Czytaj książkę: «Оно мне надо»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Сарайкина

Научный редактор, составитель раздела «Персоналии»: Елена Сагалович

Редактор: Анна Васильева

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Фото Э. Кустурицы на обложке: Riccardo Ghilardi / Contour / Getty Images

© Э. Кустурица, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Оно мне надо

Название этой книги исцеляет, хотя на первый взгляд так вовсе не кажется. Здесь нет вопросительного знака, который по правилам правописания должен бы стоять в конце предложения. Дело в том, что ответ на такой вопрос находит жизнь. Поэтому «оно мне надо» задается не как нечто, что навсегда останется после нас. Дон Кихота Сервантеса, Рыцаря печального образа, бившегося с ветряными мельницами, чтобы сделать мир лучше, после сражения привозят домой к сестре. Тогда он разболелся и сказал, что все им сделанное было большой глупостью. И испустил дух. В сущности, он задал вопрос: «Оно мне было надо?» И от этого умер, а мы знаем, что в смерти нет ничего исцеляющего.

Человек, овладевший художественным ремеслом, сомневается до последнего вздоха, а сомнение всегда возвращает его к началу и переплавляет этот вопрос в экзистенциальное состояние. Поэтому мне близка та философская мысль, что человек никогда не ступает в одну реку дважды¹, или рационалистический тезис Декарта: «Сомневаюсь, следовательно, мыслю»², хотя время, в котором мы живем, не требует от нас задавать серьезные вопросы и тем более сомневаться. Оно требует быть успешными, и в этом процессе сомнение отпадает в первом же раунде нашей жизненной игры. Так я отличаю прошлое от восьмидесятых, когда шагнул в мир искусства, где уверенность в себе приводила к фильмам, становившимся хитами, и к тем, что рождались из сомнений. Я принадлежал к этому второму типу!

Трудно найти человека, который хотя бы раз в жизни не сказал «оно мне надо». И чаще всего не находил верного ответа. В сумме окрашенных чувствами событий «оно мне надо» превращается в положение вещей, и четкий ответ может его затормозить, сделать бессмысленными начатые процессы и сбить его жизнь с пути. Представьте, что Дон Кихот, этот благородный человек, посреди идеалистического действия задал себе вопрос, прозвучавший в самом конце!

Мы обычно понимаем, что надо было что-то сделать или нет, уже шагая сквозь туман, который сами же и создаем или который настигнет нас на жизненном пути. Тогда, всматриваясь в свет, скупыми лучами очерчивающий наш маршрут, мы осознаем, что он и может быть выходом. Но что делать, когда после череды успешных лет оптимизм и радость вдруг сменяются депрессией? То ли из-за внезапной лени, то ли как реакция на пройденный путь и чрезмерное количество событий? Или депрессия и лень – это одно и то же?!

«Оно мне надо» – за последние двадцать пять лет я часто задавал себе этот вопрос, исписывая множество страниц. Дневниковые записи и реакция на арену социальной жизни, куда меня катапультировал первый фильм, были выражением моей открытости и собственных убеждений, но и моей эмоциональной реакцией на трагедию, через которую прошли народы в последней войне. Это был самый большой удар, который я мог смягчить, именно записывая разные вещи. И, что важнее, последовавшие за этим события говорят о больших переменах в мире, в котором мы живем. Сербия стала первой мишенью демократического тоталитаризма, весь мир перевернулся, и вот сейчас мы имеем такую планету, что не уверены, избежит ли она апокалипсиса, давно предсказанного в книге христианской.

Записи в этой книге не предназначены отвечать на вопросы или разрешать крупные дилеммы. Все здесь родилось из потребности засвидетельствовать время, в котором я живу, и оставить след для тех, кто в будущем проверит, было ли все оно надо!

Эмир Кустурица

Югославия распадается, а я снимаю фильм

10 марта 1994 года

Когда лифт гостиницы «Прага» поднимался на девятый этаж, было слышно, как противовесы погружаются в глубину, ударяясь о стены бетонной утробы. Эхо ударов отзывалось одно за другим и неуловимым путем увело меня в прошлое. Я почувствовал, что сердце в груди колотится так же, как в перерывах между футбольными баталиями на улице Авдо Ябучицы в Сараеве. Тогда голод заставлял меня мчаться домой и наскоро съедать кусок хлеба со смальцем, посыпанным паприкой, а потом назад, к продолжению схватки.

Тросы, к которым прикреплен движущийся ящик, царапались друг о друга, а растерянный взгляд мальчика-лифтера усиливал мысль о том, что страх смерти не является первой и самой большой заботой человека!

Падение вниз – древнейший страх человека.

Новорожденный пугается, когда акушерка вздымает его из утробы матери в воздух, но первый страх рождается, стоит ему посмотреть вниз, на пол. Потом человек всю жизнь боится падения.

Когда-то люди старались избежать нравственного падения, а сегодня они главным образом боятся финансового краха. Один провал подразумевает другой. Однако сегодня все наоборот. Выживание чаще всего означает безнравственность, поэтому деньги и мораль – разные предприятия. Мораль становится привилегией, и большинство людей не осознают, что она помогает человеку сохранить целостность. Это одна из причин, по которой в лифте мы едем молча и пялимся друг на друга. Вот так мы выражаем сочувствие!

