Czytaj książkę: «Дочь банкира»

Глава 1 Новенький

Я всегда ставила машину на третьем месте от входа, под клёном. Считала от угла, а не от шлагбаума: от шлагбаума вышло бы четвёртое, и это было бы уже не то. Место было обыкновенное: с утра на нём лежала тень от клёна, осенью под колёсами хлюпали листья, зимой дворник сгребал туда снег, а летом руль приходилось держать через платок, до того он раскалялся. И всё равно я не променяла бы его ни на какое другое.

Не потому, что оно было лучше. Просто с первого курса оно было моим, и об этом знали все: охрана на въезде, девочки с младших курсов, которые оставляли машины на дальнем краю парковки и шли пешком. Как и всё остальное было моим: место у окна в аудитории, столик у стены в столовой, кресло в библиотеке, у второго стеллажа. В это кресло никто не садился, даже если я не приходила неделю. Я проверяла.

В то утро всё шло как всегда. Я подъехала, сдала назад, чтобы встать ровно, заглушила мотор и посидела секунду в тишине, пока радио не оборвало песню на середине. На парковке было пусто и холодно, у шлагбаума курил охранник и делал вид, что не смотрит в мою сторону.

Я открыла дверь, поправила сумку на плече, нажала на сигнализацию. Машина мигнула фарами дважды, будто прощаясь. Утро пахло мокрым асфальтом и дымом из кофейни за углом.

Кристина ждала меня на ступенях с бумажным стаканом в руке, а второй держала за спиной, как держат сюрприз. Она всегда ждала именно здесь: на верхней площадке, под козырьком, у стеклянных дверей, где её видно от парковки. Алиса стояла рядом и говорила ей в ухо быстро, взахлёб, как говорят, когда боятся, что перебьют, а Кристина кивала с таким лицом, будто слушает, и одновременно смотрела на парковку. Когда я вышла из машины, обе замолчали.

Я поднялась по ступеням, и Кристина протянула мне второй стакан.

— Без сахара, с корицей, — сказала она. — Я угадала?

— Угадала, — я глотнула и обожгла язык.

Кофе был из автомата в холле, тот самый, который все ругали и все пили, потому что кофейня за углом открывалась только в десять. Я подержала стакан в ладонях, чтобы согреться. Утро было холоднее, чем я думала, и тонкое пальто не спасало.

— Ты опоздаешь, — сказала Кристина. — Первая пара у Марка Артуровича, он сегодня злой.

— Он всегда злой, — я поправила ремень сумки на плече и пошла к дверям. — Это его работа.

Алиса догнала меня у самого стекла, взяла под руку и подстроилась под шаг, будто мы шли не на пару, а в кино.

— А ещё сегодня новенький, — сказала она, понизив голос, чтобы его услышали все. — Говорят, из простых. По стипендии.

— По стипендии тут половина потока, — я толкнула стеклянную дверь плечом. — Это никого не удивляло два года.

Дверь была тяжёлая, с доводчиком, и я знала, в каком месте на неё нажать, чтобы она не хлопнула. В холле пахло мокрыми куртками, резиной от чужих ботинок и кофе из автомата. На полу у турникета блестели следы, кто-то уже успел пройти и натащить с улицы. У стойки охраны сидел мужчина в форме и смотрел в телефон с таким лицом, будто проверял государственную тайну.

— Так он не на платном, — Алиса понизила голос и на всякий случай оглянулась. — На бюджет, за баллы. Представляешь? С улицы человек.

Она произнесла «с улицы» так, как произносят название болезни: с ужасом и с удовольствием, потому что обсуждать чужую болезнь интереснее, чем свою.

— Прекрати, — сказала Кристина. — Звучит как будто мы тут все графини.

Она поправила шарф на шее, хотя он был завязан ровно, и посмотрела на меня. Кристина всегда так делала, когда говорила что-то, за что её могли осудить: сначала слово, потом проверка, согласна ли я.

Мимо через турникет прошли двое парней. Один, кажется, сказал «привет», но я не стала поворачивать голову. У меня было правило: если человек хочет со мной поздороваться, он может дойти.

— А мы и есть, — я улыбнулась ей через плечо. — Просто ты ещё не привыкла.

— К чему?

