Czytaj książkę: «Мой пациент – Гитлер. Психоанализ фюрера»

…Нельзя ли добавить, что я могу каждому сердечно рекомендовать гестапо?

(З. Фрейд)

© Э. Блох, Э. Фромм, В. Лангер

© ООО "Издательство Родина"

«Мой пациент, Гитлер». Воспоминания врача Гитлера
Эдуард Блох

«Мой пациент, Гитлер» доктора Эдуарда Блоха, «как рассказано Дж. Д. Рэтклиффу», первоначально появился в двух частях в выпусках журнала Collier’s от 15 и 22 марта 1941 года. В те дотелевизионные дни Collier’s был одним из самых влиятельных и читаемых периодических изданий в Соединенных Штатах. Рассматриваемый серьезными историками как важный первоисточник о юности Гитлера, это эссе цитируется, например, в библиографии и справочных материалах знаменитой биографии Джона Толанда «Адольф Гитлер» (Doubleday, 1976). Он также цитируется как источник в исследовании Роберта Пейна «Жизнь и смерть Адольфа Гитлера» (Praeger, 1973) и в Энциклопедии Луи Снайдера Третьего рейха. (Макгроу Хилл, 1976). Откровенно описывая разрушительное воздействие антиеврейских мер Гитлера на свою жизнь и карьеру, доктор Блох также пишет о Гитлере-подростке с честностью и деликатностью, которые сегодня почти немыслимы в любом крупнотиражном американском журнале. Полный текст оригинального сочинения, состоящего из двух частей, включая оригинальные субтитры, перепечатывается здесь с небольшими дополнениями в скобках.

Мы были в трех днях езды от Лиссабона и направлялись на запад в Нью-Йорк. Шторм в субботу был сильным, но в воскресенье море утихло. Незадолго до одиннадцати часов ночи наш корабль, небольшой испанский лайнер Marques de Comillas, получил приказ остановиться. Британские офицеры контроля на борту траулера хотели досмотреть пассажиров. Всем было сказано выстроиться в очередь в главном зале.

Вошли четверо британских офицеров в спасательных жилетах. Без комментариев они прошли по очереди, внимательно изучая паспорта. Было ощущение напряжения. Многие из находившихся на борту корабля бежали; они думали, что благополучно покинули Европу, когда якорь был поднят в Лиссабоне. Сейчас? Никто не знал. Возможно, кого-нибудь из нас заберут с корабля.

Наконец настала моя очередь. Офицер взял мой паспорт, взглянул на него и с улыбкой поднял глаза. «Вы были врачом Гитлера, не так ли?» он спросил. Это было правильно. Также было бы правильно, если бы он добавил, что я еврей.

Я знал Адольфа Гитлера мальчиком и молодым человеком. Я лечил его много раз и был хорошо знаком со скромным окружением, в котором он рос. Во время ее последней болезни я сопровождал человека, который был ему ближе и дороже всех остальных – его мать.

Большинство биографов – как симпатичных, так и несимпатичных – избегали юности Адольфа Гитлера. Несочувствующие сделали это по необходимости. Они могли достать только самые скудные факты. Официальные партийные биографии пропустили этот период по желанию диктатора. Откуда такая ненормальная чувствительность к его молодости? Я не знаю. Нет скандальных глав, которые Гитлер хотел бы скрыть, если только не вернуться более чем на сто лет назад к рождению его отца. Некоторые биографы говорят, что Алоис Гитлер был внебрачным ребенком. Я не могу говорить о точности этого утверждения.

А как насчет тех первых лет в Линце, Австрия, где Гитлер провел годы своего становления? Что это был за мальчик? Какую жизнь он вел? Об этом мы и поговорим здесь.

Часть I

Когда Адольфу Гитлеру было тринадцать

Для начала нужно представиться. Я родился во Фрауэнбурге, крошечной деревушке на юге Чехии, которая на протяжении моей жизни была под тремя флагами: австрийским, чехословацким и немецким. Сейчас мне шестьдесят девять лет. Я изучал медицину в Праге, затем пошел в австрийскую армию в качестве военного врача. В 1899 году меня отправили в Линц, столицу Верхней Австрии и третий по величине город страны. Когда я закончил службу в армии в 1901 году, я решил остаться в Линце и заниматься медициной.

Как город, Линц всегда был таким же тихим и сдержанным, как Вена была веселой и шумной. В тот период, о котором мы собираемся поговорить, – когда Адольф Гитлер был 13-летним [на самом деле 14-летним] – Линц был городом с населением 80 000 человек. Мои консультационные комнаты и дом находились в одном доме, старинном здании в стиле барокко на Ландштрассе, главной улице города.

Семья Гитлеров переехала в Линц в 1903 году, потому что, как мне кажется, там хорошие школы. Семейное прошлое хорошо известно. Алоис Шикльгрубер Гитлер был сыном бедной крестьянской девушки. Когда он стал достаточно взрослым, чтобы работать, он устроился учеником сапожника, пошел на государственную службу и стал таможенным инспектором в Браунау, крошечном приграничном городке между Баварией и Австрией. Браунау находится в пятидесяти милях от Линца. В пятьдесят шесть лет Алоис Гитлер получил право на пенсию и ушел с работы. Гордясь собственными успехами, он очень хотел, чтобы его сын поступил на государственную службу. Молодой Адольф яростно воспротивился этой идее. Он был бы художником. Отец и сын ссорились из-за этого, а мать, Клара Гитлер, пыталась всех примирить.

Пока он жил, Алоис Гитлер упорно пытался приспособить судьбу своего сына к своим собственным желаниям. Его сын получит образование, в котором ему было отказано; образование, которое обеспечило бы ему хорошую работу в правительстве. Итак, отец Алоис приготовился покинуть деревню Браунау и отправиться в город Линц. Из-за его государственной службы ему не нужно было оплачивать полное обучение своего сына в Realschule. С учетом всего этого он купил небольшую ферму в Леондинге, пригороде Линца.

Семья была довольно большая. В более зрелой жизни Адольф настолько затмил остальных, что о них по большей части забыли. Был сводный брат Алоис, которого я никогда не встречал. Он рано ушел из дома, устроился официантом в Лондон, а позже открыл свой ресторан в Берлине. Он никогда не был дружен со своим младшим братом.

Потом была Паула, старшая из девочек. Позже она вышла замуж за герра Рубала, чиновника налогового управления в Линце. Еще позже, после смерти мужа и прихода к власти брата, она поехала в Берхтесгаден, чтобы работать экономом на вилле Гитлера. Сестра Клара какое-то время управляла рестораном для еврейских студентов в Венском университете; а сестра Анжела, младшая из девочек, вышла замуж за профессора Хамича в Дрездене, где живет до сих пор.

Работа для фрау Гитлер

Семья едва поселилась в своем новом доме за пределами Линца, как Алоис, отец, внезапно скончался от инсульта.

В то время фрау Гитлер было за сорок. Она была простой, скромной, доброй женщиной. Она была высокой, с коричневатыми волосами, аккуратно заплетенными в косу, и с длинным овальным лицом с красивыми, выразительными серо-голубыми глазами. Ее отчаянно беспокоила ответственность, возложенная на нее смертью мужа. Алоис, который был на двадцать три года старше ее, всегда руководил семьей. Теперь эта ноша легла на ее плечи.

Было очевидно, что сын Адольф был слишком молод и слишком хрупок, чтобы стать фермером. Поэтому ее лучшим решением, кажется, было продать это место и снять небольшую квартирку. Она сделала это вскоре после смерти мужа. На доходы от этой продажи и небольшую пенсию, которая была назначена ей из-за того, что ее муж занимал должность в правительстве, ей удалось сохранить свою семью.

В маленьком городке в Австрии бедность не навязывает тех унижений, как в большом городе. Здесь нет трущоб и большой перенаселенности. Я не знаю точного дохода семьи Гитлера, но, представляя размер государственных пенсий, я могу оценить его приблизительно в 25 долларов в месяц. Эта небольшая сумма позволяла им жить тихо и прилично – незамеченными человечками в глухом городке.

Их квартира состояла из трех небольших комнат в двухэтажном доме на Блутенштрассе № 9, который находится через Дунай от основной части Линца. Из его окон открывался прекрасный вид на горы.

