еще одно темное отверстие. Нос – две черные точки. Великий мыслитель задал вопрос:

- Чего ты хочешь?

- Тебя.

- Мою душу?

- Соображай, что говоришь. Ты хотел быть по ту сторону добра и зла – это твоя новая мораль, и ты добился своего. Ты сошел с ума. Ты вне морали. Зачем мне твоя с ума сошедшая душа, искалеченная интеллектом? Оставь ее себе и живи с этим уродцем хоть до второго пришествия…

- Второго пришествия?

- Да. А что я того сказал?

- Ничего.

- Мне нужно твое тело, раз с тебя нечего взять.

- Тебе не кажется, что ты странный демон?

- Догадался-таки кто я? И почему я странный?

- Обычно нечистый дух приходит за душой.

- Иногда редкая душа не нужна даже отцу лжи. Ты как раз этот случай.

- Но тело материально.

- Верно. И мне никто не помешает забрать его.

- Нет, странно. Всё это так странно.

Демон пожал плечами – такой вполне человеческий жест, что великий мыслитель удивился и повернул голову, чтобы рассмотреть демона в упор, а не только касаться его боковым зрением. Сущность не шевельнулась. Мыслитель во всех подробностях рассмотрел профиль демона, именно в этот момент он и заметил его человекообразность, даже рогов и перепончатых крыльев не было.

- А крылья нам не нужны, - ответила сущность. – И рога не нужны.

- Ты читаешь мои мысли?

- Ты их проговариваешь про себя.

- Не заметил. Так почему вам не нужны крылья и рога?

- Плотная атмосфера в моем мире. Настолько плотная, что рога бы мешали, а крылья бесполезны. Мы просто скользим по ней, по атмосфере, точнее пробираемся сквозь нее.

- Надо же.

Сущность опять пожала плечами. На этот раз жест говорил: «Как-то вот так, обычное дело».

Однажды демон исчез.

Вскоре великий мыслитель умер.

Знакомые и друзья собрались вокруг усопшего. Кто-то сентиментально заметил, видимо, думая о бессмертной душе:

- Наверно, он видит нас.

- Вижу, - ответил демон.

Но его никто не услышал и не увидел.

Когда заколоченный гроб опустили в могилу, когда первые комья земли ударили о крышку гроба, то звуки прозвучали гулко и раскатисто. Казалось, что в закрытом пространстве последнего упокоения нет тела. На самом деле его там и не было. Демон исполнил то, что собирался сделать.

- Демон исполнил то, что собирался сделать, - закончил историю незнакомец в смокинге.

- Ты и есть тот великий мыслитель? – вдруг спросил человек любивший острова.

- Почему?

- Мне так кажется.

- Когда кажется, надо креститься. Нет. Тело мыслителя похищено демоном, а искалеченная интеллектом душа обитает на этом острове.

- Я ее встречал?

- Конечно, ты и есть та душа.

- Нет! Не может быть! Я помню только остров и…

- Даже меня забыл?

- Тебя?

- Твоего демона.

Человек любивший острова застыл в испуге, смешанном с недоумением и неверием в происходящее. Нечто шептало ему на ухо, что он не умер, что тело его живо, что душа его это только круглый остров который потерян в океане бытия.

Глава 3. Бегство из рая

Суббота 1966-го года в августе 27-го числа в последний день рабочей недели выдалась пасмурной и прохладной с моросящим дождем. Такая погода не поманит на улицу.

Вечером в одной из квартир города Горького произошел праздничный ужин, поводом к которому послужили и наступление нового учебного года у дочери Сокольского Антона Андреевича и ее день рождения, однако виновница торжества не сидела за столом. Она присутствовала недолго и то только в разговорах собравшихся, ибо до первого сентября оставалась почти неделя, а начало учебы уже перестало быть событием, так как случалось три раза. И вот близился четвертый раз. Юле исполнялось десять лет.

Сокольский говорил в шутку, что они с Юлькой «одномесячники». Он родился пятнадцатого сентябрь.

Дочь отдыхала на летних каникулах у бабушки в деревне (или на деревне, кому как нравится), потому что в таком возрасте куда интереснее быть за городом, чем среди взрослых за столом, где ведутся скучные беседы.

Эхом в разговорах звучало событие недавнего прошлого – судебный процесс Синявского и Даниэля. Многие, кто причисляют себя к русской интеллигенции, посчитают его важной исторической засечкой на бесконечной оси времени, хотя это только красивый образ и метафора, где грифельный карандаш, зажатый в перстах мировой судьбы, коротким и нервным движением наносит на линию тонкую как волосок черточку. Так начался отсчет диссидентского движения в СССР.

Многих могло бы удивить, а, возможно, и нет, что для Вселенной упомянутый выше процесс есть краткий всплеск истории, длящийся ничтожно мало, есть едва заметная флюктуация, которой следует пренебречь при расчетах траектории мирового колеса мироздания, где след оного петляет в океане хаоса, ловя равновесие. Куда важнее иное: в этом году случился самый мощный всплеск рентгеновского излучения, обнаруженный астрономами Земли в июне в области созвездия Скорпиона. Ученые увязали вспышку со звездой, что являлась останками сверхновой. Смертоносный выдох погибшего космического тела не смог бы повредить ни в коем случае жизни на планете, но именно это событие говорило о временном нарушении хрупкого равновесия Вселенной, однако человечество об этом не знало.

Оно обыденно сосредотачивало луч внимания на частных мелких проблемах и измышлениях, которые, возможно, с высоты иных точек зрения (не мирских и не человеческих) являлись второстепенными, даже если они обретали планетарный масштаб, однако слово «масштаб» в связке со словом «планета» есть оксюморон, поскольку у точки нет масштабности. Поэтому тот судебный процесс оказался флюктуацией по значимости для Вселенной. Вселенная всего лишь отмечала наличие этих частностей, как людской глаз отмечает движение легкого облачка по синему небу. Какую роль может сыграть клочок белого пара в вышине, если через несколько часов он растает? Считается, что взмах крыльев бабочки способен вызвать ураган на другом конце света, так ли это, или эффект бабочки – аберрация человеческого ума – отклонение от нормы, связанное с желанием придать бытию своему значимость?

Люди сидели за столом и не вспоминали уже дочь Сокольского. Они в беседе поменяли с легкостью несколько русел бесед с разными направлениями и очутились здесь и сейчас в бездне непознанного. Так и говорили:

- Перед нами открылась великая пропасть непознанного, бездна всевозможного.

- А кто-то подумает о вседозволенности.

- И что прикажешь делать?

- Наши действия разнообразны. Они блистают разнообразием, и каждый из нас потом, или сейчас выберет близкие сообразно совести, но можно ли в данном случае говорить о совести? Ведь мы стоим у бездны на краю и кидаем по-детски камешки в нее, кидаем слова в неизвестность, ожидая отклика, но отклика не происходит. Никаких сигналов оттуда из глубины жидкого сиреневого тумана неопределенности не доносится. Имеется, правда, желание сесть на краю, свесив босые ноги, чтобы голыми пятками почувствовать влажное прикосновение тайны. Противоречивое чувство, между прочим. Два полюса противоборствующих друг с другом; стремления, пытающиеся найти синтез, они – страх перед кромешной неизвестностью и желание посмотреть туда, в непознанное. А вдруг кто-то ответит? Не световым или звуковым сигналом, не движением, а соучастным взглядом. Порой мне кажется, что стоит только чуть дольше не отрывать внимания от туманности и зачарованности молчаливого величия бездны, и она обязательно ответит.

Сокольский, задумавшись, прекрасно понял, к чему клонил приятель. Он, не подозревая сам, пускался в долгий путь плетения слов о сути Вселенной. Он намекал на: то ли она пустой, с человеческой точки зрения, механизм, то ли она одушевленный и полнокровный объект-субъект, пытающийся принять участие в жизни каждого существа и предмета, обитающего внутри и около нее. Слабое место подобных рассуждений заключалось в том, что они есть гадание на кофейной гуще и попытка написать нечто осмысленное пальцами на воде. Узор, оставляемый умом, либо случаен и хаотичен, либо исчезал для Вселенной мгновенно, как только обретал свою завершённость. Трагедия ума – быть частью мироздания и не понимать его корня, его истока – вот камень преткновения всех человеческих размышлений о сущности бытия. Приятель Сокольского сравнительно давно вдруг высказал фантазию о том, что, если мироздание примет активное участие в жизни человеческой, то оно породит божеств, которые станут посредниками между людьми и Вселенной. Откуда такая, говоря начистоту, взялась блажь, непонятно, но приятель отшутился, сославшись на Алексея Константиновича Толстого и на идеи, витающие повсюду.

Интересное и примечательное, так показалось Сокольскому, в подобном словоблудии и растекании по древу смыслов то, что имеется небольшая вероятность их иллюзорности. Почему иллюзии, и почему вероятность мала, он себе вряд ли бы смог объяснить вразумительно, ибо сама идея об этом была подобно вербальному сквозняку, нечаянному порыву ветра, обнаружившему ментальный разлом в сознании. Чтобы определенней оформить измышления и закрепить их, Сокольский возразил знакомому:

- А ты не рассматриваешь такого простого и в тоже время страшного варианта, что твоя бездна непознанного, пропасть неизвестности, подернутая липким туманом забвения, не более чем самообман? Иллюзия. Тайна Вселенной со всеми своими сакральными слоями смыслов есть исключительно измышление человеческого ума, другими словами оно в своей окончательной форме нереально, фальшиво и ложно. Не думал о том, что человечество – Дон Кихот, придумавший великанов на месте ветряных мельниц? Или странник, случайно поднявший взор на небо, где по синему океану плывут облака, они выглядят завершенными, я бы даже сказал, монолитными фигурами, а на деле оказываются клубами пара, которые непостоянны, и которые можно пролететь насквозь, не обращая внимания на них.

Знакомый, недолго думая, продолжил мысль:

- Но для этого нужно построить летательный аппарат, что приблизит нас к небу, но люди пока, иносказательно говоря, не построили самолета, дирижабля или воздушного шара. Я могу примирить тебя со страхом потери смыслов, сказав о бездне смыслов, как о неоспоримо существующей субстанции, ибо ты, если созерцаешь ее, то она для тебя реальна. И в этом может и заключаться прелесть нашего бытия, но, конечно, речь идет о субъективном идеализме, ты бы поспорил со мной, ты бы возразил: так это и есть измышление ума, так это и есть иллюзия. Но, как думаешь, ум мой, твой и других людей реален?

Сокольский ничего не смог сказать, он потерялся в нагромождении слов. Возражать, или поддержать собеседника не было никакой возможности, тем более он ощутил внутри, что какой-то неведомый механизм щелкнул и переправил поток внутренних рассуждений по иному руслу, в котором примирялось всё. Поток бурливо говорил с ним и настаивал на оправдании любого вида бытия, в том числе созданного изощренным умом. Любое проявление воли необходимо во Вселенной, всему должно быть место; и это «должно», как кредо, имеет все права только потому, что ограниченному человеческому уму не понять, не постичь, а тем более не познать сути вещей, всего коловращения предметов, существ и сущностей. Человек видит лишь тени объектов, потому как сам является тенью. Только тени могут видеть теней. Платоновская пещера, пусть и надоевшая метафора, но точно отражает положение вещей и смыслов, связывающих эти вещи.

Он слышал подобные разговоры не раз. Хорошие мысли, как светящиеся гирлянды на елке, не должны раз вспыхнуть и погаснуть, они должны мигать постоянно; то одна лампочка зажжется, то другая. Повторение самого себя и повтор чужих озарений не преступление и не признак дурного тона, озарения надо порой припоминать и высказываться о них вслух.

- Вы можете говорить на земные темы? Или не хотите? – спросила хозяйка квартиры.

- О чем, например? – сказал Сокольский и задумался.

Он обратился к гостю:

- Что ответишь, Юрка, на такое предложение? Земные темы, как тебе? Под силу?

- Порой кажется, что ты слишком отстранен от текущего момента…

- Не говори, как с трибуны.

- Не буду. Но жизнь проходит мимо, точнее ты мимо нее. Уж прости меня, старик, я не скажу, сторонишься, но стараешься меньше касаться настоящего, вроде, пытаясь меньше запачкаться.

- Например?

- Например, Синявский и Даниэль.

- Ты опять? Ладно, продолжай.

