Czytaj książkę: «Когда проснется Ив»

ПРОЛОГ

…ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД…

С самого утра Луиза кружилась в домашних делах и лишь под ночь смогла позволить себе расслабиться. Намазав джем на засохший тост, она сварила себе любимый крепкий кофе, вопреки строгому запрету на употребление кофеина из-за аритмии. Но повод был более чем весомый: это был ее первый выходной за последние двадцать три дня. И вместо того, чтобы хорошенько отоспаться, Луиза по выработанной привычке проигнорировала усталость.

Быть старшей медсестрой в огромной больнице столицы — та еще работенка. Но Луиза не жаловалась. Пятнадцать лет работы в бешеном ритме стали обыденностью, а жизнь в старом доме умершего мужа на отшибе давала хоть какие-то мгновения спокойствия в свободные дни.

Пританцовывая под приемник, испив полкружки кофе, Луиза изящно качала бедрами в такт задорной песни. И как назло, когда она вошла в кураж, песня оборвалась внезапным новостным оповещением.

Засунув тост в рот и разжевав его, Луиза уже собиралась переключить станцию, но тут же остановилась, когда услышала: «Внимание, это не учебная тревога».

Приемник вдруг начал работать с перебоями. Сначала Луиза решила, что дело в старой проводке: звук стал глухим, будто кто-то накрыл динамик ладонью. Затем голос диктора растянулся, потерял четкость, и в эфире появились посторонние щелчки — короткие, нерегулярные, похожие на электрические разряды.

Щелчки становились плотнее.

Луиза почувствовала странное давление в ушах. Но не боль, а вязкое ощущение, будто пространство вокруг медленно сжималось. Она вдруг поймала себя на том, что в голове стоит глухой звон, будто после долгого дежурства рядом с работающим аппаратом МРТ.

«Переутомление», — подумала Луиза. Давление, недосып, кофе на пустой желудок. Ничего необычного. Так она думала ровно до того момента, как лампочка стала подозрительно моргать.

Волосы на затылке неприятно зашевелились, и Луиза машинально коснулась уха, словно сигнал шел не извне, а сквозь нее саму.

В тот же момент лампочка над раковиной снова коротко моргнула и загорелась еще ярче, а электронные часы на плите сбились, перескочив сразу на несколько минут вперед.

Луиза наклонилась ближе к приемнику и услышала:

— …повторяем сообщение… — донеслось сквозь помехи. — Фрагменты метеорита… вошли в атмосферу… всем спа…

Связь просела. Приемник зашипел, будто захлебываясь собственным сигналом, лишь успев выплюнуть:

— ...спасай…тесь…

Створка открытой форточки стала покачиваться от резкого перепада давления. Воздух в комнате показался плотнее обычного. Тяжелым, словно перед резкой сменой погоды — но Луиза не помнила ни одной грозы, чтобы та начиналась вот так. Подойдя к окну и отдернув занавеску, она тут же поняла, что дело не в технике. Небо. Оно блистало космической синевой, подсвеченной чем-то извне.

Старый дом вдруг показался ей ловушкой — слишком хрупкой, чтобы спрятаться, потому Луиза быстро накинула куртку и выбежала на улицу.

Вместо ожидаемой прохлады она почувствовала тепло. Оно было сухое. Через пару секунд тепло резко отступило, сменившись ознобом, словно воздух вокруг не успевал удержать одно состояние и метался между ними.

А затем в небе раздался глухой рокот.

Луиза подняла голову и застыла. Она увидела первую светящуюся, тонкую, прямую полосу, прорезающую небо. А за ней вторую. Затем еще несколько. Осколки входили в атмосферу под разными углами, оставляя после себя свечение холодным синим цветом.

Мысль о неизбежной смерти оказалась такой же яркой, как и синие хвосты от звезд, летевших на нее. Скорее это было сухое заключение: если один из метеоритов упадет на дом, шансов выжить нет. Эта мысль не испугала Луизу. Напротив, в ней было странное спокойствие. За годы изматывающей работы в больнице страх смерти притупился. Луиза стояла как завороженная, пока с соседней фермы не стали доноситься крики ужаса.

Медсестра жила на отшибе — в полузаброшенном поселке, где половина домов давно стояла пустой, а соседей можно было пересчитать по пальцам. Здесь редко включали свет по вечерам и почти не слышали сирен. Поэтому даже доносящиеся крики казались чужими — будто бедствие происходило где-то рядом, но не здесь. Пока не здесь.

Первый удар пришелся где-то в районе столицы. Луиза не двинулась с места, потому что слишком хорошо знала разницу между реальным шансом выжить и его иллюзией. Гул докатился позже, будто земля вспоминала о нем с опозданием. Второй и третий ударили по округе. А затем синий дождь с рокотом пролился на область Олдинар.

Луиза смотрела в небо и гадала, какой из осколков заберет ее одинокую жизнь. Она вытянула руку и стала указывать на синие вспышки со словами:

— Вот этот. Или вот этот? А может, вон тот?

Женщина действительно не чувствовала страха. Смерть давно перестала быть для нее неожиданностью — слишком часто она смотрела ей в лицо на суточных сменах.

Но когда Луиза стала считать вспышки, голос предательски дрогнул. Совсем чуть-чуть — так, что она сама это еле заметила. Палец вытянутой руки мельком подрагивал. Казалось, что разум был спокоен, но тело оказалось в ужасе.

Когда Луиза указала на восток, палец ее заострился на метеорите, в сияющем хвосте которого было не только синее свечение, но и красное.

При падении он не терял яркости, и чем ближе становился к земле, тем насыщеннее был его красный хвост.

Луиза вела пальцем точно по странной траектории падающей звезды и с каждой следующей секундой наблюдения ей все больше и больше казалось, что объект действительно горит.

Среди синих хвостов, почти достигнув земли, эта звезда была единственной, которая окрасилась в красный, пламенный цвет.

Луиза нахмурилась. Так не должно было быть. Она видела падение метеоров раньше — по телевизору, в записях, в научных сводках. Они гасли. Они не становились ярче.

«Мне ведь кажется?» — подумала Луиза.

Остальные осколки бледнели, теряли яркость по мере падения, распадаясь на искры. Этот — нет. Он не угасал. Он усиливался.

— Горит… — с изумлением прошептала она. — Но почему горит?

Волосы Луизы на руках встали дыбом. Не от ветра, а от сухого электрического треска в воздухе. Время странно замедлилось. Секунда растянулась, как бывает перед аварией или падением. Сначала пришла вспышка — короткая и ослепляющая. Следом — сухой, обжигающий жар. И только потом раздался взрыв.

Но в последние секунды столкновения объекта с землей Луиза и не задумалась о смерти. Ее с холодной ясностью настигло полное и бесспорное осознание: то, что летело прямо на соседнюю ферму, не являлось метеоритом.

Оно определенно было чем-то иным.

ЧАСТЬ 1

МНИМАЯ УТОПИЯ

Глава 1

Семейство Стент всегда собиралось за завтраком на кухне ровно в шесть утра. Это стало их ритуалом. Полчаса уходило на принятие душа и сборы. И еще час — на дорогу до центра города. В их глуши рейсовые автобусы ходили редко и без жалости к опоздавшим, поэтому вставать приходилось очень рано.

Луиза не могла позволить себе покупку или даже аренду квартиры поближе к цивилизации. Поэтому она, медсестра городской больницы, жила в старом, но очень уютном доме в вымирающем поселке городского типа вместе с двумя приемными детьми. Ивирэ́ль и Зе́ральд уже давно стали совершеннолетними и учились на последних курсах престижного университета. Луиза неоднократно настаивала на том, чтобы эти двое начали жить отдельно. Причин этому было много: экономия времени и денег на дорогу, возможность быть ближе к однокурсникам и заводить полезные связи для будущей жизни не только на лекциях.

Но оба приемных чада от предложения отказались. У них тоже были на это свои причины, и одной из самых важных причин было состояние здоровья Луизы

Ивирэль смотрела в одну точку и не замечала тарелки перед собой. Она уже давно жила в приглушенном мире. Таблетки, которые ей назначил психиатр, стирали резкие всплески эмоций, оставляя вместо них ровное, вязкое спокойствие.

Зеральд же, наоборот, был как вечный эмоциональный двигатель. Для поддержания крепкой физической формы он ежедневно поглощал неимоверное количество калорий. Если бы не его повышенная стипендия за спортивные достижения, Луиза не смогла бы прокормить юношу, который казался больше ее и Ивирэль вместе взятых.

Пока Ивирэль смотрела в одну точку и не замечала тарелки перед собой, Зер, поглотив три огромные порции запеканки, ловко стащил с ее тарелки четыре творожных рулетика. Один Ивирэль все же съела.

— Зеральд, — пригрозила Луиза, когда во время трапезы уличила его в воровстве. — Ивирэль тоже должна есть. Оставь хоть один рулет.

Обычно Зеральд не трогал ее тарелку. Он знал, каким иногда невозможным становился для Ивирэль сам акт приема пищи как последствие от медикаментов. Но сегодня его непомерный голод был через чур огромен.

— У меня сегодня усиленная тренировка, — дожевывая, ответил Зер. — Ивирэль подкармливают ее подружки.

— Никакой заботы о сестре… — с досадой выдохнула Луиза, а Зеральд и Ивирэль напряглись. И все же в их списке причин на переезд был один жирный и весомый пункт, который с каждым годом игнорировать становилось все сложнее. Зеральд и Ивирэль не являлись кровными родственниками. Между ними была иная, тесная связь, о которой не знала Луиза. Каждый раз, когда она окликала их братом и сестрой, Ивирэль чувствовала тошноту, а Зер спешил закончить разговор. Медсестра, пропадающая сутками на работе, уделяла своим приемным детям слишком мало времени, потому эти двое так долго сохраняли свой секрет.

Перед оформлением опеки обязательное медицинское обследование исключило любое родство между Зеральдом и Ивирэль. Им было всего по семнадцать, когда Луиза нашла двух подростков, пострадавших в результате метеоритного дождя. Без воспоминаний. Без телефонов. Без документов. Они помнили лишь обрывки — ощущение возраста, имена и теплую близость, что связывала их.

В первые часы Луиза решила, что они немые. Подростки не отвечали на вопросы, не называли своих имен, но крайне внимательно следили за каждым движением женщины.

Прошли сутки. И только на вторые сутки, после бесконечных попыток врачей, опеки и самой Луизы хоть как-то разговорить их, они назвали свои имена. Затем последовали короткие ответы на вопросы.

А еще через несколько дней речь стала естественной и полноценной.

Луиза хорошо помнила эти шокирующие и будоражащие мгновения, когда все пребывали в шоке от трагедии и еще плохо соображали, находясь под воздействием паники.

Но также хорошо она помнила лица этих двух пепельных подростков, когда впервые нашла их в стоге сена.

Скромная и аккуратная Ивирэль спустя пять лет почти не изменилась. Только немного потеряла в весе, но в основном выглядела один в один. А вот Зеральд менялся не по годам. Его образ варвара с дикими чертами лица с годами дополнила огромная мышечная масса, которую он приобрел благодаря игре в регби.

Но еще более удивительным было то, что оба пепельных подростка обладали заурядным интеллектуальным потенциалом, точно два седовласых уникума.

Зеральд взглянул на наручные часы и, увидев время, вскочил с табуретки. Она с грохотом рухнула на пол, а парень подхватил рюкзак со спортивной сумкой и помчался в университет.

— Луиза, — Ивирэль будто вынырнула из глубины собственных мыслей, когда рухнул табурет. — Заказчик пока не оплатил мою картину. Обещал на днях. Денег только на проезд осталось. Я могу попросить тебя зайти в магазин и кое-что купить?

— Конечно. Что взять?

— Черную краску для волос.

Луиза выдержала многозначную и тревожную паузу на такую, казалось бы, обыденную просьбу.

— Я хочу попробовать еще раз, — горячо продолжала Ивирэль. — Возьми самую ядреную краску. Я добавлю к ней нужную пропорцию перекиси и аммиака. В этот раз точно получится.

— Ивирэль, — Луиза отложила приборы и коснулась прядей волос дочери. — Почему последний год тебя так беспокоят твои волосы?

— Это не очевидно? — девушка выхватила свою прядь из рук Луизы и потрясла ею. — Посмотри. Я седая. Как старая бабка. Через полгода лучших выпускников будут фотографировать на доску почета. Я не хочу остаться в истории университета старческим пятном.

