Czytaj książkę: «Город, в котором я останусь»

Часть I. Вакуум.

Глава 1. Иллюзия контроля.

Кто-то опустился на соседний стул. Тяжёлый древесный парфюм перебил запах дешёвого пива, и рука со стаканом замерла у самых губ. Я ещё не поняла, кто это, а тело уже узнало: спина застыла, по позвоночнику прошёл озноб.

— Давно не виделись, Дамона. — Низкий голос, ни намёка на вопрос.

Я поставила стакан на стойку. Без резких движений.

Дерек Фонтана. Мой бывший опекун. Семь лет его подпись стояла под каждым решением, которое держало меня взаперти.

Полтора года, с тех пор как я сменила имя и город, я позволяла себе думать, что он меня потерял. Значит, всё это время он искал.

Я смотрела куда угодно, только не на него. Сквозь ряды бутылок, на чужие спины, на мокрые следы на полу. Бостонская сырость пробиралась даже сквозь толстые кирпичные стены полуподвального бара на краю университетского квартала. Из колонок хрипели The Killers, басы били в рёбра. Женщины смеялись громко, с отчаянием, цепляясь за чужие плечи, мужчины высматривали добычу на одну ночь. Все пришли сюда за дешёвым забытьём, за правом хоть на пару часов не оставаться наедине с гулом в собственной голове. Я пришла за тем же. Бурбон в моём стакане почти не убывал.

— Если пришёл проверить свои инвестиции, Дерек, ты зря потратил время. — Мой голос звучал так ровно, что мне самой стало не по себе. — Свой чек ты обналичил три года назад, когда я подписала всё, что ты мне подсунул.

— Ты почти не двигаешься, когда злишься. — Он лениво качнул бурбон в стакане, пропустив мои слова мимо ушей. — Голос становится тише, плечи расслабляются. Этому учатся там, где окна не открываются шире ладони.

Я не вздрогнула. Держать лицо я научилась задолго до больницы — в палате, где за каждым движением следили через стекло. Но в ушах лязгнул оконный ограничитель, и во рту появился вкус хлорки и нейролептиков.

Я смотрела на ряды бутылок, пока картинка не погасла.

— Читал моё досье. Похвально, — сказала я и наконец повернулась к нему.

Тёмно-серый костюм без галстука, седина на висках, тонкий шрам на скуле. Никакой киношной угрозы, только тяжёлая, спокойная уверенность того, кто привык распоряжаться чужими судьбами.

— Но вряд ли ты прилетел из Сан-Франциско, чтобы обсудить мою психиатрическую карту.

На скуле у него едва заметно дрогнул желвак. Тёмные глаза изучали меня без всякого выражения, как механизм, который предстоит разобрать.

— Я прилетел, потому что ты начинаешь ошибаться, Дамона. Ты слишком заметно исчезаешь. — Он заговорил тише, но его голос всё равно прорезал басы. — Два имени за три года. Ты не прячешься, ты одержима. И не вспоминаешь только потому, что все силы уходят на то, чтобы не вспоминать.

Внутри шевельнулась старая тёмная тяга. Мужчины в моей жизни были одноразовыми фильтрами, шумом, которым я глушила гул в голове. С Дереком было иначе. Я поймала себя на том, что смотрю на его пальцы на стакане и дышу в его ритме. Этот человек решал, когда мне есть, спать и молчать, пока я лежала в палате, накачанная таблетками. Он знал обо мне всё, что было записано на бумаге, а записано было всё. Три года назад, в кабинете на пятьдесят пятом этаже в Сиэтле, он впервые повернул ключ в двери. Потом поворачивал его ещё много раз, в других комнатах, пока я не купила себе чужое имя. Что было после щелчка замка, я не помню ни разу. Я позаботилась об этом сама.

Рядом с ним не нужно было изображать Кэтрин Вэнс. Он знал, что под этим именем никого нет. И от этой прозрачности меня тянуло к нему так, что становилось тошно.

— Мой контроль тебя не касается. — Я положила на стойку двадцатку и встала. — Надеюсь, обратный рейс у тебя скоро.

Я пошла к выходу, не оглядываясь. Знала, что бежать следом он не станет.

Тяжёлая дверь выпустила меня в полутёмный переулок. Ночной дождь сразу осел на коже мелкой испариной. Пахло мокрым кирпичом и гниющей листвой. Пульс частил и выдавал меня с головой.

Я успела сделать пару шагов, когда от стены отделилась плотная фигура в тёмном плаще.

Я отступила, ища глазами, куда уйти. Но мужчина не двинулся ко мне. Он протянул руку.

— Мисс. Вам просили передать.

Голос без интонаций. На грубой ладони лежал прозрачный пакет с застёжкой. В нём — старый металлический брелок: потускневшая эмаль, мост Золотые Ворота, царапины и почти стёртые инициалы. E.D.

А рядом лежала вещь, от вида которой у меня заложило уши. Мини-кассета для диктофона.

Инициалы. И стена в голове, которую я возводила годами, пошла трещинами.

Как во сне, я протянула руку и взяла пакет. Металл сквозь пластик обжёг пальцы.

Мужчина отступил в тень, на ходу оглянулся на тёмный конец переулка и пропал в сырости.

Я не сразу поняла, что осталась одна. Пальцы так сжали пакет, что застёжка врезалась в ладонь. Брелок забрали у меня в день поступления в клинику, и я была уверена, что его давно нет.

В конце переулка вспыхнули фары. Обычный тёмный седан остановился в двух шагах от меня, щёлкнул замок задней двери. За рулём сидел Дерек. Ни водителя, ни свидетелей — только он, я и дождь.

Я не заметила, когда он ушёл из бара. Курьер оглядывался именно туда. Дерек всё спланировал заранее.

— Садись, — сказал он в приоткрытое окно. Не приказ и не угроза. Он сообщал, что будет дальше.

Я посмотрела на пакет в руке, потом на открытую дверь.

Можно было развернуться и побежать. Раствориться в Бостоне, сменить имя Кэтрин на любое другое и снова попытаться забыть. Но если брелок всё это время был у него, значит, у него было и остальное. Откуда эта кассета, что на ней, что ещё он прятал все эти годы — я не могла дать ему уехать, не узнав этого.

Сесть к нему в машину значило снова отдать ему руль. Он уже держал его все мои семь лет в интернате.

Дверь глухо захлопнулась, отрезав дождь. В салоне пахло дорогой кожей и его парфюмом. Места вдруг стало слишком мало.

Дерек не обернулся. Дворники разгоняли воду по стеклу, машина плавно набирала скорость.

— Ты даже не спросила, что на кассете, — наконец сказал он. — Значит, догадываешься. — Он помолчал. — Можно сменить сколько угодно имён, Дамона. Ты всё равно бежишь по кругу.

Глава 2. Слепая зона.

Дом Дерека стоял на скалистом мысе Норт-Шор, в сорока минутах от центра Бостона. Старый кирпичный особняк, к которому со стороны океана пристроили огромное крыло из матового стекла и чёрного камня. В темноте пристройка казалась кубом, брошенным на край обрыва. Её окна от пола до потолка смотрели на восток, и шторм над Атлантикой бесновался прямо за стеклом, но беззвучно: звукоизоляция съедала ветер, и только снизу, сквозь камень, доходил глухой ритмичный гул прибоя.

Внутри пахло кожей, сигарами и морской сыростью. Дерек провёл меня через стеклянную гостиную в старую часть дома, в кабинет на втором этаже, и швырнул ключи на длинный дубовый стол. В тишине металл резко звякнул о дерево.

Верхний свет он включать не стал. Горела только настольная лампа под зелёным абажуром, и вспышки молний за окном на секунду высвечивали его профиль: щетину, шрам на скуле, похожий в этом свете на глубокую борозду.

Я осталась у двери, чувствуя лопатками металл косяка. В кулаке у меня всё ещё был пакет с кассетой и брелоком. Разжать пальцы я не могла.

— Проткнёшь себе ладонь, — сказал Дерек. Его голос заполнил кабинет и не оставил мне места. — Положи это.

В полумраке он казался высеченным из одного куска. Он не угрожал. Ему это было не нужно.

— Ты привёз меня сюда давать советы по технике безопасности? — Голос у меня не дрогнул, лицо привычно застыло. — Давай пропустим ту часть, где ты изображаешь всемогущего, Дерек. Что тебе нужно?

Он неторопливо снял пиджак и перекинул его через спинку кресла. Потом в три шага оказался рядом. Я не отстранилась. Отступать было некуда, а панику я давно себе запретила.

Его ладонь легла мне на шею. Не удар и не захват: пальцы сомкнулись на коже, нашли сонную артерию и не дали повернуть голову. От него пахло виски и табаком.

— Мне нужно, чтобы ты перестала притворяться мёртвой, Дамона. Зрачки расширены. Пульс скачет. Тело говорит другое. — Он наклонился ближе. — Когда ты вспомнишь, ты придёшь ко мне сама. Больше тебе будет не к кому.

Так уже было. Окно во всю стену, морось над заливом Пьюджет-Саунд, его пальцы на моей шее — и те же слова: «Пульс скачет». Три года назад я сидела так же неподвижно.

Я хотела ответить чем-нибудь ядовитым, но он не дал. Шагнул вперёд, и я отступала, пока поясница не упёрлась в край стола. Пакет выскользнул у меня из пальцев и упал на ковёр.

Он не рвал на мне одежду. Дерек никогда ничего не рвал. Он забирал. Каждый раз.

Оставалось дождаться конца. Если меня здесь нет, он не может меня задеть.

Я закрыла глаза, и сработал старый механизм. Так меня научили в интернате: не дёргаться, не спорить, переждать. Так я пережила его кабинет в Сиэтле. Реальность послушно распалась на части.

Давление чужого тела. Сбитое дыхание. Гладкое дерево под спиной. Я не сопротивлялась — я уходила.

Вдруг он замер. Я открыла глаза, сбитая с толку паузой, и увидела, как он не спеша тянется к краю стола.

Старый коричневый конверт шлёпнулся мне на грудь. Из-под надорванного клапана выползли бумаги, и свет лампы упал прямо на верхний бланк. Я не хотела читать. Глаза прочли сами.

ИНТЕРНАТ СВЯТОЙ МАРИИ, ШТАТ ОРЕГОН. Отделение долгосрочной психиатрической реабилитации. ПАЦИЕНТ: ДРЕЙН, ДАМОНА Э. ДИАГНОЗ: ДИССОЦИАТИВНАЯ АМНЕЗИЯ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ ВОСПОМИНАНИЙ НЕЖЕЛАТЕЛЬНО. СТАТУС: ДЕЛО ЗАКРЫТО.

Нежелательно. Этого слова я никогда не видела.

Тело, которое я столько лет дрессировала, предало меня первым. В нос ударил запах больничной хлорки и застоявшейся мочи. В ушах лязгнула дверь изолятора, запястья заныли под кожаными ремнями.

И тогда Дерек продолжил.

Он не дал мне отстраниться, не дал сжаться. Конверт смялся между нами с сухим хрустом. Чёрные буквы старого дела стояли перед глазами: нежелательно, нежелательно, нежелательно.

