Czytaj książkę: «Грех на двоих. Скорпион в сутане 2»
Пролог. Код выживания
Собор Святого Лазаря умирал красиво. Огромный купол обрушился внутрь с оглушительным взрывом, подняв столб белой пыли и сажи, который на мгновение заслонил луну. Языки оранжевого пламени, подпитываемые старым деревом и ладаном, вырывались сквозь разбитые витражи, облизывая каменных горгулий.
Дамиано лежал под завалом из обгоревших стропил и кусков штукатурки. Его правое плечо горело так, словно в него вгрызалась раскаленная пила, а в ушах стоял сплошной, невыносимый звон. Но самым страшным был звук внутри головы.
Тот самый писк чипа, который раньше был ритмичным, холодным и точным, теперь превратился в хаотичное, захлебывающееся скрежетание, бившее по нейронам.
«Объект... ошибка... Директива 7... сбой системы... Пала... заг... заг... заг... Контакт... Оме... Оме...»
Вспышка боли в затылке была такой силы, что Дамиано выгнулся дугой под тяжестью балки, ударившись лбом о камень. В глазах заплясали багровые искры. Чип, поврежденный ударной волной от взрыва и осколком витража, коротил, посылая в мозг бессмысленные, сводящие с ума импульсы.
И вдруг навалилась глухая, зловещая тишина. Вакуумная, пугающая пустота, в которой слышался лишь треск огня снаружи. Дамиано с трудом открыл глаза. Его зрачки медленно вернулись в норму, но мир плыл. Он больше не чувствовал себя машиной. Он чувствовал себя человеком, у которого сломаны ребра, обожжена кожа и который очень хочет жить. Он буквально выскреб себя из-под обломков, оставляя на камнях клочья сутаны и засохшую кровь. Каждое движение было пыткой. Он не «регенерировал» — он просто выл сквозь стиснутые зубы, переваливаясь через груды мусора. Выбравшись через пролом в стене ризницы, он упал в ледяную траву. Снежинки таяли на его лице, и этот холод был самым прекрасным причастием в его жизни.
— Ева... — прохрипел он, выплевывая серую пыль.
В десяти милях от берега старая баржа «Мария» тяжело переваливалась на волнах, уходя в туман.
Ева сидела в углу тесной каюты. Её трясло. На ней была черная мужская рубашка Дамиано, которую он отдал ей в храме. Она была ей так велика, что сидела как платье, скрывая бедра. Ткань всё еще хранила едва уловимый аромат ладана и оружейного масла. Поверх рубашки на ней была его тяжелая кожаная куртка. Плечи свисали, рукава приходилось подворачивать в несколько раз, но Ева вжималась в эту грубую кожу, словно это была единственная защита, оставшаяся в мире.
Внизу, из-под подола черной рубашки, виднелись её собственные сапоги и рваные черные чулки. Рядом на койке лежала сумка, которую она не выпускала из рук ни на секунду — там, глубоко внутри, лежали серебряный тубус и планшет. Единственные улики, за которые Конклав готов был сжечь всю Европу.
Дверь каюты скрипнула. Вошел Габриэль с кружкой чая. Его взгляд на мгновение задержался на девушке — в этой огромной куртке и черной рубашке-платье она выглядела хрупкой и потерянной, словно тень самого Дамиано.
Ева подняла голову, и её взгляд столкнулся с его глазами — холодными, цвета мокрого сланца. Габриэлю было на вид около пятидесяти, но в его лице читалась та суровая вневременность, которая бывает только у наемников или фанатиков. Седина густо присыпала его виски, контрастируя с темными, коротко стриженными волосами, а глубокие морщины у рта казались вырезанными ножом. На нем была простая моряцкая куртка, пахнущая солью и мазутом, но Ева сразу заметила то, что скрывалось за этой непритязательностью: разворот плеч, бесшумную походку и руки. Широкие ладони с узловатыми пальцами обхватывали кружку так, словно это была рукоять оружия.
— Ты не ела со вчерашнего дня, — мягко сказал он. Голос его был низким и сухим, как треск ломающихся веток.
— Я не голодна, — Ева даже не подняла глаз, прижимая сумку к себе. Она видела на его кисти старый рваный шрам — след от грубого вмешательства, и это заставляло её сердце биться быстрее. — Зачем вы помогаете мне? «Раскольники»... вы ведь тоже из них?