- Ты не сказал ни слово о них. Трусом никогда не был, но…

- Пойми, как мне кажется, не все так просто. Я не о самом процессе. Я о фундаментальной теме, которую затрагивает суд над ними: свобода слова, свобода личности. Возможно, не поверишь, но тема скользкая, ведь свобода стоит под большим знаком вопроса и восклицания. Точнее, вопросов и лозунгов много вокруг и около нее. Свобода не то, что… Как тебе объяснить… Не верю я в существование свободной личности? Нет ее. Для меня пока это пустой звук. Термин из методички.

- Ты отрицаешь общечеловеческие ценности?

- Общечеловеческие? Какие же?

- Например, ценность человеческой жизни, даже самой никчемной жизни. Ее значимость является всемирной.

- Мне кажется, никаких общечеловеческих ценностей не существует. Это как с твоей бездной тайн, покрытой зыбким туманом. Она есть только для тебя.

- Теперь я точно… Не понял.

- Ты говоришь свобода, но для русского человека она не является первостепенной и важной, русский образ мыслей ставит на первое место справедливость в ущерб любой свободе. Свобода не связана со справедливостью, нам только так кажется, что связана. Неправый суд не потому неправый, что покушается на свободу личности, а потому что всего только и дел – несправедлив. И ощущение несправедливости заключается не в крахе свободы, это не лежит в рациональной плоскости, а заключается в подсознательных движениях души, на которые ты цепляешь по инерции ярлыки европейскости. Ведь понятие свободы пришло к нам с Запада. И да, мне интересна моя робота, чем те события.

- Кстати, о работе, - задумчиво проговорил Юрий, одновременно припоминая, что он хотел сказать в начале беседы, и обдумывая трудно перевариваемую мысль Сокольского. – Пойдем, покурим. На балкон.

Сокольский согласился. Он желал бы рассказать о собственных мыслях по поводу европейской свободы, равенства, либерализма и прочего словоблудия. Не так сильно на самом деле он погрузился в свою работу, чтобы не замечать изменений вокруг. Он твердо был уверен, что идеи о свободе личности вскормлены в лоне Европы и только для нее и подходят. Они не плохие и не хорошие, они таковы, каковы их сделал западный человек и история. Всего-то и надо осознать: либерализм не подходит для России. Это не универсальная ценность. Вообще не существует общечеловеческих ценностей, поэтому предметы социологии и права могут иметь одинаковые названия, но разный контекст. Однако Сокольский промолчал об этом, понимая, что Юрка назовет сие дремучей дикостью, он обязательно придумает какое-нибудь избыточное и гипертрофированное определение еще не до конца очерченным мыслям Антона.

- Я, конечно, думал о процессе, думал, - вдруг первым заговорил он, когда они курили на балконе. – Ты не поверишь, но я подумал и о ЦРУ.

- То есть? Оно-то здесь причем? - насторожился Юрий.

- Пытался представить, кто мог бы их сдать. Синявского и Даниэля.

- Стукачи найдутся.

- Нет, это ЦРУ сдало. Они следили за Даниэлем и Синявским, они их выдали нашим органам и тут же обратили внимание американского народа на то, как в СССР плохо со свободой слова. Политическая игра. Нужно им было отвлечь простого обывателя на Североамериканском континенте от бессмысленной и непопулярной войны во Вьетнаме.

- Завиральная гипотеза. Слишком сложная, не находишь? Этакая многоходовочка.

- Возможно, но самое смешное название для радио это радио «Свобода». СМИ не могут быть свободными – скорей вот это завиральная идея, - ответил Сокольский, делая ударение на слове «это».

- Ты просто не можешь поверить в очевидное: кто-то из наших доброхотов их сдал КГБ.

- Здесь вопрос не веры, а убеждений. Но ты хотел рассказать мне нечто касаемо моей работы, так что политику отодвинем в сторону.

- Договорились. Закрыли тему. О твоей работе… Идея с ДНК видится настолько масштабной, настолько и неосуществимой. Создать единый паспорт человечества в современных условиях… Короче, старик, я предлагаю тебе проветриться. Разгрузить голову. Сгонять за город. Недалеко. Километров пятьдесят по трассе. В Борском районе обнаружили неолитическое семейное захоронение. Предлагаю съездить завтра туда.

Сокольский с сомнением глянул на Юрия.

- Ты прекрасно знаешь, я кабинетный ученый и выезды для меня не имеют смысла. Безусловно, собирая наследственный материал, необходимо выезжать на археологические раскопки, скажем так, ощутить время и место. Недостаточно поставить флажок на карту. Соглашусь и… Предположим… Предположим, ты прав. Надо проветриться. Но я в большей степени занимаюсь статистическими изысканиями и их анализом, нежели практикой. Генетика человеческая для меня материал для ознакомления, я раскладываю его перед собой и пытаюсь найти закономерности, понимаешь? Есть идея – обнаружить то, что объединяет все генотипы людей, нечто, что не лежит на поверхности, некий ключ к управлению. Возможно, объясняю я плохо, но я, говоря короче, занят поиском митохондриальной Евы.

- Смутно представляю, что ты хочешь отыскать, хоть мы и работаем в одном институте.

- В твоих устах звучит дико.

- Согласен.

- Ладно… - Сокольский затянулся. - Сам пока не понимаю. Только интуиция.

- Вернемся к нашим баранам. Ты поедешь? – Антон пожал плечами. – Поехали. Не пожалеешь.

Юрий сосредоточенно посмотрел на Антона и взгляд его в свете огней ночного города казался черным и тягучим, словно крепкий кофе без молока. Сокольский невольно вспомнил будничные утра. Они начинались всегда с этого напитка. Чай не так сильно разносил ароматы по квартире, в отличие от кофе. Аромат дразнил ноздри и манил к столу; желание выпить просыпалось раньше желания тела двигаться. Ему нравилось подобное медленное пробуждение, будто волнами накатывала реальность грядущего дня. Вначале кофейный запах, а далее… Он садился за стол и выпивал чашку. Затем пробуждалось желание работать.

Взгляд Юрия хотелось, как ни странно, выпить до дна, чтобы понять уловку, и Сокольский спросил напрямую:

- Здесь уловка, верно? Я ее чувствую, но не понимаю. Точнее я уже всё прекрасно понял. Ты не договорил. Продолжай.

- Лабораторные исследования неолитического захоронения не окончены. Говорить о результатах рано. Скажу так: оно редкое для археологии, но самое главное там случилось похищение. Да, я бы назвал это похищением века. В едином могильнике была захоронена семья. Предположительно отец, мать и дочь. Вот дочь и похитили, ее останки исчезли.

Сокольский ничего не ответил, тяжело вдохнул воздух ноздрями и выдохнул через рот. История с похищением, а точнее хищением, понравилась. Было в ней нечто забавное и таинственное одновременно, но вслух он произнес:

- Старик, я занимаются кабинетной работой. Для меня ДНК – это книга человеческая. Прочитав ее, можно прочитать и человека, но если природа, создавшая ДНК, является гениальным автором, то такую книгу можно листать до бесконечности и находить в ней всё новые и новые смыслы.

- Погоди, ты сейчас о чем? Тебе не интересно?

- Отнюдь. Есть в твоей истории мотивы зловещего леса. В темные века люди боялись леса, приписывали ему волшебные свойства не всегда доброжелательные к человеку. Хотел уточнить у тебя насчет хищения останков. Заметил, что оно странное?

- Да.

- Не потому оно странное, что какой-то вандал украл кости, а оттого оно странное, что украли только кости ребенка, и то, наверно, не совсем кости… Я не разбираюсь в археологии. Могут ли за время, прошедшее с неолита, останки человека минерализоваться?

- Не знаю. Я тоже не специалист. Кстати, а если они, как ты говоришь, не минерализировались? По костям можно восстановить древнее ДНК?

- Вряд ли, но я пытаюсь придумать метод ретроспективного восстановления ДНК. Обратная эволюция человеческого вида, основанная на знании закономерностей изменений в пространстве и времени большой молекулы, которая несет всю информацию о нас. Если можно было бы аналитически сконструировать все нюансы перемен в будущем, то и в прошлое нырнуть таким способом не представило бы проблемы.

Еще Сокольского интересовал один вопрос, кроме ДНК, и этот вопрос для себя он так обозначил: когда человек, как вид биологический, утратил онтологическую девственность, уйдя от природы и разрушив внутреннюю гармонию? Антон понимал двойственность природы в целом и не верил пушкинскому стиху, где говорилось о ней равнодушной, которая красою вечною будет сиять. Природа не равнодушна. Природа двояка, а значит самосогласованность ей не свойственно, но человек не должен был удаляться от нее, он должен был преобразовать ее эволюционно. Та внутренняя гармония, что нарождалась в людях, стремилась развиться, обязана была передаться природе, но сего не произошло.

Когда человек свернул не туда?

Сокольский представлял себе древнейшую историю человечества как добровольное и в тоже время незаметное бегство из потенциального рая. Не существовало сурового ветхозаветного бога, что изгнал первенцев своих из кущ Эдема. Человек добровольно ушел из него, неуютно стало в благостном месте. Он бы так и жил родом и племенем, и каждое общественное образование людей не превышало бы численность в сто человек. В равенство в таком узком социуме Сокольский не верил, ибо природа проявилась бы рано, или поздно, иерархичность прочно вплетается в повседневность древнейших людей. Когда встречаются животные одного вида, они обнюхивают друг друга – знакомятся, узнают себя в другом и интуитивно определяют иерархию в возникшей паре. Древнейший человек делал тоже самое. Посмотрят в глаза, окинут взглядом, еще помогает речь определиться с чужаком из другого племени, но с изобретением дальнобойных орудий убийств (лук, например) не требуется подпускать незнакомца к себе. Пустил стрелу – и конец. Всё так оказывается просто. Чудовищное ядерное оружие – это модернизированный лук, он усовершенствованное орудие дистанционного убийства. Когда США сбросило бомбы на Хиросиму и Нагасаки, никто не задумался изначально о визуальном контакте с лицами миллионов японцев, никто не собирался с ними разговаривать, чтобы узнать этих людей, узнать их характер, их мечты, их цели, их недостатки, их семьи. Лук древнего человека стал мостиком, по которому человечество добровольно сбежало из возможного рая. Кстати, некоторые ученые, может и без веских оснований, считают, что лук придуман не для охоты, а именно для убийства себе подобных.

Родоплеменное содружество люди променяли на безликое сожительство масс. Человек, живущий в городе, где рядом есть миллионы горожан, чувствует себя одиноким только потому, что ему природой не предначертано знать этих миллионов, ему достаточно иметь связь с сотней людей. Так считал Сокольский.

Он понимал надуманность и непоследовательность своих рассуждений в частностях, но в целостности своей умозрительной конструкции был уверен. Да, направление мыслей выбрано верное, так оно и случилось в истории: человек сам сбежал из еще не построенного им рая, когда придумал лук, когда родоплеменной строй начал уходить в прошлое. Конечно, признавался он сам себе, жить малыми группами тяжело, тяжело также не воевать с соседями и прогресс технический сильно замедлится. Никто не спорит, это тяжкий путь к гармонии, но человек уже к тому времени совершил великую родоплеменную революцию – приручил огонь, научился термически обрабатывать пищу, начал вести оседлый образ жизни, открыл для себя растениеводство и животноводство. Еще к великим революциям можно отнести изобретения сложного языка и письменности.

Сокольский не дал ясного ответа Юрию, лишь сказал:

- Я подумаю.

- Думай до утра, - ответил тот.

Но на самом деле Сокольский решил, что «сгоняет проветриться», ибо тянуло к тому месту, хотелось увидеть зарю человечества, которое стояло на пороге рая, но одернуло ногу и повернуло в другую сторону. Он не идеализировал существование доисторических людей, так как время было жестокое и беспросветное, без капли творчества, точнее оно только-только зарождалось. Приехать на археологические раскопки и увидеть своими глазами означало отчасти понять, с чего мы вдруг свернули не туда и, когда вопрос будет закрыт, то откроется путь к пониманию предназначения человечества. Не следует думать, что все вопросы будут отброшены, ведь появятся новые, которые встретятся на новом витке всемирной истории.