— К титулу.

Они засмеялись. Негромко, прилично, ровно настолько, чтобы услышали свои и не обернулись чужие. В холле, где каждый второй знает тебя, а каждый третий знает твоего отца, смеются именно так.

И я услышала в этом смехе то, что слышала всегда: они смеются, потому что смеюсь я. Сначала мне это казалось странным. Потом перестало. Мне это нравилось. Я не понимала людей, которые говорят, что это неприятно.

В коридоре нас обогнала стайка первокурсниц. Их было человек пять, и шли они не по одной и не по двое, а всей стеной, плечом к плечу, занимая половину прохода. Так ходят те, кто ещё не выучил, что в этом коридоре надо уступать. Все в одинаковых светлых куртках с капюшонами, почти новых, с рюкзаками на одном плече и телефонами в руках.

Поравнявшись с нами, они сбились плотнее и на секунду замолчали, а потом две или три обернулись на мои туфли. Сначала на каблук, потом на пряжку, потом друг на друга. Та, что шла с краю, с хвостом на макушке, сказала что-то одними губами, и её подруга кивнула, не отрывая глаз от моих ног.

Я знала этот взгляд. Так смотрят на вещь, которую хотят и знают, что не купят. Он даже не жадный. Просто внимательный, как у человека, который запоминает, что ему пока не по карману.

Туфли были новые. Я купила их в четверг в бутике на Садовой, где меня знают по имени и приносят нужный размер, не спрашивая, какой. Мягкая кожа, узкий нос, каблук на десять сантиметров, на котором я могла отстоять четыре пары подряд и не поморщиться. По коридору они стучали ровно и коротко, и я слышала этот стук раньше, чем собственные шаги.

Я знала, что до конца недели такие же появятся у половины потока, только дешевле и с другим оттенком. Это всегда происходило одинаково. Сначала одна девочка приходила в похожих и делала вид, что это совпадение. Потом вторая, уже без всякого вида. К пятнице в коридорах стучало десятка два каблуков, и половина из них была из магазина попроще, а другая половина — копией, которую заказывают по фотографии и потом уверяют, что это то же самое.

И все они думали, что я не замечу.

Меня это не раздражало. Наоборот: приятно было смотреть, как за мной повторяют и всё равно не догоняют. Догонять было нечем, и дело тут не в туфлях.

В аудитории уже сидели, и когда я вошла, несколько голов поднялись. Не все: те, кто поумнее, продолжали смотреть в конспект, будто не заметили. Я давно перестала различать, кто из них играет, а кто правда занят.

Я прошла к своему окну, поставила сумку на подоконник и села так, чтобы видеть всех, кто входит, и чтобы все, кто входит, видели меня. Мою парту не занимали никогда, даже на первом курсе, когда мы ещё не знали друг друга по именам.

Кристина и Алиса устроились за соседней. Алиса сразу достала зеркальце и принялась разглядывать помаду, хотя помада была на месте. Кристина раскрыла конспект на середине и положила сверху телефон, чтобы казалось, что она читает.

— Ты слышала, что в пятницу у Лизы? — спросила Алиса, не отрываясь от зеркальца.

— У какой Лизы?

— Ну, с четвёртого курса, у которой отец в мэрии. — Алиса закатила глаза. — У неё что-то дома будет. С родителями, с фуршетом.

— Не слышала и не расстроилась, — я откинулась на спинку стула. — В пятницу у меня.

— Что у тебя? — она наконец отложила зеркальце и развернулась ко мне всем корпусом.

— Пока не знаю. Но точно будет лучше, чем у Лизы.

— Это не ответ, — сказала Алиса. — Ты всегда так.

Кристина фыркнула коротко и в сторону, будто ей было смешно и она не хотела, чтобы это заметили. Я достала телефон и положила его на парту экраном вниз. Не то чтобы я собиралась слушать Марка Артуровича. Просто у меня было правило: я решаю, на что смотреть, а не телефон.

В аудитории гудели. Кто-то входил и здоровался сразу с пятью людьми, кто-то тащил стул через весь ряд, кто-то смеялся над чем-то в телефоне. За окном по двору шли те, кто не успел, и их тени тянулись по асфальту длинные и тонкие.