В Западном полушарии все меньше и меньше сочувствия. Там страховые компании приняли на себя всяческие запутанные дела, связанные с человеческой душой.

И я боюсь. Что, если коробка оторвется от тросов и вместе с противовесами полетит вниз, разобьется, а я выживу?

Кепка лифт-боя съехала набок и держалась на тонком ремешке, врезавшемся ему в шею, и он время от времени его оттягивал. Пока под нами пролетали этажи, другой рукой он придерживал мой багаж, прислоненный к стенке. Смотрел на меня розоватыми глазами, как хозяин, в чей дом врывается буря.

– Лифт времен русской оккупации!

– Вы имеете в виду советской?

– Как скажет господин. Но разве это не одно и то же?

– Нет, – сказал я.

Разговор не прервался, потому что он со мной соглашался. Это подтверждало давно известную разницу между нами и чехами. Во времена моей учебы под советским сапогом они были Востоком, а Югославия – ни Восток, ни Запад. Теперь они Запад. А мы? Ни Восток, ни Запад!

На самом деле, они даже в большей степени ни Восток, ни Запад, чем были мы.

Помимо страха падения, лифт-бой еще и боялся остаться без чаевых! Он был похож на главного героя книги Богумила Грабала «Я обслуживал английского короля». Глаза, уши, рот, нос – все так правильно расположено на его лице! Мне было понятно, что я никогда не вспомню это лицо, когда он оставит багаж в номере и уйдет. Такие люди, как этот лифт-бой, проявляют свою натуру, только когда тратят чаевые в пивной, и там они уже показывают, о ком, собственно, речь. С первой кружкой его бледное лицо начинает краснеть, на второй он затягивает песню, а на третьей болтает о женских задницах, сравнивает их, хорохорится, но меру знает.

В период интеллектуальной эйфории, охватившей меня в первые два года учебы в 1974–1975 годах, чтение книг означало уловить историческую нить, связывающую искусство с человеческой историей, а еще раскрыть тайну маленького человека, того самого, о котором когда-то возвышенно писал Чехов. Грабал такого человека нашел в пивной. За пивом он философствует (опираясь на гашековского Швейка: человек хотел стать гигантом, а сам дерьмо), живет на обочине истории, над всем насмехается (поэтому Грабал назвал своих соотечественников «животными, которые смеются»).

На Балканах дело обстоит иначе. Наш маленький человек пьет пиво не в пивной, а усевшись перед ларьком, сельским или городским, не важно. Под первое пиво он ругает соседа, под второе спрашивает, как дела у некоего Джордже. Это ему интересно чисто по-человечески, но и по делу тоже. У него сломался зубной протез, и он хочет у Джордже (о котором твердят, что ему скоро на тот свет) забрать его протез! На втором пиве он готов поднять восстание, потому что в мире много несправедливости, а на третьем приятели с трудом удерживают его от драки со случайным прохожим. К счастью, перед этим ларьком сидят и другие. Те, кто представляет нас в лучшем свете и для кого мудрость играет главную роль!

Богумил Грабал написал: «…небеса отнюдь не гуманны, как не гуманен и мыслящий человек: не то чтобы он не хотел, но это несообразно его понятиям»³. Я долго разгадывал туманный смысл этой фразы. Ее загадочный тон больше напоминал высказывание католического философа-экзистенциалиста, чем картину мира, создаваемую современным писателем. Лишь в конце интеллектуальной эйфории начало приходить понимание того, что хотел сказать автор! Это было время Рейгана и Тэтчер, но и появления Спилберга и Лукаса. Не знаю, появились ли эти режиссеры на сцене как спонтанное явление, но с их приходом была поставлена точка в золотой эпохе американского независимого кино, и мне стало ясно, что американцы любят Рейгана, британцы – Тэтчер, а большая часть планеты ненавидит упомянутых политиков. Тэтчер и Рейган могут формировать «правильное мнение», приносящее пользу только колониальным державам и тем, кто идет за ними след в след. Все это в ущерб остальному миру. Войны, которые они вели, чтобы только им было лучше, по правде говоря, и привели к тому, что у нас появилось радио, телевидение и всякое такое! Это как раз подтверждение, что ни они, ни их небо не гуманны, но мыслят они правильно.

Чешский писатель понял то, что следовало понять, как поняла и большая часть его народа, «смеющихся животных», а мы – нет. Потому и верим, что небеса гуманны! Вот почему они часто бомбят с того самого неба и массово убивают. Правильное мнение – это когда ты убедишь себя в том, что Милошевич виновен в распаде Югославии, зная при этом, что Джордж Буш еще двумя годами раньше заявил, что Америка установит дипломатические отношения с республикой, которая выйдет из Союзной Республики Югославии.

Пока мы шагали по коридору, глубина которого вызвала к жизни безысходность кафкианского видения человеческого существования, лифт-бой суетился и расплывался в улыбке, пытаясь исправить впечатление. А все из-за разговора о разнице между «советами» и русскими. Он не был уверен, что получит чаевые.

– Знает ли господин, что номер, в котором он будет жить, это апартаменты, где регулярно останавливался Брежнев?

– Не знаю.