Вопросы о предназначении человечества, о судьбах миллиардов людей, тех самых, которые жили, живут на Земле и будут жить в мерно текущем времени, как в водовороте речном, беспременно перемешиваясь, совершенно не важны для большинства умов. Умы заняты иным: суетным и быстро проходящим, как скольжение по канату слепого акробата, который идет по нему ощупью, ступни касаются натянутой материальности мира, но ступням неведомо ощущение двух точек крепления. Между ними и натянут канат, но именно надежность крепления к этим двум точкам – к прошлому и будущему – дает возможность передвигаться и ловить баланс над бездной хаоса.

Трудно объяснить подобное обывателю.

Антон также не смог объяснить жене на следующий день своего решения.

- С чего это вдруг? – спросила жена за завтраком.

День за окном был черно-белым с множеством серых оттенков, смешанных с сепией.

- Лиза, послушай, - растягивая слова, будто намазывая их на кусок времени, произнес Сокольский. – Это случилось в первый и, думаю, в последний раз.

- У тебя только две вещи в жизни – ты и твоя работа. О других ты не думаешь.

Произнесла слова жена спокойно, уверенно и отстраненно, словно давно заучила когда-то этот скучный текст, не сама придумала фразу, а вычитала из книги или подслушала в бездарном фильме.

- Это работа, по крайней мере, кормит, - примирительно ответил Сокольский, желая закончить разговор.

- Конечно, - также отстранено сказала она, думая о чем-то своем.

- Что?

- Ты сказал в первый и в последний раз, верно?

- Тебя задели мои слова?

- Не то чтобы, но ты сказал, не думая.

- Вряд ли я когда-нибудь соглашусь повторно на нечто подобное. – Сокольский проговорил медленно, пробуя на вкус каждое слово, взвешивая фразу. – Я кабинетный ученый… - проговорил он, но осекся, оттого что начало походило на оправдание, но в следующую секунду решил, что любые слова станут оправданием, а молчать нельзя, и Сокольский закончил: - то захоронение недалеко, съездим вместе. Перед отправлением сразу загрузим вещи в машину. Доедем, поглядим и в деревню.

- Не жалко гонять машину?

- Лиз.

- Не помню, почему ты выбрал именно это?

- То есть, что это?

- ДНК-паспорт человечества. Твоя работа.

- Как-нибудь расскажу, если тебе интересно.

- Не забудь.

Сокольский считал жизнь состоявшейся, если человек находит свой и только свой magnum opus. Неважно величие замысла и популярность идеи в обществе, важен труд и время, которые затрачиваются на поиски дела всей жизни, ведь утекшее время и израсходованные силы всегда обязаны оправдать человеческое бытие. Конечно, западала в сознание ядовитая мысль и старалась разъесть сомнением движения души, ума и тела, пыталась обездвижить волю, и подлый демон тогда шептал на ухо: «Послушай, всё это, конечно, хорошо, всё это ты молодец, но стоит ли того-этого?» Сокольский не слушал внутреннего демона безволия. Он представлял его бородатым угловатым мужиком в сапогах-бутылках не по размеру, и страх перед грядущим проходил, оцепенение исчезало. Сокольский, воображая себя заблудившимся в зимнем лесу, сразу успокаивался и выходил на заиндевевшую опушку, а от нее шла дорога к человечьему жилью.

Елизавете не была интересна эта тема.

«Я, - подумала она, - могла и не задавать такого странного вопроса и ничего не просить. К чему всё это? Как можно держать в голове какие-то ДНК, паспорта, человечество?»

Ей хватало и других забот.

И небесного цвета «Запорожец» ей было не жалко, ведь на самом деле автомобиль не роскошь, а средство передвижения, как верно заметил герой одной книги. Но тот герой говорил с людьми афоризмами и лозунгами, точно перед его глазами мелькали заголовки газет и обрывки плакатов. Сокольский вовсе не похож на выдуманного персонажа, он был реален, как реален крупный остров в океане. Можно не догадываться о его существовании, но это вовсе не мешало наличествовать куску суши среди холодной воды.

Если старое дерево, сгнив, одиноко падает в лесу, если нет наблюдателей, никто не замечает и не слышит последнего вздоха древесной жизни, то это ведь не значит, что дерева не было? Другими словами можно спросить: если падает дерево, кто слушает его падение? Так и с происшествием на раскопках неолитического захоронения. Отчего и не высказать несмелую мысль о том, что, может, и не было хищения? Дикая, ничем не оправданная и нелогичная мысль, потому как кости имелись, а сейчас их нет, значит, вор приходил.

Но прежде Сокольский, его жена и знакомый, не доезжая несколько метров до раскопок, остановились, свернув с грунтовой дороги. Дальше они отправились пешком.

Пасмурная погода нравилась Сокольскому, он шел бездумно, словно смотрел в себя, как в открытое окно, в котором, если и замерло чистое звенящее и легкое небо без единого облака, то оно не мешало внутреннему взору, и созерцанию, а что созерцать – неважно. Можно перебирать четки секунд, не задумываясь о последствиях и не сожалеть постоянно о потерянном времени, ибо внутри времени не существовало.

Он не заметил, как они подошли к раскопкам.

Лиза, осматриваясь, покинула мужчин, выражая молчаливыми своими действиями заинтересованность, но, скорей всего не археологией, а нечто иным; нельзя понять движения ее души, ведь велосипед прост в управлении, у него педали и руль, но женский ум (а также душа и еще нечто большее, чем сознание) выглядит как рубка управления космическим кораблем. Рубка – это широкая полукругом панель с безумным множеством одинаковых кнопок и панорамные окна на триста шестьдесят градусов – так подумал Сокольский. Он бросил взгляд на жену, которая аккуратно обходила место раскопок, где работали люди, затем перевел внимание на Юрия. Тот был тревожно задумчив.

- В чем дело, старик? – спросил Антон.

- Не идут из головы твои вчерашние слова. Поверь, не собираюсь я сдавать тебя, но ты действительно не веришь в демократию? Что можно построить демократию в СССР, не эту показуху, а действительно, как ты говоришь, справедливый строй?

- Верить в демократию? – Сокольский почувствовал, как пасмурный день заструился в душу, капелька черного яда застыла, превратившись в мизерный нарост. Антон невольно отвел взгляд и, случайно поймав им жену, вымолвил: - Я с большей охотой поверю в концепцию Бога, чем поверю в демократию. Дело не в том, что я не верю в возможность построения справедливого общества в нашей стране, вера здесь не причем. Я считаю, что демократия невозможна нигде на Земле. Глобально и принципиально невозможна. Поэтому трудно верить мне в то, чего не существует.

- Но Бога тоже нет.

- Это еще доказать надо. Или доказать обратное. А демократии нет – для меня дело решенное.

- Тогда…

- Об этом я подумаю завтра. К нам кто-то идет.

- А, это Глебыч. Он сейчас всё покажет.

Подошел мужчина в мешковатой одежде. Лицо его, явно нестарое, было похоже на подсушенную корку граната, оно улыбалось, глаза сосредоточено щурились.

- Знакомься, старик, Антон Сокольский. Помнишь, говорил? Он интересовался вашими раскопками.

- Приветствую, - ответил Антон, пожимая руку Глебычу. – Юрий преувеличивает. Это он заинтересовался, а затем заинтересовал меня.

- Сергей, - ответил Глебыч. – Всё равно приятно. Рад гостям.

- Ничего, если нам расскажете? – спросил Сокольский. – Я имею в виду, ничего секретного в вашей истории не будет?

- Скорей открытие и загадка. – Сергей улыбнулся и показал ровный ряд зубов. – Ладно, идемте. Я покажу. Ступайте точно по моим следам.

Они шагнули в границы раскопа, подошли к прямоугольной площадке, где не было археологов. Площадка метр на два метра была аккуратно прикрыта толстым брезентом, натянутым на каркас. Сергей осторожно убрал брезент.

Сокольский понял, что перед ним то самое неолитическое захоронение. Его привлекли, во-первых, стекловидные черепки, выложенные явно специально, ибо повторяли отпечаток человеческих костей. Во-вторых, в ногах навеки уснувших предков имелось синее изображение рыбы на песчанике. Сокольский стал рассматривать его, услышал далекие шаги прошлого, людей, которые жили здесь тысячи лет назад, он ясно рассмотрел их лица, их одежду, услышал манеру речи, додумал повадки. Очень трудно было представить ныне живущего рядом с ним горожанина, а вот далекого и чуждого человека разумного – легко.

- Обратили внимание? – спросил Сергей, и прищур пропал, а морщины разгладились.

- Рыба. Синяя рыба.

- Вот это и есть открытие и загадка. В первый раз такое вижу.

Что уж говорить о Сокольском. Он тоже видел впервые и краем сознания почуял аномальность и диковинность рисунка. Он понял, что напал волей случая на открытие. Возможно, шестое чувство точно поводырь привело его слепого сюда.

Это было не условным обозначением рыбы – две пересекающиеся дуги, контур, точка на месте глаза, а попытка нарисовать объемное изображение. Что же за гений неолитический жил тогда? Рыба синего цвета с белыми следами вдоль линии симметрии, они должны заставить зрителя поверить в правдивость рисунка, обмануть зрение; на плавниках и хвосте имелись намеки на ребристость. Больше всего удивлял огромный глаз почти по центру тела. Таких рыб в природе не существовало. Глаз с синим ядром внутри и белой каймой больше походил на человеческий глаз. Он смотрел не тупо и бездумно, как глядят реальные рыбы, а осмыслено. В зрачке застыл интеллект. Что современный образованный человек мог знать об искусстве палеолита, мезолита и неолита? Как видел древний человек мир, который окружал его? Мы гордимся изобретением перспективы в живописи, гордимся владением навыка изображать объем на плоскости, но предки, возможно, уже всё это умели, да только утратили за ненадобностью? Чем мог помочь в выживании бесполезный навык? Он бессмыслен, или люди двадцатого века ничего не знаю о духовной жизни древних?

- А что за стеклянные черепки? – спросил Сокольский.

- А вот тут мои полномочия закончились, - ответил Сергей и грустно улыбнулся. – Я теряюсь в догадках. – Он закрыл брезентом раскопку. – Стекло появилось в ночь похищения. Только утром при свете дня заметил. Похитили кости ребенка. Девочки. Это семейное захоронение. Юрий вам говорил?

- Да. Расскажите, что случилось?

- Я тогда дежурил. Сторожил. До сих пор, кажется, что ничего этого не было… Обычно, никогда не сплю, а тут хорошо так вырубило. Если память не изменяет, в ночь с двадцать пятого июня на двадцать шестое, точнее уже двадцать шестое было.

Сергей начал повествование с тревожного сновидения. Оно, по его словам, и разбудило. Проснулся не в холодном поту, как любят иные литераторы применять подобный штамп, а «неприятно сухим, точно береста». Тело горело, будто лежал рядом с открытым огнем. Со сна почудился запах подпаленной ткани, но, принюхавшись, понял, что обман обоняния вынесен из сновидения.

В сновидении не было сюжета, а лишь бездумное блуждание в красном свете и непоследовательные, хрупкие и обезличенные рассуждения о божестве, о его всемогуществе, всезнании и о том, что волнует сумрачного идола далеких миров.