Дверь открылась ровно в половине десятого. Марк Артурович вошёл, как всегда, не поздоровавшись, с папкой под мышкой, и эта папка выглядела так, будто в ней лежали все наши несданные работы разом. За ним, чуть отстав, шёл парень.

Я заметила его раньше, чем разглядела. Не потому, что он был красивый, хотя он был. Просто он вошёл не так, как входят новенькие: не огляделся по сторонам, не поискал свободное место, не придержал дверь, извиняясь перед всеми. Он шёл за преподавателем ровно, чуть отстав, и смотрел вперёд, будто эта аудитория была ему знакома. У третьего ряда остановился и стал ждать, как будто стоял тут каждый день.

Марк Артурович поставил на стол журнал, сдвинул его на пару сантиметров к середине и поправил очки. Он всегда так делал, когда собирался сказать что-то важное: чтобы все успели посмотреть на него и всё поняли.

— Знакомьтесь, — сказал он, не поднимая глаз. — Брайн Брестон. Перевёлся к нам на второй курс. Прошу любить и жаловать.

Голос у него был тот же, что всегда: ровный, без интереса, как будто он читал объявления на вокзале.

Парень кивнул. Одному Марку Артуровичу, не нам. Коротко, по-мужски, как кивают, когда дело сказано. В аудитории кто-то шепнул что-то одобрительное, и шёпот поплыл по рядам.

Я разглядела его за те три секунды, что он стоял. Тёмные волосы, коротко стриженные на висках. Тёмная куртка без логотипов, простая, но не дешёвая, я такое отличаю с первого взгляда. Джинсы, кроссовки, у которых стёрта пятка. Всё это вместе стоило меньше, чем мой ремень, и всё-таки стоял он так, что куртка не портила картины.

Я всегда замечаю это первой: как сидит вещь. На нём всё сидело.

— Присаживайтесь, — Марк Артурович махнул рукой на свободное место во втором ряду, у прохода.

Обычно он не показывал, кому куда садиться. Новенькому показывал всегда, чтобы тот не бродил между рядами и не задерживал пару.

Брайн сел. Не спеша снял рюкзак, поставил его на пол, достал тетрадь и ручку. Положил телефон экраном вниз, как я минуту назад. Открыл тетрадь на первой странице, разгладил её ладонью и поднял голову.

В аудитории стало тихо. Так бывает, когда все ждут одного и того же и никто не хочет признаться, что ждёт. Двадцать человек смотрели на второй ряд, а он не обернулся.

Кристина чуть наклонилась ко мне и сказала так тихо, чтобы услышала только я:

— Ничего себе, — прошептала она.

Я промолчала. Не потому, что мне было нечего сказать. Просто я ещё не решила, что именно скажу, а говорить вслух, чтобы потом передумать, я не люблю.

Марк Артурович открыл журнал и начал перекличку, хотя знал нас всех по именам с первого курса. Он вёл пальцем по списку, называл фамилию и поднимал глаза на полсекунды, чтобы проверить. Он всегда так делал, когда хотел показать, кто здесь главный. Я отвечала «здесь» раньше, чем он успевал договорить фамилию, и смотрела при этом не на него, а в окно. За стеклом по двору всё ещё шли опоздавшие, и ветер гонял жёлтый лист, гонял долго, пока не прижал его к урне.

Потом он стал спрашивать по теме. Тема была скучная: обязательства, сроки, ответственность за просрочку. Вопросы он задавал, как забрасывают сеть, широко и без особой надежды на улов. Половина аудитории смотрела в телефоны, половина делала вид, что пишет. Я знала эту тему, но отвечать не собиралась. Отвечать на первой паре после выходных — это как приходить на вечеринку в домашних тапочках.

Аудитория молчала. Не так, как молчат, когда не знают, а так, как молчат, когда не хотят. Марк Артурович дошёл до третьего вопроса и остановился, держа ручку на весу.

— Ну? Кто-нибудь? Это же элементарно.

Он произнёс это с тем удовольствием, с каким преподаватели говорят «элементарно», когда заранее знают, что никто не ответит: теперь можно объяснить самому и поставить минус в журнал.

И тут поднялась рука во втором ряду. Не резко и не с вызовом, как поднимают руки отличники, а спокойно, будто человек поправил воротник.