Я хотела закричать, но голос пропал. Хуже всего было то, что тело отозвалось.

Дерек выдохнул и тут же отстранился, снова собранный и спокойный.

— Вот видишь, — сказал он сверху, поправляя ремень. — Можно подделать документы, выбросить телефоны, уговорить себя, что внутри пусто. Но тело помнит.

Это была ложь. Медсестра во мне знала, как называется то, что случилось с моим телом: рефлекс, то же, что дёрнувшееся колено под молоточком. Ни желания, ни согласия. Но та, что лежала на этом столе, слышала только его голос — и верила ему.

Я оттолкнула его руку, хотя он уже не держал меня, и сползла со стола, одёргивая платье. Руки ходили ходуном. Я опустилась на колени и нашарила на ковре пакет. Это было первое, что я сделала сама.

— Ты больной ублюдок, — прохрипела я.

Дерек подошёл к бару, плеснул себе виски и сделал глоток, не глядя на меня.

— Тебе надо выключить голову, Дамона. — Он кивнул на блюдце рядом с бутылкой. На нём лежали две овальные жёлтые таблетки.

Я узнала их сразу. Те же, что каждый вечер приносили мне в пластиковом стаканчике. Измученный мозг на секунду взмолился о химической пощаде. Но я знала: если возьму таблетку из его рук, я снова окажусь в той палате.

Я схватила сумочку и бросилась к двери. Дерек меня не окликнул.

Сбегая по лестнице мимо стеклянной стены, за которой бесновался шторм, я уже знала, что сделаю дальше. Запру это туда же, где всё остальное. Не буду плакать. Не буду думать.

Я выскользнула через служебную дверь в чёрный мокрый сад, нашла калитку и вышла на дорогу. Два километра под дождём по обочине, в промокшем насквозь платье, до круглосуточной заправки на трассе. Дерек зашёл слишком далеко. Он вскрыл то, что должно было оставаться замурованным, а значит, пора было снова исчезнуть. Как всегда. Только впервые я не была уверена, что получится.

Глава 3. Анатомия чужого удушья.

Три недели назад.

Я иду на работу. Прихожу домой. Я иду на работу.

С некоторых пор между этими отрезками не осталось свободных часов. Остался один длинный выцветший день, который тянется уже несколько лет, и я сама сделала его таким.

Будильник в пять тридцать ударил по нервам раньше, чем дошёл до ушей. Я сбросила мелодию, не дав ей набрать громкость, и несколько секунд лежала, не двигаясь, проверяя, кто я и где. Бостон. Съёмная квартира. Кэтрин Вэнс. Каждое утро я собирала себя из этих трёх слов, как из чужих деталей, и каждое утро одна из них не подходила.

За стеной глухо застонал сосед. В ноябре солнце в Бостоне не торопится. Рассвет здесь не приносил света — только серую взвесь, которая сочилась сквозь щели жалюзи и оседала на подоконнике влажным налётом.

Работа была моим нейролептиком. Дешёвым, без рецепта, с побочными эффектами, о которых не пишут на вкладыше. Она глушила шум в голове и на несколько часов позволяла забыть, что каждое утро начинается с одной и той же драки, исход которой известен заранее. Я нарочно мешала дневные смены с ночными, чтобы между ними хватало времени только на отключку. Тело, загнанное до звона в ушах, проваливалось в сон без сновидений. Это было главное. Потому что в тех редких снах, которые всё-таки прорывались, кто-то звал меня настоящим именем, а я не могла вспомнить, чей это голос, и просыпалась с мокрым лицом и криком, застрявшим в горле.

Туман за окном одну за другой стирал машины у тротуара. Скоро он доберётся до домов, до улиц, до людей, и от города останутся только размытые контуры. Иногда мне казалось, что со мной он справился давно.

Я натянула тёмно-синюю форму и собрала волосы в тугой хвост. Зеркало я обошла. Я давно не задерживалась перед зеркалами дольше секунды: женщина в них каждый раз казалась мне незнакомой, и я не была уверена, что хочу с ней знакомиться.

Перед выходом я сунула руку на дно сумки и нащупала маленький пакетик с белыми таблетками. Аварийный запас. Я никогда его не трогала. Только проверяла, что он на месте. Каждое утро — как другие проверяют ключи.

На месте.

Я выключила свет и вышла.

Больница Святого Луки не пахла болезнью. Она пахла подгоревшим кофе, дешёвой хлоркой и кислой застарелой усталостью, которую не вытягивала никакая вентиляция. К шести сорока пяти отделение уже гудело. Ночная смена бродила по коридору с серыми лицами — призраки, которые забыли вовремя уйти. Дневная натягивала дежурные улыбки. Я улыбок не натягивала. За них не платили.

— Доброе утро, — сказала Сара, не поднимая глаз от монитора.

— Что по тяжёлым? — Я забрала у неё планшет с картами.

— Четверо. В триста двенадцатой пациентка после резекции, ночью скакала динамика, последи за дренажем. Триста пятнадцатый опять пытался сбежать, чуть не вырвал катетер. Триста восемнадцатая всю ночь жала на кнопку, ей нужно, чтобы кто-то посидел рядом. И… — Сара запнулась, палец завис над клавиатурой. — В триста двадцатой новенький. Декомпенсация, привезли под утро.

Я кивнула и ничего не записала.

Через несколько лет в больнице перестаёшь слушать слова. Передачу смены читаешь по лицу того, кто стоит напротив. Улыбается — ночь пережили. Тараторит — половину забыл. Запнулся на полуслове — жди беды. Цифры я помнила и так. Цифры — единственное, что моя память соглашалась держать.

Гемоглобин в триста двенадцатой сползал вниз, медленно, но без единой паузы. Я проверила ещё раз и открыла лист назначений. Ни строчки. Разумеется. Анализы в этой больнице, похоже, существовали только для медсестёр. Я написала дежурному ординатору: «Гемоглобин в 312-й стабильно падает. Жду распоряжений». И пошла дальше, не дожидаясь ответа.

Я хорошая медсестра. Это единственное хорошее, что во мне осталось. И то потому, что для этого ничего не нужно чувствовать.

К восьми коридор наполнился лязгом металла, писком инфузионных помп и едким духом омлета, который здесь научились готовить без участия яиц.

— Доброе утро, мистер Харрис.

Старик в триста пятнадцатой приоткрыл один мутный глаз.

— Если в капельнице кофе, тогда и правда доброе.

— Это цефтриаксон. Дайте правую руку.

Он закашлялся, сухо, с надрывом. Так он смеялся.

— Ты всегда такая серьёзная, сестрёнка?

Пальцы на манжете тонометра замерли.

Одно слово. Ласковое, стариковское, ничего не значащее. Я не знала почему. Я никогда не знала почему это слово застревало под рёбрами, как рыбья кость, и от него хотелось выйти из палаты.

— Не называйте меня так.

Харрис удивлённо поднял брови. Я дотянула манжету, записала давление и вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре меня уже ждали.

— Медсестра!

Три шага.

— Простите!

Пять шагов.

Над дверью триста восемнадцатой загорелся красный квадрат вызова.

Пожилая женщина сидела на краю заправленной койки и держала в узловатых пальцах фотографию.

— Простите… — прошелестела она, глядя куда-то мимо меня. — Вы не знаете, когда приедет моя дочь? Она обещала. — Помолчала и добавила: — Наверное, пробки.

Я знала её историю. Дочь жила в трёх часах езды, и за последние два месяца её имя ни разу не появилось в журнале посещений.

— Наверняка, — сказала я.

Её лицо разгладилось. Чужую ложь я дарила легко: своих у меня было столько, что одной больше, одной меньше. Иногда можно только не отнимать у человека последнее, на кчём он ещё держится.

Терри поймал меня у поста. Он влетел в коридор с неизменной банкой энергетика: без неё я его ни разу не видела.

— Спасибо, что подняла тревогу из-за гемоглобина. — Он привалился к стойке. — Там внутреннее кровотечение, я еле успел отправить её на КТ. Без тебя мы бы её упустили.

— Назначьте ей контрольный анализ на десять и внесите в систему, иначе лаборатория про нас забудет.

Он ждал шутки. Хотя бы улыбки. Я смотрела в монитор, пока он не ушёл. Благодарность — это долг. А я никому ничего не хотела быть должна.

К полудню кофе на посту остыл и затянулся маслянистой плёнкой. Я потянулась за ним.

— Вэнс! Экстренный!

Я обернулась не сразу. Полтора года на этом имени — а я всё ещё откликалась на него с опозданием в полсекунды, как на чужое. Однажды кто-нибудь это заметит.

Каталку ввезли без звонка из приёмного. Мужчина, шестьдесят восемь, одышка, декомпенсация, давление падает. Дальше всё распалось на механику: монитор, маска, манжета, катетер, забор крови. Руки работали сами, а сознание отступало куда-то в тень, за пределы палаты. Я любила эти минуты. В них не оставалось места ни для чего, кроме вены и следующего движения. Пока руки заняты, то, что я оставила по ту сторону памяти, не может до меня дотянуться.

— Медсестра… — Мужчина вцепился мне в запястье мокрыми пальцами. В глазах у него стоял страх, который ни с чем не спутаешь. — Я умру?

— Не сегодня, — сказала я.

Он обмяк на подушке и закрыл глаза. Он поверил. Они всегда верят тому, кто в форме: им кажется, что у нас есть ключ от их финала.

Его пальцы так и не разжались на моём запястье. Я думала, что завидую ему. Ему было чего бояться. Ему было что терять.

Обед существовал только строчкой в расписании. Я открыла ланч-бокс в комнате отдыха. Заветренный салат. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала вкус еды. Запищал пейджер. Я закрыла крышку. Желудок не возражал. Он, как и всё остальное, давно жил в режиме энергосбережения.

Ближе к вечеру Харрис снова меня окликнул, на этот раз осторожно, без прозвища.

— Мисс Вэнс. Вы ведь не местная, да?

— С чего вы взяли?

— Местные улыбаются зубами. А у вас глаза — точно вы всё время ищете аварийный выход.

Я поправила складку на его простыне, чтобы не смотреть ему в лицо. Из Сан-Франциско? Из Сиэтла? Из бесконечного коридора между городами, где каждый новый адрес — стоянка перед следующим побегом?

— Возможно, — сказала я.

— Дом по вам скучает, девочка.

— У меня нет дома, мистер Харрис. Отдыхайте. Я зайду проверить катетер через два часа.

Только у двери я поняла, что это была первая правда, которую я произнесла за день.

В семь я отдала ночной смене цифры и фамилии, так же, как двенадцать часов назад их отдавали мне. Круг замкнулся. Для кого-то в этих палатах за полсуток рухнул мир. Кто-то получил лишний шанс. Кто-то сдался. Я этого не почувствовала. Порой я думала, что умерла где-то по дороге и никто ещё не заметил — даже я.

Ночные смены я брала охотнее дневных. Ночью больница становилась честнее: меньше голосов, меньше лиц, которые нужно читать. Время переставало делиться на минуты и превращалось в монотонный гул вентиляторов.