Мое главное впечатление от простой меблированной квартиры – это чистота. Он блестел. Ни пылинки на стульях или столах, ни пятнышка грязи на вымытом полу, ни пятнышка на стеклах окон. Фрау Гитлер была превосходной хозяйкой.

У Адольфа Гитлера было всего несколько друзей. Один выделялся над другими; вдова почтмейстера, жившая в том же доме.

Ограниченный бюджет не позволял ни малейшей расточительности. У нас в Линце была обычная провинциальная опера: и неплохо, и неплохо. Те, кто хотел слышать лучше всех, отправились в Вену. Места в галерее нашего театра, Schauspielhaus, были проданы за 10–15 центов в американских деньгах. Тем не менее, занятие одного из этих мест, чтобы услышать, как равнодушная труппа поет «Лоэнгрин», было таким памятным событием, что Гитлер записал его в «Майн кампф»!

По большей части развлечения мальчика ограничивались тем, что было бесплатно: прогулками по горам, купанием в Дунае, бесплатным концертом музыкального коллектива. Он много читал и был особенно очарован рассказами об американских индейцах. Он проглотил книги Джеймса Фенимора Купера и немецкого писателя Карла Мэя, которые никогда не были в Америке и никогда не видели индейцев.

Семейная диета по необходимости была простой и суровой. Еда в Линце была дешевой и в изобилии; и семья Гитлера придерживалась той же диеты, что и другие люди в их обстоятельствах. Мясо подавали два раза в неделю. Большая часть еды, за которую они сели, состояла из капустного или картофельного супа, хлеба, клецок и кувшина груши и яблочного сидра.

В качестве одежды они использовали грубую шерстяную ткань, которую мы называем Лоден. Адольф, конечно же, был одет в форму всех маленьких мальчиков: кожаные шорты, вышитые подтяжки, небольшую зеленую шляпку с перышком на повязке.

Замечательная материнская любовь

Каким мальчиком был Адольф Гитлер? Многие биографы считают его резким, вызывающим, неопрятным; как молодой хулиган, олицетворяющий все непривлекательное. Это просто неправда. В юности он был тихим, хорошо воспитанным и аккуратно одетым.

Он пишет, что в возрасте пятнадцати лет считал себя политическим революционером. Возможно. Но давайте посмотрим на Адольфа Гитлера так, как он произвел впечатление на окружающих, а не как он произвел впечатление на себя.

Он был высоким, землистым, старым для своего возраста. Он не был ни крепким, ни болезненным. Возможно, «хилый на вид» лучше всего описал бы его. Его глаза, унаследованные от матери, были большими, меланхоличными и задумчивыми. В значительной степени этот мальчик жил внутри себя. Какие сны ему снились, я не знаю.

Внешне его самой яркой чертой была любовь к матери. Хотя он не был «материнским сыном» в обычном смысле этого слова, я никогда не видел более тесной привязанности. Некоторые утверждают, что эта любовь граничила с патологией. Как бывший близкий родственник семьи, я не верю, что это правда.

Клара Гитлер обожала сына, младшего в семье. Она позволяла ему идти своим путем везде, где это было возможно. Его отец настоял на том, чтобы он стал чиновником. Он восстал и привлек на свою сторону мать. Вскоре он устал от школы, поэтому мать разрешила ему бросить учебу.

Все друзья семьи знают, как фрау Гитлер поощряла его мальчишеские попытки стать художником; какой ценой для себя можно догадываться. Несмотря на их бедность, она позволила ему отказаться от предложенной работы на почте, чтобы он мог продолжить рисовать. Она восхищалась его акварелями и его зарисовками сельской местности. Я не знаю, было ли это искренним восхищением или просто попыткой поощрить его талант.

Она изо всех сил старалась хорошо вырастить своего мальчика. Она увидела, что он опрятен, опрятен и накормлен настолько, насколько позволяла ее сумочка. Когда бы он ни приходил в мою консультационную комнату, этот странный мальчик сидел среди других пациентов, ожидая своей очереди.

Никогда не было ничего серьезного. Возможно, воспаляются миндалины. Он будет стоять послушно и непоколебимо, пока я вдавливаю его язык и вытираю проблемные места. Или, возможно, он простудился. Я угощу его и отправлю в путь. Как любой воспитанный мальчик четырнадцати или пятнадцати лет, он кланялся и вежливо благодарил меня.

Я, конечно, знаю о проблемах с желудком, которые преследовали его в более позднем возрасте, в основном из-за плохой диеты, когда он работал обычным разнорабочим в Вене. Я не могу понять многочисленные упоминания о его болезни легких в молодости. Я был единственным врачом, лечившим его в тот период, когда он предположительно страдал от этого. В моих записях ничего подобного нет. Безусловно, у него не было румяных щек и крепкого здоровья, как у большинства других молодых людей; но в то же время он не был болезненным.

В Realschule юный Адольф работал далеко не блестяще. В качестве подтверждения у меня есть слова его бывшего учителя, доктора Карла Хьюмера, моего старого знакомого. Я был врачом фрау Хьюмер. В «Майн кампф» Гитлер пишет, что он был равнодушным учеником по большинству предметов, но любил историю. Это согласуется с воспоминаниями профессора Хьюмера.

Желая получить дополнительное образование в живописи, Гитлер решил, что поедет в Вену учиться в Академии. Это было судьбоносное решение для члена бедной семьи. Его мать беспокоилась о том, как он будет ладить. Я понимаю, что она даже предложила немного урезать семейный бюджет, чтобы она могла послать ему крошечное пособие. Кредитовать мальчика он отказался. Он пошел еще дальше: передал сестрам свое минутное наследство. Ему тогда было восемнадцать.

Я не уверен в точных деталях того, что произошло во время той поездки в Вену. Некоторые утверждают, что его не приняли в Академию из-за неудовлетворительной художественной работы. Другие принимают заявление Гитлера о том, что его отказ был вызван тем, что он не смог окончить Realschule – эквивалент американской средней школы. В любом случае через несколько недель он снова был дома. Позднее в этом году – 1908 [1907, по некоторым источникам] – моим долгом стало сообщить Гитлеру, возможно, самую печальную новость в его жизни.

Однажды фрау Гитлер пришла ко мне в утренние часы работы. Она жаловалась на боль в груди. Она говорила тихим, приглушенным голосом; почти шепотом. По ее словам, боль была сильной; достаточно, чтобы не спать по ночам напролет. Она была занята домашним хозяйством, поэтому не обращалась за медицинской помощью. Кроме того, она думала, что боль пройдет. Когда врач слышит такую историю, он почти автоматически думает о раке. Обследование показало, что у фрау Гитлер была обширная опухоль груди. Я не сказал ей о своем диагнозе.

Семья решает

На следующий день я вызвал детей к себе в офис и откровенно изложил ситуацию. Я сказал им, что их мать была тяжело больной. Злокачественная опухоль сегодня достаточно серьезна, но тридцать лет назад она была еще серьезнее. Хирургические методы были не столь развиты, а знания о раке не столь обширны.

Я объяснил, что без операции на выздоровление нет никакой надежды. Даже после операции был малейший шанс, что она выживет. На семейном совете они должны решить, что делать.

Реакция Адольфа Гитлера на эту новость была трогательной. Его длинное желтоватое лицо исказилось. Слезы текли из его глаз. Он спросил, неужели у его матери нет шансов? Только тогда я осознал масштабы привязанности, существовавшей между матерью и сыном. Я объяснил, что у нее был шанс; но маленький. Даже этот клочок надежды успокаивал его.

Дети передали моё послание своей матери. Она приняла приговор так, как я был уверен, – стойко. Глубоко религиозная, она полагала, что ее судьба была волей Бога. Ей и в голову не пришло бы жаловаться. Она согласится на операцию, как только я смогу подготовиться.

Я объяснил этот случай доктору Карлу Урбану, начальнику хирургического персонала больницы сестер милосердия в Линце. Урбан был одним из самых известных хирургов в Верхней Австрии. Он был и остается щедрым человеком, что делает честь его профессии. Он охотно согласился провести операцию на любом предложенном мной основании. После обследования он согласился с моим мнением о том, что у фрау Гитлер очень мало шансов выжить, но эта операция давала единственную надежду.