— Можно? — сказал Брайн.

Он говорил ровно, без пафоса, как человек, который не сомневается, что его выслушают. Назвал статью, потом объяснил случай на примере, потом добавил, где обычно ошибаются. Голос у него был негромкий, но в тишине слышалось каждое слово, и это раздражало больше всего. Я поймала себя на том, что слушаю, и это было неприятно.

— Верно, — сказал Марк Артурович. Он помолчал, словно решал, не добавить ли ещё что-нибудь, потом сделал в журнале пометку, короткую и аккуратную. — Садитесь, Брестон.

«Садитесь» прозвучало так, будто Брайн стоял по его просьбе, а не по своей.

Он сел. Не улыбнулся, не посмотрел по сторонам и не стал ждать, что кто-то оценит его ответ. Просто записал что-то в тетрадь, подчеркнул одной чертой и снова поднял голову на преподавателя. Как будто ничего не случилось. Как будто он каждый день отвечал на «элементарно» и каждый день получал пометку в журнале.

Я смотрела на его затылок. Тёмные волосы, ровная линия стрижки на шее, воротник куртки чуть отогнулся. Одна прядь на макушке стояла дыбом, и мне почему-то хотелось её пригладить. Я ждала, что он обернётся. Любой на его месте обернулся бы: проверить, какое впечатление произвёл, поймать чей-то взгляд, найти в аудитории хоть одно лицо, которое смотрит на него с интересом. Он не обернулся ни разу.

— Он и правда ничего, — прошептала Алиса. Сказала мне в ухо, но так, чтобы услышала и Кристина.

— Кто? — спросила я, хотя понимала, о ком она, и сама слышала, как это глупо.

— Новенький, — Алиса закатила глаза. — Ты видела, как он отвечал?

— Я видела, как он сидит, — сказала я громче, чем нужно. Голос в тишине прозвучал так, будто я стукнула по столу.

Несколько человек впереди обернулись. Кристина посмотрела на меня с тем выражением, с каким смотрят, когда человек делает что-то не то, а сказать неудобно. Брайн не обернулся.

Я взяла ручку и принялась рисовать на полях конспекта квадратики, один в другой. Сначала они выходили ровные, потом поехали. К концу пары их было штук двадцать, и все кривые. Конспект я так и не открыла. На первой странице было моё имя, написанное ещё на первом курсе, и дальше ничего.

Когда Марк Артурович закрыл журнал, аудитория зашевелилась, будто с неё сняли крышку. Брайн собрал тетрадь в рюкзак, встал и пошёл к выходу, не глядя ни влево, ни вправо. У двери его уже ждали двое парней с потока. Один хлопнул его по плечу, второй что-то сказал, и Брайн усмехнулся. Коротко, одним углом рта, но усмехнулся.

Я осталась сидеть, глядя на дверь, за которой он исчез.

— Ты идёшь? — Кристина стояла в проходе с сумкой на плече и телефоном в другой руке. Она уже накинула пальто и ждала, перекладывая телефон из ладони в ладонь.

— Иду.

В коридоре было шумно, как всегда после первой пары. Сто человек одновременно выходили из аудиторий, кто-то искал вторую пару, кто-то уже шёл к выходу, и все говорили сразу. Мы шли в столовую, и я слышала, как за спиной кто-то говорит: «Этот новенький...» — и ещё раз, и ещё. На лестнице две девчонки с первого курса проводили его взглядом, а одна проводила и вздохнула, как будто ей что-то подарили и тут же отняли.

— Вот и всё, — сказала Алиса, увидев это. — Теперь полгода будем слушать про Брестона.

— Полгода? — я подняла бровь. — К четвергу забудут.

Сказала и сама услышала, что слишком быстро.

В столовой пахло подгоревшей кашей и мокрыми подносами. Я села на своё место у стены, спиной к окну, лицом к залу, чтобы видеть всех, кто входит. Кристина с Алисой пошли к раздаче, и на минуту я осталась одна.

Брайн стоял в очереди с подносом, и я опять поймала себя на том, что смотрю на него. Не потому что он был красивее остальных. Нет, красивее, конечно, но дело было не в этом. Все в этой очереди вели себя как в очереди: переминались, смотрели в телефон, кто-то смеялся слишком громко, чтобы его заметили. Он стоял спокойно, будто ему не важно, что дадут и дадут ли вообще.