— Зеральда не беспокоят его седые волосы. Его тоже будут фотографировать.

— Его последний год вообще ничего и не беспокоит, кроме регби, — с раздражением выплюнула Ивирэль. — Ну так что, купишь? Я не хочу просить у Зера. Его аж от злости трясет, когда я завожу тему нашей мутации. Или мне унижаться и просить у подруг?

— Да куплю я, куплю, — Луиза ободряюще похлопала Ивирэль по плечу. — Денег не отдавай. Лучше накопи с продажи картины и купи себе туфли. Или сумку. В общем, порадуй себя, а то на тебе лица нет уже который день.

— Хорошо, — Ивирэль погладила руку Луизы на плече. Внутри прокралась едкая стыдливость за свой тон.

— Мне нужно идти. Опаздываю в университет, — сдержанно произнесла Ивирэль, и Луиза поторопила ее, показав на настенные часы.

Несмотря на то, что Ивирэль имела природный талант к рисованию, при поступлении она выбрала факультет, который не имел ничего общего с искусством: биохимию.

Зеральд также обладал достаточно разносторонними увлечениями. У него от природы было хорошее здоровье и физическая сила, потому свободное время Зеральд уделял спорту. Однако его выбор факультета пал на астрономию. Чтобы не отдаляться, Ивирэль и Зеральд смогли поступить в единый, крупнейший государственный университет, в котором преподавались выбранные ими направления. Количество факультетов было настолько огромным, что университет включал в себя шесть высотных учебных корпусов.

Естественно научные и медицинские направления преподавались в третьем корпусе. Астрономия — в последнем, шестом вместе с прикладной математикой, космической инженерией, теоретической механикой и исследованием экстремальных сред.

Несмотря на то, что утро за семейным сбором выдалось напряженным, факт того, что Ивирэль успела на рейсовый автобус, несомненно, порадовал ее.

— Доброе утро, Шон, — запыхавшись, выдала она водителю и приложила проездной к терминалу, не с первого раза попав на зеленый кружок.

— А Зер где? — поинтересовался водитель, заглядывая за спину студентки.

— Умчал уже, — безнадежно ответила Ивирэль и заняла место у окна.

Автобус неспешно проследовал по маршруту. Ивирэль надела наушники и включила плеер, в котором была ее особенная музыка для творчества. Она была гипнотической, без слов, но насыщенной живыми инструментами, благодаря которым девушка настраивалась на особое состояние, в котором могла рисовать.

Достав из сумки старый блокнот для скетчей и карандаш, Ивирэль замерла перед пустым листом, пропитывая себя космическими вибрациями, что лились в нее через наушники. Опускаясь куда-то вглубь себя, в самый низ, она теряла связь с внешней реальностью и погружалась во внутреннюю, где был только скетч, гипнотическая мелодия, являющаяся связующим звеном и воспоминания об увиденном сне.

Карандаш стал оставлять первые штрихи, что со временем приобретали образы космических тел. После продажи ее последней картины прошло уже более двух недель. Рука Ивирэль так и не создала ни одной работы с того дня. Поначалу она думала, что ее творческая жилка стала угасать. Так она думала до вчерашней ночи и, увидев сон, смогла понять, что творческий застой был лишь затишьем перед бурей, которую она собиралась воплотить на холсте в ближайшие дни.

В то время, как тема космоса будоражила Ивирэль, для многих она осталась темным и болезненным пятном прошлого.

Метеоритная катастрофа пятилетней давности запечатлелась в истории всего мира. Ее прозвали Синий дождь. В ту ночь на область Олдинар осыпался метеоритный дождь неизвестной космической породы, что отливала синим.

В новостях неделями говорили о трагедии столицы. Кадры разрушенных кварталов крутили по кругу, цифры ущерба росли с каждым выпуском, а слова «затраты на восстановление» и «дорогостоящая реконструкция» звучали чаще, чем имена погибших.

О вымирающем поселке Шелд упоминали вскользь — как о сопутствующей утрате, не требующей отдельного внимания. Хотя именно по нему пришелся основной урон. Ивирэль и Зеральд не помнили семнадцать лет жизни. Но день Синего дождя, как и многие, они запомнили навсегда.

Глава 2

Преподаватель в который раз напомнил студентам не затягивать с выбором темы выпускной дипломной работы. Ивирэль уже давно сделала свой выбор, однако дипломный руководитель не одобрил тему и дал время на то, чтобы Ивирэль передумала.

Реакция руководителя была ожидаема, так как Ивирэль выбрала тему: «Исследование аномалии экспрессии гемоцианиноподобного белка у людей». Это патологическое состояние, при котором в организме избыточно накапливается медь и активируется нехарактерный для человека белок, который придает крови синий цвет.

Официальной причиной неодобрения темы был «недостаток подтвержденных данных». Формально это было правдой. Но Ивирэль слишком хорошо знала академическую кухню, чтобы не понимать: недостаток данных был не причиной, а удобным предлогом. Мутация синей крови считалась спорной и плохо задокументированной. Университет не хотел связываться с тем, что нельзя было безопасно классифицировать.

Но Ивирэль уже сделала свой выбор и не собиралась отступать. У нее на это была своя весомая причина, связанная с ее будущим. Талантливая студентка планировала посвятить себя изучению редчайшей мутации человечества: синей крови.

Ее мутации.

Ее и Зеральда.

Дипломная работа должна была стать лишь началом для борьбы за грант, который позволяет не только открыть свою лабораторию для исследования, но и собрать деньги, которые Ивирэль были нужны для Луизы и ее недуга: опухоли головного мозга.

Приемная мать не обладала крепким здоровьем, а ее недуг развивался не по годам. По прогнозам доктора в будущем для поддержки жизни требовались дорогостоящие медикаменты и операция. Чтобы позволить себе подобное, семейство Стент нуждалось в деньгах. Очень больших деньгах.

А единственным наследством, доставшимся Луизе после смерти мужа, стали его долги.

— На сегодня закончим, — объявил лектор, и студенты засуетились покинуть помещение. В их числе была и Ивирэль. Для ее суеты была весомая причина, и Ивирэль помчалась домой, так как к вечеру она ожидала увидеть свое спасение в алюминиевом тюбике: черную краску для волос.

***

Ивирэль влетела пулей домой, бросила прямо на пороге сумку и на ходу сбросила ботинки, прежде чем оказаться в ванной комнате.

— Луиза, ты чудо! — вскрикнула Ивирэль, когда обнаружила краску. Она подхватила ее и, вознеся над собой, как кубок, стала пританцовывать, ожидая увидеть заветный результат на волосах.

Подобрав брошенную наспех сумку, она достала оттуда два флакончика, которые позаимствовала из лабораторий университета. Первый — с аммиаком. Второй — с перекисью водорода.

Приготовив тару и, выдавив туда краску, Ивирэль в нужных пропорциях добавила два усилителя цвета в тягучую массу. Достав кисть, которую она спрятала в залежах прокладок, подальше от глаз Зеральда, Ивирэль принялась помешивать массу, морщась от едкого запаха. Консистенция стала однородной, Ивирэль набрала немного массы на кисть и, вытянув длинную прядь волос, стала обильно наносить на нее краску.

Когда вся голова наконец была покрыта составом, вонь в ванной стояла такая, что у Ивирэль нещадно слезились глаза, и она выбежала из комнаты.

Поставив будильник до смывки, она планировала уделить время учебе. Но ожидание результата было настолько волнительным, что вместо сосредоточенного чтения конспектов Ивирэль расхаживала по комнате взад-вперед, со сложенными руками за спиной, отсчитывая минуты.

Когда будильник издал сигнал, она бросилась в ванну и тут же смыла краску. И когда Ивирэль увидела результат, душ со слабой струей как-то сам выпал из ее рук в ванную.

— Опять… — прошептала девушка, когда увидела, что краска не оставила даже намека на цвет. Вопреки всем ожиданиям Ивирэль, даже вопреки убойной дозировке аммиака и перекиси, седина полностью отвергала черный цвет.

Ивирэль схватила алюминиевый тюбик и бросила его на пол. Сдавленный тюбик в этот момент напоминал ее саму.

— Ну уж нет. — Она показательно наступила на тюбик и взглянула на него с отвращением, как на поверженного врага; Ивирэль решила пойти на крайние меры.

Оказавшись в спальне, она открыла шкафчик с нижним бельем и достала оттуда конверт, в котором хранилось десять купюр, отложенных на чрезвычайный случай. Сумма была совсем небольшой, однако это были ее единственные деньги.

Сомнений не оказалось: слишком долго Ивирэль терпела эту ужасную седину, потому тут же спрятала деньги в карман, набегу надела ботинки и, подхватив сумку, умчалась в ближайший магазин.

Собрав рабочий арсенал, она попрощалась на кассе с последними деньгами. Но сожаления от этого не испытала, когда перед глазами оказались заветные пузырьки.

Вернувшись домой, Ивирэль, стоя в ванной напротив зеркала и держа в руках флакон оттеночного шампуня, густого, почти фиолетово-черного, как оружие, застыла. На этикетке было написано, что он «убирает седину» и «возвращает естественный цвет».

Ивирэль показательно откупорила крышку. От ее дерганого движения содержимое флакона немного плеснулось и сразу окрасило ладони, оставив темные разводы на коже.

Она медленно распределила его по волосам, втирая, следя за отражением в зеркале. Белые пряди исчезли под слоем густой темноты, и на мгновение Ивирэль показалось — вот, получилось.

Во второй раз поставив будильник, она снова предалась ожиданию.

После заветного сигнала, когда вода коснулась головы, цвет вновь предательски стек вниз — не черный, а серый, разбавленный, как грязевая вода. Ивирэль смывала и смотрела, как он уходит в слив, а в зеркале снова проступали те же самые светлые волосы, будто к ним и не прикасались.

Ивирэль вытерла голову полотенцем. Полотенце стало темным. Волосы — нет.

— Твою же… если ничего не выйдет, придется выбросить, — пробурчала девушка, так как полотенце стало уликой для Зеральда в ее попытках избавиться от седины.

Притащив сумку в ванную и, порывшись в ней, Ивирэль взяла оттеночный бальзам. Он был еще гуще, почти как крем. Пах резко и химически. Ивирэль нанесла его прядь за прядью. Волосы выглядели матовыми, покрытыми налетом, как если бы на них осела пыль.

Когда бальзам высох, она провела пальцами по пряди: подушечки стали темными, сама прядь — нет. Цвет начал осыпаться, скатываться мелкими хлопьями, оставляя под собой прежнюю, светлую поверхность.

Тогда Ивирэль достала спрей — тот, которым маскируют непрокрашенные корни перед выходом в свет. Баллончик шипел, когда она нажимала на кнопку. Черное облако ложилось на волосы и, когда Ивирэль коснулась головы — пальцы тут же испачкались. Провела рукой по пряди, и под ней снова был тот же цвет.

Спрей оставался на коже, на раковине, на воротнике одежды. Где угодно, но только не на волосах.

Последней была попытка с угольным пигментом. Ивирэль растерла его между пальцами. Он пачкал все вокруг: и раковину, и ногти, и кожу. Девушка провела рукой по волосам. Уголь остался на ладонях.

Волосы остались прежними.

Проблема была явно не в красящих атрибутах. Проблема была в поверхности ее волос.

Она знала это и раньше — теоретически. Но теория никогда не учитывает исключения. А Ивирэль слишком долго надеялась, что именно она станет таким исключением.

Волосы носителей мутации имели иную структуру: гладкую до стерильности, лишенную микропор, за которые должен был цепляться пигмент. Цвет не впитывался, не проникал внутрь — он просто не находил за что зацепиться.

До этого момента Ивирэль надеялась, что практика опровергнет сухую теорию.

Но практика оказалась беспощадной.

Тогда Ивирэль включила выпрямитель. Он нагревался медленно, и это ожидание было почти мучительным. Когда индикатор погас, она взяла первую прядь и зажала ее между горячими пластинами, задержав в них волосы дольше, чем нужно. Гораздо дольше. Нужно было прожечь и разрушить поверхностную структуру волоса.

Прошлась еще раз. И еще.

В воздухе появился сухой, неприятный запах перегретого волоса. Волосы стали жесткими на ощупь. Пряди ломались на концах. Некоторые обрывались и падали на пол.