Интересно отметить, что случилось с этим щедрым человеком почти три десятилетия спустя – после аншлюса [союза] с Германией. Из-за своих политических связей он был вынужден отказаться от работы в больнице. Его сын, который был пионером в хирургии головного мозга, также был вынужден покинуть несколько кабинетов.

Однажды вечером в начале лета 1908 года [1907?] Фрау Гитлер прибыла в больницу. У меня нет точной даты, поскольку мои записи по делу были помещены в архив нацистской партии в Мюнхене. В любом случае фрау Гитлер провела ночь в больнице, а на следующее утро ей сделали операцию. По просьбе этой нежной, измученной души я остался возле операционного стола, пока доктор Урбан и его ассистент проводили операцию.

Два часа спустя я поехал в своей карете через Дунай к маленькому домику на Блутенштрассе № 9, в районе города, известном как Урфар. Там меня ждали дети.

Девочки приняли слово, которое я принес, спокойно и сдержанно. Лицо мальчика было залито слезами, а глаза его были усталыми и красными. Он слушал, пока я не закончил говорить. У него есть только один вопрос. Сдавленным голосом он спросил: «Моя мама страдает?»

Худший момент Гитлера

По прошествии недель и месяцев после операции силы фрау Гитлер стали заметно падать. Максимум, она могла вставать с постели час или два в день. В этот период Адольф большую часть времени проводил в доме, в который вернулась его мать.

Он спал в крошечной спальне, примыкающей к спальне его матери, чтобы его можно было вызвать в любое время ночи. Днем он парил около большой кровати, на которой она лежала.

При болезни, подобной той, от которой страдает фрау Гитлер, обычно бывает сильная боль. Она хорошо несла свое бремя; непоколебимый и безропотный. Но это, казалось, мучило ее сына. Мучительная гримаса охватила его, когда он увидел, как боль сжала ее лицо. Мало что можно было сделать. Время от времени инъекции морфина приносили временное облегчение; но ничего длительного. И все же Адольф казался чрезвычайно благодарным даже за эти короткие периоды освобождения.

Я никогда не забуду Клару Гитлер в те дни. Ей тогда было сорок восемь лет; высокий, стройный и довольно красивый, но истощенный болезнью. Она была тихой, терпеливой; больше беспокоилась о том, что случится с ее семьей, чем о приближающейся смерти. Она не скрывала своих опасений; или о том, что большинство ее мыслей было о сыне. «Адольф еще так молод», – неоднократно повторяла она.

В день 20 декабря 1908 [или 1907] я сделал два звонка. Приближался конец, и я хотел, чтобы эта хорошая женщина чувствовала себя комфортно, насколько это возможно. Я не знал, проживет ли она еще неделю или еще месяц; или смерть наступит в считанные часы.

То, что Ангела Гитлер принесла мне на следующее утро, не стало неожиданностью. Ее мать тихо умерла ночью. Дети решили не беспокоить меня, зная, что их матери не оказывают никакой медицинской помощи. Но, спросила она, могу я прийти сейчас? Свидетельство о смерти должен был подписать кто-то на официальном посту. Я надел пальто и поехал с ней в убитый горем коттедж.

Вдова почтмейстера, их ближайшая подруга, была с детьми, более или менее взяв на себя все заботы. Адольф, лицо которого выражало усталость от бессонной ночи, сидел рядом с матерью. Чтобы сохранить последнее впечатление, он зарисовал ее лежащую на смертном одре.

Некоторое время я сидел с семьей, пытаясь облегчить их горе. Я объяснил, что в этом случае смерть была спасителем. Они поняли.

В моей профессиональной практике естественно, что я был свидетелем многих сцен, подобных этой, но ни одна из них не оставила у меня такого же впечатления. За всю свою карьеру я никогда не видел никого более падшего от горя, чем Адольф Гитлер.

Я не был на похоронах Клары Гитлер, которые проходили в канун Рождества. Тело было доставлено из Урфара в Леондинг, всего в нескольких милях от него. Клару Гитлер похоронили рядом с мужем на католическом кладбище, за маленькой желтой лепной церковью. После того, как остальные – девушки и вдова почтмейстера – ушли, Адольф остался; не в силах оторваться от только что засыпанной могилы.

И вот этот изможденный, бледный молодой человек стоял один на холоде. Наедине со своими мыслями в канун Рождества, в то время как остальной мир был весел и счастлив.

Через несколько дней после похорон семья пришла ко мне в офис. Они хотели поблагодарить меня за помощь, которую я им оказал. Там была Паула, хорошенькая и коренастая; Анжела, стройная, красивая, но анемичная; Клара и Адольф. Девочки говорили то, что было в их сердцах, а Адольф хранил молчание. Я вспоминаю эту конкретную сцену так же ярко, как могу вспомнить то, что произошло на прошлой неделе.

Адольф был одет в темный костюм и галстук со свободным узлом. Тогда, как и сейчас, прядь волос упала ему на лоб. Его глаза были устремлены в пол, пока его сестры разговаривали. Затем настала его очередь. Он шагнул вперед и взял меня за руку. Посмотрев мне в глаза, он сказал: «Я буду вечно вам благодарен». Это все. Затем он поклонился. Интересно, вспоминает ли он сегодня эту сцену? Я совершенно уверен, что да, поскольку в некотором смысле Адольф Гитлер сдержал свое обещание благодарности. Мне были оказаны милости, которые, я уверен, не оказывались ни одному еврею во всей Германии или Австрии.

Часть II

Почти сразу после похорон матери Гитлер уехал в Вену, чтобы попытаться снова сделать карьеру художника. Его взросление было болезненным опытом для мальчика, который жил внутри себя. Но приближались еще более тяжелые дни. Как бы ни была бедна семья, ему, по крайней мере, гарантировали еду и кров, пока он жил дома. Этого нельзя было сказать о днях в Вене. Гитлер был полностью поглощен делом по сохранению тела и души вместе.

Мы все кое-что знаем о его жизни там – о том, как он работал носильщиком на строительных работах, пока рабочие не стали угрожать столкнуть его с эшафота. И мы знаем, что он разгребал снег и брался за любую другую работу, какую только мог найти. В течение этого периода, фактически в течение трех лет, Гитлер жил в мужском общежитии, эквивалентном ночлежке в любом большом американском городе. Именно здесь он начал мечтать о мире, переделанном по его образцу.

Живя в общежитии в окружении человеческих отбросов большого города, Гитлер говорит: «Впервые в жизни я стал недоволен собой». За этим недовольством собой последовало недовольство всем в нем – и желание изменить вещи по своему вкусу.

Купол ненависти начал ползать по его телу. Мрачные реалии его жизни побуждали его ненавидеть правительство, профсоюзы и тех самых людей, с которыми он жил. Но он еще не начал ненавидеть евреев.

В этот период он взял тайм-аут, чтобы отправить мне открытку за пенни. На обороте было сообщение: «Из Вены я передаю вам привет. С уважением, всегда искренне, Адольф Гитлер». Это была мелочь, но я это оценила. Я потратил много времени на лечение семьи Гитлера, и было приятно знать, что эти усилия с моей стороны не были забыты.

Официальные нацистские издания также сообщают, что я получил одну из картин Гитлера – небольшой пейзаж. Если бы я знал, то я этого не осознавал. Но вполне возможно, что он прислал мне один, а я забыл об этом. В Австрии пациенты часто посылают своим врачам картины или другие подарки в знак благодарности. Даже сейчас у меня есть полдюжины этих масел и акварелей, которые я сохранил; но среди них не было ни одного нарисованного Гитлером.

Однако я сохранил одно произведение искусства Гитлера. Это произошло в то время, когда он в Вене рисовал открытки, плакаты и т. д., зарабатывая достаточно денег, чтобы содержать себя. Это был единственный раз в жизни, когда Гитлер смог успешно использовать свой талант.

Он раскрашивал эти открытки и сушил их перед горячим огнем, что придавало им довольно приятное старинное качество. Потом их продавали другие обитатели общежития. Сегодня в Германии немногие оставшиеся образцы этой работы ценятся и пользуются большим спросом, чем работы Пикассо, Гогена и Сезанна!