Он взял кофе и булку, приложил карту и пошёл через зал к столику в дальнем углу, где уже сидели те двое. Мимо меня прошёл, не взглянув.

Я честно ждала, что он хотя бы скользнёт глазами по моему лицу. Хотя бы на секунду. Люди обычно смотрят: на новое лицо, на помаду, на вырез, на что угодно.

Не скользнул. Даже голову в нашу сторону не повернул, будто я была пустым стулом.

— Ты чего? — спросила Кристина. Она уже села напротив, поставила поднос и развернула его к себе. На подносе была каша, которую она не собиралась есть, и стакан сока.

— Ничего.

— Ты какая-то злая. — Она сказала это тихо и без упрёка, как врач, который уже поставил диагноз и теперь ждёт, когда пациент с ним согласится.

— Я не злая, — сказала я. — Мне скучно.

Вторую пару вела преподавательница по гражданскому. Она входила в аудиторию, как входят в собственный дом: с папкой под мышкой, в костюме, который был старше нас всех вместе взятых, и с выражением лица, будто каждый из нас был обязан ей уже одним своим присутствием. Она любила разбирать дела вслух и любила, когда спорили: тогда она поворачивалась к спорящему всем корпусом и слушала с удовольствием.

Я села через два ряда от Брайна, у прохода, чтобы видеть его лицо, а не затылок. Место было не моё, не у окна, и Кристина с Алисой остались за спиной, но это было неважно. Зачем мне это было нужно, я бы не объяснила.

Она дала задачу про поставку и неустойку, из тех, где всё решает одна строчка в договоре. Поток зашелестел конспектами, кто-то начал спорить, кто-то сразу сдался и уткнулся в телефон. Я подняла руку и ответила так, как умела: коротко, точно, с той уверенностью, которая всегда работала в этой аудитории. Преподавательница кивнула и назвала меня по фамилии — «Стоун», — и это тоже всегда работало.

Я села и посмотрела на Брайна.

Он смотрел в тетрадь. Писал. Не поднял голову ни на «Стоун», ни на паузу, которая повисла после моей фамилии.

Не «делал вид, что пишет», а писал: у него под рукой шла строка за строкой, ровная, мелкая, без помарок. Я видела, как он поставил точку, перевернул страницу и продолжил на новой, хотя на паре никто не пишет столько. Как будто моя фамилия, произнесённая вслух, была для него таким же шумом, как гудение лампы под потолком.

— Брестон, — сказала преподавательница, — а вы что думаете?

Она произнесла его фамилию так, как произносят незнакомое слово: с осторожным любопытством.

Он поднял голову. Не сразу, а когда дописал строчку и поставил точку.

— Я думаю, что она права, — сказал он. — Но есть второй вариант.

И, не дожидаясь разрешения, начал говорить.

Он выдал второй вариант так же ровно, как утром, с той же спокойной уверенностью, от которой у меня начало сводить челюсть. Он не спорил с моим ответом, он его продолжал, как продолжают черновик, уже написанный до половины. Преподавательница заинтересовалась: подошла ближе, облокотилась на стол, задала вопрос. Они сцепились на минуту, и в этой минуте не было ни капли того, что было в моём ответе: ни позы, ни желания понравиться. Просто два человека, которым важно, как правильно.

Кристина толкнула меня под партой коленом. Не сильно, но так, чтобы я почувствовала.

— Ты видела? — шепнула она и наклонилась так близко, что я почувствовала её духи.

— Что я должна была видеть?

— Он тебя даже не послушал. — Кристина сказала это с таким видом, будто сообщала плохую новость и ждала, что я начну спорить.

— Он меня послушал, — сказала я. — И согласился.

— Он согласился с преподавательницей, а не с тобой. — Она откинулась на спинку.

Я промолчала, потому что сказать было нечего. Вернее, было что, но всё это звучало бы как оправдание, а оправдываться перед Кристиной я не собиралась.