Божество не думало о половой принадлежности и, как показывала история, кто-то стремился к всемогуществу равному самому идолу, кто-то стремился стать божеством; тем самым божеством, которое прячется под разными масками. Оно понимало, что половая индифферентность приведет к медленному вымиранию не только физическому, но и духовному. Характеры миллионов смешаются, превратятся в единый серый поток, станут роем, но божеству было все равно, ибо кто-то, точнее, нечто стремилось к бессмертию и к переходам между мирами. Идол рассмотрел в этом двойное покушение на собственное всемогущество. Похоже, сказал идол, сие вероломное вторжение на мою территорию. Бессмертие – это покушение на время. Пренебрежение огромными расстояниями, почти мгновенное проникновение сквозь множество вселенных – это покушение на пространство. Ибо сказано божеством: берите всё, но время и пространство безраздельно принадлежат мне. Но некто не захотел останавливаться, некто двинулся дальше. Идол дождался нужного момента и стер с лица пространства и времени бунтарей, что захотели владеть пространством и временем безраздельно. Но одному удалось скрыться от жестоких лучей гнева всемогущего. Беглец был ослаблен, но в роковой момент увидел перед собой искажение пространства. Оно выглядело разноцветным пузырем, словно какой-то шутник надул упругую субстанцию и начал играться с нею. Пузырь искажения то становился больше, то уменьшался; неясно, то ли действительно так, то ли он быстро приближался и удалялся. Короткий миг осмысления длился тягуче долго. Бунтарь потянулся к искажению, скопил в одной точке сознания всю волю и выплеснул ее в пространственный пузырь. Пузырь расширился и всосал в себя беглеца. Покидая свой мир, он скорее ощутил, чем понял и увидел: искажение оказалось своеобразных шипом, что проткнул несколько миров, и ничего не осталось, как скользнуть по блистающей игле перехода в другой мир. Напоследок он увидел четырех существ, которые создали переход. Он мысленно поблагодарил их. Они стояли, застыв, и дуновение их эмоций принесло запахи растерянности и едва заметного страха. Обычно так пахнет остывшее тело, покрытое липким потом похожим на слизь. Видимо, существа не хотели ничего создавать, всё получилось случайно. Беглец оказался в тесном пространстве их мира, охваченным огнем. Он скользнул дальше, провалился во тьму чьего-то очень древнего сознания. Он этого не хотел. Мысли заворочались тяжело подобно мохнатым личинкам. Он плохо соображал и очень устал, поэтому провалился в подобие сна. Беглец забылся сном без сновидений. Последние зыбкие мысли и словесные ручейки, его сопроводившие, были: похоже на каменный шар, который врезается в другой покоящийся шар, и тот теряет покой и оживает, катится в сторону, куда направлен удар. Так почти смерть, а смерть это сон, породила жизнь. Древнее сознание ожило, тело восстало из праха, а беглец, отдав ему все силы, не умер, а только глубоко уснул.

Кошмар закончился и…

- Очнулся, удивился тому, что здесь нахожусь. Секунду не понимал ничего, точно угарного газа надышался. Голова пустая, сердце колотится, - закончил рассказывать о сне Сергей, а секунду спустя продолжил: - Неприятное ощущение. Хотя ничего вокруг поначалу странного не заметил. Летняя ночь. Тепло. Скоро рассветет. И тут услышал шорох, а затем, кажется, заметил шевеление на раскопках. Бесформенный силуэт. Животное забрело, решил, но вскоре всё стихло. Видимо, животное заметило меня и насторожилось. Подумал, да, домашнее животное, деревня же недалеко, минут двадцать-тридцать идти, смотря как, по дороге, или по тропинкам. Собака могла вполне. Не всех в деревне на цепях держат. Немного, конечно, испугался, но включил фонарик, а не надо было. Раздался не то чтобы громкий шорох, а почти грохот и кто-то, шелестя, побежал в сторону леса. Я чуть фонарик не выронил от удивления: невысокий человеческий силуэт, сильно пригибаясь, чуть не до земли, шмыгнул в лес.

- Невысокий? Карлик? – наугад спросил Сокольский.

- Если бы. – Сергей пожевал губами. – Как он исчез, до меня допёрло – ребенок это был. В темноте неясно, мальчишка или девчонка. Нет, с карликом бы не спутал. Точно ребенок. Угловатая сильно исхудавшая фигурка не совсем развита. Растущий организм, как говорят. Голая фигура. В руке оно держало какой-то предмет. Громоздкий и такой же угловатый. Предмет шелестел. Брезент, конечно. Думал кинуться за воришкой, да не стал. Сначала к раскопкам. А там брезент пропал как раз над захоронением, ну, и черт бы с ним, не велика ценность, но кости… Кости взрослых на месте, а кости ребенка исчезли.

- Тогда и появились стекловидные черепки?

- Да. Милицию вызвали, а толку-то. Ну, зафиксировали, протокол составили, удивились черепкам. Благо захоронение, когда расчищали, мы заранее сфотографировали. Хоть какие-то доказательства до происшествия имелись. Правда, часть пленок засветилась, а они хранились в черных конвертах. Честно скажу, до сих пор трясет, как вспомню, страшная это была фигура.

- Почему? Ребенок же.

- Иной голый ребенок чувство беспомощности внушает, а этот вот тут сверлит. – Сергей приложил указательный палец к виску. – Трудно объяснить. Ужас – и всё, а отчего, не понимаю. И страшно оттого, что причин-то для страха нет. Знаете, как некоторые хищники маскируются под невинное окружение, ожидая добычу, вот здесь нечто подобное, но ты знаешь о маскировке, да только кошмарнее становится. Я не суеверный, но нечто невероятное увидел в этой фигуре. Запредельное. Ум не способен такое переварить и объяснить. Будто вокруг ходишь, пытаясь понять, что к чему, а оно тебе не дается.

Сергей тяжело выдохнул. Взгляд его потух и опустел, мысли покинули, он их сам прогнал, не желая вспоминать и проживать ту июньскую ночь. Уж лучше бы выяснилось, что ночь та была продолжением сна-морока, уж лучше бы фигура ребенка не въедалась в каждую клеточку воспоминания.

Сергей заговорил о работе, будто не случилось хищения будущих экспонатов для музея древней истории человечества:

- Полевые работы почти завершены. Захоронение относится ко времени где-то четыре тысячи лет до нашей эры. Нижняя граница – пять тысяч лет. Трудно судить, но лабораторный анализ даст более точный ответ. Вот и всё.

- Спасибо, - поблагодарил Сокольский.

Он увидел жену, которая возвращалась – пора, значит, ехать, - но ему хотелось сказать напоследок Сергею нечто короткое и важное, и на языке вертелись слова. И из призрачного тумана ненародившихся мыслей стали возникать сгустки фраз, словно Антон, не дыша, вглядывался в будущее, но археолог опередил его.

- Знаете, я бы не то чтобы хотел найти вандала, который покусился на раскопки, хотя это важно. Он похитил кости ребенка. Интересно же узнать причину смерти у такого юного организма. Что там произошло? Болезнь? Я бы хотел воскресить древних людей, не в прямом смысле, а оживить биологический материал, сконструировать, достроить его. Желание, правда, неосуществимое.

- Никто не знает, что ждет нас через сто лет в науке. – Сокольский протянул ему руку. – До свидания.

- Я, пожалуй, тут побуду, - сказал Юрий. – До деревни пройдусь…

- Да, стоящая идея, - поддержал Сергей. – Кстати… Мальчишки из той деревни, наблюдая за на нашей работой, задавали интересные вопросы. Не знаем ли мы как выглядели древние люди? Ну, мы им говорим, они такие, как мы, а если их побрить, помыть, в современную одежду одеть, то от нас не отличишь. А пацаны не унимались: нет, не вообще, а как именно эти люди выглядели, которых мы откопали? Прикиньте, именно вот этих конкретных людей, не вообще.

Сокольские, еще раз поблагодарив, отправились к машине.

Спустя час они приехали. Успели вечером сходить с дочерью к реке, посмотреть на холодную воду и на незаметно наступающее золото осени. Антон ненадолго задумался, стоит ли рассказывать Лизе об истоках своей работы, но решил не мешать счастью, да и что есть счастье? Люди все разные, у каждого есть собственное представление о счастье. Человек идет на его зов, видя впереди дом и окно, освещенное желтым бархатным светом. Возможно, понимание счастья – это ностальгия о минувших временах. Когда путник во времени видел каждодневно свет малой родины, то не задумывался о текущем моменте, а прошли года, и преобразилось прошедшее в далекое нежное солнце воспоминаний.

Коллективная память человечества, например, о доисторических временах, или об одном из множества исторических периодов легко окутывается ностальгической дымкой, только не надо забывать, что она существовала не тогда, она возникла позже, здесь и сейчас в твоем сознании. История – это не само прошлое, а наше представлением о нем.

И Антон ничего не сказал Лизе.

Наступил вечер, они вернулись в свой деревенский дом, а когда он укладывал спать дочь, рассказал ей историю о раскопках.

- Здорово, - сказала Юля. – Но стеклянные черепки понятно, откуда взялись.

- Откуда? – искренне удивился Сокольский.

- Они же на плите лежали?

- Не совсем. Плита из песчаника находилась рядом.

- Но и песок рядом был?

- Был.

- Вот.

- Что, вот?

- Я недавно узнала, что если песок сильно разогреть, он превращается в стекло. Плавится.

- Точно. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи, пап.

Отходя ко сну, Сокольский опять вспомнил, что собирался рассказать Лизе о том, как он пришел к идее о ДНК-паспорте для всего человечества. «Лиза вряд ли забыла, просто ей не так интересно, да и не такой это важный разговор», - решил Антон, засыпая.

Он готов был забыться, но его сознание взнуздала одна мысль; она смутная, пляшущая на острие здравомыслия, пугала своим хтоническим танцем, и затуманенное восприятие донесло до самых глубин ума эхо приближающейся катастрофы. Это было не предчувствие личной беды. Ну, что с ним могло случиться в текущем мгновении в постели рядом со спящей женой? Даже следующий день не нес краха надежд и прочего. Чувство неотвязного то ли страха, то ли эсхатологического ужаса походило на эхо ощущений давно минувших дней, когда он, служа рядовым в Берлине в середине мая 1945-го года, стал свидетелем инцидента с немецким снайпером. Но если тогда событие представилось детализованным кошмаром о раздвоении реальности, галлюцинацией, то сейчас оно нацепило маску лесного морока – голого ребенка. Антон сопоставил мозаику смыслов и получил ключ от вселенной. Или вселенная так захотела, чтоб он думал. Ключ, в котором сплелись остекленевший песок, таинственное дитя, сбежавшее с раскопок, и странный (даже аномальный для этих краев) загар археолога Сергея, дежурившего в ту ночь.

В воскресный вечер Сокольский позвонил Юрию и напомнил ему о Берлине в 1945-ом году. Безусловно, напомнил их первую встречу, при которой он и рассказал о пятнадцатом мае в столице павшего Рейха, о своих тех ощущениях, ибо они были важны, как и были важны возникшие ощущения от рассказа Сергея.

- Помню. Да. Ты рассказывал. - Юрий сухо обронил слова.

Они в трубке прошелестели, как прошелестели бы пустые круглые предметы брошенные накатом по песку.

- Что думаешь? – спросил Антон.

- Не знаю. Пока не знаю. Завтра поговорим.

Последнее предложение прозвучало до такой степени неопределенно, что Сокольский решил: оно не относилось к нему, возможно, Юрий на том конце провода забыл о существовании телефона, забыл, что его рука держит трубку, и слова «завтра поговорим» относились к чему-то иному.

Когда же трубка была положена на рычажок, Сокольский окончательно пришел к убеждению, что Юрий думал на совершенно иную тему. Почудилось на мгновение, как по телефонным проводам легкой вибрацией пробежала мысль и, если сосредоточится, то на пальцах останется след потаённых стремлений, желаний и чаяний Юрия. Так механические колебания воздуха можно преобразовать в звуковую дорожку на виниловой пластинке и нечто подобное можно сделать и с мыслями.

Глава 4. Зловещая долина

Красное и черное – вот, что остается после человека; после человека остается его смерть вечным памятником, и пусть кто-то стремится оставить след потомками своими, но для кого-то это смешно и забавно, если бы не было так грустно. Этот кто-то считает, что человек обязан прийти в мир и уйти, не оставив следа, растворившись и распавшись на элементарные частицы, не важно какие – метафизические или физические. Этот кто-то и есть само мироздание, и странно надевать на него маску, схожую с человеческим лицом. Мироздание живое, но оно мыслит иными категориями; пусть никто не постигнет тайных ходов, по которым петляет онтологическая нить его, иначе желание раскрытия тайны – есть дерзновение против самих основ мироздания. Оно не допустит этого.

Когда Шаталов коснулся отполированной песчаной плиты неолитического захоронения, когда пережил тревожную ночь дежурства и видел худое и обнаженное дитя, лишенное пола, тогда ему и почудилась то ли на краткий миг, то ли навсегда сопричастность какой-то тайне, будто он осенен ей. Слово «какой-то» как нельзя точнее выражало всю неопределенность и обездоленность ситуации. Никому не стоило говорить об ощущениях, да он и не сказал бы, даже сама история, поведанная Сокольскому, ничего не значила, ибо та тайна находилась вне словесных пут. Можно смело сказать слово, не имеющее феноменологического продолжения, и мир бы людской не перевернулся. И слово это – тайна. За ней стоит нечто, но это нечто вне языковых форм.