Гитлер прислал мне одну из этих карточек. На нем был изображен монах-капуцин в капюшоне, поднимающий бокал пузырящегося шампанского. Под картинкой была подпись: «Prosit Neujahr – тост за Новый год». На обратной стороне он написал сообщение: «Семья Гитлера шлёт вам наилучшие пожелания счастливого Нового года. С вечной благодарностью, Адольф Гитлер».

Почему я откладываю эти карточки, чтобы спастись, я не знаю. Возможно, это было из-за того впечатления, которое произвел на меня тот несчастный мальчик. Даже сегодня я не могу не думать о нем с точки зрения его горя, а не с точки зрения того, что он сделал с миром.

У этих почтовых открыток любопытная история. Они показали, насколько Гитлер захватил воображение некоторых людей. Богатый венский промышленник – я не знаю его имени, потому что он работал через посредника – позже сделал мне удивительное предложение. Он хотел купить эти две карты и был готов заплатить за них 20 000 марок! Я отклонил предложение на том основании, что не могу совершить такую продажу с этической точки зрения.

В этих двух картах есть еще одна история. Через семнадцать дней после краха правительства Шушнигга и оккупации Австрии немецкими войсками ко мне домой зашел агент гестапо. В то время я делал профессиональный звонок, но моя жена приняла его.

«На хранении»

«Мне сообщили, – сказал он, – что у вас есть сувениры фюрера. Я хотел бы их увидеть». Моя жена поступила разумно, но не протестовала. Она не хотела, чтобы ее дом развалили на части, как это было во многих еврейских домах. Она нашла две карточки и передала их. Агент нацарапал квитанцию, которая гласила: «Свидетельство о хранении двух почтовых открыток (одна из них нарисована рукой Адольфа Гитлера), конфискованных в доме доктора Эдуарда Блоха». Его подписал неизвестный нам агент по имени Громер. Он сказал, что я должен приехать в штаб на следующее утро.

Почти сразу после того, как нацисты вошли в город, гестапо захватило небольшую гостиницу на Гезелленхаусштрассе, которой официально покровительствовали разъездные священнослужители. Я пошел в это место, и меня приняли почти сразу. Меня любезно встретил доктор Раш, глава местного бюро. Я спросил его, почему были отобраны эти клочки собственности.

Это были тяжелые дни для гестапо. В городе с населением 120 000 человек нужно было о многом позаботиться. Выяснилось, что доктор Раш не был знаком с моим случаем. Он спросил, не подозреваю ли меня в какой-либо политической деятельности, неблагоприятной для нацистов. Я ответил, что нет; что я профессиональный человек без политических связей.

Видимо, запоздало, он спросил, не арийец ли я. Я ответил бескомпромиссно: «Я стопроцентный еврей». Перемена, которая произошла с ним, была мгновенной. Раньше он был деловит, но вежлив. Теперь он стал отстраненным.

По его словам, карты будут оставлены на хранение. Затем он отпустил меня, не вставая и не пожимая руки, как когда я вошел. Насколько мне известно, карты все еще находятся в руках гестапо. Больше я их не видел.

Когда он уехал в Вену, Адольфу Гитлеру суждено было исчезнуть из нашей жизни на долгие годы. У него не было друзей в Линце, к которым он мог бы вернуться в гости, и немногих, с которыми он мог бы обмениваться перепиской. Итак, гораздо позже мы узнали о его ужасной бедности в те дни и о его последующем переезде в Мюнхен в 1912 году (точнее, в мае 1913 года).

Никаких новостей не поступало о том, как он упал на колени и благодарил Бога, когда в 1914 году была объявлена война; и никаких новостей о его военной службе в качестве капрала 16-го баварского пехотного полка. Мы ничего не слышали о его ранении и отравлении газом. Только в начале его политической карьеры в 1920 году мы снова узнали об этом тихом, вежливом мальчике, выросшем среди нас.

Может ли это быть Адольф?

Иногда в местных газетах появлялись статьи о группе политических сторонников, которую Гитлер собирал вокруг себя в Мюнхене; рассказы об их ненависти к евреям, к Версальскому миру и почти ко всему остальному. Но особого значения этой деятельности не придавали. Только после того, как в пивном путче 8 ноября 1923 года погибло двадцать человек, Гитлер получил известность среди местных жителей. «Возможно ли, – спросил я себя, – что за всем этим стоит тихий мальчик, которого я знал – сын нежной Клары Гитлер?»

В конце концов даже упоминание имени Гитлера в австрийской прессе было запрещено; тем не менее, мы продолжали получать молву из уст в уста нашего бывшего горожанина: рассказы о преследованиях, которые он начал; перевооружения Германии; грядущей войны. Эта контрабандная новость достигла чутких ушей. Возникла местная нацистская партия.

Теоретически такой партии не могло быть; оно было объявлено вне закона правительством. На практике власти дали на это свое благословение. Местные нацисты, которым отказали в униформе, применили методы идентификации себя для всех. На них были белые чулки. На пальто они носили небольшой полевой цветок, очень похожий на американскую ромашку, а на Рождество они зажигали в своих домах голубые свечи.

Мы все это знали, но ничего не было сделано. Время от времени местные власти находили на могиле Клары Гитлер в Леондинге нацистский флаг и снимали его без всяких церемоний. Тем не менее, надвигающаяся буря в Германии казалась далекой. Прошло довольно много времени, прежде чем я получил известие из первых рук от Адольфа Гитлера. Затем, в 1937 году, несколько местных нацистов посетили партийную конференцию в Нюрнберге. После конференции Гитлер пригласил нескольких из этих людей поехать с ним на свою горную виллу в Берхтесгадене. Фюрер спросил новости о Линце. Как город? Поддерживали ли его там люди? Он попросил новости обо мне. Был ли я еще жив, все еще практикуюсь? Затем он сделал заявление, раздражающее местных нацистов. «Доктор Блох, – сказал Гитлер, – это Эдельджуд», – благородный еврей. Если бы все евреи были похожи на него, не было бы еврейского вопроса». Было странно и в некотором роде лестно, что Адольф Гитлер видел хорошее хотя бы в одном представителе моей расы.

Теперь любопытно оглянуться назад на то чувство безопасности, которое мы испытывали благодаря тому, что жили по правую сторону от воображаемой линии, международной границы. Конечно, Германия не могла бы случайно вторгнуться в Австрию. Франция была дружелюбной. Оккупация Австрии противоречила бы интересам Италии. О, но в те дни мы были слепы! Затем нас захватил захватывающий поток событий. С надеждой мы читаем о поездке [канцлера Австрии] Шушнига в Берхтесгаден; его плебисцит; включение Зейсс-Инкварта в свой кабинет. Возможно, мы переживем этот кризис нетронутыми. Но надежда была обречена на смерть в считанные часы. Как только Зейсс-Инкварт вошел в кабинет, на каждом лацкане росли пуговицы: «Один народ, одно царство, один лидер».

Пока умерла Австрия

В пятницу, 11 марта 1938 года, Венское радио транслировало лёгкую передачу. Было 7:45 ночи. Внезапно вмешался диктор. Канцлер заговорил. Шушниг вышел в эфир и сказал, что для предотвращения кровопролития он капитулирует перед желанием Гитлера. Границы будут открыты, он закончил свое обращение словами: «Gott schütze Oesterreich» – да защитит Бог Австрию. Гитлер возвращался домой в Линц.

В последующие бессонные дни мы цеплялись за радио. Войска хлынули через границу в Пассау, Куфштайне, Миттенвальде и в других местах. Сам Гитлер переходил реку Инн в Браунау, на своей родине. Диктор, затаив дыхание, рассказал нам историю марша. Сам фюрер останавливался в Линце. Город сошел с ума от радости. У читателя не должно быть сомнений в популярности аншлюса с Германией. Народ одобрил это. Они приветствовали натиск немецких войск цветами, приветствиями и песнями. Звонили церковные колокола. Австрийские войска и полиция братались с захватчиками, и все это ликовало.

На общественной площади Линца, в квартале от моего дома, царила суматоха. Весь день он звенел песней Хорста Весселя и Deutschland über Alles. Над головами гудели самолеты, и передовые части немецкой армии приветствовали их громкими возгласами. Наконец радио объявило, что Гитлер находится в Линце.