Схватив первое, что попалось под руку — это оказался оттеночный шампунь, — она плеснула его на поломанную, высушенную прядь и стала активно втирать состав, а затем смыла его и обнаружила…

Ничего.

— Да чтоб вас! — она чуть ли не в отчаянии плеснула оттеночный шампунь на прядь и, схватив плойку, принялась прижигать краску в надежде, что цвет запечется, закрепится и войдет внутрь.

И снова результат…

Ничего.

На полу лежали обломанные кончики. В раковине оставались темные разводы. А в отражении зеркала виднелась измученная и чумазая Ивирэль.

И в этот момент отчаяние стало не тревожным, а пустым. Потому что это была уже не борьба с сединой — это была встреча с чем-то, что отказывалось подчиняться любым попыткам воздействия.

Вдруг в кромешной тишине пустующего дома раздался скрипучий звук открытой входной двери, а затем последовал голос Зеральда:

— Я дома!

— Черт! — прошипела Ивирэль и стала растерянно суетиться в попытках скрыть улики. Она была уверена, что у нее еще есть время.

Защелкнув щеколду ванной, она стала прятать пузырьки за шампунями, горкой сложенных полотенец, в залежах прокладок, под умывальником. Кисточку спрятала в карман. Врубив напор воды, она трясущейся рукой силилась смыть разводы, но они въелись в поверхность.

— Ивирэль? Это ты? — крикнул Зеральд, когда услышал постукивание баночками и звук льющейся воды.

— Да, я в ванной! Не заходи!

— Мы же одни, — усмехнулся Зеральд. — Почему не могу зайти?

— Я… пробую новый макияж, хочу сделать тебе сюрприз! — крикнула Ивирэль и, поскользнувшись на разлитом пятне шампуня, с грохотом приземлилась на кафель. Боль от удара тут же пронзила ее, но Ивирэль крепко сцепила зубы и не вскрикнула.

— Ивирэль? — взволнованно обратился Зеральд и оказался около двери ванной. — У тебя все в порядке?

— Да! — из-за паники она крикнула это громче, чем обычно, и Зеральд стал нервно постукивать.

— Мне нужно в ванну. Открывай.

— Я же сказала, будет сюрприз, подожди!

Кое-как поднявшись со скользкого пола, она одной рукой ухватилась за бортик раковины, а вторая рука неудачно приземлилась на раскаленную плойку.

В этот раз крик сдержать не удалось.

— Ивирэль, открывай! — закричал Зеральд и стал барабанить по двери.

Ивирэль сжалась на полу и прижала руку к груди. От пылающей боли ожога у нее проступили слезы.

Когда Зеральд услышал всхлипы, просьбы впустить сменились угрозой.

— Я сейчас выбью дверь.

Ответа не последовало.

— Считаю до трех.

В ответ снова была тишина, и Зеральд, даже не приступив к счету, с ноги вышиб старую деревянную дверь. Она с грохотом рухнула прямо перед Ивирэль.

Оказавшись в ванной, Зеральд бешено осмотрел беспорядок и огромное количество черных разводов. Ивирэль также была перепачкана краской. Сжавшись в комочек, она прижимала в груди обожженную руку и прикусывала губу в надежде отвлечься от боли ожога.

Зеральд тут же припал на колено, аккуратно взяв ее руку, и попросил:

— Покажи.

Ивирэль вложила обожженную руку в его ладони. Зеральд осмотрел огромный красный ожог, затем его взгляд упал на валяющуюся рядом разогретую плойку. А затем он увидел крышку от тюбика, из которой виднелась черная краска.

— Я принесу лед.

— Прости, — виновато прошептала Ивирэль. — Я знаю, ты против избавления от седины.

Именно это и злило его сильнее всего. Не сама краска, а осознанность поступка.

— Но я устала быть белой вороной.

Зеральд и правда был против того, чтобы она избавлялась от их особенности. Ему казалось, что подобным решением Ивирэль была готова отказаться от редчайшего генетического подарка, что связывал их.

Зеральд скрылся на кухне. Он действительно принес лед. Поставил миску рядом, даже не взглянув на Ивирэль. Его задела ее выходка, и Ивирэль понимала это.

Зеральд не сказал ни слова, и молчание в этот момент ранило сильнее любых упреков.

Для Зеральда это было не про краску и не про седину. Это было про страх. Если Ивирэль так отчаянно пыталась стереть их общую природу — значит, она была готова однажды стереть из своей жизни и его.

Глава 3

Ивирэль сидела на краю кровати, прижав обожженную руку к груди. Боль накатывала волнами: то отпускала, то возвращалась резким уколом.

Но сильнее болело что-то другое.

Краска въелась в плитку, в раковину, в ее собственные пальцы, и вместе с этим будто въелось чувство вины. Не за ожог — за то, что она вообще это сделала.

За дверью ванной Зеральд шумел сильнее, чем нужно: вода лилась дольше обычного, тряпка с раздражающим скрипом проходилась по кафелю снова и снова. Он злился. Он злился и не позволял себе сказать ни слова. Их редкая мутация никогда не была для него проблемой. Он любил этот серебряный цвет, называл его «величественным». А она ненавидела.

Когда Зеральд вышел, его руки были покрыты темными разводами, будто следами борьбы. Лицо осунулось, в чертах проступила усталость, тяжелая и изматывающая, такая, что не снимается ни сном, ни отдыхом.

Ивирэль посмотрела на него так же вымученно, но с любовью. Она всегда любила в нем эту первобытную, варварскую силу: большие глаза, широкую переносицу, резкие линии лица, за которыми скрывался вспыльчивый, неукротимый характер. В нем было что-то от хищника — прямота, напор, внутренняя мощь. Казалось, что такого гиганта не способна сломить ни одна тренировка. Ни одно оружие не было способно ранить его.

Но Ивирэль и без оружия смогла это сделать. Всего один ее поступок — и из Зера медленно, капля за каплей, вытекли все соки, оставив лишь усталую оболочку.

— Ты понимаешь, как это выглядело? — наконец сказал он. — Будто ты пытаешься избавиться не от цвета, а от всего, что с ним связано.

— Я не от тебя избавляюсь, — прошептала она. — Я от себя устала.

Он замолчал. Злость внутри не исчезла, но начала меняться — превращаться в тяжелое, неприятное понимание. Зеральд сел рядом, осторожно коснулся ее плеча.

— Мне нужно время, чтобы это принять, — честно сказал он. — Потому что когда ты это делаешь… мне кажется, что ты отталкиваешь и меня.

Ивирэль закрыла глаза и кивнула.

В этот вечер они оба учились терпеть мысль о том, что любовь не всегда выглядит так, как хочется, но все равно остается.

Когда на кухонном циферблате перевалило за два часа ночи, домой вернулась Луиза. К тому времени Зеральд убедил Ивирэль выпить сильное обезболивающее. Препарат подействовал еще и как снотворное, поэтому уже через полчаса после приема Ивирэль погрузилась в глубокий сон.

К приходу Луизы Зеральд смог отмыть ванную комнату. Грязные полотенца он свалил в кучу. При встрече с приемной матерью он подхватил доказательство того, что она была причастна к попытке избавления от мутации и остановился в гостиной. Зеральд слишком хорошо знал скромную Ивирэль: она бы никогда не пошла на изменения во внешности, изначально не получив одобрения Луизы.

Когда Луиза устало бросила сумку в прихожей и сложила ботинки в шкафчик, она сразу заметила показавшегося Зеральда и тюбик краски в его руках.

— Ты ведь знала? — произнес Зеральд сухо, тряся сжатым алюминиевым тюбиком.

— Это я купила краску, — с выдохом ответила Луиза, подбирая сумку. — Зеральд, я слишком устала, чтобы вступать в многочасовые дискуссии по поводу вашей седины и твоего отношения к этому.

— Ты не имела права, — он со всей силы сжал тюбик краски, и тот смялся. Голос Зеральда звучал угрожающе, а буквально уничтоженный тюбик в его руке заставил Луизу тревожно напрячься.

— Ивирэль попросила меня купить краску. Если бы я не купила ее, она бы пошла просить своих подруг из группы. Зер, ты должен уважать ее желания.

— Она твоя дочь, — напирал он. — По документам — дочь. Ты, как мать, могла запретить ей.

— И что тогда? — вспылила Луиза, вскинув руки. — Случился бы скандал. Ивирэль все равно бы их покрасила. Как ты не понимаешь, что я не властна над ней? — Она ткнула пальцем в его сторону. — Как и ты.

Зеральд швырнул тюбик и сделал рывок в сторону Луизы, но тотчас остепенился, успев сделать всего шаг. Луиза с грохотом вжалась в дверь, почти слившись с ней.

— Ты знаешь, кто мы, — прошипел Зеральд, до скрипа сжав кулаки.

— Я просто хотела помочь. Ты же видишь, как ей тяжело.

Он стоял и чувствовал, как внутри поднимается что-то плотное и давящее. Не ярость даже. Возмущение, смешанное с обидой, от которой перехватывало дыхание.

— Помочь? — Зеральд усмехнулся коротко, без веселья. — Ты купила ей краску. Зная, что у нее все равно не получится.

Луиза вздохнула. Этот вздох — снисходительный, материнский — оказался последней каплей.

— Получилось бы или нет, я хотела поддержать ее. Она взрослая. Это ее выбор.

Зеральд вздрогнул. В глазах был не крик, а что-то хуже: сдерживаемый, натянутый до предела контроль.

— Это не про выбор, — сказал он тихо. — Это про то, что ты лишь подпитала ее сомнения тем, что с ней что-то не так.

Луиза хотела ответить, но Зеральд уже не слышал. Он шагнул к дверному косяку прихожей и ударил кулаком. Глухо. Тупо. Дерево приняло удар, но не смягчило его. В руке у него мгновенно разлилось онемение, за которым пришла резкая, ясная боль. Костяшки побелели, кожа натянулась. Зеральд посмотрел на руку только через пару секунд и увидел, как на одной из костяшек медленно проступает синяя кровь.

Луиза ахнула.

— Зеральд! Да что с тобой?

— Не смей, — перебил он ее, не повышая голоса.

Он стоял, прижав окровавленную руку к дереву, словно удерживая себя этим больным, грубым жестом.

— Ты не имеешь права склонять ее к избавлению от нашего естества, — прошипел он. — И уж точно не имеешь права делать вид, что это забота. Ты купила эту краску не потому, что ей было плохо. А потому, что тебе было неудобно смотреть на то, какая она есть. — Он понизил голос. — На то, кто мы есть.

Тишина стала для Луизы невыносимой.

Зеральд опустил руку. Синяя кровь тонкой полосой скользнула вниз по коже.

Он вышел из дома, чтобы проветриться, не хлопнув дверью. Луиза осталась стоять, глядя на багровые пятна в продавленном дверном косяке в полном непонимании. Она смотрела на последствия гнева, что породил ее поступок, хотя изначально он имел лишь благие намерения.

Глава 4

Утро после стычки было непримечательным, будто ничего и не произошло. Ивирэль, когда в спешке покидала дом, не заметила продавленного дверного косяка.

Зеральд в абсолютной тишине смотрел на Луизу. Она же старалась держать непринужденный вид, хотя сама не переставала прокручивать минувшую ночь. Эмоциональные вспышки гнева Зеральда были ей знакомы не понаслышке. Однако ранее они заканчивались словесной перепалкой.

— Извини, — скованно выдавил Зеральд, закончив завтрак. — Последнее полугодие в университете тяжелое. Я себя вообще не контролирую.

— Я понимаю, — сдержанно ответила Луиза и увидела разбитую руку Зеральда на своей.

— Мне стыдно, — откровенно выдал он. — Мне правда жаль. Не понимаю, что со мной происходит.

— Все хорошо, — ответила Луиза. В голосе тянулась ее неподдельная материнская любовь. — Я все понимаю.

Подобные слова стали временным успокоением для Зеральда, однако они не могли решить реальную проблему с гневом и возросшей физической силой, что в последние несколько месяцев все сильнее давала о себе знать.

***

День в студенческой суете пролетел для Зеральда и Ивирэль незаметно.