Увидев, что меня это не впечатлило, подошел ближе:

– Господин не чех?

– Нет.

– А почему же вы так хорошо говорите по-чешски?

– Учился в Праге.

– И теперь возвращаетесь снимать кино?! Я все знаю.

– Вот прямо все? – Наконец ему удалось вызвать у меня улыбку.

– Фильм называется «Андерграунд»⁴, – добавляет он, вприпрыжку волоча тяжелый багаж. – У этого Брежнева была привычка целоваться в губы! Представьте, что это был за человек! Пока Фидель Кастро не сыграл с ним шутку. Встретил его с сигарой во рту, так что они просто обнялись. Поцелуя не было! – Улыбнулся и ждал ответной улыбки. – Позже и наш президент Свобода попробовал тот же трюк, но Брежнев, когда приехал, первым делом вытащил у него сигару и поцеловал его.

– В губы?

– Прямо в губы! Даже вообразить себе не могу, тьфу!

Лифт-бой отпер номер, в отличие от лифта хорошо сохранившийся, просторный, с большими окнами, но душный. Отделанный добротными материалами, он вызывал грусть и ностальгию по семидесятым годам. В основном из-за мебели, отделанной шпоном, и тех кресел с деревянными подлокотниками. Архитектор этого отеля и этого номера предвидел ядерную войну.

Когда лифт-бой ушел, довольный полученными чаевыми, он не знал, что получил двести крон только потому, что показался мне похожим на главного героя романа «Я обслуживал английского короля».

Все еще придерживая ручку чемодана, я сел на диван, не выпуская из рук поклажу, как моя мама, когда возвращалась с рынка трамваем, крепко держала на коленях сумку, опасаясь, как бы ее не украли хулиганы. Странно, что человек, потерявший родину, сидит в надежно защищенном номере, окруженный непробиваемыми стенами, а по его венам течет кровь и ощущение слабости разливается по всему скрюченному телу.

– Оно мне надо? – Меня мучил вопрос, на который нет ответа.

Югославия распадается на куски, а я снимаю фильм. Из всех способов самоубийства я выбрал самый сложный. Создание фильма – это сотворение картины мира, личное видение, а в зарождении этого фильма есть элементы поэтического хоррора.

Бизнесмены тоже плачут

11 марта 1994 года

Логики в этом было немного. Господин Буиг, богатейший французский деятель строительной индустрии, приехал в Канны, чтобы купить отель. Его отвели на фестивальный показ, где он посмотрел Дэвида Линча. Отель не купил, а вместо этого решил снимать кино. Он тщательно отбирал режиссеров по фильмам, понравившимся им с женой. Говорят, его жену тронуло «Время цыган»⁵ и она плакала, а вместе с ней расплакался и крупный бизнесмен. Я впервые услышал, что крупные бизнесмены тоже плачут.

Буиг основал кинокомпанию «CiBy 2000» и отправил в Нью-Йорк парижанина, который постучал в мою дверь и сказал: «В Париже есть человек, который говорит, просто впишите цифру, сколько надо на фильм, который хотите снять!»

Ну кто откажется от такого предложения?!

Песня обманутого народа в подвале

12 марта 1994 года

На следующий день после приезда в Прагу безвылазно сижу в номере. Приходит Брегович и говорит, что прослушал полученные от Стрибора кассеты с трубачами. Некоторые из них были победителями в Гуче⁶. Я много слышал об этом фестивале. Мы ставим песни и слушаем их нон-стоп. Из двух народных песен выкраиваем одну. Так и появляется «Мьесечина⁷, мьесечина, йой, йой…»! Песня, которую в подземелье будет петь обманутый народ.

Брегович обладает умением беспрекословно делать то, что я ему говорю. Любую поставленную задачу он выполняет мгновенно, без оговорок. Так было и в «Аризонской мечте»⁸. Ему дали послушать Линтона Квеси Джонсона, и за пару дней он нашел песню «Соленцара». Это якобы произведение корсиканца, и, когда редактор предупредил, что на него могут подать в суд за плагиат, Брегович ответил: «И он не автор, это старая еврейская песня, в конце концов, где мы и где они! Как только продадим миллион экземпляров, сразу заплатим и суду, и автору!»

Из Белграда приезжает Душко Ковачевич, и, пока Брегович монтирует песню, мы обсуждаем текст, который должен передавать ситуацию в подвале. Обманутые люди, запертые в подземелье в конце Второй мировой войны, верят ложной информации Марко, что война не закончилась. В этом фильме все шиворот-навыворот. В подвале, глубоко под землей, в изоляции живут люди. Проглотив идеологическую пилюлю, они производят оружие и живут в ложной реальности! Но, на самом деле, разве это не судьба рабочих и почти всего мира, которому сверхидеология посредством радио и телевидения транслирует информацию, при помощи которой управляет этой самой толпой? Однако, сколько бы ни жили во лжи, они продолжают верить, а когда во второй части фильма выходят во внешний мир, в реальность, сталкиваются с фикцией. Потому что снаружи снимают фильм, совпадающий с их видением времени. Отец и сын натыкаются на Велько Булайича, снимающего фильм о партизанах!