- Я, пожалуй, тут побуду, - сказал Юрий. – До деревни пройдусь…

Два предложения были разрезаны тревожной паузой. Первая часть фразы вызвала краткий испуг Сергея. Сергей уловил мимолетное: кажется, Юрий почуял остатное дыхание тайны. Это и вызвало испуг. Будто знакомец, неожиданно оказавшись у врат, рядом с которыми стоял сам Шаталов, намерился вероломно одолеть преграду, войти первым во врата, но вторая часть фразы сняла напряжение. Пройтись до деревни? Интересно, отчего вдруг именно такое решение? Нет, он вряд ли почуял; и Сергей, поддерживая Юрия, произнес:

- Да, стоящая идея. Мальчишки из той деревни, наблюдая за на нашей работой, задавали интересные вопросы. Не знаем ли мы как выглядели древние люди? Ну, мы им говорим, они такие, как мы, а если их побрить, помыть и одеть, от современного человека не отличишь. А пацаны не унимались: нет, не вообще, а как те люди выглядели, которых мы откопали? Прикиньте, именно вот этих конкретных людей, не вообще неолитического человека.

«Прикиньте» имело множественное число, то есть обращение относилось еще и к Сокольскому, но Сергей не смог вспомнить, даже спустя недолгое время, присутствовал ли Сокольский, или он ушел раньше? Шаталов знал точно – в памяти воскресло легко – Храпачёв (такая фамилия была у Юрия) покинул раскопки, видимо, последним из гостей. Его удаляющаяся фигура, его молчаливая, если грамотно так говорить, спина – всё это вспомнилось без усилий, и был вопрос Сергея самому себе: а зачем в деревню ходить? Тех мальчишек найти? И расспросить? О чем?

Юрий ушел и через двадцать минут быстрой ходьбы оказался на месте, еще не совсем понимая, что подвигло его на эту прогулку? Любопытство? Пацаны, которые интересовались неолитическими людьми – вот и ответ, лежащий на поверхности. Но, придя в деревню, завладела им невнятная растерянность ума; невнятной она оказалась оттого, что возникла трудность в формулировке такого состояния. Зачем кого-то расспрашивать из местных, интересоваться, не до конца понимая всех подводных течений собственной души? Затуманенность мотиваций и желаний завладела Юрием, но с точки зрения прямого взгляда, не приемлющего витиеватостей и парадоксов сознания, следует вспомнить: все любят героя с ясно очерченным характером, который никогда не сдается. Повеяло сказаниями и мифами о подвигах легендарных людей, что бросаются в бой с сонмом врагом и рубят шеи многоголовым чудищам. Также всем немного нравится и злодей, который не знает, что будет побежден, но который уверен в своей скорой победе над героем. И вот сторонний наблюдатель истории видит как герой, не смотря на неудачи, идет к своей цели, а злодей возвращается снова и снова, он будто никогда не умирал. Но, видимо, условная реальность мифа, созданная для развлечения зрителей, есть отголосок принципа подражания действительности предложенная Аристотелем десятки столетий назад, а значит, она – условная реальность – не совсем честна со зрителем, читателем или слушателем.

Как бы то ни было, но Юрий узнал некоторые крохи из жизни деревни, а точнее, санатория, примыкающего к ней. Там чуть не случился пожар: уже загорелся гараж со служебным транспортом, но подоспевшие вовремя милиция и скорая помощь всё благополучно разрешили, а огонь потушили собственными силами до их приезда. «А так ничего, тишь да гладь и божья благодать», - закончил историю деревенский житель.

Юрий спустился по грунтовой дороге, ведущей мимо санатория, и, осматриваясь по сторонам, легко определил, где начиналось учреждение для лечебного отдыха – небольшие металлические решетчато-фигурные ворота, – а далее внизу, рядом с той же дорогой, находился гараж служебного транспорта. Он примыкал к неширокой реке, являющейся естественной границей. Двери гаражей были открыты, автослесари оказались на местах, от них Юрий и узнал, где всё произошло.

- Да вот тут и случилось, - лениво указал головой один из автослесарей, сидящий на лысой резине.

Юрий проследил за движением его головы. Действительно, в просторном гараже на полу имелось большое темно-серое пятно с грязными разводами – пытались отмыть, но сажа сильнее втерлась в цементный пол.

Между делом автослесарь, машинально разглядывая собственные промасленные руки, сказал, что «один из отдыхающих санатория слетел с катушек и поджег себя, а еще рядом оказались случайно деревенские пацаны, они и спасли его, иначе – всё, крышка, вот такая веселая сказочка о спасении».

Это могли быть и другие пацаны, не те, что были на раскопках, но кто его знает? Раз мальчишки любопытны, то любопытство их имеет свойство реки в пору сильного таяния снегов, оно растекается всюду и распространяется на всё, оно и могло привести их в гаражи, что опять-таки закономерно, ведь мальчишки интересуются всякой техникой.

«Веселая сказочка не была веселой, но сам случай походил на выдумку: отдыхающий (пенсионного или предпенсионного возраста, очевидно) решил свести счеты с жизнью, не дождавшись естественного исхода», – иронизировал на обратном пути Юрий, хотя ничего смешного; скорей не верилось в подобную историю, она больше походила на сцену из какого-нибудь остросюжетного зарубежного фильма. С иной стороны, вымысел всегда мог стать реальностью, как славянский божок Лель, никогда не существовавший. Лель спонтанно и легко возник из случайного звукового словосочетания обнаруженного близоруким исследователем истории предков русских. Перефразировав внутренние сомнения, Храпачёв решил: «В жизни этой случаются такие истории, в реальность которых трудно поверить, но жизнь – талантливый сочинитель».

Юрий остановился у магазина, спросил об автобусе и направился к остановке. Чтобы до нее добраться, нужно пройти полдеревни, свернуть направо, а далее, держась опять-таки правой стороны, спуститься вниз к круглой площадке, где разворачивался автобус.

Пассажирский транспорт – десятилетний ЛАЗ-695, производящий сухое клокотание из выхлопной трубы – доехал за семь минут до станции, где электрички не пришлось долго ждать. Вагоны оказались почти пусты. Он занял место у окна, стараясь удобнее устроиться на деревянной скамейке, которая была собранна из плотно подогнанной друг к другу лакированной вагонки. Глянул в окно и извлек из кармана брюк небольшой блокнот с коротким карандашом.

«Старик, долго думал над твоими словами. Они до сих пор не дают покоя. Те самые слова, которые ты произнес вечером насчет того… Помнишь? Но сейчас интересует меня, скажем, не текущий момент. Ясно, время пройдет, всё сгладится, возможно, мы узнаем, как на самом деле обстояли дела. Если забыл, то я о том процессе, которого могло и не быть, но он случился. (Данное письмо предназначено для частных рук, то есть для тебя, по почте оно не пойдет). Так вот, возвращаюсь к теме. Как думаешь, в глобальном смысле всё это закончится? Или продолжится? Или же человечество пойдет по иному пути развития, освоит космос, будет летать к иным мирам? Или это лишь добрые фантазии, которые прекрасны, но которые так и останутся добрыми фантазиями, то есть останутся мечтами, да сюжетами для литературных произведений?».

Юрий заложил карандашик между страничками и, вернув блокнот в карман, решил, что он написал хоть и мало, но сумбурно. Мысли запутались как мухи, попавшие в паутину, где пауком было время. Он вспомнил мрачную картину, изображающую Хроноса пожирающего собственных детей, вспомнил эти нечеловеческие глаза и, кажется, окровавленные губы, или губ не было, а имелся растянутый плотью рот – кривая замкнутая линия – и окропленный смертью контур. Губы? Кто-то сказал, что самый плохой орган для поцелуев – губы в том смысле, что они окаймляют ротовое отверстие, предназначенное для приема пищи.

Юрий протер глаза.

Причем здесь губы?

Речь шла о частном письме к Сокольскому.

В общем, старик, есть вопрос: как ты на это всё (на мироздание) смотришь? Какие мысли, или намеки на мысли появляются? Трудно представить, что все предметы и явления не имеют смысла; или природа, космос, вселенная… Мир, наконец-то, не нуждается в целях и смыслах? Он/она/оно самодостаточны?».

Если сосредоточиться на несколько минут, то выходит, что вот это лето, этот день, это прибытие поезда на платформу Московского вокзала и выход на Кировскую сторону, воспринимаются людьми как нечто обыкновенное и должное, и не стоит задумываться над этим, а нужно плыть по течению потока, который вынесет тебя из подземного перехода на площадь Революции, откуда ты отправишься домой и приедешь в собственную квартиру, а с наступлением ночи ляжешь спать и забудешь о разнообразных смятениях ума, что вызваны различными по ясности мыслями. Сон, как сильный ветер, сметет тревожность, оставив чистый лист вместо тысячи знаков и сотни слов о метафизическом танце мироздания.

Но Юрий даже не успел лечь, когда зазвонил телефон. Он решил, что Сокольский желает узнать как дела, как доехал, но в трубке прозвучал незнакомый мужской голос:

- Здравствуйте, товарищ Храпачёв. – и, замявшись, незнакомец добавил: - Юрий Владимирович.

- Алло, кто это?

- Ершов, Мэл Григорьевич.

- Мне кажется…

- Да, возможно, вы меня знаете, но не лично, а со слов вашего знакомого, я имею в виду Антона Андреевича Сокольского. Он рассказывал обо мне вам наверняка. События середины мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Берлин. Помните? – Еще одна пауза. – Я звонил товарищу Сокольскому домой, там никто не взял трубку. Надеюсь в будни застать его и вас непременно.

- Кто вы?

- Я не хотел бы распространяться о себе по телефону и готов всё рассказать при личной встрече. Я знаю, что вы работаете вместе. Но дело касается товарища Шаталова. Вот всё, что я могу сказать.

- Простите… При всем уважении, я ничего не понял.

- Не хочу давать повода для беспочвенных домыслов. Понимаете? Поэтому вы меня извините за туманный разговор. Просто звоню предупредить о нашей будущей встрече.

«Для чего предупреждать?» - хотел спросить Юрий, но сильнее сжал губы, вспомнив о разговоре про Даниэля и Синявского, затем вспышкой мелькнуло: «Кто-то сдал, но кто? Глебыч? Не похоже на него. Да он и не знал о том, что…».

Поведение Ершова, если это его настоящая фамилия, насторожило, ибо было нелогичным. Юрий вернулся к не прозвучавшему вопросу и корабль здравого смысла ударился о скалу то ли неведения, то ли непонимания. Храпачёв не мог понять: зачем предупреждать, если можно не делая сего, а, используя эффект неожиданной встречи с органами, а Ершов явно говорил от их имени, застать врасплох? Или здесь не иначе кроется уловка? Ведь он – Юрий – может встретиться с Антоном и сговориться с ним, чтобы были одни и те же показания, но (проклятая вариативность ходов!) в этом и заключается, видимо, уловка, точнее, провокация. Они проверяют, поэтому мудрее замереть, как животное, почувствовавшее хищника. Уж мысли-то они прочитать не смогут в отличие от четких действий, ибо по ним можно судить, о чем примерно думал человек и почему выбрал именно эти действия.

Зазвонил телефон. На том конце провода был Сокольский.

Он напомнил Юрию о Берлине в 1945-ом году. Напомнил их первую встречу, при которой он и рассказал о пятнадцатом мае в столице павшего Рейха, о своих тех ощущениях. Он четче обозначил слова «эти ощущения» - повторил два раза словосочетание, ибо оно было важно, как были также важны возникшие ощущения от рассказа Сергея.

- Помню. Да. Ты рассказывал.

Юрию показалось, что он промямлил в трубку, точно не испытывая интереса к словам Антона, но на самом деле за безразличием скрылось удивление и трепет перед грядущим. Ершов. Но Юрий не обронил ни слова о нем, ни о телефонном разговоре с ним. Прошлое порой имеет свойство умирать не до конца, а серым зомби блуждать где-то в далеком уголочке пространства и вдруг сбрасывать маску живого мертвеца и представать в полный рост – живым, как настоящее.

Он положил трубку, а где-то одновременно в голове и за спиной продолжали звучать короткие хрипловатые гудки.

Завтра будет понедельник.

Может, сейчас стоит перезвонить Сокольскому и всё рассказать? Нет. Надо помнить о провокации.

Юрий разжал пальцы, сжимавшие гладкий пластик телефонной трубки, почувствовал потную ладонь и уговорил себя, что завтра обязательно пойдет пораньше, перехватит Антона до начала работы и обязательно предупредит.