Габриэль присел на край койки. В его неподвижности чувствовалась порода хищника, такая же, как у Дамиано, но лишенная его внутреннего огня. Габриэль казался куском холодного железа.
— Мы те, кто вовремя проснулся, Ева. Я был в «Проекте Лазарь» в первой группе. Нам обещали, что мы будем защищать мир, но нас превратили в цепных псов. Когда я понял это, я инсценировал свою смерть и вырезал чип обычным ножом. Прямо здесь, в порту.
Ева вздрогнула, вспомнив, как Дамиано резал себя в подземелье.
— Твой падре... — Габриэль замолчал. — Если он выжил, он придет. Не потому, что программа велит ему. А потому, что вы теперь связаны чем-то более опасным, чем их коды.— Он мертв, — глухо отозвалась Ева, и слеза наконец скатилась по её щеке. — Собор рухнул у меня на глазах.
Габриэль отвел глаза.
— Таких, как Дамиано, не убивают кирпичи. Их убивает только отсутствие цели. А ты — его цель. Планшет в твоей сумке... там список. Если мы не доберемся до Рима, через 48 часов чипы «спящих» по всему миру перейдут в режим самоликвидации. Начнется бойня.
Ева крепче сжала ремень сумки. Под кожей на шее снова началось то самое жжение.
— Значит, у нас нет времени на траур. Ведите свою баржу быстрее. Мы идем в Рим.
В этот момент на далеком берегу Дамиано поднялся на ноги, опираясь на обломок статуи ангела. Мир плыл перед глазами, но он видел огни уходящего судна. И он знал, что она там. В его куртке. В его рубашке. С его ДНК под кожей.
— Я иду, Ева, — прошептал он, и в его голосе, свободном от машинных интонаций, звучала только человеческая, невыносимая страсть.
Глава 1: Призрачный след
Баржа «Мария» шла тяжело, разрезая густой озерный туман. Ржавый металл палубы под ногами Евы вибрировал, вторя монотонному гулу старого дизеля, но девушка этого почти не замечала. Она сидела на бухте каната у борта, кутаясь в огромную куртку Дамиано. Кожа пахла холодным дождем и им — тем самым терпким ароматом ладана и пороха, который теперь стал её персональным адом.
Ева закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на привычном ощущении в затылке. Раньше там всегда был едва слышный, высокочастотный «писк» — невидимая нить, связывающая её с ним через систему Конклава. Она ненавидела этот звук, считала его цепью, но теперь...
Теперь там была только оглушительная, мертвая пустота.
— Его нет, — прошептала она в туман, и слова сорвались с губ серым облачком пара. — Я совсем одна.
Она была уверена: собор стал его склепом. Ни один человек, даже такой, как Дамиано, не мог выжить в том огненном шторме. Внутри неё всё выгорело дотла вместе с алтарем Святого Лазаря. Осталась только оболочка: рваные чулки, тяжелые сапоги и эта черная рубашка-платье, которая теперь казалась траурным саваном.
— Пустота затягивает, если смотреть в неё слишком долго, — раздался за спиной низкий голос.
Ева не вздрогнула. Ей было всё равно. Габриэль подошел к борту и встал рядом, глядя на темную воду. Его седые виски серебрились в свете палубного фонаря.
— Вы не понимаете, — глухо отозвалась она, не открывая глаз. — Я больше его не чувствую. Чип... он молчит.
Габриэль тяжело вздохнул, его ладонь со шрамом легла на холодный леер.
— Связь через Конклав — это не жизнь, Ева. Это поводок. То, что ты называешь пустотой, на самом деле — тишина. Первая настоящая тишина в твоей жизни.
— Это смерть, а не тишина, — она наконец посмотрела на него. В её глазах, отражавших муть тумана, Габриэль увидел опасный блеск отчаяния. — Зачем вы меня спасли? Чтобы я просто смотрела, как догорает моя жизнь?
Габриэль повернулся к ней всем корпусом. Его лицо, иссеченное морщинами, на мгновение смягчилось.
— Я спас тебя, потому что ты — единственное, что он успел передать этому миру перед концом. Если ты опустишь руки, его жертва превратится в обычное самоубийство. Ты хочешь этого?
Ева промолчала, сильнее сжав воротник куртки. Габриэль не знал, что Дамиано не «жертвовал» собой ради высшей цели. Он просто любил её — так неистово и неправильно, как умеют только падшие ангелы.