На перерыве мы вышли в коридор к окну, где всегда стояли: широкий подоконник, за ним двор и парковка, дальше крыши соседних домов. Алиса сразу закурила бы, если бы разрешали, но не разрешали, поэтому она просто держала незажжённую сигарету и вертела её в пальцах. Тонкую, белую, дорогую, из тех, что носят с собой для вида.

— Ну и? — спросила она.

— Что «ну и»?

— Ты весь день на него смотришь. — Алиса кивнула куда-то в сторону аудитории.

— Я на него не смотрю.

— Ты на него смотришь, — сказала Кристина. — А он на тебя не смотрит.

— Может, он вообще не по девочкам, — предположила Алиса. Сказала вполголоса и оглянулась, будто в коридоре мог стоять кто-то из его друзей.

— Может, он вообще не по людям, — сказала я.

Они засмеялись, и я вместе с ними. Смех вышел короткий и злой, и на секунду мне стало легче, а потом я снова увидела его в конце коридора: он стоял с теми двумя парнями у доски объявлений и что-то объяснял, показывая рукой в сторону лестницы. Они слушали его так, как слушают человека, который говорит дело: не перебивая, кивая, сдвинувшись ближе.

Ни одна девчонка к нему не подошла. Это было почти оскорбительно. В нашем университете к новенькому, который не урод, подходят в первый же день: спросить, откуда он, как его зовут, что ему тут нравится. Все это знают. А к нему не подошли. Стояли на расстоянии, смотрели и не подходили, будто там была не просто компания, а что-то, к чему нельзя присоединиться.

Не дожидаясь третьей пары, я уехала. В машине было тепло, пахло кожей и моим парфюмом, играло радио. Я выехала со стоянки и только на светофоре поняла, что весь день, оказывается, искала в коридорах его затылок: на лекции, на лестнице, у автомата с кофе, в столовой. И весь день не находила.

Я выключила радио и поехала домой быстрее, чем нужно. Дорога была знакомая до последнего поворота, и всё равно я проскочила поворот к дому и разворачивалась через дворы. В голове было одно: этот заучка с улицы прошёл мимо меня так, будто меня не было в аудитории. Так, будто я была окном, а не Эльзой Стоун.

Я поставила машину в гараж и осталась сидеть в темноте ещё минуту, положив руки на руль. В гараже пахло бензином и старым деревом, где-то капала вода. Я смотрела на свои пальцы и злилась так, что они дрожали.

Вечером я лежала на кровати в домашнем и листала общий чат потока. Там было, как всегда, штук двести сообщений: про перенос пары, про чью-то сломанную машину, про то, кто с кем поссорился, и фотография чьей-то кошки. Я листала вниз, не понимая, что ищу.

И между ними, ближе к концу, нашла. Сообщения шли подряд, короткие, с пропущенными запятыми, как будто люди писали на ходу.

«Кто знает, откуда этот Брестон?» — спросил кто-то в девять вечера.

«Говорят, из другого города. Вернулся недавно» — ответили через минуту.

«А чего не на платном?»

«Стипендия, у него баллы огонь»

«Я слышала, у него отец кто-то был, а теперь нет»

На этой строке я остановилась.

Я лежала и смотрела на эти строки. Про отца перечитала трижды. Ниже кто-то написал: «Он вообще странный», и ещё ниже: «В смысле?», и ответа не было. Я подождала минуту, потом ещё одну, будто ответ мог появиться сам.

Я не стала ничего писать. Я вообще никогда ничего не писала в этом чате, для этого есть подруги. Я просто закрыла его и положила телефон на подушку, потом взяла снова и полистала ленту, потом опять закрыла.

В моей комнате было тихо. За окном горели фонари вдоль дороги, и в их свете был виден весь наш сад: обрезанный, подстриженный, ровный, с дорожкой, посыпанной гравием. На первом этаже мама, наверное, смотрела свой сериал, папа сидел в кабинете, прислуга убирала со стола посуду и звенела тарелками. Всё это шло без меня и всегда шло без меня, и раньше мне это нравилось.

Я выключила свет. Комната стала синей от фонарей, и тени от веток легли на потолок. Телефон я оставила на подушке, потом через минуту убрала его на тумбочку, чтобы не смотреть.