В одну из таких ночей я сидела за центральным постом и прокручивала на экране старого монитора список поступивших за день. Восемнадцать фамилий.

— Вэнс, ты сверяла назначения для триста четвёртой? — Старшая медсестра Бреннан прошла мимо, едва не задев меня полой халата. От неё всегда тянуло мятными леденцами и хвойным мылом.

— Сверяла. Капельница с антибиотиком закончилась двадцать минут назад. Давление в норме.

— Не забудь занести карты в архив.

Я не ответила. Мне не нужно было напоминать. Я знала порядки отделения так же точно, как вены на сгибе собственного локтя.

В глубине коридора с сиплым вздохом разъехались автоматические двери, и в отделение вошёл Крейг Томпсон. Ординатор второго года, из тех, у кого халат всегда кажется слишком белым, а шаг слишком торопливым. Он ещё не научился ходить по больничным коридорам вполсилы, экономя себя. Он всё ещё бегал.

— Доброй ночи, Кэтрин. — Он бросил на стойку пластиковую папку.

— Доброй.

Он выглядел уставшим, но это была светлая усталость: так устают те, кого дома ждёт правильно сложенная жизнь. Крейг достал телефон. На заставке светловолосая девушка в жёлтом дождевике смеялась на фоне пирса, закрываясь от брызг. Он улыбнулся своим мыслям и набрал сообщение, не глядя на клавиши.

Длинные пальцы, аккуратно подстриженные ногти. Руки того, кто никогда не ломал костей и не сдирал кожу о мокрый асфальт.

— Анна ещё не спит? — спросила я. Не из любопытства. Для фона.

Он просиял. О своём счастье люди говорят охотно, стоит дать им малейший повод.

— Наверное, спит. У неё завтра защита проекта в архитектурной студии. Она оставляет мне записки в термосе с кофе. Сегодня написала, что, если я опять забуду съесть сэндвич, она поменяет замки.

Он засмеялся. Так смеётся тот, кто твёрдо знает: его ждут. Замков никто менять не будет. В его мире двери открывались ключами, которые лежали в кармане.

— Какая она милая, — сказала я. Так говорят «хорошая погода» или «пульс в норме».

— Да. — Крейг смутился, как смущаются, когда посторонний случайно касается чего-то очень личного. — Мы вместе с первого курса. В следующем году поженимся, после моей аттестации.

Он оперся локтями о стойку. В его взгляде была та наивная симпатия, которую молодые врачи питают к медсёстрам, которые никогда не паникуют и делают уколы так, что больные даже не морщатся.

— Тебе нужно поесть, Крейг. У тебя бледный вид. Упадёшь на обходе — Бреннан тебя съест. В ординаторской остался сырный пирог.

— Спасибо. А ты?

— Позже.

Он ушёл по коридору, и его белые кроссовки поскрипывали по свежевымытому полу.

А я провожала его глазами и чувствовала, как во мне просыпается голодное любопытство. Он был цельным. Анна, защита проекта, сэндвичи, будущее на пять лет вперёд — всё в нём сходилось без единого зазора.

Мне захотелось дотронуться до этой цельности. Не забрать её — чужое тепло меня давно не грело. Узнать, из чего она сделана. Насколько легко поддаётся, если чуть-чуть изменить угол давления.

Я не гордилась этим желанием. И не стыдилась его. Я его просто заметила, как замечают температуру у пациента. И это напугало бы меня, если бы я ещё умела пугаться за себя.

Через три дня мы совпали на дежурстве в реанимации. Четыре утра — то мёртвое время, когда больничный воздух становится особенно тяжёлым. В третьем боксе уходил старик с сердечной недостаточностью. Без драмы: монитор сбавлял ритм, и паузы между ударами становились всё длиннее.

Крейг стоял у кровати с кардиограммой в руках. Пальцы у него подрагивали. Для него это была, кажется, пятая или шестая смерть без старшего врача рядом.

Длинный писк монитора. Прямая зелёная линия. Крейг рефлекторно сцепил ладони в замок над грудью старика.

— Готовь эпинефрин!

Я не сдвинулась с места. Положила ладонь ему на предплечье. Без нажима — только обозначив границу.

— Браслет на запястье, Крейг. У него отказ от реанимации.

— Но мы могли бы его завести…

— И переломать ему рёбра ради пары часов на аппарате? Отпусти его. Запиши время смерти.

Он посмотрел на меня как на единственную неподвижную точку в мире, где всё рушилось и умирало.

— Ты всегда такая? — спросил он потом у раковины.

— Какая?

— Непроницаемая. Тебя ничего не задевает.

Я вытерла руки бумажным полотенцем.

— Когда видишь слишком много разрывов, перестаёшь удивляться крови. Твоя Анна… она рисует дома?

Он моргнул, не сразу переключившись.

— Да. Чертежи, фасады, интерьеры.

— Красивые, надёжные пространства. — Я смяла бумагу и бросила её в корзину. — Забавно. Мы каждый день видим, как люди, которые строят такие дома, умирают в них от тромба прямо на дорогом паркете. Передай ей как-нибудь, что удачная планировка не спасает от биологии.

Я ушла, не оглядываясь, и спиной чувствовала, что он смотрит мне вслед дольше, чем следовало бы.

Я его не соблазняла. Ни расстёгнутых халатов, ни «случайных» касаний, ни подведённых глаз. Эти уловки казались мне скучными и пошлыми. Мне хватало того, что рядом со мной ему было спокойно, а рядом с Анной становилось шумно. Моё равнодушие он принимал за понимание. Я его не разубеждала.

Через две недели, около трёх ночи, он вошёл в ординаторскую без халата, взвинченный, и сел на диван напротив меня.

— Мы поссорились.

Я листала медицинский журнал и не подняла глаз.

— С Анной?

— Она опять плакала. Мы ссоримся из-за каждой мелочи последние полгода. Она хочет, чтобы я взял отпуск в декабре и поехал к её родителям в Вермонт. А я не могу, Кэтрин. У меня графики, аттестация. Каждый вечер возвращаюсь домой как на минное поле. Вчера она сказала, что я изменился. Что стал чужим. Что мы больше не понимаем друг друга.

Я закрыла журнал и положила его на столик.

— Ты не стал чужим, Крейг. Ты взрослеешь. Она не знает, каково констатировать смерть в три часа ночи. Ей кажется, что твоя усталость — это нелюбовь.

Я встала, налила себе чёрного кофе без сахара и повернулась к нему. В его глазах стояла отчаянная преданность того, кому наконец разрешили быть тем, кем он давно хотел быть.

— Думаешь, мне стоит с ней расстаться? — спросил он хрипло.

Кофе обжёг язык. Я даже не поморщилась.

— Я думаю, тебе нужно выспаться. Твоя жизнь за пределами этой больницы меня не касается.

Это была правда. Если бы он сейчас побежал к Анне и упал перед ней на колени, я не почувствовала бы ничего. Но он услышал в этом силу. Я ничего не требовала, не давила, не претендовала, и именно поэтому могла получить всё.

После той ночи его присутствие стало липким. Он больше не бегал по коридорам. Он искал меня. Я ловила его взгляд сквозь матовое стекло процедурной, из глубины коридора, над плечом больного на перевязке. Когда я входила в ординаторскую, он обрывал разговор на полуслове и замирал.

Во вторник, в конце моей смены, он подошёл к кулеру, где я набирала воду. Дежурство он сдал два часа назад, но почему-то не ушёл домой. В руках у него были два бумажных стаканчика из кофейни через дорогу.

— Я взял тебе американо. Без сахара, как ты пила тогда.

Он сказал это чуть заискивающе, оглядываясь, словно уже совершал что-то запретное. Анна наверняка ждала его дома с ужином, а он стоял на больничном сквозняке и переминался с ноги на ногу, отдавая мне остатки своего самоуважения.

— Спасибо, Крейг.

Я взяла стакан и не улыбнулась. Провела пальцем по шершавому картону. Этого хватило: его губы дрогнули в облегчённой, почти детской улыбке. Он сам провёл черту. Мне оставалось только не останавливать его, когда он её переступит.

Это случилось на следующем дежурстве, в архиве на цокольном этаже, куда по ночам почти никто не спускался. Пахло старой бумагой, картоном и пылью. Я попросила его помочь найти старую карту. Он пошёл за мной, не задав ни одного вопроса. Когда тяжёлая металлическая дверь захлопнулась, я первой повернулась к нему и положила ладонь ему на грудь. Он замер, а потом потянулся ко мне — неумело, отчаянно, как тот, кто сам не верит, что решился. В нём не было страсти. Была сбивчивая потребность разрушить свою правильную жизнь.

Я хотела проверить одно: сможет ли чужой адреналин хоть что-нибудь во мне разбудить.

Я сделала всё сама — быстро, точно, как процедуру. Слушала его сбивчивое дыхание, чувствовала, как дрожат мышцы под пальцами. Пульс сто двадцать. Расширенные зрачки. Физиология.

Эксперимент провалился. Я смотрела в его расфокусированные, благодарные глаза и не чувствовала ничего. Ни власти, ни удовольствия, ни даже отвращения.

И вот это было страшнее всего. Не то, что я сделала. А то, что внутри даже не шевельнулось. Где-то когда-то меня сломали так тщательно, что я не помнила ни кто, ни когда. Остался только механизм, который исправно работает и ничего не чувствует.

Я встала и поправила одежду.

— Кэтрин… — Он потянулся к моей руке. На лице у него застыла глупая, виновато-счастливая улыбка того, кто думает, что между нами только что случилось что-то важное.

Я шагнула назад. Меня тошнило. Не от него — от себя и от бессмысленности всего этого.

— Застегнись. И иди наверх. Скоро обход.

Развязка наступила через неделю, в обычную серую среду. Я заканчивала смену. В холле у главного входа почти никого не было, из приоткрытых дверей приёмного тянуло сквозняком. Я застегнула пальто, перекинула сумку через плечо и у стеклянных дверей увидела Крейга.

Он стоял один. У ног спортивная сумка, в кулаке связка ключей, костяшки побелели. Он не замечал ни санитаров, ни пациентов, ждущих такси. Он смотрел сквозь стекло на парковку. За несколько минут он постарел на несколько лет.

Там, под дождём, быстро уходил к машинам знакомый жёлтый дождевик. Анна ни разу не обернулась.

Крейг не сделал за ней ни шага. Только тогда он увидел меня.

В его лице было всё сразу: бессонные ночи, стыд, растерянность и торжественная обречённость того, кто собственными руками разрушил свою жизнь и теперь не знает, что делать с обломками.

Он медленно подошёл.

— Я рассказал ей. Прямо здесь, она заехала за мной после смены. — Пальцы сжали ручку сумки. — Я забрал вещи.

Он ждал, что я разделю с ним тяжесть этого решения.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

Он побледнел.

— Как — зачем? Кэтрин… после того, что было в архиве… я думал…

— Ты думал, что десять минут на коленях между картами умерших пациентов — повод для переезда? — Мой голос прозвучал так буднично, словно мы обсуждали график дежурств, и мне самой стало не по себе. — Мы сняли напряжение после тяжёлой смены, Крейг. Никаких «нас» не было и нет.