В кино все искусственное

15 марта 1994 года

Мне тяжело, что я вынужден разъяснять каждый аспект истории «Андерграунда». Никак не удается убедить актера Лазара Ристовски, что в кино не существует ничего естественного. И что необходимо теоретическое согласие в понимании разницы между естественным и неестественным! Большая проблема в том, что сегодня теории ничего не значат. Они свергнуты вместе с идеологиями. Осталась сверхидеология, основанная на тезисе, что коммунизм и фашизм суть одно и то же. Так не пойдет. Сегодня единственная теория – это, по сути, практика. В прошлом, не таком уж и далеком, когда мир был свободным, мы изучали теорию музыки от Адорно, социологию от Ролана Барта, Дэвида Рисмена, Эриха Фромма. На сегодня остался один только Хомский.

Не знаю, в какой степени такое недопонимание по поводу естественного и искусственного возникает из-за разницы языков, которыми мы с Ристовски пользуемся. Он вырос с убеждением, что естественность – сильнейшее орудие актерского мастерства. Это органический процесс, происходящий в разных обстоятельствах! В кино обстоятельства всегда искусственные. Он видел много голливудских фильмов, в которых способ коммуникации – натурализм. Должно быть, Эрнст Любич и Фрэнк Капра прошли мимо него. Рожденные в традициях Голливуда и лозунга «Кино – это больше, чем жизнь» – они его, кино, идеализировали.

Думаю, что большинство наших актеров ориентированы на натуралистическую традицию, созданную телевидением. В этих фильмах намного лучше видно лицо (цифровая камера), и поэтому оно гораздо больше похоже на то лицо, которое они видят в зеркале, а перед ним они проводят дни накануне съемок или спектакля! А я, вообще-то, любитель фильмов Брюса Ли и Андрея Тарковского.

Что касается первого, то я впадаю в ярость, когда вижу, как его, такого субтильного, задирают хулиганы в большом городе. Мне тут же хочется вскочить и присоединиться к нему в борьбе с драчунами. Но он делает это гораздо лучше, чем я себе представлял. Поэтому я остаюсь сидеть как приклеенный. Он отделает их как следует за всех нас.

У Тарковского меня очаровывают состояния, в которых автор незаметно освобождает нас от гравитации, переносит в духовные пространства своих персонажей, блуждает по лабиринтам человеческой души, используя реальность как элементы вымысла, а не как примитивное воспроизведение, при этом создавая впечатление естественности, о которой говорит Ристовски. В фильмах поэта Тарковского нет ни капли приемов тех, кто вываливает на нас груды описательных действий, снятых множеством камер, которые затем, как говорят продюсеры, «монтаж доведет до ума», музыка наполнит, а все это в конечном итоге утрамбуется в лаборатории. Все думают о лабораторном эффекте, творящем чудеса при сжатии света. Например, музыка и кино обладают общей базовой характеристикой. Если в картине уменьшить свет, то цвета на экране становятся интенсивнее, а если убавить музыку и свести звук к минимуму, то и басы, и высокие частоты слышны лучше, чем когда усиливаешь до максимума.

Все это возможно при условии, что оператор и звукорежиссер – мастера своего дела и фильм демонстрируется в хороших условиях, то есть когда динамики не времен конца Второй мировой войны, а полотно экрана не должно быть не мытым двадцать лет. Благодаря этому я понял, как в фильме использовать узнаваемые сцены из жизни, но только при условии их постановки, даже если перевернуть их с ног на голову, раз режиссер не придумал ничего лучше, – тогда они становятся фильмом.

В кино все искусственное. Если бы Лазо, создавая образ Черного, был совершенно естественным на сцене, то, почувствовав, какой на самом деле Мики коварный парень, он, вероятно, треснул бы его молотком по башке! Это соответствовало бы его природе, но в то же время противоречило основной задаче создать образ обманутого и введенного в заблуждение парня, проглотившего идеологическую пилюлю. Одним словом, парня, который страдает, потому что рожден быть жертвой, и телячьим взглядом пялится на ловкого манипулятора. Мне кажется, Лазо любит страдать, но не уверен, что результат такой установки пойдет ему на пользу, когда он в парадном костюме после премьерного показа будет подсчитывать, на чью долю пришлось больше всего аплодисментов!

Актеры никогда не уходят на пенсию добровольно. Самые знаменитые редко занимаются даже рыбалкой, так как рыбы не аплодируют. В отличие от рыб, которые не любят попадаться на крючок и становиться жертвой, зрители обожают заглотить наживку и встать на сторону жертвы. Они уважают главных героев, но свою любовь к ним выражают только в том случае, если те жертвуют собой или если кто-то пожертвует ими! Исключение составляют сказки типа Супермена⁹. У которого, опять же, нет отличительных черт, он ведь Супермен. Так, наверное, зрители защищаются от реальности, где в любой момент кто-то может принести в жертву их самих. Они не любят обидчиков, но боятся их…

Мой последний приезд в Черногорию, на Свети-Стефан, лучше всего говорит о современном человеке. Там один хвалил другого такими словами: «Ты смотри, вот же какой гад!» Именно так думает и чувствует современный человек. Доброта дисквалифицирована, как и нравственность. Это больше не представляет практического интереса, это не категорический императив, как говорил Иммануил Кант. Нравственность и добро приравниваются к скуке.