Дом потихоньку затихал. На первом этаже щёлкнул телевизор, потом открылась и закрылась дверь кабинета, потом всё стихло. Я лежала и слушала, как за окном шумит ветер в клёне, и как в гараже капает вода, хотя из комнаты этого слышно не было.

Ничего. Завтра он обернётся. Я приду раньше, сяду ближе и скажу что-нибудь такое, что нельзя не услышать. Пусть попробует не обернуться.

Я повернулась на бок, подоткнула подушку и закрыла глаза. В темноте передо мной всё ещё стоял его затылок: тёмные волосы, ровная линия стрижки, прядь дыбом.

Он ещё посмотрит. Не завтра, так через неделю. Так, как смотрят, когда уже не выходит делать вид, что не видят.

Я умею ждать. Сидеть на подоконнике до темноты, проходить мимо и не оборачиваться первой, улыбаться так, чтобы человек сам сделал шаг.

Только с ним ждать почему-то не хотелось. С ним хотелось, чтобы завтра наступило прямо сейчас.

Глава 2 От прошлой жизни

Отец пил чай, когда я вышел из комнаты. Сидел за столом на кухне, в старой рубашке, с газетой, которую не читал, и смотрел не в неё, а в окно, на двор. Окно было низкое, первый этаж, и наполовину закрыто решёткой: за ней асфальт, мусорный бак и чей-то серый забор.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе. — Он не обернулся. — Чайник горячий.

Я налил себе чаю и сел напротив. В квартире было тихо, как всегда по утрам: сосед сверху ещё не начал ходить, за стеной у кого-то бормотал телевизор. Квартира маленькая, но чистая: отец драил её каждую субботу, как будто от чистоты что-то зависело. Стол протёрт до блеска, чашки стоят на местах, полотенце висит ровно, как в больнице.

Две комнаты, кухня и узкая прихожая, где мы развесили куртки на три крючка. Всё, что осталось от жизни, в которой были другие комнаты, другая прихожая и гардеробная с зеркалом до потолка. Я не жаловался. Иногда мне даже казалось, что отцу здесь легче: меньше убирать.

— Сегодня? — спросил он. Голос ровный, как будто он спрашивал про погоду.

— Сегодня.

Он кивнул и отпил из чашки. Держал её двумя руками, хотя чай уже остыл. Газета лежала перед ним сложенная, неразвёрнутая, и я знал, что он не прочитал ни строчки. Он покупал её по привычке, как курил когда-то, и так же забывал: пачка могла пролежать у него в кармане неделю.

— Ты уже решил, — сказал он. Не вопросом.

— Решил.

Он поставил чашку на стол. Аккуратно, ровно на подставку, как будто это было важно.

— Я тебя не прошу, — он повернулся ко мне всем корпусом. — Ты понимаешь, что я тебя не прошу.

Так он смотрел мне в глаза только в двух случаях: когда хотел, чтобы я запомнил, и когда боялся, что не запомню.

Я понимал. Три года он просил только одного: чтобы я жил своей жизнью и не лез в это. И три года я делал вид, что согласен. Это было единственное враньё, которое я позволял себе в его сторону, и он, наверное, знал.

— Я не в этом, — сказал я. — Я в университете. Учиться.

Сказал слишком быстро. Он услышал.

Отец смотрел на меня долго, не отводя глаз, и я выдержал, потому что отвести взгляд было бы признанием. В его взгляде не было ни злости, ни упрёка, ничего такого, к чему я привык за эти годы: ни отчаяния, ни просьбы. Только усталость человека, который уже понял, что его сын такой же упрямый, как он сам, и что спорить с этим бесполезно.

— Учиться, — повторил он. — В том самом университете.

Он произнёс «в том самом» так, как произносят название болезни: негромко и с отвращением.

— В том самом.

— И ты думаешь, я поверю, что тебе там нужна юриспруденция? — Он не повысил голос. Он вообще никогда не повышал.

Чай у меня остывал в руке. Я поставил чашку на стол и стал смотреть, как на поверхности плавает чаинка. Она кружилась, потом тонула, потом снова всплывала, и я поймал себя на том, что жду, всплывёт ли она ещё раз.

— Мне нужна стипендия, — сказал я. — И диплом.

— И диплом, — согласился он. — Конечно.