Горожанам были даны предварительные инструкции. Все окна по маршруту шествия должны были быть закрыты. Каждый должен быть зажжен. Я стоял у окна своего дома, выходящего на Ландштрассе. Гитлер пройдет раньше меня.

Герой возвращается

Вскоре прибыла процессия – большой черный автомобиль «Мерседес», шестиколесный мотор, по бокам стояли мотоциклы. Хрупкий мальчик, которого я так часто лечил и которого не видел тридцать лет, стоял в машине. Я оказал ему только доброту; что ему теперь делать с людьми, которых я любил? Я посмотрел поверх голов толпы на Адольфа Гитлера.

Это был момент напряженного возбуждения. В течение многих лет Гитлеру отказывали в праве посетить страну, в которой он родился. Теперь эта страна принадлежала ему. Восторг, который он чувствовал, был написан на его лице. Он улыбался, махал рукой, отдавал нацистское приветствие людям, заполнившим улицу. Затем на мгновение он взглянул на мое окно. Я сомневаюсь, что он видел меня, но у него, должно быть, была минута размышлений. Здесь был дом Эдельджуда, который диагностировал смертельный рак своей матери; здесь была приемная человека, лечившего его сестер; вот то место, куда он ходил мальчиком лечить свои легкие недуги.

Это был короткий момент. Затем процессия исчезла. Он медленно двинулся на городскую площадь – некогда площадь Франца-Иосифа, которая вскоре будет переименована в площадь Адольфа Гитлера. Он говорил с балкона ратуши. Я слушал радио.

Исторические слова: Германия и Австрия теперь были одним целым.

Гитлер обосновался в отеле Weinzinger, в частности просил квартиру с видом на гору Поэстлинг. Эта сцена была видна из окон скромной квартирки, где он провел свое детство.

На следующий день он позвонил нескольким старым знакомым: Оберхаммеру, местному партийному функционеру; Кубичек [Кубичек], музыкант; Лидель, часовщик; Доктор Хьюмер, его бывший учитель истории. Было понятно, что он не мог пригласить меня, еврея, на такую встречу; все же он справился обо мне. Некоторое время я думал попросить об аудиенции, но потом решил, что это будет неразумно.

Гитлер прибыл в субботу вечером. В воскресенье он посетил могилу своей матери и оглядел местных нацистов, марширующих перед ним. Не облаченные в форму, они носили трусики, лыжные штаны или кожаные шорты. В понедельник Гитлер отбыл в Вену.

Вскоре мы пришли к острому осознанию того, какими должны быть другие вещи. В Линце было 700 евреев. Магазины, дома и офисы всех этих людей были отмечены знаменами из желтой бумаги, которые теперь видны по всей Германии, JUDE – еврей.

Первое предложение о том, чтобы мне оказали особые услуги, поступило однажды, когда позвонило из местного гестапо. Я должен был убрать желтые знаки со своего офиса и дома. Затем произошло второе: мой домовладелец, ариец, пошел в штаб-квартиру гестапо, чтобы спросить, можно ли мне остаться в моей квартире. «Мы бы не посмели коснуться этого вопроса», – сказали ему. «Этим займется Берлин». Гитлер, видимо, вспомнил. Затем случилось то, что заставило меня усомниться.

Без всякой причины посадили в тюрьму моего зятя, молодого врача. Никому не разрешалось видеться с ним, и мы не получали о нем никаких известий. Моя дочь пошла в гестапо. «Хотел бы Вождь узнать, что зять его старого врача был отправлен в тюрьму?» она спросила. С ней обращались грубо и резко за ее безрассудство. Разве вывески с отцовского дома не убрали? Этого было мало? И все же ее визит, должно быть, произвел какой-то эффект. Через три недели ее мужа отпустили.

Моя практика, которая, как мне кажется, была одной из крупнейших в Линце, начала сокращаться еще за год до прихода Гитлера. В этом я мог видеть предзнаменование грядущих событий. Верные пациенты старшего возраста были довольно откровенны в своих объяснениях. Ненависть, которую проповедовали нацисты, охватила молодежь. Они больше не будут опекать еврея.

По указу моя активная практика была ограничена пациентами-евреями. Это был еще один способ сказать, что я должен вообще прекратить работу. Разрабатывались планы избавления города от всех евреев. 10 ноября 1938 года было вынесено постановление, согласно которому все евреи должны были покинуть Линц в течение 48 часов. Им предстояло отправиться в Вену. Можно представить себе потрясение, вызванное этим указом. Люди, всю жизнь прожившие в Линце, должны были продать свою собственность, упаковать вещи и уехать в течение двух дней.

Я позвонил в гестапо. Я должен был уйти? Мне сообщили, что в моем случае сделано исключение. Я мог остаться. Моя дочь и ее муж? Поскольку они уже заявили о своем намерении эмигрировать в Америку, они также могут остаться. Но им придется покинуть свой дом. Если бы в моей квартире была комната, им разрешили бы туда переехать.

Больше никаких одолжений

После тридцати семи лет активной работы моя практика подошла к концу. Мне разрешили лечить только евреев. После приказа об эвакуации в Линце осталось всего семь участников этой расы. Всем было больше восьмидесяти лет.

Понятно, что моя дочь и ее муж захотят забрать с собой свои сбережения, когда уезжают в Америку. Я бы тоже, когда подошла моя очередь уходить. О вынесении какого-либо местного решения по этому поводу не могло быть и речи. Я знал, что не могу видеть Адольфа Гитлера. Тем не менее, я чувствовал, что если я смогу передать ему сообщение, он, возможно, окажет нам некоторую помощь.

Если бы сам Гитлер был недоступен, возможно, нам помогла бы одна из его сестер. Клара была ближайшей; она жила в Вене. Ее муж умер, и она жила одна в скромной квартире в тихом жилом районе. Планировалось, что моя дочь Гертруда поедет в Вену, чтобы увидеть ее. Она пошла в квартиру, постучала, но не получила ответа. И все же она была уверена, что дома кто-то есть.

Она обратилась за помощью к соседу. По словам соседки, фрау Вольф – Клара Гитлер – никого не принимала, кроме нескольких близких друзей. Но эта добрая женщина согласилась передать сообщение и доложить об ответе фрау Вольф. Моя дочь ждала. Вскоре пришел ответ. Фрау Вольф шлет привет и сделает все, что в ее силах. К счастью, Гитлер в ту ночь был в Вене во время одного из своих частых, но неожиданных визитов в оперу. Фрау Вольф увидела его и, я уверен, передала ему сообщение. Но в нашем случае не было сделано никаких исключений. Когда подошла наша очередь, мы были вынуждены остаться без гроша, как и многие тысячи других.

Как Гитлер относился к своему старому другу – к тому, кто заботился о своей семье с терпением, вниманием и милосердием? Подведем итоги одолжений:

Я не верю, что другому еврею во всей Австрии разрешили сохранить свой паспорт. На моей продовольственной карточке не было штампа J, когда стало не хватать еды. Это было очень полезно, потому что сегодня евреям разрешено делать покупки только в ограниченные часы, что часто неудобно. Без J на моей карте я мог купить в любое время. Мне даже выдали карточку на одежду – в чем евреи обычно отказывают.

Если мои отношения с гестапо были не совсем сердечными, я, по крайней мере, не пострадал от их рук, как многие другие. Мне было известно из надежных источников, и я вполне могу в это поверить, что бюро в Линце получило особые инструкции из канцелярии в Берлине о том, что мне следует оказать любую разумную услугу.

Возможно, но маловероятно, что мой военный послужной список был особенно ответственным за эти мелкие соображения. Во время войны я руководил военным госпиталем на 1000 коек, а моя жена руководила благотворительной работой среди больных. За эту службу меня дважды наградили.

Гитлер восстанавливает свой родной город

Гитлер по-прежнему считает Линц своим настоящим домом, и внесенные им изменения поразительны. Некогда тихий сонный город преобразил его «крестный отец» – почетное звание, особенно дорогое Гитлеру. Целые кварталы старых домов были снесены, чтобы освободить место для современных жилых домов; что вызывает острую, но временную нехватку жилья. Возведен новый театр и построен новый мост через Дунай. Мост, согласно местной легенде, был спроектирован самим Гитлером, и планы были завершены уже во время аншлюса. Огромный чугунолитейный завод Германа Геринга, построенный за последние два года, только начинает работу. Для выполнения этой программы реконструкции были импортированы целые эшелоны рабочих: чехов, поляков, бельгийцев.