Несмотря на переизбыток внимания из-за седины, Ивирэль старалась держаться в уединении большую часть времени. Но полностью отстраняться было нельзя, чтобы не заклеймить себя фриковым седовласым изгоем. И это отличало ее от Зеральда сильнее всего. Парень был местной звездой регби и не отдалялся от компаний, которые окружали его большую часть времени. Улыбчивый парень казался душой компании. Ивирэль же знала, что по-настоящему себя живым Зеральд ощущал, когда оставался в одиночестве, наблюдая за звездами. Он смотрел на них так, будто душа искала в ночном просторе упокоение — свой дом, который он потерял.

Ивирэль тоже чувствовала это; странное, необъяснимое ощущение потери чего-то важного в жизни. Ощущение, будто тебя выдернули из родного гнезда и увезли на другой конец света, оторвав от истоков. Что нынешний дом являлся домом в бытовом, фундаментальном смысле, как здание. Но не воспринимался таковым.

Ивирэль никогда не говорила о таком с психиатром, хотя порывы были. Она просто не понимала, как объяснить человеческим языком столь отрешенные, нечеловеческие ощущения. Единственный вариант добиться понимания она могла найти через религию. Вместе с Луизой Ивирэль время от времени посещала местную церковь. Она не верила в бога и приходила туда просто потому, что так хотела Луиза, и пока мать молилась, девушка наблюдала за людьми.

Люди, когда слезно молились, поднимали голову, и их лица были похожи на потерянных путников, измотанных дорогой под названием жизнь. Они искали свое упокоение где-то за пределами купола, точно искали свой дом.

Вид этих лиц давал Ивирэль мнимую поддержку, что она не одна тоскует и ищет покой.

Атмосфера живой, пылкой и резвой студентеческой жизни была своершенно иной, но Ивирэль адаптироввалась и под нее.

Когда Ивирэль покинула лекционную после шестой пары, она уже знала, куда отправится. Несмотря на то, что сегодняшний день являлся траурным, для Зеральда и Ивирэль он был негласным днем рождения. Хотя при вступлении в семью Луизы они сами выбрали даты своих официальных дней рождения, день траура являлся их истинным днем начала жизни после семнадцатилетнего беспамятства.

Ивирэль пересекла огромные владения университета и оказалась около шестого корпуса. Приложив студенческий к зеленому кругляшку пропускного пункта, она услышала заветный одобрительный сигнал и, как только турникет раскрылся перед ней, тут же проскользнула в проход и устремилась в блок спортивных кружков.

Оказавшись у входа в мужскую раздевалку команды регби, она сразу почувствовала смердящий запах пота. Время окончания тренировки Зера уже пришло, однако Ивирэль еще двадцать минут стояла у входа в ожидании парня.

Когда это ожидание перевалило за полчаса, она не выдержала и решилась зайти в раздевалку.

Лавируя между обнаженными и мокрыми мужчинами, прикрывающимися после душа полотенцем, она дошла до сотых шкафчиков и наконец обнаружила Зера.

Зеральд, с оголенным рельефным торсом и облаченный лишь в спортивные штаны, непринужденно болтал с напарником по команде, держа в руках кроссовки. Увлеченная беседа прервалась ровно в тот момент, когда он неожиданно увидел в мужской раздевалке Ивирэль.

— Женская раздевалка чирлидерш чуть дальше по коридору налево, — сконфуженно выдал парень, что вел диалог с Зеральдом.

— Мы можем поговорить? — спросила Ивирэль у Зеральда, не обратив внимания на замечание.

— Только не здесь. — Он бросил кроссовки, грубо подхватил ее под руку и потащил к выходу.

Оказавшись в коридоре, он напряженно спросил:

— У тебя что, гормоны разыгрались, и ты решила посмотреть на голых парней?

— Я полчаса тебя ждала, — парировала Ивирэль. — Сегодня траур Синего дождя.

Раздражение Зеральда тут же поубавилось, когда он понял, что забыл про столь важный день.

— Луиза не говорит, но я знаю, что она против, чтобы мы ходили на городские поминки.

— Так может, это и к лучшему?

— Зер, — как никогда строго выпалила Ивирэль, и лампы коридора стали подрагивать в освещении. — Это наш день. Наш настоящий день рождения. Пять лет уже прошло. Я хочу сходить на ночную поминальную церемонию.

— Луизе это не понравится.

На самом деле по большей части эта идея не понравилась именно Зеральду. На то у него были свои причины.

Вдруг Зеральд ощутил, как пол под ним стал подрагивать, точно низкобалльное землетрясение. Подобные елеощутимые толчки не являлись чем-то особенным для области Олдинар, хотя в последние месяцы стали случаться слишком часто.

Ивирэль тревожно посмотрела под свои ступни и напряженно выдала:

— Луиза не потеряла из-за катастрофы семнадцать лет жизни. Я хочу пойти с тобой. Но если ты откажешься, я пойду одна.

— Ну-ка прекрати, — вспылил Зеральд и прижал ее к себе. Землетрясение прекратилось в один момент. — Я не отпущу тебя одну, — он с любовью погладил ее седые волосы.

— Значит, ты пойдешь со мной?

— Я не хочу врать Луизе, — ответил Зеральд. — Наша жизнь началась не в столице, а в Шелд. Местное правительство, как и в столице, устраивает поминальную ночь.

— Вот и чудно, — ответила Ивирэль. — Что столица, что наш поселок. Все равно куда идти. Я просто не могу оставить без внимания эту ночь. — Она прижалась к Зеральду и поцеловала его. — Я хочу встретить ее с тобой.

— Тогда вместо городской церемонии посетим встречу поселка. — Зеральд поцеловал ее в макушку.

— Спасибо. Это правда важно для меня.

— Потому что с этой ночи началась наша жизнь?

— Потому что память о катастрофе — это напоминание, что когда-то у нас была жизнь до Синего дождя. Пусть и забытая, но была.

Четыре года подряд Зеральду удавалось отговаривать Ивирэль от посещения поминальных ночей Синего дождя. Однако на пятый год он почувствовал некий укор совести, потому единожды согласился.

В то время как столица вывесила огромный баннер и возвела громоздкую временную скульптуру в дань памяти почившим от катастрофы Синего дождя, поселок Шелд лишь поставил у затхлого здания администрации стол со свечами и обозначенным местом, куда ставили фотографии тех, кто не пережил метеоритную напасть.

Ивирэль ожидала Зеральда в прихожей. Облачившись в черное платье, прикрыв конечности под слоем кружева, она, переминаясь с ноги на ногу, смотрела на часы. Вспомнив о пропущенном приеме таблеток, она открыла верхний шкафчик кухни и, достав две таблетки, тут же проглотила их. Алюминиевая палетка стремительно пустела, и Ивирэль с тяжестью поняла, что ей снова придется внепланово посетить психиатра за рецептом.

Когда на циферблате обозначилось ровно восемь вечера, Зеральд предстал перед ней, облаченный в черный костюм. Седая шевелюра была аккуратно уложена, а в руках виднелся белоснежный букет лилий.

— Ты готов? — напряженно спросила Ивирэль, взяв под руку Зеральда.

— Конечно, — ответил тот и распахнул входную дверь старого дома.

— Я не понимаю, почему, но мне кажется, что в этом году наш поселок пострадает от правды, — откровенно выдала Ивирэль, сжав подол платья. — Последние дни во снах я вижу, как жители страдают.

— Это стресс, — Зеральд собрал ее ладони и приложил к своей груди. — Расслабься, — он крепко прижал любимую к себе, тщательно скрыв подступившее напряжение.

Глава 5

Зеральд и Ивирэль шли по узкой дороге к поминальному залу в полном молчании. Здание когда-то было сельским домом собраний — невысокое, с облупившейся штукатуркой и широкими окнами, которые теперь закрывали плотные темные занавеси. Этой ночью там горел теплый и неяркий свет.

Зал не ломился от переизытка посетителей. Восемь семей — ровно столько, сколько осталось в поселке. Из старых динамиков лилась мелодия без слов в минорном ладу. Люди стояли небольшими группами. Кто-то сидел на скамьях вдоль стен, кто-то — у импровизированного алтаря. И мужчины, и женщины выглядели измотанными. Горожане держали портреты: выцветшие фотографии в простых рамках, и тихо плакали. Поминание проходило без рыданий и надрывов — так плачут те, кто уже выплакал все раньше, а теперь просто позволяют боли напоминать о себе.

Когда Зеральд и Ивирэль вошли, несколько человек подняли головы. Взгляды были разными: кто-то просто кивнул, кто-то отвел глаза слишком быстро.

Ивирэль вынула из рук парня букет и достала оттуда два цветка. Мысленно попрощавшись с павшими, она положила их на постамент. Пламя свечей дрогнуло.

Зеральд мягко коснулся плеча Ивирэль и наклонился к ней. — Я скоро вернусь, — сказал он негромко. — Мне нужно… отлучиться. Ненадолго.

Ивирэль посмотрела на него внимательно, будто вслушиваясь не в слова, а в паузу между ними. Потом кивнула. — Я буду здесь.

Он оставил ее у стены, рядом с женщиной, сжимающей портрет молодого мужчины, и вышел почти беззвучно, аккуратно прикрыв дверь.

Прохладная тьма уже окончательно вступила в свои права, и дорога к заброшенной ферме перед Зеральдом тянулась вперед серой полосой, едва различимой между полями.

Ферма стояла так же, как и пять лет назад: перекошенный забор, провалившаяся крыша сарая, поле, давно не знавшее ни скота, ни людей.

Ступив в густую грязь, Зеральд с хлюпаньем устремился в то самое место, где они с Ивирэль встретили Луизу. Он остановился у края, не заходя внутрь.

Именно здесь Луиза нашла их. В стоге сена, пропахшем гарью. Их черные костюмы тогда были обгоревшими лоскутами, липкими от расплавленного материала. Они дрожали, прижимаясь друг к другу, не понимая ни где они, ни кто они. Только холод, страх и бездонное небо над головой.

Для людей в зале трагедия Синего дождя была концом жизни близких. Для него — началом.

Зеральд закрыл глаза. Он стоял в темноте, слушая, как ветер проходит сквозь сломанные доски, и думал о том, что память — странная вещь. Вопрос сам собой появился у него: “Что же делает нас теми, кто мы есть — память или выбор?”

В ту ночь он потерял память: потерял себя прежнего, когда сделал болезненный выбор, который сотворил Зеральда таким, какой он теперь есть.

Пять лет назад Луиза обнаружила двух потерянных подростков. Седовласых, как пепел. Один, с ошарашенным видом, прижимал напарницу к себе, пытаясь подавить дрожь. Вторая, получив травму головы, тряслась в изумлении и, совершая короткие вздохи, пыталась принять реальность, в которой только что осознала себя.

Зеральд медленно подошел к промятому стогу сена. Он давно уже осел, расползся, потерял форму, как будто время старательно стирало сам факт того, что здесь когда-то лежали живые тела. Солома была темной, местами слежавшейся в плотные пласты, и все еще пахла чем-то прелым, почти металлическим.

— Наша история началась здесь. Так она должна думать. Так должен думать и я.

Ивирэль ничего не помнила. Она верила, без тени сомнения, что Зеральд тоже ничего не помнит. Иногда даже утешала его словами: «У нас было прошлое. Но даже без него мы можем начать новую жизнь».

Он никогда не спорил, хотя знал, что правда была иной.

В его памяти не было цельных картин — только обломки, ощущения и мперативы. Зеральд не знал, откуда они пришли. Не знал, зачем. Не знал, кем именно они являлись. Но он знал одно — так же ясно, как знал нынешнего себя: Ивирэль должна быть защищена. Любой ценой. Это знание не имело формы мысли. Оно просто было в памяти Зеральда, точно встроенное, фундаментальное, как закон мироздания.

Он помнил потерю управления. Помнил, как пространство перестало подчиняться расчетам. Помнил удар приземления и исчезновение ориентации.

А потом — пустота.

Зеральд опустился на колени, коснулся соломы, и в тот же миг мир дернулся. Резко, будто кто-то выдернул у него опору реальности. Перед глазами вспыхнуло яркое воспоминание: он лежал на земле. Грязь под спиной была холодной и липкой. Вздохи давали столько кислорода из атмосферы, что казалось, еще немного — и легкие разорвутся.

Рядом неподвижно лежала Ивирэль. На лице не оказалось спасательной маски, из-за чего ее грудь поднималась еле заметно.