Юрий опустил взгляд на зеленый телефон, на мирно лежащую на рычажках трубку. Далее взгляд скользнул на черный спирально завивающийся провод, соединяющий трубку и аппарат, на диск из прозрачного пластика с десятью отверстиями, из которых глядели цифры от единицы до нуля, расположенные против часовой стрелки, на металлический зуб ограничителя. Он увидел новое свойство домашнего телефона: монументальность в сочетании с независимостью от естественных изменений пространства и времени.

То, что случилось сейчас, стоило забыть или потерять за плохо проницаемой дымкой из суетных забот.

Новый день начался как обычно, но он вспомнил слова Ершова и не удержался и позвонил Антону (черт с ними, пусть наушничают!).

- Слушай, есть вопрос.

- Говори, - сонно ответил Сокольский.

- Не сейчас, некогда. Он длинный, то есть ответ должен быть длинным. Пораньше сможешь выйти? Пересечемся перед работой? Это личное.

- Личное? Хм. Звучит странно. Ладно. Тогда не задерживай. Буду собираться.

- Пока.

И полчаса спустя, заинтересованный телефонным утренним диалогом, Сокольский первым после приветствий спросил:

- Ну, и?

- Ершова помнишь?

- Да, вчера ж говорил. Берлин. Сорок пятый год.

- Я о другом. Он мне звонил. Перед тобой.

Антону почудилась дверь, открывшаяся настежь порывом прохладного ветра из прошлого. Воображаемые воздушные массы окатили с ног до головы.

- Ты-то здесь причем?

- Шаталов.

- Кто такой Шаталов?

- Забыл? Или я не говорил? Глебыч.

- А, так его фамилия… - Храпачёв кивнул. – Но я его не знаю, если не считать встречи на раскопе в выходной. Ты с ним больше знаком. В общем, не понял, в чем соль?

Теперь это были не порывы, минувшее завыло и задуло, пробирая до костей, и Сокольский машинально стал искать в своем воображении укрытие от прошлого.

Юрий кратко изложил содержание беседы по телефону.

- Действительно, странно. Если его интересует Шаталов, то… Причем здесь ты, тем более я, мог ведь с Глебычем связаться? – Юрий пожал плечами. – Ну, что мы сможем рассказать? Конечно, ты больше знаешь, я – меньше: только тот эпизод. Так?

- По крайней мере, нужно дуть в одну дуду.

- Естественно, в одну.

- Хорошо. Тогда расходимся?

-Погоди, есть предположение… - Сокольский поймал невидимую нить рассуждений. – Предположение, что всё это касается молекулярной биологии.

- Конкретно нашей работы? Но мы-то, можно сказать, теоретическими изысканиями…

- Я помню. Составление ДНК-карты человечества, но откуда приходят сведения для нас? А приходят они с археологических раскопок в том числе.

- Ты думаешь, Ершов узнал о происшествии в лесу? Но мы-то голое дитя не видели, я-то решил, что Глебычу показалось спросонья, или исчезновение останков неолитического ребенка как-то важно для Комитета?

- Возможно, важно.

- Как-то всё на соплях держится.

- Да. Самое неприятное то, что нас будут спрашивать по отдельности.

У Сокольского не повернулся язык сказать «допрашивать», потому как не верилось в заинтересованность Комитета, даже слежка с его стороны выглядела плодом больного конспирологией ума, ибо Антон намеренно принял решение «уйти с радаров», не «попадаться в прицел внимания», оттого и выбрал такое направление в молекулярной биологии, чтобы быть подальше от переднего края науки, но и не хотелось зарываться глубоко в тыл и не прослыть никому не нужным. Ему удалось сохранять баланс между научной нужностью и любопытной темой. Он видел ту мысленную мозаику, которая, постепенно собираясь, открывала все дороги, ведущие на территорию Африки, где затягивался в доисторические времена главный эволюционный узел, где жила митохондриальная Ева – прародительница всего человечества. В государстве с официальной атеистической идеологией слово с ветхозаветным душком – Ева – могло прийтись не ко двору, поэтому стоило выбрать нейтральное и языческое: прародительница, или лучше прародители. Женское имя, кроме библейского значения, вспоминалось в связке с фамилией Браунов, но очень хотелось подарить Еве третье значение – митохондриальная прародительница.

Сокольский ошибся насчет раздельного допроса. В обед их вызвали в директорскую комнату для совещаний, что располагалась слева от приемной. Приемная пустовала: секретаря попросили выйти на время обеда.

В комнате для совещаний, кроме директора за переговорным столом сидел Ершов. Говорил только он.

- Вы встречались с Шаталовым Сергеем Глебовичем?

- Да.

- Вы говорили с ним на раскопках неолитического захоронения, которое было обнаружено недалеко от деревни… - Ершов посмотрел в сторону, словно кого-то увидел, но не стал называть населенный пункт. – В пятидесяти километрах от областного центра? От города Горького?

- Да.

- О чем вы говорили?

По очереди они рассказали о беседе на раскопках, припоминая детали.

- Хорошо... Извините, вы не могли бы выйти ненадолго.

Просьба относилась к директору.

Когда тот покинул комнату, Ершов продолжил:

- Дело в том, что дитя в лесу есть эпизод, в который трудно поверить, но он реально случился, если это и было расстройством ума товарища Шаталова, что закономерно. Вы понимаете, о чем я?

- Нет.

- А что случилось с ним? – спросил Юрий.

- Во-первых, встреча человека с обнаженным ребенком в лесу не единичный случай. Больше не имею право что-то добавить. Во-вторых, товарищ Шаталов попал в больницу с онкологией. Мы думаем, это связано с раскопками, но не с песчаной плитой и не с человеческими костями, обнаруженными в захоронении. Везде были следы радиационного заражения, но они вторичны, скажем так. Источник излучения не найден. Понимаете?

- Нет.

- Мы тоже пока не понимаем.

- Вы допрашивали Глебыча?

Ершов пристально поглядел на Сокольского, убеждаясь, что именно он задал данный вопрос.

- Глебыча? Шаталова не имеет смысла допрашивать. Он расскажет тоже самое, что и вы. Хоть неофициально, хоть под запись.

«Значит, допрос был, и Ершов просто сверяет показания, зачем же не сказал прямо?», - удивился Сокольский.

- Если у вас есть вопросы, задавайте? – продолжил Мэл Григорьевич.

- Зачем мы понадобились?

- В качестве свидетелей. Еще вопросы?

- Вопросов нет.

- Тогда всё.

- Погодите… - Антон вспомнил схожесть ощущений от рассказа Сергея и ощущения двадцать один год назад. – Это связано с тем покушением в сорок пятом году в Берлине?

- Дело немецкого снайпера к теме нашей беседы не относится. - Ершов перевел взгляд на Храпачёва. – Товарищ Сокольский вам всё рассказал о том странном инциденте, верно? Если не рассказал, то расскажет.

Мэл Григорьевич, ничего не говоря, встал из-за стола и вышел за дверь, послышались приглушенные голоса – Ершов беседовал с директором. Диалог оказался коротким обменом фраз, которые не возможно было разобрать за прикрытой дверью.

Затем появился директор и спросил:

- Вы чего сидите? Всё закончилось. Вы свободны. Товарищ Ершов ушел. Он остался доволен, но просил молчать о том, сами понимаете о чем, и не расспрашивать вас.

Странный осадок остался в душах Антона и Юрия от скомканной беседы, которая не походила как на беседу, так и на допрос. Больше походило на прощупывание почвы и на желание зацепиться за живого человека, размотать клубок загадочности и отыскать очевидное среди невероятного, но кольца тайны оказались прочными и непроницаемыми, даже если отбросить происшествие названное «дитя в лесу», сославшись на то, что это работа психиатра, ибо галлюцинация есть галлюцинация.

Ершов остался довольным на словах – он так и заверил директора научного института, – но на деле шестым чувством выловил из напряженного воздуха, будто застекленевшего, крохи и толики простой истины: они – Сокольский и Храпачёв – свидетели и не более. Причем свидетели косвенные. Если они захотят рассказать о «галлюцинации», пусть болтают, никто им не поверит, ибо они знают загадочную историю со слов знакомого. Сокольский и Храпачёв находятся в опосредованной связи с Шаталовым. Здесь не было их намеренного желания присоединиться к загадочному событию, получить непонятно какую выгоду. Говоря сухим юридическим языком, состав преступления не найден; они не имели отношения к инциденту в лесу, здесь сыграло роль человеческое любопытство, которое не надо обвинять в том, что оно действует именно так, а не иначе. Любопытство (сколько таких историй припомнить можно) могло сослужить дурную службу, но Юрию и Антону повезло? Видимо, повезло.

И повезло не только, как свидетелям, но и как людям, что не знали одного факта – свежая кровь на костях неолитического захоронения. Она была оставлена не участниками раскопок, а кем-то неизвестным и, если верить подробному биохимическому анализу, что имелся на руках Ершова в виде отчета, красный след оставил ребенок, тем самым переводя видение дитя в лесу из разряда фантастических в разряд реальных событий.

Это был тот упрямый факт, громоздкий и угловатый, что невозможно задвинуть в ящик и спрятать от самого себя. С ним придется считаться, только не ясно куда пристроить или направить упрямство новоявленного героя. «Осколок Реальности» – такое имя Ершов придумал для факта, и не сочетался новорожденный факт в алхимическом браке с теми знаниями, которыми располагали люди, но если смотреть с высоты философствующего ума, то можно, в конце концов, и смириться с этим фактом. Ведь есть мнение, сугубо оригинальное и специфическое, которое считает следующее: не существует агностицизма или гностицизма, поскольку процесс познания есть процесс интерпретации объективного мира, а, значит, вопрос не о процессе познания и исследовании среды, а о несовершенстве инструмента познания. Человеческие органы неидеальны, даже научные инструменты имеют предел чувствительности, а главное – сознание людей пытается дать всему наименование: прикрепить слово, знак, символ, а то, что не имеет ярлыка, того и нет в онтологическом поле, хоть оно и присутствует в мироздании. Кроме того, человек ограничен в пространстве и времени – обладает телом, которое смертно.

Ершов припомнил квантовую интерпретацию вселенной, и поток мыслей, как река, плавно и незаметно привел его к умозаключению, а точнее к гипотезе о том, что дитя в лесу есть проявление интерпретации вселенной, будто мироздание имеет внутри себя несколько версий себя. Вариативность. Матрешка в матрешке. Иногда разные версии событий случайно пересекаются, возникает турбулентность на пути естественного течения. Пересечение подобно вспышке. Появляется артефакт – дитя в лесу. Но по форме событие это не есть то, чем видится при первом, втором, да хоть и при последнем взгляде, а кровь на костях – факт, указывающий и подтверждающий гипотезу о несовершенстве человеческого «познания». Всё выше возникшее, правда, гипотеза, оттого и не является окончательным решением загадки. Возможно, квантовая интерпретация мира – аберрация человечества.

«Познание» должно заключаться в кавычки. Для Ершова такое утверждение выглядело полным безумием. Торжество науки, научного подхода к мирозданию, метод соцреализма в искусстве – беспомощная мишура, что подобна фиговому листу, пытающемуся прикрыть человеческий срам, то есть скрыть от самого себя собственную умственную немощь. Видимо, прав старик Аристотель, вводя принцип подражания действительности, которым руководствуется художник. Искусство подражает реальности, но и научный метод является в каком-то смысле подражанием действительности. Только слепец, когда видит в науке полное и окончательное объяснение загадок мироздания, терпит крах, ибо мироздание готовит для слепца неприятные сюрпризы. Их-то слепец и предчувствует не рассудком, а интуитивно, продолжая сдерживать натиск вселенной, но вселенная есть беспощадный рок и никто не сможет разбить оковы рока. Научная картина мира всего лишь картина, как картина в искусстве, то есть точка зрения художника, особый взгляд, интерпретация действительности. И если так, то гипотеза интерпретации получает право на существование.

Ершов, закрыл папку с отчетом и остановил беспорядочный поток мыслей, начавший походить на бурливую горную реку. В потоке мыслей перемешались и спутались всевозможные уровни осознания реальности. Ершов решил подготовить устный доклад для самого себя, чтобы успокоиться и привести хаос в голове к некоему подобию порядка.