Гитлер посетил город дважды после аншлюса, один раз во время выборов, которые должны были одобрить союз с Германией; второй раз тайно, чтобы посмотреть, как идет реконструкция города. Каждый раз он останавливался в отеле Weinzinger.

Во время второго визита владельцу гостиницы сообщили, что о присутствии Гитлера в городе не сообщается; что утром он совершит инспекционный тур. Обрадовавшись присутствию в доме столь важной персоны, хозяин не удержался от хвастовства. Он позвонил нескольким друзьям, чтобы сообщить им новости. За это нарушение дисциплины он дорого заплатил. Его гостиница была конфискована.

Биографы Гитлера неоднократно обращались ко мне за заметками о его юности. В большинстве случаев я отказывался говорить. Но я разговаривал с одним из этих мужчин. Это был приятный джентльмен средних лет из Вены, выходец из правительственного ведомства, возглавляемого Рудольфом Гессом, из ближайшего окружения нацистов. Он писал официальную биографию. Я сообщил ему все подробности, которые смог вспомнить, а также свои медицинские записи, которые он впоследствии отправил в штаб нацистской партии в Мюнхене. Он пробыл в Линце и Браунау несколько недель; затем проект внезапно прекратился. Мне сказали, что его отправили в безмолвный концлагерь. Почему я не знаю.

Когда, наконец, настала моя очередь уехать из Линца в Америку, я знал, что у меня не получится взять с собой свои сбережения. Но гестапо оказало мне еще одну услугу. Мне должны были разрешить вывозить из страны шестнадцать марок вместо обычных десяти!

Нацистская организация врачей дала мне письмо, ценность которого я не знаю, в котором говорится, что я «достоин рекомендации». Далее говорилось, что благодаря моему «характеру, медицинским знаниям и готовности помогать больным» я завоевал «признание и уважение своих собратьев».

Один партийный чиновник предположил, что я должен выразить некоторую благодарность за все эти услуги. Может быть, письмо фюреру? Перед тем, как уехать из Линца холодным туманным ноябрьским утром, я написал это. Интересно, было ли это когда-нибудь получено. Это читать:

Ваше превосходительство!

Перед прохождением границы хочу выразить благодарность за полученную защиту. В материальной бедности я уезжаю из города, в котором прожил сорок один год; но я оставляю сознание того, что жил самым точным исполнением своего долга. В шестьдесят девять лет я начну новую жизнь в чужой стране, где моя дочь упорно трудится, чтобы содержать свою семью.

С уважением Эдуард Блох

Мышление Адольфа Гитлера
Вальтер Лангер

Часть I
Гитлер – каким он считает себя сам

Во время повторной оккупации Рейнской области в 1936 году Гитлер, давая объяснение своим поступкам, использовал необычную риторическую фразу. Он сказал: «Я следую своему курсу с точностью и осторожностью лунатика». Даже в то время она потрясла мир, как необычное утверждение неоспоримого лидера шестидесятисемимиллионного народа, сделанное в разгар международного кризиса. Гитлер хотел, чтобы оно было своего рода заверением его осторожным последователям, которые ставили под сомнение разумность его курса.

Однако кажется, что это было истинным признанием. И если бы только осторожные последователи осознали его значение и подоплеку, у них были бы основания для намного большей озабоченности, чем та, которая появилась после предложения Гитлера повторно оккупировать Рейнскую область. Ибо, благодаря избранному курсу, этот лунатик безошибочно шел неизведанными дорожками, которые вывели его к вершинам успеха и власти, ранее недоступным. И все же курс манил его до того дня, когда он стал на грань катастрофы. Он войдет в историю как наиболее обожаемый и наиболее ненавистный человек, которого только знал мир.

Многие люди задумывались и спрашивали себя: «Искренен этот человек в своих начинаниях или же он мошенник?» Действительно, даже фрагментарное знание его прошлой жизни дает основание задать этот вопрос, особенно еще и потому, что наши корреспонденты представили нам много противоречивых мнений. Временами кажется почти непостижимым, что этот человек мог быть искренним и совершить то, что совершил в ходе своей карьеры Гитлер. И все же все его бывшие соратники, с которыми мы смогли связаться, а также многие из наших иностранных корреспондентов, твердо убеждены: Гитлер по-настоящему верит в свое собственное величие. Фукс цитирует слова Гитлера, сказанные Шушнигу во время интервью в Берхтесгадене: «Вы понимаете, что находитесь в присутствии величайшего немца всех времен?» Раушнингу он как-то заявил: «Но мне не нужно ваше одобрение, чтобы убедить меня в моем историческом величии». А Штрассеру, который однажды взял на себя вольность заметить, что, по его мнению, Гитлер ошибается, он ответил: «Я не могу ошибаться. То, что я делаю и говорю, имеет историческое значение». Можно привести много подобных высказываний Гитлера. Охснер очень хорошо сформулировал свое отношение к этому вопросу следующими словами:

«Он считает, что никто в истории Германии не был подготовлен так основательно, как он, чтобы привести немцев к верховенству, которого желали все германские государственные деятели, но достичь не смогли».

В этом отношении Гитлер не ограничивает себя только ролью государственного деятеля. Он также считает себя величайшим военачальником, как, например, когда говорит Раушнингу:

«Я не играю в войну. Я не позволяю генералам отдавать мне приказы. Война проводится мной. Точный момент нападения будет определяться мной. Будет лишь одно время, которое станет воистину благоприятным, и я буду ждать его с несгибаемой решимостью. Я не пропущу его…».

Нужно признать, что Гитлер сделал определенный вклад в немецкую тактику и стратегию наступления и обороны. Он считает себя выдающимся экспертом в юридической области и не краснеет, когда, стоя перед Рейхстагом, заявляет на весь мир: «В последние двадцать четыре часа я был верховным судом немецкого народа».

Более того, он также считает себя величайшим из всех германских архитекторов и тратит много времени, вычерчивая новые здания и планируя перестройку целых городов. Несмотря на то, что Гитлер не смог сдать вступительные экзамены в Академию искусств, он считает себя единственным компетентным судьей в этой области. Хотя несколько лет назад он и назначил комитет, состоящий из трех человек, который действовал в качестве окончательного судьи по всем вопросам искусства, но когда принятые вердикты не удовлетворили его, он распустил комитет и взял на себя его обязанности. Нет никакой разницы, сфера ли это экономики, образования, международных отношений, пропаганды, кинематографа, музыки или женской одежды. Абсолютно в каждой области Гитлер считает себя неоспоримым авторитетом. Он также гордится своей твердостью и непоколебимостью:

«Я – один из самых непреклонных людей Германии за целые десятилетия, возможно, столетия, имеющий более высокий авторитет, чем какой-либо иной немецкий лидер… Но превыше всего я верю в свой успех, я верю в него безоговорочно».

Эта вера в собственную силу фактически граничит с чувством всемогущества, которое Гитлер и не собирается скрывать. Один дипломат делится своим впечатлением:

«После событий последнего года его вера в собственный гений или, можно сказать, в свою звезду, безгранична. Его окружение ясно видит, что он безоговорочно считает себя непогрешимым и непобедимым. Этим объясняется то, что он уже не может переносить ни критики, ни различных мнений. Если кто-то пытается противоречить Гитлеру, то ему это кажется преступлением против собственной персоны; противостояние его планам, с какой бы стороны оно не шло, расценивается как святотатство, на которое единой реакцией может быть незамедлительное и разящее проявление его всемогущества».

Другой дипломат сообщает о таком же впечатлении:

«Когда я впервые встретил Гитлера, его логика и чувство реальности поразили меня, но со временем мне начало казаться, что он становится все более и более безрассудным и все более и более убежденным в своей непогрешимости и величии…».