В нескольких десятках метров от них горел разбившийся корабль. Его корпус был разорван, как и оболочка, которая не выдержала внутреннего давления. Вокруг валялись обломки, врезавшиеся в землю под всевозможными углами.

Зеральд стал задыхаться. В атмосфере было слишком много кислорода. Голова кружилась, сознание распадалось на фрагменты. Он постучал по груди и увидел висящую на шее маску, которая оказалась разбита. Трещина шла через визор, а система жизнеобеспечения костюма с перебоями сигнализировала об ошибках среды.

Оглушенный, задыхающийся, потерянный в прострации, Зеральд вдруг вспомнил, что ему нужно сделать что-то очень важное. Его пальцы спешно нащупали карман, и Зеральд обнаружил шприц. Он был странной формы, явно не земной. Более похож на мини-пистолет с иглой вместо дула. В прозрачном корпусе виднелась белая, мутная жидкость — густая, почти вязкая. Она медленно переливалась, неохотно подчинясь гравитации.

Зеральд немного восстановил дыхание, делая совсем короткие вздохи, и дополз до Ивирэль. Каждое движение давалось через усилие и боль.

Усевшись рядом, он поднял девушку и положил ее себе на колени, тут же подставил шприц к шее. Рука задрожала, а внутри разразились два мучительных чувства: долга и жалости.

— Прости, — сорвалось с губ, и Зеральд ввел иглу в шею любимой. Нажав кнопку там, где обычно у пистолетов был курок, он увидел, как часть жидкости ушла внутрь.

Тело Ивирэль едва вздрогнуло. Ее веки слабо приоткрылись.

Зеральд поспешил подставить шприц к своей шее и одним нажатием ввел остаток жидкости. Точно и без колебаний. И в тот же миг он почувствовал, как что-то в его сознании начинает пропадать. Будто стиралось. Мысли распадались на миллионы частиц. Образы тускнели. Императив оставался — но контекст исчез.

В последнее мгновение перед «потерей себя» он еще успел подумать, что сделал правильный выбор. Что так было нужно. Что память — это роскошь, которую они сейчас не могли себе позволить.

А потом в его сознании настала пустота.

Зеральд резко вдохнул и открыл глаза. Он снова стоял у стога сена. Ночь была такой же темной и обыденной. Корабль больше не горел. Ивирэль была жива — в зале, среди людей, которые поминали мертвых.

Зеральд не вспомнил, как они с Ивирэль оказались в стоге сена. Но он смог вспомнить событие, предшествующее этому. Оно лишь подтвердило многолетнее тревожное чувство, что он должен защитить Ивирэль от правды.

Защитить любой ценой. Такова была миссия.

После вспыхнувших фрагментов трагедии, Зеральд шел прочь от фермы быстро, почти бегом. Мысли упорядочились, как детали механизма, который наконец начал складываться в цельную схему.

Корабль был уничтожен. Зеральд понимал это по тому, как мир вокруг него после трагедии оказался слишком чистым, слишком аккуратно лишенным следов. Ни обломков. Ни фотографий в прессе. Ни безумных теорий в новостях. Для Земли случилась трагедия Синего дождя, которую удобно было списать на космическую аномалию.

Зеральд помнилл, как военные после трагедии допрашивали жителей поселка. Люди в форме, без знаков различия. Спрашивали, находили ли они что-нибудь. Металл. Тела. Предметы. Луиза не стала исключением, и на допросе на все вопросы она отвечала: «Нет». Сказала, что кроме мертвого скота и пожарищ не было ничего.

Следы их прибытия были уничтожены. Правительство не любит загадок, которые нельзя контролировать. А находка неизвестного объекта в почти безлюдном поселке была слишком опасной, чтобы оставить ее на виду. Информация, вероятно, утонула в бумагах, в грифах, в формулировках «не представляет угрозы». Зеральд мог бы даже быть благодарен судьбе, если бы не одно «но». Когда он вновь и вновь прокручивал в голове всплывший фрагмент — землю, огонь, Ивирэль без маски, — каждый раз сознание спотыкалось о мысль: «Куда делся шприц?» Он помнил его слишком отчетливо: форму, вес в ладони, мутную белую жидкость, медленно переливающуюся внутри.

Зеральд понимал, что пропажа могла иметь два исхода событий: уничтожение правительством или обнаружение тем, кто их нашел.

— Луиза, — прошептал Зеральд и сорвался с места, помчавшись домой.

Глава 6

Дом встретил его темнотой и тишиной. Зеральд захлопнул дверь и сразу же принялся за поиски. Ящики. Полки. Старые коробки, которые годами не открывали. Он вытряхивал содержимое на пол, рылся в одежде, в вещах, держась за надежду, что не найдет этот шприц. Ничего.

Зеральд перешел в комнату Ивирэль. Все аккуратно лежало на своих местах. Он открывал шкафы, проверял карманы. Перевернул косметичку. Книги. Даже коробку с безделушками, которые она толком не носила и хранила «просто так».

Пусто.

К счастью, пусто.

Остался последний вариант: комната Луизы.

Зеральд незамедлительно оказался в комнате приемной матери. В этот раз надежда не оправдала себя. Долго искать не пришлось. Шприц лежал в нижнем ящике комода, аккуратно завернутый в плотную ткань. Будто реликвия. На прозрачном корпусе все еще были засохшие синие пятна крови. Зеральд опустился на край кровати, не чувствуя, как подгибаются ноги. Шприц лежал у него на ладони, и от одного его вида внутри поднималась волна ярости. Он услышал, как Луиза вернулась домой. Раздался звук сброшенной обуви и упавшей сумки. Шаги в сторону ее комнаты притихли, и Луиза, ззайдя, вопросительно посмотрела на парня.

—…Зеральд?

Он сидел на кровати с поникшими плечами. С вещью в руках, которую она прятала пять лет.

Зеральд поднял на нее взгляд медленно, будто с угрозой.

— Зачем ты его сохранила? — тихо спросил он.

Луиза молчала.

— Ты должна была его уничтожить, — голос сорвался, и Зеральд резко поднялся. — Сжечь. Разбить. Утопить. Что угодно!

Он сжал шприц так, что побелели пальцы, а Луиза от шока точно приросла к земле.

— Ты понимаешь, что это? — сквозь зубы прорычал он. — Ты понимаешь, что было бы, если бы Ивирэль нашла его?

Луиза осторожно сделала шаг назад, а Зеральд не унимался:

— Эта жидкость в шприце действует на Ивирэль, как и таблетки психиатра. Глушит память. Только вот она опаснее в тысячу раз.

— Зеральд, я…

— Это вещь из нашего прошлого! — продолжал он, уже не сдерживаясь. — Увидев ее, Ивирэль могла вспомнить все, что должно было остаться забытым. Все, ради чего я… — он осекся, вдохнул резко. — Ты подвергла нас опасности.

Зеральд резко замолчал. В комнате повисла тишина — тяжелая, как после удара. Зеральд опустил взгляд на шприц и добавил уже тише, почти устало:

— Ты сохранила не вещь, Луиза. Ты сохранила угрозу.

И где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, от которой ему стало по-настоящему страшно: «А что, если она сохранила его не просто так?»

Аура вокруг него вдруг резко изменилась. Зеральд протянул шприц перед собой и стал медленно, поступательно подходить к Луизе, а та попятилась.

— Почему ты сохранила его? — он покрутил шприц в руке. — И лучше ответить правдой.

— Потому что я всего лишь человек! — отчаянно вскрикнула Луиза, когда напряжение достигло предела. — Я обычный, испуганный трагедией метеоритного дождя человек! В одну ночь мой родной дом почти уничтожила взрывная волна от падения звезд. А потом в стоге сена я нашла двух ошарашенных подростков в странных, обожженных костюмах, с седыми волосами. Рядом валялся этот шприц. Я машинально его подобрала, когда помогала вам подняться. Я не знала, что это за вещь. Но она могла быть вам полезна или важна.

— И что ты со временем узнала о ней?

— Ничего, — коротко ответила Луиза. — Синие пятна оказались вашей кровью, а исследования белой жидкости не дали результатов.

Зеральд слушал дрожащий голос Луизы и смотрел в ее испуганные глаза. В какой-то момент до него дошло осознание, что он стоял в комнате с вытянутой рукой, точно с направленным оружием, и угрожающе допытывал приемную мать. Рука его задрожала, и шприц тут же выпал из нее.

— О господи, — с округлившимися глазами прошептал он и хотел было броситься с объятьями к Луизе, но та была так напугана, что отшатнулась и упала. Зеральд тут же припал на колени и чуть ли не слезно затараторил:

— Прости, Луиза, я… я… я не знаю, что на меня нашло. Это как помутнение какое-то. Я не хотел тебя напугать. Я просто… просто…

Луиза подползла на коленях и со слезами на глазах прижала его к себе. Поглаживая по растрепавшимся седым волосам, она стала покачиваться с ним, будто баюкала огромного, испуганного ребенка.

— Все хорошо, — скрывая дрожь в голосе, шептала она. — Ты не со зла, я знаю.

Зеральд тут же обнял приемную мать и истошно разревелся. В его крепких объятиях худая и миниатюрная Луиза казалась совсем малышкой. Переполненный чувствами, страхом прошлого и угрызениями совести настоящего, Зеральд еще долго не мог перестать извиняться.

И когда Луизе наконец удалось успокоить его, она подобрала шприц и протянула его юноше.

— Прости, что не уничтожила его. Но я думаю, что ты знаешь об этой вещи больше и сделаешь то, чего не сделала я.

Зеральд в последний раз попросил прощения. Взяв шприц и спрятав его в своих вещах, он тут же побежал к Ивирэль, о котороая уже его заждалась.

Глава 7

После поминальной годовщины Синего дождя жизнь Зеральда и Ивирэль стала прежней. Не такой, как в прошлом или позапрошлом году, а прежней с учетом нынешнего, выпускного и напряженного года. Ивирэль достигла предела в баллах для выплаты повышенной стипендии, потому перестала активничать на в университете и жила размеренную жизнь.

Зеральд планировал связать жизнь со спортом, хотя поступал на астрономию. В то время как его спортивные достижения в регби к выпускному стали набирать немыслимые обороты. Как он сам говорил: изучение звезд — это его прихоть. Большой спорт — вот что принесет ему огромные деньги и поможет Луизе.

Ивирэль не делала ставок на перспективы любимого чисто из объективных соображений, основанных на статистических исследованиях, показывавших в процентах, сколько спортсменов действительно достигает вершины. Подобного она, конечно, Зеральду не говорила и, как и полагается паре с теплыми отношениями, поддерживала в этом выборе.

Но из-за его нагрузки тренировок их совместное времяпровождение неуклонно сводилось к минимуму.

— Сколько можно? — вспылила Ивирэль, сидя за завтраком с Зеральдом в отсутствии Луизы.

Утренний свет скользил по столу, отражаясь в чашках, но вместо уюта в комнате висело напряжение.

— Последние несколько месяцев я чувствую себя твоей спортивной фанаткой, которая напрашивается на встречу, — буркнула Ивирэль, воткнув вилку в сырник. Металл звякнул о фарфор, словно подчеркивая ее раздражение.

Зеральд сконфуженно потер седую шевелюру и ответил:

— У Луизы черт пойми какое нестабильное расписание. И смен у нее маловато, поэтому она дома чаще, чем обычно.

— Мы не только дома видимся. Вообще-то в одном университете учимся, — Ивирэль собрала посуду и подошла к раковине.

— Ты же знаешь, что я стараюсь поставить побольше тренировок, чтобы попасть на турнир. От победы в турнире я смогу покрыть расходы на аренду дома на несколько месяцев! Разве это не круто?

— Круто, — съязвила Ивирэль, сложив грязную посуду. — Но что насчет нас?

Слова сорвались резче, чем она планировала, будто давно копились на кончике языка.

Зеральд вскочил — слова задели слишком точно — и резко шагнул к ней, прижав к стене так сильно, что Ивирэль невольно задержала дыхание. Она инстинктивно уперлась ладонями в стену, не отводя взгляда. В груди неприятно сжалось.

Зеральд остановился в последнем мгновении, словно сам испугался собственной вспышки.

— Думаешь, мне не тяжело держаться, когда у Луизы так мало рабочих смен? — глухо сказал он и только потом, будто отчаянно, припал к ее губам.

Поцелуй был горячим, почти болезненным, словно попытка заглушить разговор.

— Все, что копится на душе, я вымещаю в спорте.