Я посмотрела на его сумку, потом на его остановившийся взгляд.

— Возьми отгул. У тебя дрожат руки, ещё поставишь катетер не в ту вену.

Я развернулась и вышла под дождь. За спиной что-то глухо стукнуло — кажется, он уронил сумку. Я не обернулась.

Достала сигарету и щелкнула зажигалкой. Глубоко затянулась. Мне казалось, что я только что разбила две жизни, не повысив голоса. Изменила их траекторию одним равнодушием. Тогда я ещё верила, что у меня есть такая власть.

Ничего.

Только место внутри, где когда-то, наверное, полагалось быть чувствам, и сигаретный дым, растворяющийся в сыром воздухе. Бостон гудел моторами и чужими голосами, и ему не было до меня дела. Я поднесла пальцы к лицу. Спирт, дешёвый латекс и чужое время.

Мне снова стало смертельно скучно.

Домой идти не хотелось. Там меня ждали только стакан и стена, в которую можно смотреть до утра. Я свернула к полуподвальному бару на краю университетского квартала, где играла музыка и никто не спрашивал, как тебя зовут.

Мне нужен был шум.

Через час рядом со мной сел Дерек.

Глава 4. Период бифуркации.

Ночное такси пропахло куревом. Водитель покосился в зеркало на моё мокрое платье, на смятый подол, на руки, которые я никак не могла унять, и ничего не спросил. В этом городе таксисты ничего не спрашивают после полуночи.

Меньше чем через час он высадил меня у дома. Я поднялась в квартиру на пять минут, не включая свет. Забрала дежурную сумку. На пороге оглянулась на тёмную комнату, где прожила полтора года, и поняла, что не вспомню о ней ни разу. Возвращаться сюда было нельзя: Дерек знал этот адрес.

В анатомии есть слово «бифуркация». Так называют место на шее, где сонная артерия делится надвое. Там удобнее всего искать пульс. Там его искал Дерек.

Теперь я стояла в своей точке раздвоения. Одна дорога вела к новому имени и новому городу — как всегда. Другая — назад, к той ночи, о которой я ничего не помнила. И обе начинались с кассеты в моей сумке.

У меня всегда были заготовлены пути отхода. В сумке лежали сменная одежда, деньги и три поддельных удостоверения — мои спасательные шлюпки. К полудню я уже стояла перед хмурым арендодателем в Южном Бостоне.

— Имя? — спросил он, не отрываясь от телевизора.

— Аманда Беннетт.

— На сколько?

— На месяц. Наличными.

Он пересчитал купюры, сунул мне ключ и только тогда посмотрел на моё лицо. Задержался на нём на секунду дольше, чем следовало. Под глазами у меня было черно, губы искусаны в кровь.

— Проблемы мне здесь не нужны, — сказал он.

— Мне тоже.

В студии пахло сыростью и въевшимся в обои табаком. Зато здесь не было панорамных окон, поместий на скалах и мужчин, уверенных, что им позволено вскрывать мою душу.

Я встала под душ и включила воду такую горячую, что кожа покраснела. Я тёрла себя мочалкой, пока не стало больно, потом ещё и ещё, смывая его парфюм, его пальцы, его вес. На бёдрах проступили синяки — следы его ладоней. Сквозь пар я не могла отвести от них глаз.

Я сползла по кафелю на дно ванны и сидела так, пока вода не остыла. Слёз не было. Где-то внутри они, наверное, были, но дорогу к ним я давно замуровала.

Потом натянула джинсы и чистую майку, сварила кофе такой крепкий, что сводило скулы, села за шаткий кухонный стол и вытряхнула содержимое сумочки.

На поцарапанном пластике лежали кассета и брелок.

Я взяла брелок. Мост Золотые Ворота, потускневшая эмаль, инициалы E.D. Металл был прохладным, но жёг где-то глубоко внутри, там, где я давно выжгла все рецепторы. Дерек рассчитывал, что эта вещица меня сломает и я, задыхаясь от слёз, прибегу к нему за ответами. Самоуверенный ублюдок.

«Это всего лишь кусок металла», — сказала я себе. Но когда большой палец скользнул по буквам, в голове вспыхнуло: запах жжёного сахара. Зелёная трава. Звонкий смех — девичий, захлёбывающийся, такой счастливый, что заныло под рёбрами. Я отдёрнула руку. Кожа горела.

Чей это смех? Почему от него хочется выть?

Я не знала. И это незнание было страшнее любого воспоминания.

Я перевела взгляд на кассету. Крошечный кусок тёмного пластика, в котором пряталось что-то из моего прошлого. Перерыла сумку, хотя заранее знала, что найду: документы, одежду, аптечку. Ничего, на чём можно послушать плёнку. Сентиментальных вещей я не держала.

Внутри поднималась лихорадочная ломка. Мне нужно было узнать, что там. Сейчас.

В трёх кварталах от студии, между прачечной самообслуживания и винным магазином, нашёлся ломбард. Внутри пахло пылью и чужими потерянными жизнями. На витрине под стеклом лежали обручальные кольца, часы, детский серебряный браслет.

— Мне нужен диктофон. Под мини-кассету.

Приёмщик, старик с жёлтыми от табака пальцами, порылся под прилавком и выложил потёртый «Олимпус».

— Двадцать. Батарейки полуживые.

— Сойдёт.

Он заметил, как дрожит купюра в моих пальцах.

— Записи от бывшего, мисс? — Он усмехнулся. — Не слушайте. Поверьте старику. Ничего хорошего на таких не бывает.

Я забрала диктофон и вышла, не ответив.

Дома я заперла дверь на все замки и придвинула к ней стул. Пальцы, которые не дрожали даже на самых сложных инъекциях, тряслись так, что кассета дважды выскользнула на пол. Я вставила её, захлопнула крышку и нажала «Play».

Сначала шипение старой плёнки, густое, пыльное. А потом голос.

Женский крик, сорванный до хрипа.

— Дамона…

Моё имя. Не так, как его произносил Дерек — лениво, с усмешкой. Его кричали так, как кричат, когда уже знают, что не успеют.

Треск.

— …не надо…

Сдавленный всхлип. Грохот выстрела.

Я ударила по кнопке «Stop» так, что диктофон отлетел на край стола.

Звук выстрела остался в комнате. Он висел в воздухе, бился о стены, отдавался в зубах. Я сидела, вцепившись в столешницу, и хватала ртом воздух, а лёгкие не раскрывались. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами плыли чёрные пятна.

Паническая атака. Я узнала её, как узнают старого врага. Дыши. Четыре счёта вдох, семь задержка, восемь выдох. Я сто раз учила этому пациентов.

Не помогало.

Я сползла со стула на пол, прижалась спиной к холодильнику и обхватила колени. Тот голос. Я его знала. Не помнила — знала, как знают запах собственного дома. И от этого знания хотелось разбить голову о стену, чтобы вытряхнуть его оттуда.

Сумка лежала рядом. Рука сама потянулась к ней и нащупала на дне пакетик с белыми таблетками. Аварийный запас. Я никогда его не трогала. Я держала его в кулаке, и пластик хрустел, и мне было так плохо, что я почти разорвала его.

Почти.

Я бросила пакет обратно на дно сумки. Не сегодня. Если я открою его сейчас, я его уже не закрою.

Мне нужен был другой анестетик. Проверенный. Быстрый, без лишних чувств. Заменить одну боль другой, физической и бессмысленной. Стереть Дерека чужими руками и заглушить крик чужим дыханием.

К восьми вечера я спустилась в полуподвальный бар на углу. Такой же полуподвал, как тот, где меня нашёл Дерек, — я выбрала его нарочно, назло ему, назло себе. Синий неон резал глаза, пахло дешёвым пивом. Я заказала двойной бурбон, выпила его, не почувствовав вкуса, заказала второй и стала оглядывать зал.

Цель нашлась минут через двадцать. Высокий, симпатичный, с приятной бездумной улыбкой, в отглаженной голубой рубашке. Пахло от него мятной жвачкой и скучным парфюмом. Безопасный. Понятный до тошноты. Одноразовый фильтр.

— Нечасто здесь встретишь женщину с таким взглядом, — сказал он, садясь рядом.

— С каким?

— Зашла вроде случайно, а уходить одна не собираешься.

— Я ничего не делаю случайно. — Я допила второй бурбон одним глотком. — У тебя есть квартира поблизости?

Его звали то ли Стив, то ли Скотт. Имя стёрлось, едва он его произнёс. Через полчаса мы были в его спальне.

Он был нежен. До раздражения нежен. Тёплые руки, старательный пыл того, кому важно доказать, что он чего-то стоит. Я закрыла глаза и ждала щелчка, который всегда отключал меня от реальности.

Щелчок не пришёл.

Вместо него вернулся вчерашний вечер. Стол в кабинете на Норт-Шор. Тяжёлое дыхание над ухом. «Тело помнит». Чужие руки на моих бёдрах — там, где под кожей наливались синяки, — и я вдруг перестала понимать, чьи они.

Я открыла глаза и уставилась в бежевый потолок. Сквозь его дыхание в голове звучал женский крик: «…не надо…» И я поняла, что это я сейчас не надо. Я. Что я лежу под незнакомцем и молча кричу то же самое, что кричала та женщина на плёнке, и никто меня не слышит, потому что я не издаю ни звука.

— Хватит, — сказала я в потолок.

Он замер на полувдохе.

— Что? Я… что-то не так? Я сделал больно?

— Слезь с меня.

— Эй, ты чего? Аманда… или как тебя там…

— Слезь. С меня.

Наверное, что-то в моём голосе было такое, что он отпрянул и поднял руки ладонями вперёд, как перед змеёй.

— Ладно, ладно. Чёрт. Ты в порядке? Ты вся трясёшься.

Я встала и оделась за тридцать секунд, не глядя в зеркало. Руки не попадали в рукава. Я достала из сумочки пятьдесят долларов и бросила на тумбочку рядом с его дешёвыми часами.

— Это за потраченное время.

— Мне не нужны твои деньги! — крикнул он мне в спину. — Слушай, может, тебе к врачу…

Я закрыла за собой дверь.

На лестнице меня вырвало. Прямо на ступеньки, бурбоном и кофе. Я вытерла рот тыльной стороной ладони и пошла дальше.

Ночной Бостон встретил меня ветром с залива и мелкой моросью. Я их не чувствовала. Между мной и моей собственной жизнью стояло мутное стекло, и я уже не была уверена, что по ту сторону кто-то остался. Новые города, новые имена, лица, которым ничего не нужно объяснять, — я столько лет называла это свободой. Дерек был прав: я бежала по кругу. И круг сужался.

Рука сама нашла в кармане брелок.

В студии я заперла дверь на все замки, снова придвинула стул и поставила будильник на пять тридцать. Утром у меня была смена. Прятаться можно было где угодно, только не от больницы: там я ещё умела быть кем-то. Дерек получил то, что хотел. Больше он не придёт. Так я себе сказала.