Он сказал это без злости. Просто повторил за мной, как повторяют за ребёнком, который врёт, что не ел конфеты, и весь стоит в шоколаде.

— Тебе нужно к нему подойти, — сказал отец. — Вот что тебе нужно.

Он сказал «подойти» так спокойно, будто речь шла о том, чтобы поздороваться за руку.

Он встал. Стул скрипнул по линолеуму, и этот звук я почему-то запомнил лучше всего остального. Он пошёл к раковине, открыл воду и поставил чашку. Вода шумела долго, дольше, чем нужно, чтобы сполоснуть одну чашку. Я смотрел на его спину, на то, как под рубашкой двигаются лопатки, и молчал. Так он всегда делал, когда не хотел, чтобы я видел его лицо.

— Я его не трону, — сказал я. — Пока.

— Пока, — сказал отец в раковину.

Он закрыл воду и вытер руки полотенцем, которое висело ровно, как в больнице. Я смотрел на его спину, на то, как она ссутулилась за эти три года, и мне стало так, будто я встаю, чтобы выйти из комнаты, в которой человеку и без меня тяжело.

— Я всё сделаю сам, — сказал я. — Ты не будешь ни в чём участвовать. Ничего не будет.

Я говорил это ему в спину, и голос у меня был уверенный. Врал я всегда хорошо. Особенно когда врал себе.

Отец обернулся. Медленно, держась за край раковины.

— Я не о том боюсь, — сказал он. — Я боюсь не того, что ты с ним сделаешь. Я боюсь того, что он с тобой сделает.

Он сказал это тихо, почти буднично, и от этой будничности у меня похолодело в затылке.

Я ничего не ответил. Встал, поставил чашку на блюдце, и она звякнула громче, чем я рассчитывал. Пошёл в комнату одеваться. В коридоре было темно, и я не стал включать свет.

Куртка висела на стуле с вечера. Тёмная, без логотипов, из прошлой жизни, когда я покупал вещи, не спрашивая цену. Джинсы, кроссовки, у которых стёрлась пятка. Я натягивал это на себя, как форму, и в этом была своя логика: человек в дорогой куртке запоминается, человек в обычной — нет. Мне нужно было, чтобы меня не запоминали хотя бы первую неделю.

Три года назад у нас было всё. Дом в три этажа с садом, машины в гараже, отцовская фирма, в которой работали сотня человек. Я учился в школе, куда возили на машине с водителем, и не знал, сколько стоит хлеб.

Потом пришёл Стоун — не лично, конечно, Стоун никогда ничего не делает лично, — и всё кончилось.

Сначала у отца испортились дела. Он приходил поздно, молчал, не отвечал на вопросы и всё чаще оставался ночевать в кабинете. Потом пошли суды, письма с гербовыми печатями, звонки, на которые он не отвечал. Потом один из партнёров перестал здороваться, и это оказалось хуже судов: я тогда впервые понял, что люди не прощают не денег, а провала.

Отец потерял партнёрство, деньги и имя. Мать уехала в другую страну, потому что не смогла смотреть на этот развалившийся город, и в этом её никто не винил, даже отец.

Я тогда был мальчишкой. Помню, как мы запирали дом: как отец в последний раз прошёл по комнатам, будто прощаясь, как выключил свет в коридоре, как проверил каждую дверь. Помню, как ключ повернулся в замке и как отец впервые в жизни не знал, что сказать мне, сыну, стоящему рядом. Он стоял на крыльце с ключом в руке, и лицо у него было такое, будто он вышел из дома и забыл, зачем.

Месяц назад мы вернулись. Отец не хотел: говорил, что на новом месте у него хоть какая-то работа, а здесь ничего. Я настоял. Сказал, что здесь квартира, здесь университет, здесь у меня всё сойдётся.

Я подал документы туда, куда все богатые отдают детей, и прошёл по конкурсу: баллы у меня были, олимпиады тоже, всё это осталось от прошлой жизни, как часы, которые я до сих пор берегу. Стипендия небольшая, но нам хватало: отец нашёл подработку, что-то с бумагами, я не спрашивал. Общежитие не нужно. Всё сходилось, так я себе говорил, будто у человека может что-то сойтись, когда он возвращается в город не жить, а рассчитаться.