— А мне куда это вымещать? — возразила Ивирэль. — Ты своим показным поведением выдрессировал весь мой поток так, что теперь любой парень с третьего корпуса знает, что я встречаюсь с тобой — с призраком, который почти все время проводит на тренировках. — В ее голосе прозвучала обида, смешанная с горькой усмешкой.

— Прости, — прошептал Зер, и проскользнул рукой к ее бедрам, обхватив их. Его прикосновение было привычным, хотя не приносило прежнего покоя. — Но я же не могу позволить другим касаться тебя?

— Сам пропадаешь на тренировках и других отпугнул. Решил сделать из меня затворницу? — отстранившись, возразила Ивирэль. Она скрестила руки, будто защищаясь.

Зеральд пребывал в недоумении некоторое время: прежде он никогда не слышал подобного возражения. Их мир, в котором все было понятно и разложено по полочкам, давал трещину.

— Тебе мало меня? — возмутился он.

— Мне достаточно тебя, — уверенно сказала Ивирэль, но неуверенно добавила: — Но как много тебя в моей жизни в последнее время? Несколько часов в постели, пока Луиза на смене? — Слова повисли между ними тяжелым грузом.

— Чего ты от меня хочешь? — вспылил Зеральд. — Если я буду пропускать лекции или тренировки ради встреч с тобой, я лишусь стипендии. Тогда Луиза не сможет прокормить нас. — Он вспылил и ударил по стене, оставив на ней вмятину.

Ивирэль вздрогнула, и пыль осыпалась с потолка. Сердце ее застучало быстрее, она напомнила себе: «Нужно держать себя в руках. Зеральд всегда был буйным. Успокойся и дыши».

— Я стану обузой для Луизы. Для той, что нас вырастила и дала лучшее, не имея ничего.

— Ты постоянно думаешь о Луизе, о своем долге перед ней. Но когда в последний раз ты думал обо мне? — вскрикнула Ивирэль. Люстра над столом дернулась, и лампочка в ней взорвалась. Осколки стекла тут же осыпались на приготовленный завтрак.

Ивирэль замерла, когда лампочка взорвалась. Она не сразу поняла, как сильно кричала.

Зеральд подхватился убирать тарелки со стола.

— Ну вот, снова перебои с электричеством, — сказал он нарочито обыденно, не поднимая на нее глаз.

Его голос звучал натянуто буднично, а Ивирэль замерла, побледнев — скорее от усталого раздражения, чем от удивления. Проблемы со взрывом мелких и хрупких предметов мистическим образом сопровождали их, сколько Зеральд и Ивирэль себя помнили. Луиза на подобное отшучивалась фразой: «Нечисти много в доме собралось. Когда-нибудь дойду до церкви и приглашу священника. Пусть почистит тут все».

— Надо обратиться в управляющую компанию. Уже четвертая лампочка за месяц.

— Зеральд! — возразила Ивирэль, и со двора послышался звук, похожий на лопнувший уличный фонарь. — Каждый раз, когда мы подходим к сути разговора, начинается какая-то чертовщина, и разговор заканчивается ничем!

Он замолчал на секунду, будто все слова, которые годами нельзя было произносить вслух, одновременно рвались наружу.

— А чем он должен закончиться? — спросил Зеральд, собирая осколки. — Тем, что мы по документам брат и сестра? Тем, что мы не помним жизни до семнадцати лет? Тем, что не можем быть вместе при Луизе? Что мы оба в двадцать два седые и с необычной кровью? Что наша приемная мать прошла через огонь и воду, чтобы получить над нами опеку? Что ты хочешь услышать от меня? — взревел Зеральд, вскочив, и собранные осколки разлетелись по полу. Звук был резким, как выстрел.

— Я… — Ивирэль замолчала, потому что возразить было нечего. Задыхаясь от переполняющих чувств, она прикусила губу, и слезы подступили, но так и не пролились.

В то время как вспыльчивый Зеральд всегда выплескивал все, что было у него на душе, Ивирэль победно держала эмоции в узде. Но в этот раз контроль стремительно ускользнул от нее, и, ошарашенная собственными чувствами, Ивирэль попятилась. Пол ушел из-под ног, будто она стояла на краю пропасти.

Зеральд осознал, что перешел черту, и, подойдя, крепко обнял ее.

— Прости, я вспылил, — он еще крепче прижал ее. — Ты для меня целый мир, — Зер зарылся носом в ее волосы. — Но мы не можем вот так все открывать Луизе. Продержись еще немного. Я скоплю денег, и мы съедем на отдельную квартиру. Будем жить вместе. Со временем мы расскажем Луизе о наших чувствах.

— А что, если после нашего съезда у Луизы случится рецидив? Кто ее спасет?

— Последние годы не было ни одного случая. Она поддерживает здоровье по рекомендации. Тем более она сама неоднократно предлагала нам уехать.

— Но сколько времени пройдет, прежде чем это случится? — выдавила Ивирэль. — В университете все знают, что мы встречаемся. Никто не знает, что по документам мы числимся семьей с Луизой. Как только правда всплывет — что мы получим?

— Да какая разница? — Зер отстранился и приподнял ее подбородок. — Не придавай студенческой жизни так много смысла. Эти мнения имеют вес лишь пока мы учимся. Через полгода никто не вспомнит наших имен, даже одногруппники. Мы будем жить вместе. — Он легонько поцеловал любимую — Подожди еще немного.

Ивирэль нехотя, но согласилась. Всю свою жизнь, сколько себя помнила, она всегда видела уверенность во взгляде Зеральда. Каким бы плачевным ни было их положение, Зеральд всегда внушал надежду, что в скором времени все наладится. И именно эта уверенность была тем, за что она держалась.

— Я люблю тебя, — прошептала Ивирэль.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он и, подарив последний легкий поцелуй, отстранился. — В ближайшее время я не смогу быть рядом. Но в будущем мы всегда будем вместе, — произнес он с непоколебимой надеждой в голосе, и Ивирэль кивнула, хотя с трудом верила в подобные слова.

Где-то глубоко внутри, вот уже как год, она чувствовала несравнимую и несгладимую грядущую пустоту. Ту самую, что не заполнить ни обещаниями, ни поцелуями.

***

Прошло совсем немного времени с момента их разговора на кухне, но для Ивирэль оно растянулось, будто лента, готовая вот-вот лопнуть. Дни сливались в однообразную череду лекций, пустых разговоров и украдких взглядов на экран телефона, где все реже появлялось имя Зеральда.

Однако его слова не оказались пустословием. Всего через несколько недель их университет объявил новость о том, что «Ястребы» вышли в финал городских соревнований, и если команда победит, «Ястребы» смогут выйти на международный уровень. Эта новость разлетелась по кампусу быстрее ветра, наполнив коридоры возбужденным гулом и предвкушением. Сердце Ивирэль трепетало от мысли, что капитаном команды был Зеральд. Она ловила себя на том, что улыбается от этой мысли, даже когда пытается быть равнодушной. В то же время ее разрывало непередаваемое чувство собственничества. Словно победа принадлежала не только ему, но и всем вокруг — кроме нее.

Ей было невыносимо слышать от скопления девушек возбужденные фразы:

—...Ты видела седого капитана? Высокий такой, накаченный. Вот бы пересечься с ним.

—...«Ястребы» все как на подбор красавцы. Милла пробралась к ним в раздевалку и выцепила номер одного из нападающих. Везучая. Но капитан у них и правда красавец.

Каждое слово резало слух, будто остро наточенным лезвием. Никто никогда не одаривал Ивирэль подобным вниманием. В глазах студенческих кругов она всегда была лишь «девушкой седовласого капитана регби». Тенью, дополнением, примечанием на полях чужого триумфа. В верности Зеральда у Ивирэль не возникало сомнений: она беспрекословно верила ему, как и он ей. Однако нескрываемое чувство зависти все же временами давало о себе знать. Не к девушкам — к той жизни, где он сиял без нее.

Церемонию награждения проводили прямо на университетском стадионе, на временной сцене, установленной у кромки поля. Над трибунами гудели прожекторы, слепя глаза холодным белым светом, а из динамиков рвались обрывки торжественной музыки, то и дело тонувшие в реве толпы. Флаги университета и города трепетали на ветру, цепляясь за металлические мачты. У сцены суетились представители спортивного комитета и ведущие, проверяя микрофоны и переговариваясь с техниками.

Команды выстроили у сцены. Проигравшие держались чуть поодаль — усталые, выжатые, с потухшими взглядами. Победители же не могли устоять на месте: хлопали друг друга по плечам. Тренер команды «Ястребов» стоял сбоку, сложив руки на груди, и лишь по едва заметной улыбке можно было понять, насколько значим был для него этот момент.

Когда состоялась церемония награждения победителей соревнований, Ивирэль с немалым усилием оказалась в первой линии поклонников. Толпа давила со всех сторон, зрители смешивались в одно пульсирующее целое. Когда объявили победителя, она громче остальных закричала имя возлюбленного. Голос сорвался, но она все равно кричала, будто пыталась докричаться сквозь расстояние между ними.

Игроков вызывали по очереди. Каждому накидывали на шею медаль, коротко пожимали руку, произносили формальные поздравления.

Зеральд, как капитан, вышел вперед. Склонив голову, он получил на шею позолоченную медаль, а затем подхватил кубок с пьедестала и, задрав его над головой, взревел победным кличем. В этот миг он казался Ивирэль почти мифическим — героем, сошедшим со страниц старых легенд. Вся команда подхватила возглас, и толпа взорвалась овациями.

Парни окружили его, хлопая по спине и плечам, сцена на мгновение превратилась в живой, ликующий хаос.

К членам команды регби тут же выбежали разодетые девушки из группы поддержки и принялись виснуть на форменных парнях. Их смех и визг тонули в общем реве трибун.

Ивирэль не переставая кричала ровно до того момента, пока не заметила, как к Зеральду подлетела компания полуголых девиц с лохматыми красными помпонами. Девушки тут же повисли на нем, принявшись ластиться с поздравлениями. Зеральд не стал стоять столбом и уделил внимание каждой, приобняв и отвечая радостными речами. Он улыбался — широко, искренне, так, как улыбался Ивирэль.

Одна из девушек потянулась и поцеловала его. Зеральд на мгновение застыл, затем отстранился, что-то сказал ей на ухо и уже через секунду повернулся к остальным, будто стараясь проигнорировать произошедшее, принимая поздравления.

Это мгновение показалось Ивирэль бесконечным.

Ее аплодисменты угасали с каждой секундой, пока она стояла в первом ряду ревущей толпы. Радость за победу команды стремительно угасала, пока она наблюдала за счастливой жизнью Зеральда, в которой ей не было места. Или, по крайней мере, не было заметного места. Она осталась безликой пешкой из толпы, что скандировала победе команды. Чем больше людей окружали радостного Зеральда, тем больше она ощущала себя от него оторванной. Будто между ними выросла прозрачная, но непробиваемая стена.

Он скользнул взглядом по толпе — быстро, рассеянно — и не заметил ее. Или заметил, но уже не смог вырваться из круга людей.

Когда официальная церемония была закончена, софиты погасли, а зрители стали расходиться, Ивирэль поспешила пробраться сквозь толпу, надеясь ухватить хотя бы мимолетный клочок внимания Зеральда, желая разделить с ним мгновения победы. Ей нужно было услышать хотя бы одно слово, увидеть один взгляд на себе — любой знак, что она все еще важна.

Однако чем реже становилась толпа, тем дальше от нее оказывался Зеральд. Сначала его облепили участники группы поддержки, затем члены «Ястребов», и затем — тренер с его приближенными и спонсоры, которые делали предложения о переходе в международные команды. Будущее раскрывалось перед ним, как широко распахнутая дверь.

Ивирэль чувствовала, что должна была быть рядом и разделить с любимым столь важный момент. Однако с каждым новым пришедшим незнакомцем в компанию Зеральда она все слабее ощущала необходимость своего присутствия.

Словно ее место медленно, но неотвратимо вытеснялось кем-то чужим.

Глава 8

В обыденные дни Ивирэль уже стала привыкать к тому, чтобы быть одной. Совсем одной. Зеральд упорно продолжал пропадать на тренировках, подруги брали дополнительные занятия или же проводили вечера на подработках. Стипендия Ивирэль позволяла ей покрывать базовый прожиточный минимум студента, а продажа картин хоть немного, но помогала семье. Казалось, жизнь среднестатистического гражданина удалась.