Я легла на жёсткий матрас, не сняв обуви. Сон не принёс облегчения. Это была не спасительная темнота, а лихорадочный бред. Всю ночь плёнка крутилась в голове, и под утро я проснулась от собственного крика. За стеной кто-то ударил кулаком и выругался. Я лежала, глядя в темноту, и не помнила, что кричала. Только привкус чужого имени на губах — и оно ускользало, стоило за него схватиться.

Утром из зеркала в ванной на меня смотрела женщина с серым лицом и чёрными провалами под глазами. Я замазала их тональным кремом, надела форму и поехала на работу.

Сегодня меня поставили в приёмное. Я не возражала. Больница всегда была моим чистилищем, а в приёмном чужой боли больше всего — она заглушает свою.

Я переоделась и почти сразу перестала существовать. Тело само раздавало таблетки, ставило капельницы, заполняло карты. Когда дежурный врач пошутил, я улыбнулась, не поняв шутки: мышцы лица сработали сами.

— Вэнс, ты в порядке? — Медсестра на посту посмотрела на меня поверх очков. — Выглядишь так, будто тебя самой надо госпитализировать.

— Не выспалась.

— Ага. Все мы тут не выспались.

После полудня в коридоре мне попался Крейг. Небритый, с красными глазами, в той же рубашке, что и два дня назад. Он загородил мне дорогу.

— Кэтрин. Пожалуйста. Одну минуту.

— В третьей готовят выписку. Нужна твоя подпись.

— Анна не берёт трубку. Я живу в мотеле на Ривер-стрит. Я просто хочу… — Он осёкся. — Я хочу понять, что я сделал не так.

Я посмотрела на него. На его покрасневшие глаза, на дрожащие руки, которыми он когда-то набирал сообщения не глядя. Ещё неделю назад я разглядывала его жизнь, как препарат под стеклом. Теперь я сама лежала под этим стеклом, и кто-то разглядывал меня.

— Ничего, Крейг, — сказала я. — Ты ничего не сделал не так. Тебе не повезло оказаться рядом со мной.

Я обошла его и пошла дальше. Кажется, он что-то сказал мне вслед. Я не расслышала.

Весь день я убеждала себя, что всё это ничего не значит. Что Дерек ткнул пальцем в старый синяк, а такие, как он, умеют находить чужие слабые места. Но я знала правду: он не угадывал. Он знал. Я брала кровь у старика с сердечной недостаточностью, а перед глазами стоял коричневый конверт. Бинтовала руку строителю, а в ушах шипела плёнка. Под формой на бёдрах ныли синяки. Дерек нашёл ту часть меня, к которой я никогда не прикасалась без перчаток.

До конца смены оставалось меньше часа, когда двери приёмного разъехались, и молодая растрёпанная женщина втащила за руку девочку лет десяти.

— Мия упала с велосипеда, — объявила она с порога, теребя ремешок сумки. — Ничего страшного, но крови было столько, что я решила перестраховаться.

Я проводила их в смотровую. Девочка забралась на кушетку. Худая, с острыми коленками, одна из которых превратилась в месиво из содранной кожи и уличной грязи. Она смотрела на меня огромными настороженными глазами и обеими руками держалась за край кушетки.

Я натянула перчатки, присела перед ней и взяла пинцетом марлевый тампон с хлоргексидином.

— Будет немного щипать.

Девочка резко втянула воздух сквозь зубы и зажмурилась, но не издала ни звука.

Я подняла на неё глаза, и впервые за много дней уголки моих губ дрогнули сами — не по протоколу, по-настоящему.

— Ты очень смелая. Обычно с такими коленками тут плачут навзрыд.

Мия шмыгнула носом и упрямо вздёрнула подбородок:

— Я не плакса. Это моя сестра вечно ревёт из-за царапин. А я нет.

Воздух в смотровой загустел.

Я застыла с пинцетом в руке. Сестра. Этого слова не было в моём словаре. У меня нет сестры. У меня никогда её не было.

Но слово уже прозвучало. Запах жжёного сахара. Зелёная трава. Звонкий девичий смех, который на плёнке стал криком: «Дамона… не надо…»

Комната качнулась. Свет ламп моргнул и растянулся в слепящую полосу. Я сглотнула, потянулась за пластырем, но руки не слушались. Пинцет выскользнул из пальцев и со звоном упал в металлический лоток.

Мать Мии шагнула ближе. Её голос донёсся как сквозь толщу воды:

— С вами всё в порядке?

— Да.

Мия смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах был испуг. Она испугалась меня. Ребёнок, который не заплакал от боли, испугался моего лица.

Я заклеила колено пластырем и стянула перчатки.

— Всё, — сказала я и попыталась улыбнуться. Получилось плохо.

— Спасибо, — прошептала Мия и спрыгнула с кушетки, прижимаясь к матери.

— Инструкции вам распечатают на посту.

Я вышла из смотровой. Дошла до поста. Ноги не чувствовали пола.

— Мне нужно уйти, — сказала я старшей смены и протянула ей планшет.

— Вэнс, у тебя ещё сорок минут. У нас трое в очереди.

— Я ухожу.

— Если ты сейчас уйдёшь, можешь не возвращаться. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Я забрала куртку из шкафчика и накинула её прямо на форму. Автоматические двери выпустили меня под бостонский дождь.

Мне было всё равно. Кэтрин Вэнс, Аманда Беннетт, безымянная медсестра из третьего паспорта — их жизнь закончилась в той смотровой. Осталась та, чьё имя кричали на плёнке. И она хотела знать, кто кричал.

Дерек рассчитывал, что я прибегу к нему за ответами. Я назвала его самоуверенным ублюдком. Я поклялась себе, что никогда больше не переступлю его порог. После той ночи — никогда.

Теперь я бежала к нему сама.

Утром я выбрала первую дорогу. Теперь сворачивала на вторую.

Я достала телефон и вызвала такси. Если ответы были у Дерека Фонтаны, я их у него заберу. Даже если для этого придётся снова войти в ту комнату.

Через десять минут у тротуара остановилась машина.

— Куда едем? — хрипло спросил водитель.

Я сжала в кармане брелок. По стеклу бежала вода.

— В Норт-Шор.

Глава 5. Голос в мёртвой комнате.

Дорога от больницы до Норт-Шор заняла сорок минут. Сорок минут скрипа дворников, размазывающих по стеклу ноябрьскую морось.

— Норт-Шор в такую погоду, — хмыкнул таксист, поглядывая на меня в зеркало. — Частный пациент? Там, говорят, у каждого особняка своя медсестра.

— Нет.

Он понял и больше не спрашивал.

Я сидела на заднем сиденье, выпрямив спину, и сжимала в кармане куртки брелок. Его края врезались в подушечки пальцев. Эта маленькая боль держала меня на поверхности.

Кассета осталась на кухонном столе в студии. Но крик — «Дамона… не надо…» — ехал со мной, пульсируя под черепом в такт сердцу.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее тело сопротивлялось. Оно помнило этот дом лучше меня. Зелёный абажур настольной лампы. Край стола под поясницей. Его пальцы на моих бёдрах. Дважды я открывала рот, чтобы сказать водителю: «Разворачивайтесь». Дважды закрывала.

Я ехала не мстить. Мне нужны были ответы. Откуда у Дерека эта запись. Чей на ней голос. Почему этот голос знает моё имя. Я положу брелок на его стол и заставлю его говорить, даже если для этого придётся смотреть ему в глаза.

— Приехали, мэм.

Я расплатилась, не глядя на сдачу, и вышла. Морось успела превратиться в ливень. Такси развернулось и скрылось за поворотом, и я осталась одна перед особняком.

Два дня назад, когда машина Дерека въезжала в эти ворота, я видела камеру над въездом и мигающий красный огонёк, слышала, как щёлкнул замок по сигналу с пульта. Сейчас кованые ворота стояли приоткрытыми. Пластиковый короб интеркома на кирпичном столбе был вскрыт, провода внутри аккуратно перерезаны у самого основания. Огонёк камеры не горел.

Кто-то отключил систему. И знал, как это делается.

Я свернула с гравия на мокрую траву и пошла к дому в тени живой изгороди. Массивная дубовая дверь тоже была приоткрыта. На мраморном пороге темнел грязный след ботинка с ребристой подошвой. Мужской, большой — такие оставляют рослые мужчины в тяжёлых ботинках. След вёл внутрь.

Я толкнула дверь. Она открылась легко, на хорошо смазанных петлях. В холле было темно, только на втором этаже горело тусклое бра.

А потом я почувствовала запах. Привычный запах этого дома — дерево, воск, сигары — исчез. Сквозь сырость едва пробивалась кислая гарь пороха, почти выветрившаяся, а поверх лежало другое: тяжёлое, сладковатое, железистое. Кровь. Медный привкус осел на корне языка.

Пульс подскочил. Телефон уже был у меня в ладони, палец завис над кнопкой вызова. Я знала, что должна нажать. Знала.

Если полиция приедет раньше меня, она заберёт всё. Конверт. Документы. Запись. Ответы. А меня — женщину с поддельным именем, бывшую пациентку психиатрического интерната и подопечную убитого — заберут вместе с ними.

«Ты ведь не хочешь обратно, Дамона?»

Я убрала телефон и поднялась по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в коленях. На этой лестнице два дня назад я бежала вниз, одёргивая платье.

Дверь кабинета в конце коридора была приоткрыта, из щели на паркет падала полоса жёлтого света. Я заглянула внутрь.

Дерек полусидел на полу у своего стола — того самого стола, — привалившись к ножке кожаного кресла, и тяжело клонился на левый бок. Тёмно-синий жилет промок насквозь справа, под ключицей, и в свете лампы кровь казалась чёрной. Она стекала на паркет и собиралась в блестящую лужу.

Я замерла на пороге.

Два дня назад он стоял надо мной в этой комнате и поправлял ремень.

«Тело помнит».

А теперь он сидел в собственной крови, и в нём не было ничего страшного. Только серое лицо и розовая пена в уголке рта. Пуля задела лёгкое. Диагноз сложился сам, раньше, чем я успела этого захотеть.

Медицинский протокол требовал зажать рану. Я знала, как это делается. Я делала это сотни раз для незнакомых людей, для пьяниц, для тех, кто сам себя порезал. Руки уже потянулись — по привычке, по выучке, — и остановились в воздухе.

Я этого не сделала.

Я не знаю, что во мне победило: ненависть или то, что мне нужна была не его жизнь, а его ответы. Я не знаю до сих пор.

— Дерек!

Я опустилась перед ним на колени. Я нащупала сонную артерию: пульс частил и срывался. Кожа была липкой от пота. Я рванула жилет, и под ладонью стало горячо и скользко.

Его голова дёрнулась. Мутные от гипоксии глаза с трудом нашли моё лицо. Страха в них не было. Даже умирая, Дерек пытался держать лицо. Он хотел поднять руку, но пальцы только слабо скребнули по моей куртке.

— Кто это сделал? — прошептала я ему в самое ухо. — Дерек. Кто?

Я не утешала его. В приёмном мы всегда заставляли их говорить: пока отвечают — они ещё здесь. Взгляд метнулся к столу. Бумаги разбросаны, тяжёлое бронзовое пресс-папье сдвинуто, место под ним голое.