Не бывает естественного кино

19 марта 1994 года

Я люблю философствовать и упражняться в логике перед актерами. Философствую, потому что не верю, что репетиции текста или какие-либо традиционные приготовления помогают фильму. Художник-постановщик построит большой корабль, матросы приволокут его на берег Дуная, электрики протянут кабели, реквизитор доставит вещи из студии на грузовиках, художник по костюмам оденет актеров. Все выглядит естественным для сцены прибытия Марко, Черного и Натальи на корабль после похищения Натальи из театра. Наконец все готово для съемок большой ночной сцены. Этого совершенно достаточно, но если Вилко не включит искусственный свет, то всего этого самым прекрасным и естественным образом не будет видно. Стало быть, нет никакого естественного фильма.

Мысли о понятии естественного в кино переносят меня в детство. Возле моста Принципа, недалеко от того места, где я родился, Велько Булайич снимал фильм о сараевском покушении¹⁰. Когда режиссер готовил сложную сцену, я стоял за веревочным ограждением в группе сорванцов-чревовещателей с окраины. Они произносили имя знаменитого режиссера, не открывая рта. Потом похожий на медведя охранник разогнал проказников, чтобы не мешали великому художнику в подготовке важной сцены. Озорники прошмыгнули на второй этаж и, спрятавшись за высоким окном подъезда, поплевывали на режиссера и съемочную группу.

И лишь некоторые члены съемочной группы поглядывали на небо и вытягивали руки, думая, что снова начинается проклятый сараевский дождь.

Когда все было готово, Булайич рявкнул в мегафон:

– Мотор!

Сняли много дублей, и каждый раз режиссер впадал в жуткий транс. Оператор, снимавший ручной камерой, делал сложный кадр, пока Булайич его тряс (чтобы сделать изображение максимально естественным). Потом режиссер толкал неуклюжих статистов, которые в толпе и без того спотыкались о камни мостовой – тогдашней улицы Воеводы Степе. В кульминационный момент, когда Флоринда Болкан, игравшая роль Софии, должна была упасть, сраженная пулями Принципа, Булайич совершенно забыл поднять руку и таким образом подать актеру сигнал стрелять, чтобы Гаврило Принцип убил Фердинанда.

В возбуждении он ревел:

– Естественно, мать вашу, естественно!

К тому времени все уже встали и с удивлением переглядывались, а Булайич продолжал орать:

– Чего смотришь?! Играй, играй!

Лишь позже, заметив Флоринду Болкан, пьющую кофе в отеле «Европа», он крикнул:

– Стоп!

От волнения и счастья, что он их больше не толкает и не бьет и что естественный транс закончился, массовка громко зааплодировала. Режиссер, конечно, полагал, что аплодисменты адресованы ему. Он улыбался и наслаждался. И когда прекрасная Флоринда смотрела на него с презрением, Булайич объяснял технические детали съемок гостю – Брацо Косовацу, члену ЦК СК Боснии и Герцеговины. Позже, после выхода фильма в прокат, я видел эту сцену, и она была очень неестественной.

Шиба был благородным господином

20 марта 1994 года

Я не спал всю ночь. Не знаю, может, потому что лежал в современном саркофаге, где когда-то спал Брежнев! Жду звонка будильника. Между сном и явью думаю о смерти отца.

Отец умер от времени, поразившего его тяжелой и неизлечимой болезнью. С небес его сразила невидимая молния.

За месяц до смерти он позвонил мне из Герцег-Нови в Париж, где я монтировал «Аризонскую мечту». Сквозь слезы рассказал, что умер Хайрудин Крвавац. Поскольку отец скончался вскоре после смерти своего друга, думаю, тогда он оплакал самого себя. Не знаю, кого мне было больше жаль: отца, по-детски рыдавшего по другу, или моего первого учителя в кино Шибу Крваваца. В этом городе мало кого можно было назвать господином, а Шиба был благородным господином.

Его жизненная драма была не просто частью моего детства, его страдания в тюрьме Голи-Оток¹¹ достойны всяческого уважения. Он был свидетельством того, что люди, пережившие лагеря и страдания, не говорят об этом. Долгое время я задавался вопросом, было ли их молчание следствием пережитых унижений. Точно знаю, что они молчат, потому что не хотят, чтобы их травму обращали в политический капитал. Он сидел там вместе со многими, не имевшими твердых идеологических убеждений. Любил русские песни и не скрывал этого, но пострадал потому, что на каком-то собрании сказал о каком-то Йоване, что он хороший человек. А тот Йован Йованович уже был арестован и отправлен на Голи-Оток. Так говорить было нельзя. Шиба был на Голи-Отоке и не любил рассказывать об этом периоде своей жизни. Но что еще важнее, он никогда не проклинал своих палачей. Спокойно переносил тот факт, что стукач, из-за которого его арестовали, сидел у нас дома рядом с ним. Доносчик был из семьи, которая в политическом смысле поднялась благодаря НОД¹² во время Второй мировой войны, а высокие государственные должности они заняли в основном благодаря Информбюро¹³. Шиба спокойно мог сидеть за одним столом с доносчиком, простил его, приняв свое заточение как судьбу. Позднее он даже шутя рассказывал о событиях в той семье.