Однако наслаждаясь лучшими годами, будучи студентом, Ивирэль уже научилась существовать с чувством одиночества взрослой, зрелой жизни. Оно не особо сильно беспокоило ее: пребывая наедине с собой, Ивирэль, с помощью плеера и сохраненных плейлистов с космическим эмбиентом, научилась наслаждаться единением с внутренним миром. Он переливался всеми красками, которых не хватало внешнему миру, и казалось, что в нем она может быть настоящей — без масок, которые нужно надевать в обществе. Особенно это ощущалось, когда ее сны переплетались с фантастическими образами вселенной, где возможно все.

Оказавшись в обеденном зале университета, Ивирэль заняла столик подальше от шумных компаний. Аппетит так и не появился, потому она решила скоротать свободное время за рисованием. Достав блокнот и порывшись в сумке в поисках плеера, Ивирэль уже приготовилась к творчеству, но ее приготовления были прерваны. Ей позвонила приемная мать.

— Привет, дорогая, — обыденно обратилась Луиза. — Я сегодня снова на дежурстве. И завтра. И послезавтра тоже буду. Если Зеральд возьмется за готовку, мы потом кухню неделю отмывать будем. Ты сможешь приготовить что-нибудь? На что времени много тратить не нужно. На всякий случай мясо и суп в заморозке вместе с котлетами. Я как чувствовала, что опять загрузят работой, поэтому заготовила.

— Ты засунула кастрюлю супа и сковородку с жареным мясом в морозилку? — насмешливо уточнила Ивирэль, прижимая телефон плечом к уху и раскладывая на столе художественные принадлежности.

— Ну а что делать? Оставлю в холодильнике, Зер за сутки все сметет. От греха подальше убрала! — Луиза также бодро хихикнула и продолжила: — Ты там как?

Разговоры о бытовых неурядицах с Луизой были для Ивирэль обыденными. Но вот личные разговоры все же оставляли послевкусие напряжения и скованности. Ей было сложно воспринимать Луизу как мать. Разница в возрасте была всего восемнадцать лет. К тому же их семейная жизнь началась, когда Ивирэль и Зеральду было по семнадцать. Возраст, когда человек постепенно сепарируется от семьи и не нуждается в ее тотальной опеке.

Но именно из-за отсутствия этой опеки у них так и не сформировалась крепкая, семейная связь. Они были словно близкие сожители. По крайней мере Ивирэль считала так.

— Ивирэль? — Луиза покашляла в телефон. — Ты тут?

— Да, — выдохнув, ответила она. — У меня все хорошо. У Зеральда тоже. Не беспокойся о тех, кто жив. Лучше посвяти это время тем, кто на пороге смерти в больнице.

— Вот же, как старая бабка нравоучаешь меня.

— Нет-нет, что ты, — еще более неловко ответила Ивирэль и почувствовала, что больше не сможет продолжать данный разговор. — Ладно, кажется, меня зовут. Кладу трубку.

— Хорошего дня! — только успела крикнуть Луиза, как Ивирэль скованно нажала на сброс и убрала телефон в сумку.

Когда все художественные принадлежности оказались на столе, Ивирэль стала делать наброски в блокнотепо мотивам увиденного сна. Первые штрихи давались ей тяжело под гулкий и оживленный гам: плеер сел, потому не вышло оказаться наедине со своим «я». Но вскоре Ивирэль поймала творческий порыв, и грифель стал бодро оставлять линии на листе.

Когда карандаш сточился, Ивирэль наконец отвлеклась от листа. В поисках точилки в сумке, что казалась бездонной, как черная дыра, она услышала разговор, который смог привлечь ее внимание.

Суетные поиски приостановились: движения Ивирэль стали замедленными и плавными, словно кадр в старом фильме, когда она услышала разговор юношей о гонках за столом напротив нее.

— … Думаю, что «Синие драконы» выиграют следующий заезд. От их команды в этот раз вызвался участвовать Ник. Богатенький папаша обновил ему тачку. Не знаю, что он в нее напичкал, но многие вдруг стали делать ставки на него.

Ивирэль отложила портфель и прислушалась.

— … От команды «Черного гранита» пойдет участвовать Сильвия.

— Эта та самая сумасшедшая, которая ради победы чуть не угрохала тачку?

— Ага.

— Почему тогда все ставят на Ника? Сильвия уделает его, тут и думать нечего.

— Я ставлю всю выручку на Ника, — раздался гордый голос поверх активной беседы, и Ивирэль наконец решилась посмотреть в сторону источника разговора.

За столом сидели четверо парней. Их взгляды были острыми и дерзкими, словно каждый из студентов был готов к сражению. Вид выдавал отпетых бандитов или разгильдяев. У Ивирэль язык не повернулся назвать их прилежными студентами. Она поймала себя на том, что плечи невольно напряглись, хотя разум упорно твердил, что опасности нет.

Черноволосый юноша, придерживая шлем от мотоцикла, стукнул по столу и заявил:

— Ник выиграет. Мои парни из автосервиса мониторят его тачку. Папаша раскошелился не на шутку. Сильвия может лихачить сколько угодно, но против такого богатого железа она не попрет. Слова о скорости отозвались в Ивирэль странным, почти телесным эхом. В груди возникло ощущение, будто внутри нее шевельнулось нечто давно запертое и забытое. Она не понимала, почему разговор об опасности не отталкивает, а напротив — притягивает, как запретный плод, к которому не следует прикасаться.

Пока трое участников беседы принялись активно дискутировать, темноволосый откинулся на спинку стула, и его взгляд внезапно остановился на Ивирэль. Та резко сжалась, точно оказалась под прицелом, и принялась активно рыться в портфеле, параллельно вспоминая, зачем она вообще в него полезла.

Беседа молодых людей затянулась. Ивирэль в растерянности все же вспомнила, что полезла за заточенным карандашом. Наконец обнаружив искомое, она принялась делать наброски в блокноте, но после каждых нескольких штрихов рука предательски останавливалась, а внимание снова сосредотачивалось на незнакомцах. Точнее, на том, кто держал шлем.

Каждое движение молодого человека казалось ей идеальной постановкой: неспешное движение рук, наклон головы, хитрая улыбка — все это словно оживало перед глазами Ивирэль и втягивало ее в невидимый круг его харизмы.

Он чем-то напомнил ей змею.

Откровенное подслушивание и подглядывание Ивирэль еще несколько раз попадало под взор темноволосого незнакомца, который, судя по диалогу, оказался главарем организаторов гонок.

Каждое их пересечение взглядов легонько щекотало нервы. И при каждом подобном случае Ивирэль совершала бесполезные и неловкие телодвижения: резко принималась рыться в сумке, стирала уже в пятый раз нанесенные штрихи, потягивала воду из стакана, который уже почти опустел, и тому подобное.

В скором времени компания закончила беседу, ее участники по-приятельски попрощались друг с другом и покинули стол, кроме темноволосого главаря. Он задержался, попивая компот, а затем отставил стакан и уверенным шагом направился в сторону Ивирэль.

Его плавные шаги действительно напоминали движения змеи. Широкие плечи, расслабленная походка, спокойствие в каждом жесте действовали на Ивирэль неожиданно сильно. Она отметила это почти с раздражением, словно тело отреагировало раньше разума: ее ноги напряглись, в бедрах возникло странное и неловкое напряжение, отдававшее теплом внизу живота. Дыхание на мгновение сбилось, будто кто-то оказался слишком близко, нарушив дистанцию.

Ивирэль тут же уставилась в блокнот и прониклась мыслью, что из-за редкой близости с Зеральдом в связи с его плотным графиком, она неосознанно стала заглядываться на других парней.

Оказавшись рядом с ее столом, незнакомец сел на стул и бесцеремонно спросил:

— Как тебя зовут?

— Я не разговариваю с посторонними, — напряженно ответила Ивирэль, не поднимая головы от зарисовки.

— Тут все друг друга знают. Напрямую или через кого-то. Я учусь с тобой в третьем корпусе, так что совсем посторонним меня все же назвать нельзя.

— Факультет?

— Проверяешь меня?

— Факультет какой?

— Медицинского, лабораторного и исследовательского оборудования. Наши кабинеты на первом этаже.

— Так это ваши студенты подрали все полы и дверные косяки, пока таскали железные махины?

— Нам тоже надо как-то практику проходить, — незнакомец пожал плечами. — Не на бумажных раскадровках же. Ваши лабораторные бандуры кто-то должен уметь собирать и чинить. Кстати, ты не сказала, как тебя зовут, — парень откинулся на стуле, задрав руки за головой. — Хотя я спросил ради приличия, Ивирэль.

— Откуда имя мое знаешь?

— Тебя тут многие знают. Ну, из-за седины. Меня зовут Чак.

Ивирэль никак не отреагировала на подобное заявление о волосах и принялась еще усерднее обводить контуры зарисовки.

— Но скажу честно, ты не так популярна, как твой парень, — Чак с невероятно мерным лицом задумался. — Я бы даже сказал — рядом не стоишь.

— Так я почти все время торчу в лабораториях и на парах, пока он красуется на спортивных сборах. Если ты пытался меня задеть подобными словами, то спешу огорчить.

— Я и не пытался. Просто привычка такая — говорить все, что на уме.

— Мне нравится такая привычка, — как-то неловко хихикнула Ивирэль.

Ее смех прозвучал тихо, как звон колокольчика, и на мгновение разрядил напряженность между ними.

— С таким собеседником не придется ломать голову, чтобы понять, что у него на уме, — пояснила Ивирэль.

— Звучит так, будто я какой-то туповатый простачок, — хмыкнул Чак. — Но ты тоже «простачка».

— Тебе придется ой как постараться, Чак, чтобы узнать, что у меня на уме. Свои мысли я вот так просто не вываливаю первым встречным.

— Ну да, — подтвердил Чак. — О тебе как раз такие слухи ходят: неприметная седовласка.

— Не ерничай.

— Но мне и париться не пришлось, чтобы тебя раскусить.

— И о чем я сейчас думаю?

— О гонках.

Ивирэль не смогла бы объяснить, почему это слово задело ее сильнее, чем должно было. Гонки вызывали тревогу, но вместе с ней — странное внутреннее напряжение, будто воспоминание без образов.

Оставив собеседника на какое-то время без ответа, она отвлеклась от зарисовки, наконец обратив внимание на парня.

Нос Чака имел неровную горбинку, будто был сломан несколько раз, а в уголках губ виднелись заломы, как от постоянной ухмылки. Чак был облачен в черную кожаную куртку и облегающие синие джинсы. На идеально выбритом лице красовались старые шрамы, а черные растрепанные волосы лежали на голове так, будто их и не трогали после снятия шлема.

— Вот сколько мы с парнями сидели, ровно столько ты искоса пялилась на мой шлем.

— Я не пялилась.

— Ну хорошо, упорно около часа искоса смотрела на шлем. Мне даже показалось, что ты вот-вот вскочишь и схватишь его. — Чак указал на шлем, что покоился в одиночестве за его столом. — Если что, у меня есть второй. Розовый с ушками. Даю его девушкам, которых катаю. Ну так что?

Смущение Ивирэль было недолгим, и она сразу осеклась:

— Мне нельзя садиться на мотоцикл.

— Это почему?

Ивирэль замялась с ответом. Сердце екнуло от мысли, что придется объяснять чужому человеку свои страхи.

— Это один из моих триггеров приступов ПТСР.

— Я могу прокатить тебя на своем спортивном авто, или даже дам поводить.

— За руль мне тоже нельзя.

— Тогда как пассажира?

Ивирэль ощутила знакомое раздражение — не на собеседника, а на саму себя. Каждый раз, когда приходилось объяснять запреты психиатра, они начинали звучать нелепо даже для нее самой.

— Мне нельзя соприкасаться со скоростными ощущениями.

— Бог ты мой, сколько запретов, — обескураженно вскинул руками Чак, приблизившись к собеседнице, и прошипел, точно змея. — Задохнуться от такой жизни можно.

Ивирэль, что до этого оставалась невозмутимой, все же проявила чувственность из-за сказанных слов, которые сумели ее задеть.

— То есть ты вообще транспортом не пользуешься?

— Общественным. Он медленный, как черепаха.

— И ты до пенсии собираешься на нем кататься, не садясь за руль?