— Кто это был?

Он судорожно втянул воздух. Каждое слово давалось ему через боль.

— Ты не… — прохрипел он.

— Что? Я не — что?

Я сжала в кармане брелок.

— Зачем ты мне дал эту плёнку?

Он зажмурился. Грудь содрогнулась. Несколько секунд он смотрел на меня, и мне показалось, что в его глазах впервые за все эти годы было что-то похожее на жалость. Ко мне. Потом зрачки поплыли, расширяясь, и затопили радужку. Грудная клетка с хриплым клокотанием опустилась и больше не поднялась. Тело обмякло и сползло на бок.

— Нет. Нет, нет, нет. Договори. Слышишь? Договори!

Я трясла его за плечи. Его голова мотнулась и упала на паркет. Я ещё держала пальцы на его шее, хотя уже знала.

Пульса не было.

Семь лет он держал в руках мою жизнь. Подписывал бумаги, решал, когда мне есть и молчать. Два года в Сиэтле и два дня назад, в этой комнате, он брал то, что хотел. А теперь умер с моим вопросом в горле, и вместе с ним ушло всё, что он знал.

Я отшатнулась и трясущимися пальцами вытерла кровь о форменные брюки. Рана ещё сочилась. Порох в холле почти выветрился — значит, стреляли давно, а Дерек просто долго умирал. Тот, кто это сделал, мог быть уже далеко.

А мог быть ещё в доме.

Внизу скрипнул паркет.

Кто-то был в холле. Шаги стихли у лестницы, потом зазвучали снова, уже на ступенях: осторожные, но мокрые подошвы поскрипывали на дереве. Кто-то поднимался. Он ещё в доме.

Я оглядела кабинет. Шаги были уже на середине лестницы, коридор отрезан. Ни оружия, ни времени.

Окно.

Я бросилась к раме, сбросила щеколду и подняла створку. В лицо ударили ветер и дождь. Я перекинула ногу через подоконник и выбралась на каменный карниз. Опустить створку до конца не получилось, осталась щель. Сквозь залитое дождём стекло я увидела, как дверь кабинета подалась и в проёме вырос высокий силуэт.

Широкий карниз из тёмного камня опоясывал второй этаж старой части дома. Я стояла на нём, вжавшись спиной в кирпич. Дождь насквозь пропитывал тонкую куртку, затекал за воротник, бежал по лицу. Пальцы впились в чугунную водосточную трубу и онемели. Внизу темнел гравий подъездной дорожки. Один неверный шаг по скользкому камню — и всё.

Странно, но высота меня не пугала. Мелькнула даже мысль, тяжёлая и почти утешительная: если я сейчас упаду, никто так и не узнает, как меня звали на самом деле.

Пугало то, что было за стеклом.

Сквозь щель я видела кусок кабинета: край стола, блестящую лужу, Дерека, лежащего на боку. И мужчину, который стоял над ним.

Тот, кто застрелил Дерека, вернулся. Если он выглянет в окно, меня найдут внизу утром, рядом с кустами, и никто не будет знать, кого хоронить.

Я прикусила щёку изнутри до вкуса крови, лишь бы не издать ни звука.

Мужчина не суетился. Я ждала паники, спешки, ошибки — чего угодно, что выдало бы в нём убийцу. Но он стоял спокойно, словно был у себя дома.

Тёмный костюм, пиджак промок на плечах. Лампа светила ему в спину, и лица я не видела — только жёсткую линию челюсти, когда он чуть повернул голову.

Он смотрел на тело. Не отшатнулся, не замер — слегка склонил голову и разглядывал рану. Так врач изучает снимок: без страха и отвращения, только оценивая повреждение. Потом перевёл взгляд на стол.

Нога у меня поехала по мокрому камню. Я удержалась, вцепившись в трубу, но не смогла сдержать судорожного вдоха.

Мужчина замер. Медленно, перенося вес с пятки на носок, подошёл к окну и остановился вплотную к стеклу, в полуметре от меня.

Сердце стучало в груди так, что, казалось, его услышал весь Норт-Шор. Я вжалась в стену и зажмурилась. Он меня не видит, твердила я себе. В тёмном стекле он видит только отражение кабинета. Сейчас его руки лягут на раму, он поднимет створку, перегнётся через подоконник…

Ничего не произошло.

Я открыла глаза. Он уже отвернулся и шёл обратно к столу. Опёрся костяшками пальцев о край столешницы и замер. Не растерянно, не испуганно. Он стоял так, как стоят перед задачей, которая только что усложнилась.

Потом он начал перебирать бумаги. Неторопливо, папку за папкой. Вытащил плотный коричневый конверт с надорванным клапаном, на секунду задержал на нём взгляд, сложил пополам и сунул во внутренний карман пиджака.

Коричневый конверт. Тот самый, который Дерек бросил мне на грудь? Внутри у меня всё оборвалось. В этом конверте была моя жизнь. Моя палата, мой диагноз, моё настоящее имя. И теперь её уносил человек, который только что спокойно разглядывал труп.

Он вышел из кабинета размеренным шагом, ни разу не оглянувшись.

Я ещё долго стояла на карнизе, не в силах разжать пальцы. Меня колотила дрожь, зубы выбивали дробь. Внизу хлопнула входная дверь, тёмная фигура прошла по дорожке к воротам и растворилась в дожде. Через минуту за оградой вспыхнули фары и ушли в сторону трассы.

Только тогда я начала спускаться. Как я сползала по трубе, не помню. Помню только, что ободрала ладони о ржавые крепления, сорвала ноготь и не почувствовала боли. Тело всё делало само.

Минут двадцать я бежала по обочине трассы, не оглядываясь. Каждая пара фар за спиной была им. Каждая машина, сбрасывающая скорость, ехала за мной. Я не плакала. Я задыхалась, спотыкалась, падала на колени в грязь и снова поднималась, пока впереди не показались тусклые огни круглосуточной заправки. Под навесом я достала телефон и вызвала такси.

Водитель посмотрел на меня, когда я села, — на мокрые волосы, на грязь до колен, — и не тронулся с места.

— Мэм. У вас руки в крови.

Я посмотрела вниз. Ладони были ободраны о ржавые крепления трубы, из-под сорванного ногтя сочилось. А у колена, под слоем грязи, темнело бурое пятно, которое не имело ко мне никакого отношения.

— Не вся моя, — сказала я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся и включил передачу. В этом городе таксисты умеют не задавать лишних вопросов.

Обратная дорога в Южный Бостон прошла в ватном оцепенении. Огни светофоров, капли, ползущие по стеклу. Водитель молчал. По радио бормотал ночной диджей, а у меня на колене подсыхала кровь человека, который сломал мне жизнь и умер, так и не сказав зачем.

Глава 6. Фантомные боли.

Дома я заперла дверь на все замки, накинула цепочку и сползла по стене на пол.

Легче не стало. Я сидела в мокрой одежде, обхватив колени трясущимися руками. Напротив, на кухонном столе, тускло поблёскивал диктофон с кассетой внутри.

Дерек умер, не договорив. Его «Ты не…» звенело в голове громче крика на плёнке. Ты не — что? Не помнишь? Не знаешь? Не виновата? Не та, за кого себя выдаёшь?

Брелок всё ещё был у меня в кармане — я чувствовала его сквозь мокрую ткань, острым краем у бедра. Я поднялась и, держась за стену, дошла до стола. Достала брелок из кармана. Металл больше не вызывал вспышек — только глухую пульсирующую боль.

Я была Кэтрин, Амандой, Дамоной. Я меняла города и мужчин и верила, что убегаю от прошлого. А что, если моё прошлое было не таким, каким я его помнила? Если память солгала однажды, что ещё она прятала? Мысль упёрлась во что-то и отскочила, и я не дала ей договорить.

Страшнее всего было не то, что я ничего не знала. Я знала достаточно, чтобы понять: я сама что-то от себя спрятала. И теперь болело там, где у других бывает прошлое.

Я схватила диктофон и швырнула его в стену. Пластик хрустнул и разлетелся, кассета выскочила и покатилась по линолеуму, разматывая за собой блестящую коричневую ленту. Облегчения не было. Разбить пластик не значит убить звук. Крик продолжал звенеть в ушах.

Я опустилась на колени и стала собирать ленту. Она путалась, липла к ободранным ладоням, на ней оставались следы моей крови. Я пыталась намотать её обратно, но пальцы не слушались. Это было единственное, что у меня осталось от того голоса. Единственное. И я сама его уничтожала.

На третьей попытке я сломалась.

Я закрыла лицо исцарапанными руками и впервые за десять лет завыла. Страшно, по-звериному, раскачиваясь из стороны в сторону, давясь воздухом. Слёзы, которых не было ни в душе, ни на карнизе, ни над мёртвым Дереком, хлынули все сразу. За стеной застучали. Я не могла остановиться.

Прошло три дня.

Я не вышла на смену и не отвечала на звонки. Телефон звонил, замолкал и звонил снова. На третий день я всё-таки прослушала автоответчик.

«Кэтрин, это Сара. Ты где? Старшая говорит, что после твоего ухода ты уволена. Но если ты позвонишь, я попробую с ней поговорить. И… слушай, если что-то случилось, просто скажи. Ладно?»

Я стёрла сообщение. Следующим было молчание: кто-то дышал в трубку и отключился. Наверное, Крейг. Я стёрла и его.

Из студии я выходила только за сигаретами и джином в магазин на углу. На третий раз продавец, пожилой пуэрториканец с золотым крестиком на шее, посмотрел на мои руки — на сорванный ноготь, на ободранные ладони — и спросил:

— Мисс, вы в порядке? Может, вам кого-нибудь позвать?

— Некого, — сказала я и забрала бутылку.

Остальное время я сидела на подоконнике и смотрела на глухую кирпичную стену склада напротив. По стеклу бесконечно стекал ноябрьский дождь. Есть я не могла. Спать тоже. Стоило закрыть глаза, и я снова была на карнизе, а за стеклом стоял мужчина без лица, и Дерек на паркете медленно поворачивал ко мне голову и шептал: «Ты не…»

Первые сутки я ждала полицию. Кровь Дерека на брюках, которые я так и не решилась выбросить, — они лежали в углу, скомканные, и я не могла на них смотреть. Мои отпечатки на его шее, на раме окна. Таксист, который вёз меня на Норт-Шор, и диспетчер, записавший адрес. Меня должны были найти к вечеру. Я сидела и ждала стука в дверь, и где-то в глубине надеялась на него. Пусть придут. Пусть заберут. Пусть кто-нибудь решит за меня, что делать дальше.

Никто не пришёл — ни в первый день, ни на третий. Мне начало казаться, что кто-то позаботился о том, чтобы меня не искали. И я не знала, что страшнее.

Чемодан стоял у двери, собранный ещё в первую ночь. Два поддельных паспорта, пачки наличных — всё, что нужно, чтобы снова исчезнуть.

Раньше это было легко. От преследователя убежать нетрудно: смени штат, выброси телефон в урну аэропорта, выйди в новом городе с новым именем. Но теперь мне приходилось бежать от собственной головы, и для этой погони маршрутов не было.