Когда в девяностые, перед самой войной, в Сараеве подожгли фитиль национализма, я часто приезжал в Белград и Сараево из Америки. Как любой, переоценивший свое влияние на мистическую толпу, я был убежден, что своими публичными выступлениями смогу предотвратить землетрясение войны! Это было время сведения счетов, и все мы с бранью бросались друг на друга. Может, именно поэтому в памяти у меня остались те, кто не говорил дурно о других. Шиба не жаловался на судьбу и не собирался мстить своим палачам. Его величие заключалось в умении прощать, хотя восточная меланхолия и у него формировала позицию «Лучше все это забыть». Фраза, которой я украсил своего Деда в фильме «Папа в командировке». Этой идеей он хотел разрешить все конфликты. Для Шибы искренняя радость, вызываемая остроумием, была важнее политической бдительности. Я приставал к нему, чтобы он рассказал, как его отправили на Голи-Оток. Он потягивал белый шпритц¹⁴, водил указательным пальцем по ободку стакана, извлекая звук, и говорил мне: «Оставь это, вот послушай лучше…» И рассказал, как сестра Фаика Диздаревича вела себя в духе сорок восьмого года. В те времена женщины по политическим причинам, из-за любви к Тито, бросали мужей, влюбленных в Сталина. Она в духе драмы поставила условие будущей совместной жизни с писателем Вуком Крньевичем, который вообще-то был ее мужем. А именно, Крньевич хотел поехать из Белграда на Первый съезд сербских интеллектуалов в Сараеве. Гордая Диздаревичка стукнула кулаком по столу в их белградской квартире и заявила: «Или я, или сербские интеллектуалы!» Вук выбрал интеллектуалов.

Послание боевиков алии

21 марта 1994 года

Сегодня мне рассказали, что произошло в нашей квартире 26 июня 1992 года, то есть через два месяца после начала войны.

Начальник военной полиции в гражданской БиГ, некто Эдо Лучаревич, вместе с несколькими своими бойцами ворвался в квартиру по улице Каты Говорушич, 9а. Этот гражданин сначала украл деньги и другие мелочи, а затем заставил насильно приведенных соседей дать ложные показания.

– Видите, что прятал ваш сосед? – Соседям показали гранаты, вытащенные из рукава, а не из дымохода, как написано в протоколе. – Вы могли себе представить, что живете дверь в дверь с сербским террористом?!

– Насколько я знаю, он был партизаном.

– А насколько ты не знаешь? Он был четником¹⁵, а не партизаном! – ответила соседка Родич, которая прекрасно знала, что мой отец был партизаном и не был террористом. Но протокол подписала.

Когда я позвонил матери в Герцег-Нови и зачитал протокол, она сказала:

– Свиньи какие, это же пакет, в котором была тысяча семьсот долларов из тех трех тысяч, что ты прислал нам из Америки, помнишь?

– Помню, – говорю.

Она продолжает:

– Вот я дура, не взяла с собой, когда поехала в Герцег-Нови к Мурату! Думала, пройдет эта кутерьма!

Если бы случай ограбления квартиры моих родителей произошел хотя бы через год, то я бы сказал: «Ладно, я стал гражданином Белграда, вот они и не могут этого вынести». Но война только началась. Как и многие другие, давно уехавшие из Сараева, я не делал ничего другого, кроме как ощущал растерянность, сочувствовал гражданам и еще высказывал не всегда правильные оценки. Когда 5 апреля, в мусульманский праздник Курбан-байрам, в Сараеве началась стрельба, война застала моего отца на лечении в Герцег-Нови. И когда к нему в квартиру врывается военный полицейский, грабит ее, а потом вытаскивает из рукава фальшивые гранаты, это не может не иметь символического значения.

Это послание, которое боевики Алии отправили мне, а не моему отцу, он тогда был еще жив. Так они отреагировали на мою статью в Le Monde. Там в первые дни войны я призывал к миру, но Алию Изетбеговича назвал генералом без армии. Мне трудно поверить, что дело было в чем-то другом.

«Убрался из Сараева и больше не вернулся»

22 марта 1994 года

Съемки проходили на фоне ссоры между Мики и Лазо. Они поменялись ролями: Лазо искусственно провоцировал Мики, а Мики пытался разозлить Лазо естественным путем. Думаю, проблема все же в том, что Лазо никак не хочет принять роль обманутой жертвы. Наверное, боится, как бы на премьере, несмотря на парадный костюм, Мики не сорвал больше аплодисментов. Мики же умело использует чужую слабость и невероятно талантливо изображает невинность. Часто нарушает границу между переигрыванием и насмешками. Покидая студию, я понял, что после сегодняшнего дня я знаю о кино больше. Мне легче поверить в историю «Подземелья». Сейчас я впервые могу сформулировать роль Черного. На вопросы актеров, да и здравого смысла у меня есть ответ! Идеологическая пилюля, проглоченная партизаном Черным, удерживает этого человека в подвале и не дает задать тот опасный вопрос, почему он не пытается бежать, почему не раздобудет ключ и не вырвется на свободу. Тито был опиумом для народа.