Следовательно, все меньше остается места для сомнений в том, что Гитлер был твердо уверен в своем величии. Теперь мы должны поинтересоваться источниками такой уверенности. Почти все авторы относят уверенность Гитлера за счет того факта, что он сильно верит в астрологию и постоянно общается с астрологами, которые дают ему советы относительно последовательности его поступков. Но наши информаторы, знавшие Гитлера довольно близко, отвергают эту мысль, как абсурдную. Они все соглашаются с тем, что для личности Гитлера нет ничего более чуждого, нежели поиск помощи из внешних источников такого рода. Информатор датского посольства придерживается того же мнения. Он говорит: «Фюрер не только никогда не составлял своего гороскопа, но является еще и принципиальным противником гороскопов, поскольку чувствует, что они подсознательно могут оказать на него влияние». Также показателен такой факт: незадолго до войны Гитлер запретил практику предсказательства и звездочетства в Германии.

Правда, похоже, что фюрер мог действовать под неким руководством такого рода, благодаря которому он проникся чувством собственной непогрешимости. Рассказы об этом, возможно, берут свое начало еще с самых первых дней создания партии. Согласно Штрассеру, в начале 20-х годов Гитлер регулярно брал уроки по ораторскому искусству и психологии масс у человека по имени Хануссен, который также практиковал астрологию и предсказывал судьбы. Он был исключительно умной личностью и научил Гитлера многому тому, что касалось важности сценических встреч для получения наибольшего драматического эффекта. Возможно, что Хануссен контактировал с группой астрологов, упоминаемой фон Вигандом, которая была очень активна в Мюнхене в то время. Через Хануссена Гитлер также мог вступить в контакт с этой группой. Вот что пишет фон Виганд:

«Когда я впервые узнал Адольфа Гитлера, в 1921 и 1922 годах, он имел связи с кругом людей, твердо верящих в знамения звезд. Было много разговоров о предстоящем «втором Шарлеманье и новом Рейхе». Я так и не смог узнать, насколько Гитлер верил тогда в астрологические прогнозы и пророчества. Он не отрицал и не подтверждал своей веры. Однако он был не против использовать прогнозы для укрепления народной веры в себя и в его тогда еще молодое и развивающееся движение».

Вполне возможно, что из этого увлечения вырос миф о его сотрудничестве с астрологами. Хотя Гитлер достаточно широко был ознакомлен с литературой, касающейся различных областей исследований, он никоим образом не приписывает свою непогрешимость или всемогущество каким-либо интеллектуальным стремлениям со своей стороны. Наоборот, когда дело доходит до управления судьбами народов, он с неодобрением смотрит на источники научной информации. По сути, у него чрезвычайно низкое мнение об интеллекте, поскольку в различное время он делает заявления, подобно следующим:

«Второстепенное значение имеет тренировка умственных способностей».

«Сверхобразованные люди, напичканные знаниями и интеллектом, но лишенные любых здравых инстинктов¹».

«Эти бесстыдные негодяи (интеллектуалы), которые всегда все знают лучше всех других…»

«Интеллект вырос в деспота, и стал болезнью жизни».

Гитлер руководствовался чем-то совершенно иным. Кажется ясным, что он верит в то, что Германии его послало само провидение и что ему надлежит выполнить особую миссию. Возможно, он не совсем понимает масштабов этой миссии, за исключением того факта, что его избрано для спасения немецкого народа и придания Европе иной формы. Только вот как это выполнить, ему также не совсем ясно, но это его особо не трогает, поскольку «внутренний голос» сообщает ему шаги, которые необходимо предпринять. Именно это ведет его избранным курсом с точностью и осторожностью лунатика.

«Я выполняю команды, которые мне дает провидение».

«Ни одна сила в мире не может теперь сокрушить Германский Рейх. Божественное провидение пожелало, чтобы я осуществил выполнение германского предназначения».

«Но если зазвучит голос, тогда я буду знать, что настало время действовать».

Именно это твердое убеждение, что ему надлежит выполнить особую миссию и что он находится под руководством и защитой провидения, является причиной того, можно сказать, гипнотического воздействия, которое он имел на немецкий народ.

Многие люди считают, что это чувство судьбы и миссии пришло к Гитлеру в результате его успешной деятельности. Скорее всего, это не так. Позднее в нашем исследовании мы попытаемся показать, что Гитлер обладал этим чувством с ранней молодости, и лишь намного позднее оно стало осознанным. В любом случае, оно начало пробиваться в сознание уже во время первой мировой войны и всякий раз после этого играло доминирующую роль в его действиях. Менд (один из соратников Гитлера), например, сообщает:

«В этой связи вспоминается, как перед Рождеством (1915) он вдруг заявил, что мы еще многое услышим о нем. Нам оставалось лишь ждать, когда сбудется это странное пророчество».

Сам Гитлер поведал о нескольких случаях, происшедших с ним во время войны, которые подсказали ему, что он находится под Божественным провидением. Наиболее поразительные из них следующие:

«Я ел свой обед, сидя в окопе с несколькими товарищами. Внезапно послышалось, что какой-то голос говорит мне: «Поднимайся и иди туда». Голос звучал так ясно и настойчиво, что я автоматически повиновался, как будто это был военный приказ. Я сразу же поднялся на ноги и прошел двадцать ярдов по окопу, неся с собой обед в бачке. Затем я сел и продолжал есть, мой разум снова успокоился. Едва я закончил, как в той части окопа, которую я только что покинул, сверкнула вспышка и раздался оглушительный взрыв. Шальной снаряд взорвался над моими товарищами, и все погибли».

Затем также было предчувствие, которое возникло у него в госпитале во время слепоты, якобы вызванной газом.

«Когда я был прикован к постели, ко мне пришла мысль, что я освобожу Германию, что я сделаю ее великой. Я сразу же осознал, что это возможно реализовать».

Должно быть, этот опыт предвидения позднее прекрасно совпал со взглядами мюнхенских астрологов и, возможно, подсознательно Гитлер чувствовал, что если их предсказания были в какой-то мере истинны, то они наверняка касались его. Но в те дни он не упоминал о какой-либо связи между ним и астрологами и не распространялся о Божественном руководстве, которое, как он верил, вело его правильной дорогой. Возможно, Гитлер чувствовал, что такие притязания в начале развития нацистского движения могут, скорее, препятствовать ему, чем помочь. Однако, как указывал фон Виганд, он был не прочь использовать прогнозы для достижения своих собственных целей. В то время он довольствовался ролью «барабанщика», провозглашавшего пришествие истинного Спасителя. Даже тогда, однако, судя по мышлению Гитлера, роль «барабанщика» не была такой уж невинной или незначительной, как можно было бы предположить. Это проявилось в его свидетельских показаниях во время суда, последовавшего после неудачного Пивного путча в 1923 году. В то время он говорил:

«Вы также можете принять к сведению, что я не считаю должность министра такой, за которую нужно бороться. Я считаю, что великий человек не обязательно должен стать министром, чтобы войти в историю. С самого первого дня я тысячи раз повторял в уме: я буду ликвидатором марксизма. Я разрешу задачу, а когда разрешу ее, тогда для меня титул министра будет обыденным делом. В первый раз, когда я стоял перед могилой Рихарда Вагнера, мое сердце наполнилось гордостью за человека, который заслужил такую надпись: «Здесь покоится прах члена Тайного Совета, главного дирижера, его превосходительства барона Рихарда фон Вагнера». Я был горд, что этот человек, как и многие люди в истории Германии, желали оставить для потомства свое имя, а не свой титул. Не скромность заставила меня быть «барабанщиком». Именно это есть величайшей важностью, а все остальное пустяк».

После своего пребывания в Ландсберге Гитлер уже не отзывался о себе, как о «барабанщике». Изредка он говорил о себе словами святого Матфея, сравнивая свои усилия с «гласом вопиющего в пустыне», или вспоминал Иоанна Крестителя, чьей обязанностью было прокладывать дорогу тому, кто должен прийти на Землю и привести нацию к власти и славе. Однако чаще всего он называл себя «фюрером», как предложил ему Гесс во время их заключения».