Я разложила на полу карту, купленную когда-то на заправке, и смотрела на неё, как на рентгеновский снимок. Чикаго. Денвер. Сиэтл. Куда угодно, где мороз выбьет из головы Дерека Фонтану. Но на какой город я бы не выбирала, все линии сворачивались в одну спираль и указывали в одну сторону.

Сан-Франциско.

Я меняла города, лица и постели, но все мои дороги вели обратно к заливу, затянутому туманом. Я провела пальцем по побережью до этой точки и отдёрнула руку, словно обожглась.

Туда я поехать не могла.

Потому что за Сан-Франциско тянулось другое слово. Кладбище.

Я закрыла глаза и увидела кованые ворота, ряды серых камней на зелёном склоне. Картинка была чужой, как кадр из чьего-то фильма. Я знала дорогу. Знала, что там лежат мои родители. Но прикоснуться к граниту и сделать их смерть настоящей — этого я бы не выдержала. Одно дело жить с потерей, которая со временем становится тупой, привычной болью. Совсем другое — стоять перед камнем, на котором эта боль выбита датами.

И было ещё что-то. Каждый раз, когда мысли подбирались к этим воротам, я отводила взгляд. Не воспоминание, не образ, а ощущение, что за воротами меня ждёт не только прошлое, которое я знаю, но и что-то глубже, куда мой разум сам закрыл мне дорогу. Третья плита, на которую я никогда не смотрю. Откуда я это знала? Я не знала. Я не хотела знать. Иногда забыть — единственный способ продолжать жить.

Я скомкала карту и швырнула её в угол, к окровавленным брюкам.

Нужно было что-то решить. Хоть что-то. Я открыла чемодан и замерла. Поверх сложенной одежды лежала кассета: в первую ночь я сунула её туда, сама не зная зачем, вместе с клубком размотанной ленты. Коричневая плёнка свернулась на свитере тугими петлями. На ней темнели пятна моей крови.

«…не надо…»

Крик зазвенел под черепом, перекрывая шум дождя. За ним — ворота кладбища. За ними — то, куда нельзя смотреть. Я стояла над чемоданом, вцепившись в крышку так, что онемели пальцы

— Хватит, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Хватит. Хватит. Пожалуйста.

Никто не ответил.

Я захлопнула крышку и подошла к тумбочке. На поцарапанном дереве стояла початая бутылка джина, а рядом лежал маленький пакетик с белыми таблетками — мой аварийный запас. Транквилизаторы, которые я когда-то сунула в карман, пересчитывая остатки в больничном шкафу. Те самые, которыми меня выключали в интернате. Годами пакетик ездил со мной на дне дежурной сумки, и годами я клялась его не трогать.

Сегодня я не стала себя уговаривать.

Я знала, что делаю. Мне не нужно было объяснять, что этот яд делает с мозгом и сердцем вместе с алкоголем. Я сто раз видела таких на каталках в приёмном. Сто раз записывала в карту: «Приём неизвестного количества таблеток с алкоголем». А в коридоре родственники повторяли одно и то же: «Она перепутала таблетки», «Он не рассчитал». Им так было легче.

Я высыпала таблетки на ладонь и запила их джином из мутного стакана.

Никакого удовольствия, как в кино. Никакой романтики саморазрушения. Механическая необходимость — так накладывают жгут на оторванную конечность, чтобы не истечь кровью до приезда скорой. Таблетки. Ещё глоток. Дождаться, пока в голове станет глухо.

Но наркоз сработал не так, как раньше. Вместо забытья пришло тяжёлое, удушающее оцепенение. Сердце замедлилось до редких вязких ударов, лёгкие не хотели расширяться, а паника, запертая в обездвиженном теле, только росла. Медсестра внутри меня спокойно перечисляла симптомы. Брадикардия. Угнетение дыхания. Пора вызывать помощь. А всё остальное во мне смотрело на телефон в двух шагах и не тянулось к нему.

Я сползла на пол и прижалась спиной к батарее.

Мне казалось, что меня уже нет. Что в этой комнате сидит оболочка, которая по инерции ещё дышит. Я смотрела на свои дрожащие руки, на грязные обои и не могла заставить себя проверить пульс.

Мысль пришла откуда-то издалека, отчётливая и почти ласковая: никто не узнает. Ни как меня звали. Ни что со мной было, ни кто кричал на той плёнке.

Стены поплыли, расползаясь в серую муть. В голове так и не стало глухо. Я провалилась в темноту, надеясь только на одно — больше из неё не вынырнуть.

Глава 7. Делирий пробуждения.

Я очнулась перед рассветом оттого, что задыхалась.

Голова раскалывалась, во рту стоял вкус пепла и желчи. Я лежала на полу у батареи, щекой в луже собственной рвоты, и несколько секунд не понимала, где я. Потом увидела опрокинутый стакан. Пакетик на тумбочке. Грязные обои.

Привычка сработала раньше чувств: меня вырвало, пока я была без сознания. Часть яда так и не успела всосаться.

Сердце билось. Медленно, тяжело, с перебоями — но билось.

Даже это у меня не получилось.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок, по которому ползло жёлтое пятно от уличного фонаря. Внутри не было ни облегчения, ни ужаса. Только тупая, унизительная злость. Тело, отравленное джином и таблетками, оказалось упрямее меня. Оно продолжало дышать, не спрашивая разрешения.

Самое мерзкое время суток — когда ночь уже умерла, а новый день ещё не родился. Город в эти минуты перестаёт притворяться живым. Я тоже.

Оставаться в комнате, провонявшей моим распадом, я не могла. Телу нужно было движение, воздух — или точка.

Я вышла как была: в коротком чёрном платье и тонком плаще, наброшенном на плечи. Безопасные маршруты больше не имели значения. Ноги сами несли меня вглубь промышленных кварталов, к складам и порту. Меня шатало; дважды я хваталась за мокрые стены, чтобы не упасть. Где-то позади, на безлюдной улице, раз или два прозвучали шаги — и затихли. Я не обернулась. Пусть. Острых ощущений я не искала. На дне сознания жила надежда, что кто-нибудь шагнёт из тени и закончит то, с чем не справились таблетки.

С залива наползал липкий туман, смешанный с моросью.

Они вышли из узкого прохода между складами. Бетон, ветер с воды и двое мужчин, уверенных, что здесь никто не услышит крика.

Высокий, в засаленной куртке, оказался рядом раньше, чем я успела отступить. Пальцы впились мне в запястье так, что хрустнули суставы. Второй зашёл со спины, схватил за плечи и отрезал дорогу к улице.

— Заткнулась и пошла туда, — прохрипел первый и рванул меня в тень между контейнерами. Его взгляд прополз по моему телу, не оставляя сомнений, зачем они здесь.

Я ударила его локтем под рёбра.

— Сука!

Кулак врезался мне в лицо — без замаха, коротко и зло. Перед глазами вспыхнул белый свет, губа лопнула, рот наполнился кровью.

Я упала на мокрые булыжники. Тот, что в засаленной куртке, навалился сверху раньше, чем я успела вдохнуть. Колено придавило мои запястья к земле, свободной рукой он рванул вверх подол платья. Второй стоял над нами и пинал меня по ногам, чтобы я не дёргалась.

Чужой вес. Чужое дыхание. Руки на бёдрах — там, где ещё не сошли синяки от рук Дерека.

Опять.

Щёлкнуло лезвие. Нож упёрся мне под челюсть.

— Пикнешь — вскрою, — выдохнул он кислым перегаром.

Сталь коснулась кожи, и по шее потекло тёплое. Одна секунда, тонкая полоска металла между мной и той темнотой, о которой я молила несколько часов назад.

Вот она. Бери.

И в эту секунду глубже страха проснулось другое — тот инстинкт, который заставляет зверя с перебитой капканом лапой вцепиться охотнику в горло.

Нет. Не так. Не в этой грязи, не от рук двух случайных ублюдков. Не после того, как кто-то на плёнке кричал моё имя так, словно от этого зависела его жизнь. Но они не получат права поставить точку в истории, в которой я сама не разобралась.

Он перенёс вес, чтобы удобнее держать нож, колено соскользнуло с моего запястья — и я рванулась всем телом. Вцепилась ногтями ему в лицо, ударила лбом в переносицу. Я билась с той дикой яростью, которая появляется, только когда вдруг понимаешь, что хочешь жить.

Что произошло дальше, я поняла не сразу. Над головой что-то глухо ударило, раздался сдавленный стон, и второй, тот, что стоял над нами, тяжело рухнул на камни. Вес исчез: мужчина с ножом вскочил и развернулся к кому-то, кого я не видела.

Глаза залепило грязью и дождём. Всё плыло: жёлтый фонарь, кирпичные стены. Я различала только длинную тень, вставшую между мной и ими.

Ещё один мужчина. Ещё одна угроза. Я слишком хорошо знала, что помощь в таких местах всегда имеет цену. Я попыталась отползти, но колени не держали, дыхание рвалось из груди.

— Не подходи… — прохрипела я. Голос сорвался.

Он на меня даже не посмотрел. Мужчина с ножом слепо полоснул воздух, тень шагнула ему навстречу, коротко двинула предплечьем, и нож со звоном отлетел на камни. Удара я не увидела. Ни замаха, ни стойки — только влажный хруст, и мужчина в засаленной куртке осел мешком, хватаясь за колено.

Страшнее всего была не лёгкость, с которой он их сломал. Страшнее было его спокойствие. Ни азарта, ни ярости. Он двигался так, точно делал это сотни раз.

Оба нападавших ушли в туман, шатаясь и цепляясь друг за друга. Тогда он повернулся ко мне.

Высокий, тёмные волосы прилипли ко лбу. Свет фонаря падал сбоку, и я видела лицо урывками, сквозь дождь и грязь на ресницах. Он чуть повернул голову — и что-то в этом движении показалось мне знакомым. Мысль мелькнула и тут же ускользнула. Но глаза я разглядела: светлые, серо-зелёные. Они задержались на мне слишком долго. Случайный прохожий так не смотрит, и спаситель, который ждёт благодарности, тоже. Он смотрел на меня так, словно нашёл.

Когда он сделал шаг ко мне, я вжалась спиной в стену.

— Не трогай меня.

Слова вылетели сами. Он остановился. Без раздражения, без мужского высокомерия.

— Хорошо, — сказал он низким, спокойным голосом.

Эта уступка выбила меня из колеи сильнее любой агрессии. Мужчины, которые останавливаются, когда им говорят «нет», в моей жизни не встречались.

Он медленно достал из внутреннего кармана белый платок и, не подходя ближе, протянул мне.

— У тебя кровь.

Я машинально коснулась шеи. Пальцы стали липкими. Кровь казалась чужой. Мозг, только что просивший о смерти, лихорадочно работал. Кто он? Что он делает в глухом переулке перед рассветом? Зачем рисковать собой ради незнакомки? В моём мире совпадений не бывало.

Я взяла платок.

— Кто ты? — Голос стал твёрже.

Он ответил не сразу. В его глазах не было ни испуга, ни любопытства.

— Дамона…

Я замерла.