Эти строки находят свое подтверждение и в нынешней войне. Когда аккордеонист Цацо, один из повелителей жизни и смерти, выбил глаз сыну тогдашнего начальника полиции, некоего Хебиба, тот его арестовал. Очевидец, проходивший тогда мимо управления полиции по улице Даниеля Озмо, располагавшегося в здании бывшего «Радио Сараево», видел собравшуюся толпу. В этом не было ничего необычного. Хорошо затененная и закрытая от ветра улица, по ней было приятно гулять до того, как подразделения Караджича открыли огонь с высот. Очевидец продолжил путь до самой дальней точки, куда можно было дойти, не слишком боясь быть застреленным с холмов. Вскоре он вернулся и увидел, как возбужденная толпа заглядывает в окна здания полиции. Когда послышались приглушенные страдальческие крики, толпа еще больше пришла в смятение. И только когда полицейские пинками вытолкали уже избитого гитариста вниз по лестнице на улицу, рядом с припаркованным фургоном произошло то, что заставило очевидца принять решение покинуть Сараево навсегда. Окровавленное и наполовину изуродованное тело музыканта Цацо, злодея, убившего множество сербов, а говорят, и мусульман-бошняков, хотя имеются свидетельства того, что «Шеве»¹⁶ Изетбеговича убивали сараевских сербов и приписывали это Цацо, – его тело рухнуло на землю к ногам сараевских граждан, которые принялись его неистово пинать и избивать. Его били так жестоко и беспощадно, что музыкант умер. Очевидец-бошняк, не особо любивший Андрича – ему не были близки страницы, где великий писатель описывает склонность жителей маленьких ориентальных городов к линчеванию, – никак не мог понять, почему толпа мстит человеку, защищавшему их на войне. Вот только после всего увиденного он уехал из Сараева и никогда туда больше не вернулся.

Может быть, все конституции будут написаны в Америке

23 марта 1994 года

День прошел, словно его и не было.

На съемках человек сталкивается с пустотой внутри и вокруг себя. Это меняется. Самое сложное каждый день – вдохнуть жизнь в уставших горожан, расшевелить съемочную группу, разъяснить сценографию, те места, которые больше являются в воображении, чем существуют на самом деле. Нелегко просыпаться каждое утро. Я всегда нервничаю перед новым съемочным днем. Мне кажется, лучше сделать это как-нибудь в другой раз. Моя радость неописуема, если съемки приходится отложить из-за чьей-то болезни. Я не радуюсь, когда кто-то заболевает, но мне нравится не снимать во время съемок. Я сторонник девиза «Отложи на завтра все, что можно сделать сегодня». Когда нет съемок, я чувствую себя учеником начальной школы им. Хасана Кикича в Горице¹⁷. Тогда я забегал домой, бросал сумку и мчался на Марииндворский луг играть в футбол.

Накануне вечером Мики Манойлович трясся в лихорадке. Через день он пошел к врачу. Лечит простату после сильного воспаления, перенесенного в начале съемок. Вернувшись с осмотра, рассказал, что некий доктор Едличка сообщил ему, что струя у него лучше, чем у Иди Амина Дада. Это тот самый африканский президент, каннибал, хранивший замороженных детей в холодильнике, он тоже лечился у этого врача. Вся моя радость испарилась.

Мы снимали, и я не доволен. Съемочный день прошел, словно его и не было.

Я смотрел по телевизору подписание договора между хорватами и бошняками-мусульманами. Они создали общее государство – Мусульманско-хорватскую федерацию¹⁸. Присутствовал и президент Билл Клинтон. Он поприветствовал подписантов, процитировав хорватского писателя Юкича, писавшего о любви, которая так необходима мусульманам и хорватам (поскольку во втором акте этой войны они образцово резали друг друга)! Под Витезом и в других частях центральной Боснии. Клинтон не цитировал Андрича, и я считаю это большой ошибкой. Потому что невозможно всерьез говорить о Боснии без Андрича. А я не сомневаюсь, что господин Клинтон не хочет об этом говорить серьезно. Честно говоря, я считаю, нельзя сравнивать Андрича и Юкича. Андрич – югославский и сербский Томас Манн, а Юкич – местный приходской священник, писатель небольшого таланта. Я уверен, что президент не знает того эпизода из «Травницкой хроники»¹⁹, в котором католический монах-францисканец объясняет растерянному австрийскому консулу, почему именно они, католики, разрушали дороги – чтобы турки не вернулись. Пишу это, потому что не сомневаюсь: Клинтон хочет сгладить ситуацию в Боснии из-за предстоящих выборов в США.

Случилась еще одна весьма удивительная вещь. Думаю, это первый случай в истории, когда конституция страны пишется на чужой территории. А именно, конституция Мусульманско-хорватской федерации от безысходности была создана на территории США. Может, вообще все конституции в будущем будут писаться именно там. Или, как вариант, просто редактироваться. Сделанное от безысходности не внушает доверия.