Шло время, и становилось ясно, что он считал себя Мессией и что именно его избрала судьба, дабы привести Германию к славе. Его ссылки на Библию стали все более частыми, а возглавляемое им движение начало пропитываться религиозным духом. Все чаще сравнивает он себя с Христом, и эти сравнения находят свое место в его разговорах и речах. Например, Гитлер мог сказать:

«Когда я приехал в Берлин несколько недель назад и взглянул на него, то роскошь, извращение, беззаконие, распутство и еврейский материализм вызвали во мне такое отвращение, что я чуть не вышел из себя. Я почти вообразил себя Иисусом Христом, когда тот пришел к храму своего Отца и обнаружил, что его захватили менялы. Я вполне могу представить, как он чувствовал себя тогда, когда взял кнут и изгнал их».

Ханфштенгль вспоминает, что он резко взмахнул кнутом, якобы изгоняя евреев и силы тьмы, врагов Германии и германской чести. Дитрих Эккарт, который видел в Гитлере возможного лидера и присутствовал на его выступлениях, позднее сказал: «Когда человек дошел до отождествления себя с Иисусом Христом, то это означает, что он созрел для сумасшедшего дома». Но при всем этом отождествление было не с Иисусом Христом Распятым, а с Иисусом Христом яростным, бичующим толпу.

По сути дела, Гитлер мало восторгался Христом Распятым. Хотя он был воспитан в католической вере и во время войны причастился, однако сразу же после того раскритиковал свою связь с церковью. Такого Христа Распятого он считает мягким и слабым, неспособным выступить в качестве германского Мессии. Последний должен быть твердым и жестоким, если хочет спасти Германию и сделать ее владычицей мира.

«Мои чувства христианина указывают мне на моего Господа и Спасителя, как на борца. Они приводят меня к человеку, который однажды, в одиночестве, окруженный лишь несколькими последователями, увидел в этих евреях их настоящую сущность и призвал людей бороться против них и который, Боже праведный, был величайшим не как мученик, а как воин. В безграничной любви, и как христианин и как человек, я читал главу, которая рассказывает нам, как Господь наконец поднялся в своем могуществе и взялся за плеть, чтобы изгнать из Храма змеиное племя. Какой же ужасной должна быть борьба против еврейской отравы».

А Раушнингу он однажды рассказал о «еврейском христианском вероучении с его женоподобной, жалостливой этикой».

Из свидетельских показаний не ясно, является ли новая государственная религия частью плана Гитлера или же ход событий был таким, что способствовал этому. Розенберг давно ратовал за такой решительный шаг, но нет доказательств, что Гитлер склонен был его сделать, пока не пришел к власти. Возможно, он чувствовал, что ему необходима власть еще до того, как он смог начать радикальные перемены. Или же последовательность его успехов была такой впечатляющей, что люди непроизвольно начали относиться к нему по религиозному, и это сделало нацистское движение более или менее явным. В любом случае, он принял эту богоугодную роль без каких-либо колебаний или смущения. Уайт говорил нам, что теперь, когда к фюреру обращаются с приветствием «Хайль Гитлер, наш Спаситель», он при комплименте слегка кланяется – и верит в него. Время течет и становится все более и более ясно, что Гитлер считает себя действительно «избранным» и что мнит себя вторым Христом, который призван утвердить в мире новую систему ценностей, основанную на жестокости и насилии. Играя эту роль, Гитлер влюбился в самого себя и окружил себя собственными портретами.

Похоже, эта миссия заманила его на еще большие высоты. Неудовлетворенный ролью скоропреходящего Спасителя, он стремится превратить себя в идола для будущих поколений. Фон Виганд говорит:

«В жизненно важных вопросах Гитлер далеко не забывчив, уделяя постоянное внимание исторической оценке своих успехов и поражений, которые будут вынесены на суд потомков».

Он считает, что может стать связывающим звеном между настоящим и будущим Германии. Следовательно, он верит, что обретет бессмертие в глазах немецкого народа. Все должно быть огромным и соответствовать монументу в честь Гитлера. Его идея постоянного строительства – это идея, которая должна просуществовать, по крайней мере, тысячелетие. Его главный путь должен быть известен, как «Главный путь Гитлера», и он должен длиться дольше, чем путь Наполеона. Вождь всегда должен совершать невероятное и на века войти в историю, оставшись живым в сознании немецкого народа грядущих поколений. Многие авторы, среди них Гаффнер, Гус и Вагнер, допускают, что Гитлер уже начертал обширные планы строительства своего собственного мавзолея. Наши информаторы, недавно покинувшие Германию, не могут подтвердить эти сообщения. Однако они считают их вполне правдоподобными. После смерти Гитлера этот мавзолей превратился бы в Мекку для Германии. Это должен быть громадный монумент, приблизительно в 700 футов высотой, со всеми деталями, разработанными для получения высочайшего психологического эффекта. Известно, что во время своей первой поездки в Париж, после захвата его в 1940 году, Гитлер посетил Дом Инвалидов, чтобы осмотреть памятник Наполеону. Он нашел его несовершенным во многих отношениях. Например, французы поставили его в выемку, что заставляло людей смотреть на него скорее сверху, чем снизу.

«Я никогда не совершу такой ошибки, – внезапно сказал Гитлер. – Я знаю, как продолжать влиять на людей после моей смерти

Я буду тем фюрером, на которого они будут смотреть снизу вверх и будут возвращаться домой, чтобы обговорить меня и запомнить. Моя жизнь не закончится в простой форме смерти. Наоборот, она только начнется тогда».

Некоторое время считалось, что Кехльштайн был первоначально построен как вечный мавзолей Гитлеру. Однако похоже, что если это и было первоначальным намерением Гитлера, то он отказался от него в пользу чего-то более грандиозного. Возможно, Кехльштайн был слишком недоступным для посещения его большим количеством людей, которые смогли бы прикоснуться к могиле вождя и получить вдохновение. В любом случае, похоже, что разрабатывались более экстравагантные проекты. Ведь Гитлер нуждался в постоянной эмоциональной игре на умах истерических масс, и чем лучше он сможет организовать способы и средства для достижения этого после своей смерти, тем более уверенным будет он в достижении своей конечной цели.

Гитлер твердо уверен, что яростный темп и эпохальный век, в котором он живет и действует (он действительно убежден, что является движущей силой и творцом этого века), окончится вскоре после его смерти, закружив мир в длительном витке пищеварительного процесса, ознаменованного некой инертностью. Люди в его «Тысячелетнем Рейхе» будут строить ему памятники и будут ходить, чтобы прикоснуться и посмотреть на все построенное им, считал он. Об этом Гитлер много говорил во время своего известного визита в Рим в 1938 году, добавляя, что через тысячу лет величие, а не руины, его собственного времени будут завораживать людей тех далеких дней… Хотите верьте, хотите нет, именно так мышление этого человека проектирует себя без смущения через столетия.

Было время, когда Гитлер много говорил об отставке. Предполагалось, что в этом случае он займет свою резиденцию в Берхтесгадене и будет сидеть там до самой смерти, как Бог, который руководит судьбами рейха. В июле 1933 года, посещая семью Вагнера, он пространно говорил, что стареет, и горько жаловался, что десять лет бесценного времени были потеряны между Пивным путчем в 1923 году и его приходом к власти. Все это было очень печально, поскольку он предсказывал, что потребуется двадцать два года для того, чтобы навести в стране нужный порядок для передачи ее своему наследнику. Некоторые авторы допускают, что в период отставки он напишет книгу, которая просуществует вечность, как великая Библия национал-социализма. Все это довольно интересно с точки зрения заявления Рема, сделанного много лет назад: «Даже сегодня ему больше всего нравится сидеть в горах и играть Господа Бога».

Анализ всех данных вынуждает нас прийти к выводу, что Гитлер считает себя бессмертным избранником Божьим, новым спасителем Германии и основателем нового общественного порядка в мире. Он твердо верит в это и убежден, что, несмотря на все испытания и несчастья, через которые ему придется пройти, он в конечном итоге достигнет своей цели. Но при единственном условии – он должен следовать указаниям внутреннего голоса, который руководил им и защищал его в прошлом. Это убеждение не исходит из сущности идей, которые он проповедует, а основывается на убежденности в своем личном величии. Говард Смит делает интересное наблюдение:

«Я был уверен, что из всех миллионов людей, которым был навязан миф о Гитлере, наиболее увлеченным оказался сам Адольф Гитлер».