Номер один. Инцидент с Чарльзом. Делу присвоили кодовое имя: «Дитя в лесу». Главный участник наблюдает ребенка краткий период времени, затем видение исчезает. Здесь можно облегченно выдохнуть и успокоить себя тем, что этого на самом деле не случилось. Галлюцинация, которая спонтанно, а, возможно, не спонтанно проявилась, до этого дремала подобно личинке в мозгу Чарльза. Имеются психологические предпосылки к ее возникновению, например, усталость в дороге. Допустимо такое? Вполне. Да, и еще. Упоминался несуществующий автор несуществующего произведения. Это поздняя вставка. Возможно, вставка сыграла роль палимпсеста для какого-то важного факта, который хотели скрыть. Какой факт, неизвестно. Таким образом, документальная история всё равно (пусть она и документальна) имеет вымышленные детали, и чем дольше она живет, тем больше обрастает подобными деталями, хотя свершившееся событие обязано застыть, попав в плен к прошлому, но нет, оно не статично, оно движется, изменяется и развивается. Парадокс? Нет. Тогда что? – Особенности человеческой памяти, особенности восприятия истории.

Номер два. Случай на раскопках неолитического захоронения. Тот же сценарий, но свежая кровь отметает версию о галлюцинации, и вот тут мыслительный процесс хулигански стопорится кем-то «свыше»; так резко замирает велосипедное колесо, если между спиц попадет длинный и твердый предмет. Крутить педали ума невозможно, и транспортное средство падает вместе с седоком. Ершов представил, как он валится на грунтовку в дорожную пыль. В детстве подобное случается не раз, но встанешь, отряхнешься, избавишься от помехи, поправишь спицы, сядешь на велосипед и отправишься дальше. Такого уровня сравнение не подходило, ибо у Мэла никогда в детстве не было велосипеда, да и в целом, как бы он не напрягал ум, так и не смог увидеть ту самую метафорическую палку, которую необходимо вынуть из колеса. Еще бесило (очень точное словечко!), что кости ребенка исчезли. Не воскрес же он и облекся плотью и кровью, а затем сбежал?! Религия – опиум для народа, но не она, а те явные сказки, чудеса другими словами, что служители культа пытаются выставить как реальные события. Чудо как исторический факт – смешно. Фокусник тоже кое-чего показывает, но никто не мнит его волшебником, ведь технология «чуда» ясна: быстрота рук в сочетании с простыми уловками.

Шаталов знал о свежей крови и тоже был в растерянности. Полезное удивление ума, которое должно бы породить решение головоломки и разгадать все горизонтали и вертикали кроссворда, оказалось бесплодным. Сергей также как и Ершов попал в логический тупик, и стало ясно, что либо обман здесь, либо наука бессильна. Два фрагмента мозаичного полотна – кровь и исчезновение детских останков – никак не хотели вставать на место.

В онкологическом отделении Шаталов коротал последние дни, а сознание догорающей звездой продолжало свое привычное коловращение и это спасало не от смерти, а от ее ожидания, будто ты еще есть, а ее пока нет, но когда она явится, ты как нерадивый гость не успеешь на последний пир. Сергей отпустил сознание точно дикого зверя в чащу неведомого, но продолжал следить за ним пристально и пристрастно. Он видел, как сознание выбралось на петлистую тропку мифа, где неолитическое дитя воскресло и сбежало из леса, а капельки свежей засохшей крови оказались кусочками ее души, а еще говорящей стигмой, что кровь есть малое знак жертвы.

Какой же это все-таки нонсенс, все эти странные мысли по поводу и вокруг ночного происшествия на раскопе, они создают преграду между…

- Вы всегда так сосредоточены. – Шаталов не ответил на замечание врача. – Это хорошо, что вы весь в себе. Вы думаете о работе?

- Ну, да.

- Археология... В детстве она кажется загадочной и важной.

- А сейчас рутиной?

- Не знаю. – Врач посмотрел на наручные часы. – Я же не археолог. Сами скажите.

- Скажу одно: я столкнулся с загадкой. Действительно, серьезной загадкой, что… Крах мировоззрения случится, если ее не объяснить логически. Есть тайна, выходящая за рамки науки, это как весеннее половодье готовое затопить всё и всех.

- Это хорошо, - слова врача прозвучали заторможено, точно по инерции, будто рот отделился от мыслительных процессов и получил автономию от мозга.

Видимо, поймав зыбкое состояние собственного ума, врач сосредоточился на внутренних ощущениях и, чтобы не потерять их выдал вновь вербальный маркер:

- Это хорошо.

- Доктор?

- Если хочется, то называйте меня по имени и отчеству. Анастас Ильич. Доктор – это ученая степень, поэтому правильнее говорить «врач».

- Вы…

- Да, я вспомнил. В медицине есть одна загадка, но о ней я расскажу потом. Простите, времени нет.

Врач, бросив взгляд на часы, покинул палату.

Сергей остался озадаченным. Его тайна отступила на задний план и слегка затерялась в дымке беспорядочных слов, крутящихся в голове. Какая тайна может быть в профессии врача? Хотя нет, причем здесь профессия? Врач врачом, но специализация онкология. Раковые заболевания. Следовательно, Анастас Ильич, наблюдая за пациентами, обнаружил нечто интересное. Шаталов удивился себе: он отстраненно отслеживает текущие мысли и обстоятельства, будто это не он сам, а только физическая оболочка, находящаяся в онкологическом отделении. Тело – не он, и это оно имеет паспорт гражданина СССР, а трехсоставное имя – Сергей Глебович Шаталов – ярлык, который оно добровольно приняло.

Тогда, кто он, если не тело?

Человек приходит в этот мир голым во всех смыслах, и только окружение наделяет его национальностью, идеологией, языком, культурой и прочим, и прочим. Так ли это? Можно оспорить. Можно согласиться. Человек – чистая доска, или же имеется то, что принадлежит ему до жизненного опыта, если не учитывать физическую оболочку с ее желаниями и инстинктами?

Слова о тайне были брошены в воздух, и, казалось, они зависли в нем, пока Анастас Ильич не пришел и не развеял их речами своими. Он начал говорить без подготовки:

- Есть одна медицинская тайна. Она касается раковых заболеваний. Раковые клетки это злокачественные, скажем так, организмы, что замещают собой здоровую среду. Болезнь можно затормозить, правильнее говорить, добиться ремиссии при помощи химических препаратов. Некоторые смельчаки, я читал, предлагают локальное воздействие жестким модулированным излучением, но есть сыворотка, которая побеждает болезнь…

- Анастас Ильич, вы сейчас фантазируете?

Врач, странно посмотрев на Шаталова одновременно сквозь него и удивленно, как будто внезапно обнаружил Сергея в палате, ответил вопросом на вопрос:

- А как глубоки ваши знания в медицине?

- Да никак не глубоки. Специфичны. Узко направлены. Конечно, есть база, которая применяется для археологических изысканий. Например, определить по останкам вероятную причину смерти. Это сродни работе патологоанатома, но ближе к эксгумации, или среднее нечто, хотя сравнения здесь неверны, ибо специфика, как я уже говорил.

- Ясно. Постмортальный анализ, - пробубнил под нос врач.

- А что же касается онкологии, то тут я профан.

- Значит, не имеет смысла показывать мои медицинские записи.

- Говорите прямо, Анастас Ильич.

- Есть экспериментальный образец сыворотки мной выведенный. Его я испытал на собаке. Я целенаправленно заразил животное, затем ввел лекарство. И оно – животное – излечилось, но это собака, человек – иной случай.

- А как можно заразить раком?

- Трезво мыслите. Никак. Но мне случайно удалось после множества попыток. Вот именно этого я и боюсь, что случайность сопутствовала мне, и случайность исцелила собаку.

- Вы дали ей иммунный стимулятор?

- А вы говорили, что профан в этой области. Рак это сбой ДНК. Когда ее многократно пытаются разрушить, то есть разрушить на молекулярном уровне, то рано или поздно ДНК сдает позиции. Сбой вызывает аномальное деление каких-то клеток, они и становятся опухолью.

- Это понятно.

- Если давать организму иммунные стимуляторы, то вероятность возникновения рака снижается, но не исключается. Но вот что делать, если рак уже есть?

- Сыворотка?

- Верно. Направленная иммуношоковая терапия. Направлена она на восстановление ДНК. Раковые клетки не затрагиваются. Рак – это следствие, а нужно бороться с причиной – сбой ДНК.

- Но ведь это невозможно. С человеком.

- Пока невозможно.

- То есть, вы хотите получить от меня письменное согласие на эксперимент?

- Да. Желательно. Но не сейчас. Время подумать есть.

Слова в предложениях распались как хлипкий каркас на элементы, что изначально пригнали друг к другу ненадежно – такое впечатления произвела речь Анастаса Ильича на Сергея.

- А если ваша сыворотка… Ну…

- Не сработает? Это будет подобно иммуностимулирующему уколу. Немного ввиду вас в фармацевтику. Любое лекарство состоит из нескольких частей. Первая – главная – активное вещество. Оно и производит всю работу. Второе – вспомогательное – оно подспорье исцелению, хотя само и не исцеляет. Третье – среда, в которой и происходит реакция, это третье наподобие необходимого носителя, который доставляет лекарство до очага недуга. Так вот если первое не срабатывает, то второе и третье никак не вредят организму. – Длинная пауза, после которой врач закончил: – Так что оставлю вас наедине с вашими размышлениями.

Появилось два пути у Шаталова, в конце которых маячили две двери. Одна из них очевидная и понятная, не принимающая сослагательных наклонений, вторая – призрачная, сквозь нее шагнёшь и не заметишь, как окажешься перед первой дверью.

Имелся ли выбор, или в таком положении никакого выбора не существовало, а жила и горела надежда, и огонь ее, не ясно каким топливом поддерживаемый, трепетал, и из каких темных закоулков сознания поступал мысленный кислород, помогавшим жару, и был ли жар полезен?

- Да, мне нужно подумать, - ответил Сергей.

Врач кивнул и, вставая, добавил:

- Завтра?

- Да. До завтра, пожалуй.

Надежда горела, но медленно таяла, как его тело. Анастас Ильич ничего не обещал, ничего не сказал определенного, насколько велика вероятность благополучного исхода, он и сам, верно, не знал, а кроме того, любое лекарство теряло свою силу, если недуг запущен. Пока Сергей не ведал ответа на сложный вопрос, не ведал он его и когда они спустились ночью в подвал под больницей.

- Здесь медицинские склады, - зачем-то пояснил врач.

- Ясно. И здесь…

Откуда-то появился черный пес и заюлил у ног вошедших людей.

- И это в медицинском учреждении, - тихо заметил Сергей, имя в виду собаку.

- Что вы сказали?

- Так ничего. Просто хотел узнать…

- Хороший песик. Хватит. Я сегодня тебя кормил, так что успокойся. – Анастас Ильич потрепал мохнатую голову пса. – Я отвел отдельную себе комнатку для экспериментов.

- Вам не кажется странным?

- Странным что?

- Ну, то, что…

Врач остановился, его спина напряглась, он, обернувшись и сосредоточенно вглядевшись в лицо Шаталова, выдохнул облегченно и промолвил:

- Меня не уволят. Просто они не догадываются.

- Нет. Я не об… – Шаталов быстро нашел иную тему для разговора. – Я не то… Я кое-чего хотел спросить.

- Спрашивайте, не стесняйтесь.

Они подошли к двери помещения, скорей всего подсобного, вверху светилась лампочка, изливая синий свет.

- Сколько людей вы спасли?

- Вы же знаете ответ, так?

- Вы в палате не говорили о людях. Только о собаке.

- Верно. Не хотел открывать всех карт, чтобы свободный выбор остался за вами.

Кажется, у этого странного врача имелись ответы на все вопросы, или он так мог говорить, что создавалось впечатление всезнания.

Анастас Ильич извлек из кармана брюк ключ с самодельным ярлычком. Сергей легко прочитал: «А.И.Ш.». Ясно, инициалы.

- А как ваша фамилия.

- Шатаницкий. Я разве не говорил?

- Нет.

- Странно, мне казалось, я всегда всё помню, и… - Ключ вошел в скважину. – Надо же, экая оплошность невразумительная. – Ключ повернулся и дверь приоткрылась. – Но ничего в следующий раз… Сергей Глебович, что с вами?

- Холодно.

- Естественно. Подвал же. Да и тут вентиляция устроена таким образом, чтобы загонять холодный воздух сюда. Я-то уж привык.

- И всё-таки прохладно.

Сергей зябко пожал плечами.