Ивирэль прикусила губу, а Чак наконец спохватился от того, что начал заходить слишком далеко.

— Извини, обидеть не хотел. Говорил же, выпаливаю все, что на уме.

Ивирэль сделала последние штрихи в наброске и демонстративно закрыла блокнот.

— Может, я тебя как-нибудь угощу? — предложил Чак. — В шестом квартале делают такую вкусную гачугу с мясом, что даже моя тетка, почуяв один только запах, перестала быть вегетарианкой и съела ее в один присест. Ну и прогуляемся заодно.

— Звучит заманчиво. Вот только на пешехода ты не похож.

— Не всегда же мне быть на железном коне.

— У меня есть парень, — предостерегла Ивирэль.

— А я тебя сейчас замуж, что ли, позвал? — в недоумении спросил Чак и закатил глаза. — Ну, не хочешь гачугу — и не надо, я парней угощу.

— Я не отказалась, — тут же выпалила Ивирэль. — Просто предупредила, — уже сдержаннее закончила она.

— Так значит ответ «Да»? — игриво уточнил Чак.

Их разговор получился коротким и немного странным, но парень смог хотя бы немного поднять настроение Ивирэль.

— Если эта мясная гачуга действительно такая вкусная, как ты говоришь, мой ответ «Да». — Она закрыла блокнот и судорожно сложила его в портфель со всеми художественными принадлежностями.

— Ну и славно! — Чак встал и посмотрел на свой шлем. — Завтра в семь вечера приходи на угол шестого квартала, к перевозному ларьку «Гачуга у Вильта». Буду ждать тебя там.

На этих слова Чак покинул компанию Ивирэль и, подхватив шлем, направился к выходу зала.

Ивирэль еще некоторое время пробыла в одиночестве, глядя на пустующий стол. Внутри нее теплились два странных чувства. Первое — тревога о правильности решения. Но второе, словно вырвавшаяся из клетки птица, кричало о свободе и обещало новый виток жизни, полный неожиданностей.

ЧАСТЬ 2

БЕЗУМСТВО

Глава 9

На семейном сборе Луиза объявила, что в этом месяце ей поставили меньше рабочих смен, чем в предыдущие, из-за чего ее зарплаты едва хватит, чтобы покрыть повседневные расходы.

Зеральд пообещал, что запишется на несколько матчей по регби и, в случае победы, сможет получить удвоенную стипендию, чтобы помочь семье. Ивирэль не могла сразу предложить финансовые планы, так как ее доход от творческой подработки был нестабилен.

Когда уже шестой покупатель на картину слетел со сделки, Ивирэль стало казаться, что она проклята. С ее художеством всегда было так.

Университет выставлял космические полотна Ивирэль на любительских конкурсах и открытых выставках, которые посещали от силы десяток человек. И все это, конечно же, бесплатно. Попытка пробиться в международный союз художников провалилась еще на первом этапе. Ивирэль допустили до собеседования, так как ее масштабные и детализированные работы выглядели внушительно. Но как только от комиссии прозвучал вопрос: «А можно увидеть что-то еще, кроме космоса?», Ивирэль в тот же миг поняла, что дорога к профессиональному творчеству ей не светит.

Оставался лишь один вариант: торги. Ивирэль выставляла свои работы на торговых онлайн-площадках, устраивала промо-акции и делала скидки чуть ли не в одну треть от и так невысокой цены. Но даже когда находился покупатель, сама судьба вставляла в сделку свои пакости и рушила ее через сбой в оплате картой, доставке и даже умудрялась отвадить покупателя, вызвав у него элементарную мысль: «Я передумал».

Казалось, будто сама вселенная не позволяла этому миру увидеть изображения несуществующих планет.

И Ивирэль была готова смириться с безнадежной участью, если бы не надежда, которую в нее вселили наблюдатели. Пусть на студенческие выставки и приходило от силы десяток человек, но почти каждый из них притормаживал рядом с огромным полотном Ивирэль, обделяя вниманием другие работы. Она слышала, как люди восхищались ее трудами. Видела, как они внимательно разглядывали каждый ее старательный штрих.

Луиза также верила в будущее приемной дочери. А Зеральд не переставал удивляться каждой ее новой работе, внимательно слушая историю очередной придуманной планеты, которую Ивирэль с удовольствием часами рассказывала ему.

Учеба на биохимии была ее целью, но не приносила такого удовольствия, как художество. Однако когда твоя единственная отрада в жизни, которой ты готов посвятить себя полностью, не получает признания, это не просто удручает — это заставляет терять вкус к жизни.

Конечно, глупо было говорить о потере желания жить в двадцать два года — лучшие времена молодости. Но Ивирэль не могла отрицать свои чувства.

В очередную одинокую ночь в художественной студии, рассматривая набросок новой работы, у Ивирэль впервые появилась до абсурда странная мысль: «А почему бы его не сжечь?».

Что она почувствует, если сожжет полотно со сложным наброском, который должен был стать масштабной работой?

Если она дорисует его, полотно ждет одна из двух участей: первая — бесплатная выставка университета, вторая — продажа. Месяцы мучений Ивирэль с продажами и сделка, которая едва покроет расходы на аренду студии и материалы, а также последующее уныние от своей ничтожности.

Подобное Ивирэль уже проходила. Но вот ощущение от сжигания своих работ она еще не испытывала.

Как завороженная подобной мыслью, она стала разбрасывать старые залежи студии в поисках зажигалки или хотя бы спичек. Но, как и ожидалось, в художественном завале подобного ей найти не удалось.

Когда помутнение от мысли о сожжении спало, Ивирэль встряхнула головой и постучала себе по щекам.

— С ума сошла, что ли? — выругалась она вслух и, поняв ошибку, с тревогой осмотрела свои многочасовые труды, осознавая, что действительно намеревалась их сжечь.

На следующее утро за завтраком она не решилась поделиться произошедшим с Зеральдом. Луиза отсутствовала на суточном дежурстве в больнице, поэтому они были вдвоем.

Когда Зеральд спустился на кухню, он с просонья поцеловал Ивирэль и уселся за стол, на котором уже был поджаренный омлет с тостами и джемом.

Ивирэль, после ночи в студии, почти не спала. Но Зер не заметил усталости любимой и принялся уплетать омлет. Когда она села за стол, утреннюю тишину наполнял звук удара приборов о тарелки и похлебывания чая.

— У меня сегодня сбор с ветеранами регби из сборной, — обыденно произнес Зер, подхватив тост. — После они, скорее всего, поведут нашу команду в бар. Вечером не жди, приду к ночи.

Ивирэль молча кивнула и отхлебнула чай, ожидая, что Зер спросит о ее планах или поинтересуется ее успехами в художестве. Но тот не проявил интереса. Как и всегда, он взглянул на наручные часы, затем, как ошпаренный, вскочил и побежал в душ.

Ивирэль осталась одна. Кухня опустела, хотя ей казалось, что даже в присутствии Зера она была пустой. Ощущение потери вкуса жизни от неудач с художеством стало оставлять еле заметный отпечаток на повседневной рутине.

А, возможно, оно уже давно коснулось ее. Просто Ивирэль стала замечать это только сейчас.

Глава 10

Когда семинарная пара закончилась, Ивирэль тягостно вздохнула и поспешила упаковать конспекты. Зеральд до самого вечера был обязан присутствовать на тренировке по подготовке к очередному турниру. Одногруппницы в пятничный вечер разошлись по подработкам.

Ивирэль же осталась одна с мыслью о том, что сегодня она обещала встретиться с Чаком. Мысль об их совместном времяпровождении казалась ей странной и неправильной. Однако представив себя в одиночестве в творческой студии, Ивирэль помотала головой и мгновенно приняла решение.

Прогулявшись пешком, она пришла как раз вовремя к назначенному месту. Вечерняя округа центра города была наполнена ее обычными атрибутами: несмолкающим шумом прохожих, оживленным потоком машин и запахом канализации. Сквозь вонь просачивался притягательный аромат из ларька, где готовили гачугу.

Ивирэль так увлеклась запахом, что совершенно не заметила, как в ее компании оказался Чак.

— Привет.

Ивирэль обратила внимание на источник звука и обнаружила своего собеседника из обеденного зала университета. В этот раз Чак был в костюме.

— Меня вызывал декан, — оправдался Чак, когда заметил, как откровенно Ивирэль разглядывает его. — Хотел сгладить разговор хотя бы своим видом, поэтому так разоделся.

— Понимаю, — пожав плечами, ответила Ивирэль, чуть не захлебнувшись от запаха гачуги.

— Кто-то проголодался, — Чак, возомнив себя джентльменом, тут же достал купюры из кармана и заказал в ларьке два мясных угощения.

— Ничего не подумай, я сама могу ее купить, — скованно ответила Ивирэль, и после раздавшегося смеха Чака поняла, как нелепо звучали ее слова.

— Если очень хочешь, можешь отплатить мне услугой. Самой малостью.

— Какой?

— Дать свой номер телефона.

— И все же я заплачу, — Ивирэль принялась рыться в карманах, на что Чак отдернул ее и покачал головой со словами:

— Я знаю, у вас на факультете биохимии мизерная стипендия. Система рассчитана так, что в молодости едва сводишь концы с концом. Но по достижении карьерного роста, в более зрелом возрасте, купаешься в достатке.

— Звучит так, будто на время учебы я нищая студентка с перспективой роскошной жизни.

— Но ведь так оно и есть, — ответил Чак, подхватив протянутые из окна ларька два пластиковых стаканчика с красной жидкостью. — Это оператив.

Парень протянул стаканчик Ивирэль, и она с недоумением взглянула на него, когда красная жидкость обдала ее обоняние резким запахом крепкого алкоголя.

— Я сегодня ничего не ела. На голодный желудок пить нельзя.

— Но гачугу нельзя есть без оператива, — ответил Чак, продолжая настойчиво держать стаканчик перед ее лицом. — Вишневый оператив: лучший вариант перед мясной закуской.

Ивирэль не услышала откровенной насмешки или презрения в словах Чака, но почему-то ощутила их. Будто пристыженная девственница старшей школы впервые оказалась на вечеринке и воротила нос перед алкогольным весельем.

Подхватив стаканчик, она чокнулась с Чаком, и они залпом выпили содержимое. Ивирэль поморщилась и тут же ощутила, как от крепкой настойки по всему телу стало разливаться обжигающее тепло.

Крепкий алкоголь, выпитый натощак, почти мгновенно дал в голову легким расслаблением, и Ивирэль показалось, что последующий разговор теперь дастся ей в разы легче.

— Я уже несколько лет организую гонки, — отстраненно начал Чак, ожидая, пока его собеседница в полной мере прочувствует действие оператива. — Пришлось запариться, чтобы сделать это легально. Однако копов это не особо волнует, и они частенько срывают нам заезды, хотя я плачу налоги и получил бумаги. Неделю назад сорвали гонку с приезжими ребятами. Вот уроды.

Ивирэль хихикнула.

— Ты на этом зарабатываешь?

— Да, но расходы со всей легальщиной такие огромные, что чистой выручкой получаются почти гроши. В основном я делаю это потому, что люблю скорость.

— Надо же, я думала, я одна такая больная, которая тратит жизнь на увлечение, почти не приносящее денег.

— Не одна, — одобрительно ответил Чак и подхватил уже готовые гачуги.

Вручив одну Ивирэль, он откусил свою и услышал женский стон, похожий на восхищение.

— О боги... — простонала Ивирэль, заталкивая в рот горячую мясную закуску. — Как же вкусно!

Чака это позабавило, и он разразился звонким, нескончаемым смехом.

— Ну теперь-то я заслужил твой номер?

Ивирэль покосилась на надоеду, и тот уточнил:

— Как друг.

— Давай сюда телефон.

Чак протянул ей мобильник и Ивирэль в торопях сделала дозвон на свой телефон.

— Я же говорил, гачуга тут просто отпад, — он довольно забрал телефон.

— Клянусь своей незнакомой матерью, это лучшее, что я когда-либо пробовала за последние пять лет, — снова простонала Ивирэль, облизывая пальцы.

— Почему именно за пять лет? — уточнил Чак, медленно смакуя гачугу.

Ивирэль не горела желанием вот так рассказывать всю ее причудливую историю жизни, но наслаждение от тающей во рту гачуги и распаляющее тепло оператива сделали свое дело.