Он произнёс это имя не вопросительно и не удивлённо. Так называют того, кого давно искали. Под этим именем в Бостоне меня знал только Дерек. А Дерек был мёртв.

— Откуда ты знаешь моё имя? — Я нащупала в кармане плаща ключи.

— Потому что знаю тебя.

Он на мгновение отвёл глаза, и по его лицу скользнула тяжёлая, почти болезненная улыбка. Тут же исчезла.

— В Сан-Франциско, когда ты упала с того красного велосипеда, ты плакала точно так же.

Я поднесла руку к лицу. Щёки были мокрыми, и не только от дождя. Я плакала. Второй раз за десять лет — и оба раза за одну неделю.

Красный велосипед. Облупившаяся краска на руле. Перед глазами мелькнула девочка с острыми коленками в смотровой — велосипед, царапины, «моя сестра вечно ревёт»… Мысль дёрнулась и ускользнула.

Он вытащил это наружу одной фразой. То, что я годами прятала от самой себя.

Я сжала ключи в кармане. Имени память не выдавала. Но этот спокойный, пронзительный взгляд я уже встречала — где-то в другой жизни, среди воспоминаний, которых у меня больше не было.

Он не стал вызывать полицию, не предложил проводить меня до дома и не задал ни одного из тех неуместных вопросов, которыми принято сопровождать спасение. Молча пошёл к выходу из переулка. Через несколько секунд я, сама не понимая зачем, пошла следом. На улице он поднял руку, остановил такси и открыл передо мной дверцу.

Несколько секунд я решала, не ловушка ли это. Он ждал. Не торопил.

Я села. Он протянул водителю купюру и закрыл дверцу. Остался стоять под фонарём, засунув руки в карманы промокшего пальто.

Когда машина свернула за угол, его уже не было видно.

— Мэм, — водитель посмотрел на меня в зеркало, на разбитую губу, на кровь на шее. — Вас в больницу? Или в полицию?

— Домой.

— Вас же…

— Домой, — повторила я.

Он вздохнул и включил поворотник.

Это испугало меня сильнее всего. Он ничего не попросил. Не назвал имени. Не попытался меня удержать. Исчез, как будто ему нужно было только убедиться, что я жива.

Люди всегда хотят чего-то взамен. Мужчины в барах хотели моё тело, Дерек — власти над моей памятью, пациенты — исцеления, их родственники — надежды. У всего была цена. А этот мужчина с серо-зелёными глазами спас мне жизнь, переломал двоих ублюдков, доказал, что знает моё прошлое, — и ушёл. Без номера, без просьбы, без намёка на следующую встречу.

Я разжала пальцы. На белом льняном платке расплылось бурое пятно — кровь с разбитой губы и с шеи. Я разглядывала его с сосредоточенностью медсестры. Это был не сувенир. Это было доказательство. Мозг, отравленный джином, таблетками и шоком, легко убедил бы меня, что переулок мне привиделся. Но кровь на льне была настоящей. Значит, настоящим был и он.

В студии всё было так, как я оставила: опрокинутый стакан у батареи, пакетик на тумбочке, пятно на полу. Место, где я несколько часов назад собиралась умереть. Я постояла над ним, и меня затрясло так, что пришлось ухватиться за дверной косяк.

Я спустила таблетки в унитаз. Не потому, что решила жить. Я ещё ничего не решила. Просто не могла больше на них смотреть.

Потом плеснула в лицо водой, смывая засохшую кровь и грязь, и долго стояла, опершись ладонями о раковину. Перед глазами было его лицо. Спокойный голос. «Красный велосипед».

Замурованная память дала трещину, и сквозь неё потянулись картинки. Зелёная лужайка. Шашки на веранде. Высокий подросток, который смотрел на меня свысока — и всё равно дал выиграть. Мальчик, чьё имя я выкрикивала, когда просила раскачать качели.

Тристан Фитцрой.

Колени подогнулись. Я опустилась на край ванны. Я знала это имя так же точно, как своё.

А следом пришло другое. Фитцрой. Я уже слышала эту фамилию — не в детстве, а три года назад, в кабинете на пятьдесят пятом этаже в Сиэтле. «Мистер Фитцрой просил проследить, чтобы всё прошло без лишних сложностей», — сказал тогда Дерек и пододвинул мне отказ от наследства. Бывший партнёр отца. И его сын только что вытащил меня из переулка.

Совпадений в моей жизни не бывало.

Раньше, когда реальность подступала слишком близко, я её стирала. Новое имя, новый город, новый паспорт. Я умела исчезать лучше всех. Но теперь понимала: случайный поезд и чужая фамилия ничего не решат. Он нашёл меня под именем, которое знал только Дерек. Он найдёт меня и под следующим.

И меня пугало не это. Меня пугало, что я думаю о нём и не понимаю почему. Он смотрел на меня не как на незнакомку, которую нужно спасти, и не так, как мужчины смотрят на женщину. Так смотрят на сгоревший дом, где прошло детство. Значит, где-то была жизнь, в которой меня знали. Жизнь, из которой меня вырвали так, что я даже не успела понять, что потеряла.

Все эти дни я смотрела на карту и говорила себе, что не могу туда поехать.

К полудню я поняла, что не могу не поехать.

В больницу я приехала не на смену. Шла по светлым коридорам в своей одежде, без бейджа, с разбитой губой, и с каждым шагом это место становилось чужим. Сара у поста подняла глаза, открыла рот — и закрыла, увидев моё лицо. В раздевалке никого не было. Я выгребла из шкафчика запасную форму, кружку и стетоскоп и бросила всё в мусорную корзину.

Когда я обернулась, в дверях стоял Крейг. Хирургический костюм, стаканчик кофе в руке. Его взгляд скользнул по распахнутому шкафчику, по моему лицу, по шее.

— Господи, Кэтрин. Кто это сделал? Тебя избили?

— Неважно.

— Как — неважно? Надо в полицию, надо…

— Я ухожу, Крейг.

Он замолчал. В его глазах мелькнула знакомая обида — и понимание.

— Ты снова убегаешь, — сказал он, не пытаясь меня остановить. — И даже не объяснишь?

— Нечего объяснять. Пора сменить декорации.

Я шагнула к выходу, собираясь, как всегда, пройти мимо и оставить после себя сквозняк. Но когда мы поравнялись, я не смогла пройти мимо. Тот мужчина в переулке, протянув мне платок, пробил брешь не только в памяти. Я вдруг увидела Крейга: его небритые щёки, мотель на Ривер-стрит, жёлтый дождевик, который ушёл и не обернулся. Всё это сделала я.

Я остановилась и посмотрела ему в глаза.

— Прости, Крейг. И прощай.

Он удивлённо моргнул, а я уже шла по коридору, не оглядываясь, и горло сжимало так, что было трудно дышать.

Дома сборы заняли десять минут: чемодан стоял у двери с первой ночи. Плёнку я кое-как смотала обратно карандашом и положила кассету под свитер. Разбитый «Олимпус» остался в мусорном ведре. Брелок я сунула в карман куртки.

Маленький чёрный чемодан стоял у двери, и внутри разрасталась сосущая, голодная дыра. Двадцать четыре года. Несколько городов, несколько выдуманных имён, чужие квартиры, чужие жизни — и всё уместилось в пятнадцать килограммов. Ни любимого кресла, которое жалко бросить. Ни фотографий в рамках. Ни стен, которые помнили бы мой смех. Никого, кто заметил бы, что меня больше нет.

Мне нигде не было места.

Билет до Сан-Франциско я взяла по телефону, по дороге в Логан.

— Имя пассажира? — спросил голос оператора.

Я помедлила. На языке вертелось другое имя. То, которое кричали на плёнке.

— Кэтрин Вэнс, — сказала я и продиктовала номер карты.

Если Тристан Фитцрой захочет меня найти, найдёт. Мне было всё равно.

Шесть часов полёта. Шесть часов в стальной трубе между прошлым, которого я не помнила, и будущим, которого у меня не было. Соседка, пожилая женщина в вязаном кардигане, долго косилась на мою губу и наконец спросила:

— Домой летите, милая?

Под крылом лежали плотные облака.

— Туда, где когда-то был дом.

Она кивнула и больше ни о чём не спрашивала. Я сжимала в кармане брелок, и в гуле турбин звучал его голос: «В Сан-Франциско, когда ты упала с того красного велосипеда…»

Зачем он это сказал? Зачем вложил живую картинку в мой мёртвый мир? Я злилась на него — за то, что он знал, за то, что нашёл меня, за этот тяжёлый, понимающий взгляд. Но больше всего злилась на себя. За то, что поверила. За то, что одна его фраза разрушила всё, что я так долго строила.

И за то, что где-то под злостью, совсем глубоко, шевельнулось то, чего я не чувствовала так давно, что почти забыла, как это называется.

Надежда.

Шасси ударились о полосу.

Сан-Франциско накрыл меня туманом с залива и пронизывающим ветром. Я вышла из терминала, вдохнула солёный тяжёлый воздух и плотнее запахнула куртку.

Это не было возвращением домой. В слове «дом» есть тепло и право на покой. Я приехала туда, где закончилась моя прежняя жизнь. Если где-то и был ответ, кем я была до того, как перестала существовать, то только здесь.

Часть II. Надлом.

Глава 1. Дом. Милый дом.

Такси везло меня из аэропорта на север, и где-то справа, за пеленой тумана, поднимались холмы Пасифик-Хайтс. Я смотрела прямо перед собой, на мокрое стекло и мигающий поворотник.

Но память не спрашивает разрешения. Хватило запаха из открытого окна — мокрый асфальт, эвкалипт, соль, — и она швырнула меня туда, куда я не возвращалась десять лет.

Разогретый солнцем паркет, новые книги и кисловато-сливочная нотка калифорнийского шардоне. Если бы моё детство можно было собрать в стеклянный флакон, оно пахло бы так.

Никакого страха. Никаких поддельных имён. Только дом на одном из зелёных холмов — высокая коробка из светлого дерева и стекла, где ни одна пауза не бывала случайной. Здесь даже молчание было дисциплиной.

Отец любил произносить за ужином фразы, смысл которых дошёл до меня через много лет, когда исправлять было уже нечего.

— Мы не можем спасти людей от их собственных пороков, Дамона. — Он аккуратно резал стейк, и нож мерно поскрипывал о фарфор. — Мы управляем их деньгами. Но от самих себя их не спасёт ни один банк в мире.

— Даже твой? — спросила я.

Он поднял глаза от тарелки, и уголок его рта дрогнул.

— Мой — тем более.

В его бокале отражалась люстра. Тогда мне казалось, что он говорит это не нам, а миру из вечерних новостей. Выпуски о холодной войне и биржевых лихорадках заливали гостиную синеватым светом, и отец слушал дикторов молча, сжав челюсти. Каждый кризис и каждое падение индексов он переживал как личное поражение, которое никому не показывал.

А в самом конце восьмидесятых, когда рухнула Берлинская стена и эпоха паранойи пошла на спад, я впервые увидела его другим. Не счастливым: счастье в нашем доме считалось чем-то вроде слабости. Довольным. Выдержанным, как его любимый бурбон.