- Да. С непривычки.

- Холод навевает странные мысли.

- Какие?

Врач, взявшись за ручку, бесшумно повернул ее.

- В не лучшее время мы пришли сюда. Может, стоило завтра? Вот такие мысли.

- Вообще, Сергей Глебович… Ничего, что я вас по имени-отчеству?

- Ради Бога.

- Вообще, Сергей Глебович, странно ждать благоприятного времени. Бери быка за рога, как говориться, а бык – есть символ языческого божества – Юпитера, поэтому мы сейчас подобны богам. Извините за пафос.

Дверь распахнулась шире. Полился яркий ядовито-синий свет, и глаза Шаталова еще долго привыкали к нему после подвального полумрака. Когда же они привыкли, то в мыслях своих он согласился с Анастасом Ильичом про быка, которого надо приручить, а также то, что не существовало никакой иной благоприятной эпохи, а также не было в прошлом золотого, серебряного, или иного металла века. Имелся огромный космос во всех немыслимых и мыслимых изменениях и вариациях, где каждый человек – отдельно взятая звезда. Она проходит вселенский цикл, продиктованный пространством и временем. Она рождается, живет и умирает, но смерть оказывалась не концом, а всего лишь крутым поворотом в иную материальность, оттого-то звезды и горят ярче и вспыхивают в конце цикла.

- Анастас Ильич!

- Да?

- Я, пожалуй, вернусь в палату.

- А сыворотка? Она не будет ждать.

- Я передумал.

- Тогда до завтра, а лучше на следующей неделе? Верно?

Сергей, задумавшись, опустил взгляд и увидел черного пса у ног врача. Врач сидел на стуле, откинувшись на спинку. Правая рука Шатаницкого покоилась на голове животного, пальцы, запутавшись, утопали в длинной угольного цвета шерсти, а левая рука лежала на небольшой книге, пятерня уверенно касалась твердого переплета.

Врач, не дождавшись ответа, проговорил:

- Что ж, это ваш выбор, но я терпелив, то есть, хотел сказать, я надеюсь.

- Прощайте.

- Может, до свидания?

Сергей окинул последним взглядом Анастаса Ильича, и на мгновение почудилось, что в своей короткой жизни он когда-то встречался с врачом. При этом встреча случилась на рассвете собственного бытия, когда всё залито ярким белым светом, когда ткань его проникает во все извивы души и мира, и только тощие тени способны выживать при подобном освещении.

Анастас Ильич после своего отчасти робкого, отчасти интеллигентно-настойчивого «Может, до свидания?» ничего не произнес и растаял, как растаял бы туман ночной в лучах утреннего солнца.

Сергей редко вспоминал визиты Шатаницкого, но чем дальше, тем реже делал это, и только в свете курьезного случая – посещение подвала больницы – возвращался к эпизодам. Тот поход вниз Сергей порой еще называл несмешным анекдотом. Шаталову не верилось в существование Анастаса Ильича, как не верится в далекое детство, что забывается как смутный сон. Позже Сергей заметил, что врач перестал появляться в палате. Но мало ли, бывают разные причины не появляться. Например, другие пациенты, наконец, отпуск. Последнее, посчитал Шаталов, пожалуй, самое вероятное, в пользу оного говорило долгое отсутствие, хотя на самом деле сам Шатаницкий не исчез для мира. Он переместился в пространстве и времени, причем недалеко. Его ждали в другом месте. Это место было кабинетом Таласова, который наконец-то обзавелся секретарем, что был вторым членом из действующей двойки специального отдела 2 – Беляков Сергей Иванович.

Таласов сидел за столом. Рядом с ним в ожидании в мягком кресле, удобно расположившись, Ершов. Борис Леонидович, обратив взгляд к Мэл Григорьевичу, произнес:

- Похоже, он задерживается. – Посмотрел на настольные часы. – Ну, время-то есть у нас, верно?

Вопрос остался без ответа, зависнув в мягкой и теплой тишине. Ершов, видимо, слышал, но не осознал значения звуков и смысла движения губ своего непосредственного начальника. Глаза Ершова были отведены в сторону, и луч внимания скользил наискось вниз к входной двери.

- Да. И все-таки, - вдруг вымолвил Мэл Григорьевич.

- Говорите, говорите…

- Да, собственно, есть вопрос.

- Смелее, - подтолкнул собеседника Таласов. – Мы здесь общаемся неформально. Представьте себе дружественную беседу двух недавних знакомых.

- Что мы ждем от Шатаницкого?

- Я жду от вас… Кстати, вы с ним лично знакомы?

- Фамилию слышал краем уха. Но нет, не знаком. Так что вы ждете от меня?

- Он расскажет нам одну историю… - Таласов произносил слова, не торопясь, вставляя перед каждым секундную паузу. – История эта, с его точки зрения важна и связана с нашими инцидентами.

- Дитя в лесу?

- Именно. Чарльз Джеймс Бизли и Шаталов Сергей Глебович. Ваши действия: выслушать историю и его версию случившегося и присмотреться к Шатаницкому. Я бы так обозначил текущую задачу.

- А его история это еще одно дитя?

- Нет, не дитя, а…

Зажужжал селектор, и голос Белякова бесцветно произнес:

- Борис Леонидович, товарищ Шатаницкий на месте.

- Пусть войдет. И да, пока он у меня, ни с кем не соединять. Независимо от срочности.

- Понял, товарищ Таласов.

Секунду спустя дверь открылась, и Ершов впервые увидел этого человека. Не был он не высок, не низок, не худой, не толстый. Самая обычная комплекция и самая обычная внешность. Единственно, за что сразу зацепился глаз Мэл Григорьевича – черные с синим отливом волосы и серебряные нити седин на висках.

- Проходите, садитесь. – Таласов рукой указал на свободное кресло.

Шатаницкий, сев, замер в ожидании.

- Это Мэл Григорьевич Ершов. Он заинтересовался вашей историей и той версии, которую вы нам сейчас расскажите, - сказал Борис Леонидович. – Поэтому без прелюдий начинайте.

- Это, товарищи, случилось весной, даты точной не знаю, в шестьдесят втором году. То есть четыре года минуло. При первом взгляде на это происшествие ничего особенного нет. Вот что лежало на поверхности данного дела. Некая Анастасия Семенова, гражданка тридцати двух лет, сейчас ей, соответственно, тридцать шесть, была обворована. Вор интересовался шкатулкой. Она была опустошена. Украдена бижутерия золотая и серебряная с полудрагоценными камнями, и только ключ от квартиры остался лежать на дне, но он не от квартиры гражданки Семеновой. Выяснился интересный факт: данный ключ, как утверждала вышеозначенная гражданка, не только не ее, но она настаивала, что впервые его видит, то бишь, скромный металлический предмет подбросили. Следствие убедилось, что ключ от английского замка не подходит ни к чему в квартире Семеновой. Кроме того, позже этим делом заинтересовался Комитет, в частности Соловьев Сергей Сергеевич.

- На самом деле нет, - перебил Шатаницкого Таласов. – Я уже выяснял, что Соловьев Сергей Сергеевич не значится в Комитете. Такого сотрудника нет, и по описанию внешности даже такого человека не существует. И вот поэтому, первоначально, этим делом и заинтересовался сам Комитет, но…

- Но со слов свидетелей, - продолжил Шатаницкий, готовясь перейти к сути происшествия четырехгодичной давности, - этот Соловьев интересовался именно в большей степени ключом, и как бы вскользь говорил, что ключ от важной двери в этом доме и конкретно в этом подъезде, где проживает гражданка Семенова. Дверь же имеет значение для мира…

- Стоп, - вдруг вымолвил Ершов. – Простите, что прервал.

- Ничего. Не извиняйтесь.

- Для мира? Вы сказали…

- Не я сказал, а человек, выдававший себя за Соловьева. Это его точные слова.

- Для мира?

- Да.

- Подозрительно.

- Между прочим, - сказал Таласов, вновь поглядев на настольные часы, - к делу подключилось ОБХСС.

- Надо же.

- После того, как заинтересовался Комитет. Но продолжайте, товарищ Шатаницкий.

- Да я, собственно, всё и рассказал. Теперь могу перейти к своей гипотезе.

«Мог бы и быстрее перейти к сути, - подумал Ершов, рассматривая Анастаса Ильича, - к чему тянуть? Гипотеза, значит. Ну-ну».

- Гипотеза моя, товарищи, это лишь гипотеза. Она покажется безумной, вы точно решите, что я сошел с ума, но согласно ей все три инцидента: с мистером Бизли, с товарищем Шаталовым и появление ключа в шкатулке – имеют один, скажем так, характер.

- А ключ нашли? – спросил Мэл Григорьевич.

- К сожалению, исчез, как и Соловьев, - быстро ответил Таласов.

- Как ключ мог исчезнуть? – удивился Ершов. – Если вы говорите о нем, то, по крайней мере, милиция его видела.

- Верно, Мэл Григорьевич. «Видела» - правильный глагол вы подобрали, - сказал Таласов. – Прошедшее время. Он исчез.

- Выкрали?

- Признаков кражи нет. Именно, что исчез. Испарился.

- Действительно, странно, - вымолвил Ершов и обратился к Шатаницкому: - Вы сказали об общем характере трех событий. В чем конкретно проявляется характер?

- То, что они загадочны.

- Это очевидно. Но?

- Но я считаю, что ключ открывает дверь между мирами. Гипотеза многовариантной вселенной. Тем самым, дитя, которое видел Чарльз Бизли, и дитя на раскопках неолитического захоронения есть проявления временного открытия дверей между мирами.

- Это антинаучно, - сделал вывод Ершов. – Больше похоже на фантастический роман.

- Верно. Антинаучно, - поддержал Таласов, - но с другой стороны, Мэл Григорьевич, раньше считалось антинаучным, что земля шарообразна, и что она вращается вокруг солнца.

Борис Леонидович попросил Ершова присмотреться к Шатаницкому, и Шатаницкий не вызвал доверия по двум причинам. Во-первых, Ершову не понравилась осведомленность Анастаса Ильича о делах второго спецотдела. Откуда у руководства такое доверие к этому человеку? Во-вторых, его смелая гипотеза о дверях между мирами пахла безумием, а точнее, это был тяжелый запах психиатрической больницы, однако сам Шатаницкий признал, если не состоятельность, то скоропалительность смелого предположения, граничащего с мракобесием.

- Вы свободны, товарищ Шатаницкий, - закончил встречу Таласов. – Ну, твои впечатления? – спросил он, когда Анастас Ильич покинул кабинет.

- На чистоту: подозрительный субъект. Где вы его откопали?

- Да как-то сам прибился, - пошутил Борис Леонидович. – Как-нибудь потом расскажу. Я не услышал твоего мнения.

- О гипотезе? Слишком она смелая даже для нашего отдела, и кроме того, если она окажется верной, нам это ничего не даст. Пожалуй, польза от его предположений – информация к размышлению. И всё. Коротко говоря, мне нужно это переварить. Кстати, как насчет родственников умершего Шаталова?

- Шатаницкий, скажем так, сгладил углы. Сам понимаешь, истинные обстоятельства его смерти не должны быть известны ни жене, ни детям, ни родителям, ни другим родственникам ближним или дальним, ведь радиационное заражение организма вызовет много вопросов.

Ершов догадался, где именно «прибился» Шатаницкий – больница. Спецотдел 2 присматривал за Шаталовым, появился Анастас Ильич, возникли вопросы, Шатаницкий, естественно, пошел на сотрудничество, но откуда этот осведомитель знает об инциденте с ключом? Только один ответ: он участник тех событий, или ценный свидетель.

- И на этом, пожалуй, всё, - произнес Таласов.

Ершов встал и покинул кабинет. Плотно прикрыв за собой дверь, он посмотрел на Белякова.

- Мэл, - сказал тот. – Есть вопрос?

- Да. Тебе не надоело бумажки перекладывать?

- Это интересные бумажки. А что?

- Ну, раз так. Что ты знаешь о Шатаницком?

- Почти ничего?

- Возник как черт из табакерки.

- Пожалуй. – Беляков сложил в стопку какие-то бумаги и сосредоточенно посмотрел на Ершова. – Я пороюсь в архивах насчет Шатаницкого.

- Спасибо.

Ершов ушел.

Он понял, что профессионально ревнует к новому осведомителю, и это было недопустимо, поскольку чувствам не место в работе спецотдела 2.