— Мы идем в Будапешт, — продолжил Габриэль, возвращая голосу жесткость. — Там у нас есть безопасный дом. Нам нужно вскрыть тубус и планшет. Если мы найдем способ деактивировать сеть, ты будешь свободна. Совсем.
— Свобода без него — это просто длинная дорога в никуда, — бросила Ева, поднимаясь на ноги.
Она побрела в сторону каюты, волоча полы огромной куртки по мокрой палубе. Ева не знала, что в этот самый момент, на другом берегу, среди руин и пепла, Дамиано открыл глаза.
Его чип, разбитый и закоротивший при падении, больше не транслировал сигнал в сеть Ватикана. Для всех мониторов в Риме он был мертв. Ошибка системы. Цифровой труп. Но он дышал — хрипло, со свистом, выплевывая кровь на серые камни.
Он стал настоящим Призраком. Невидимым для техники, но ведомым чем-то, что не пропишешь ни в одном программном коде.
Ева зашла в каюту и рухнула на койку, прижимая к себе сумку с тубусом. Она не знала, что через три дня туман расступится, и на этой самой палубе появится тень из её прошлого. И эта тень будет пахнуть не только смертью, но и надеждой.
Ева не могла уснуть. Вибрация палубы передавалась прямо в кости, а тишина в голове казалась оглушительным звоном. Она вытащила из сумки планшет Дамиано. Экран был треснут, но матовый пластик все еще хранил тепло её пальцев.
Она провела рукой по черной ткани его рубашки, которая была ей так велика, что воротник постоянно открывал ключицы. Ева уткнулась носом в жесткую кожу куртки, пытаясь выудить из памяти хотя бы крупицу того ощущения, когда он стоял за её спиной в соборе.
— Ты не можешь просто так исчезнуть, — прошептала она в темноту каюты. — Ты же обещал, что мы дойдем.
Она вспомнила его взгляд перед тем, как купол начал рушиться. В нем не было фанатизма, только какая-то первобытная, почти животная потребность защитить её. И это пугало её больше всего. Если Конклав сделал его таким — способным любить вопреки программе — значит, они создали нечто, что сами не в силах контролировать.
Габриэль снова возник в дверном проеме, на этот раз без чая. Он смотрел на неё долго, почти тяжело.
— Тебе нужно снять эти вещи, Ева, — сказал он, кивнув на куртку. — Они пропитаны гарью и кровью. На борту есть чистая одежда.
— Нет, — отрезала она, и в её голосе впервые прорезалась сталь, так похожая на интонации Дамиано.
— Это всего лишь вещи.
— Это всё, что у меня осталось от человека, который заставил меня поверить, что я — не просто «Объект Омега», — Ева встала, и полы рубашки качнулись у её колен. — Вы называете это тишиной, Габриэль. Но для меня это — крик. И пока я ношу эту куртку, я слышу его.
Габриэль промолчал. Он видел, как она сжимает кулаки, как рваные чулки подчеркивают её беззащитность и, одновременно, какую-то дикую решимость. Он узнавал этот взгляд. Так смотрели те, кому больше нечего было терять.
— Завтра мы будем в порту, — Габриэль отступил в коридор. — Постарайся не сойти с ума до рассвета. В Риме нам понадобится твой мозг, а не твои слезы.
Дверь закрылась. Ева снова осталась одна. Она подошла к маленькому зеркалу над умывальником. Из темноты на нее смотрела бледная девушка с ввалившимися глазами, утопающая в чужой одежде. Она выглядела как военный трофей, как обломок катастрофы.
Она коснулась шеи, там, где под кожей был спрятан её собственный чип. Он молчал. Но где-то глубоко внутри, под ребрами, что-то продолжало ныть. Это не была программа. Это была живая, кровоточащая рана.
А в это время, далеко позади, в портовых доках, из черной воды медленно выбиралась тень. Дамиано упал на четвереньки, содрогаясь от кашля. Осколок чипа в его затылке в последний раз вспыхнул острой болью и окончательно погас.
Мир вокруг стал серым, лишенным цифровых подсказок и маркеров целей. Но среди этого тумана он отчетливо видел одно: призрачный след баржи, уходящей на север. Он найдет её. Даже если ему придется вырвать собственное сердце, чтобы оно не остановилось раньше времени.