Кино – это большая рулетка

24 марта 1994 года

Лежу в номере и наблюдаю, как огни Праги исчезают в сернистом газе. Сейчас света больше, чем во времена моего студенчества. Но что удивительно, видимость уменьшилась. У меня бессонница. Сегодня я ничего не сделал. Вместо того чтобы играть, актеры произносят текст. Единственное утешение – материал, отснятый на днях и просмотренный сегодня на ночь… Материал отличный, будет вели-и-икий фильм! На самом деле это сладкая иллюзия, утешение для всех, кто занимается кино. Поскольку снимать кино – это большая рулетка. Никто до конца не знает, каким фильм получится. Лучше всего было, когда давным-давно материал смотрели без наложенного звука. Картина волшебна, если смотреть без звука. Со звуком все становится всего лишь воспроизведенной реальностью…

Мне тошно от плохой погоды. В Праге уже полгода нет солнца. Времена скверные. Когда Жика Павлович снимал «Пробуждение крыс»²⁰, «Когда я буду мертвым и белым»²¹, времена были лучше. Те фильмы были созданы, вдохновленные утопией. Я снимаю фильмы вопреки времени, зрителю, одурманенному телевидением, порнографией.

Встретил одного сараевского знакомого. Он вырвался из Сараева и говорит, что ему все опротивело. Жене сказал, что не хочет туда возвращаться даже мертвым. Я спрашиваю, что для него было тяжелее всего. Говорит, что тяжелее всего было то, что он не мог определиться, кто хуже: те, кто на него нападает, или те, кто его защищает. Человек по национальности бошняк-мусульманин.

Уйдя однажды, не оглядывайся, сынок…²²

25 марта 1994 года

Встретившись за кофе с Неле Карайличем, невозможно не улыбаться. Поскольку солнца в Праге мы не видели полгода, то пришли к выводу, что переезд из Сараева для многочисленных беженцев означал переезд из одного контейнерного поселка в другой. Это что касается климата. А по поводу личных переживаний стоит вспомнить вопрос из фильма «Помнишь ли ты Долли Белл?»²³:

– В этом городе солнце когда-нибудь засияет как следует?

– Нет, Дино, нет.

Пока лысый Неле (мы его побрили, чтобы он еще больше походил на цыгана) цитировал отца Маху, я вертел в руках чашку с кофе, пытаясь поймать в нее облачко. Нет облака, хоть убейся. Из студии прозвучала сирена, возвестившая о начале съемок. Этот звук напомнил мне лагерную сирену.

Появился Чиро Мандич и, вместо того чтобы как помощник режиссера загнать нас в студию, заявил:

– В Прагу приехал Здравко Гребо.

Этот Гребо был одним из кумиров моей юности.

Умный, но хулиганистый, любил читать, но и пить – настоящий местный идол. Он занимался политикой, и ему это прощалось. Был руководителем аппарата председателя ЦК СК Боснии и Герцеговины Бранко Микулича. Немного старше нас, ровно настолько, чтобы из-за этого мы ему еще больше верили. Я почувствовал беспокойство из-за этой встречи. Не потому, что он мне не нравится, а потому, что, как я считаю, люди, прошедшие через пекло войны, совсем другие люди. Особенно те, кто не держал оружие в руках, а посещал бойцов и поднимал их моральный дух.

Гребо зашел в студийный кафетерий в конце съемок. Одетый в камуфляжную форму а-ля 1968 год, зеленую куртку-вьетнамку, худой и прямой, пытавшийся выглядеть как совесть всех бошняков-мусульман, погибших в этой войне.

Он мрачно смотрел на меня и мою руку, протянутую к нему, ждавшую его руки и ответного пожатия. Он смотрел мне прямо в глаза, усиливая чувство унижения. Дать ему, что ли, в морду? Нельзя, мы здесь в гостях.

Однако в тот вечер мы все же поговорили. Но некрасиво и шумно. Мне следовало уйти. Вечно я повторяю ошибки. Уезжал из Сараева и всегда возвращался. Прилетел из Америки в Белград и Сараево, но не надо было. «Уйдя однажды, не оглядывайся, сынок». Спрашиваю Здравко о Раке, его зяте, моем лучшем друге в Сараеве.

– Как он все пережил? Я слышал, его отправили в «Виктор Бубань»²⁴, мне сказали, ему выбили челюсть! То ли он что-то сделал, то ли его взяли лишь за то, что он серб?!

– Не волнуйся о Раке!

– Как не волноваться, он ведь мой друг?!

– Лучше скажи, кто будет отвечать за резню бошняков-мусульман в Фоче и Приедоре²⁵?

– Уж точно не мы с тобой! – отвечаю. – Балканские народы не успевают закончить одну войну, как уже ждут новую, чтобы мстить друг другу. Вряд ли можно будет добиться справедливости! Это, дорогой мой Гребо, сербы Подринья мстят за то, что Францетич с усташами²⁶, мусульманами и хорватами убили шесть тысяч их близких. Их мести нет оправдания, равно как и не было этим усташам!

– Ты что, за этнические чистки?!

– Конечно нет, и тебе это прекрасно известно, ты просто придуриваешься! Как и то, что сербы и хорваты не будут жить под бошняками-мусульманами, так же как хорваты и бошняки-мусульмане не хотели жить в Югославии под доминированием, как они говорят, сербов.

– Значит, ты за этническую чистку? – говорит он.

– Конечно нет!

– Ты и такие, как ты, обстреливаете мой город! – он смотрит на меня и спокойно это произносит.

– Какой город? – спрашиваю, пытаясь смягчить регистр. – Имеешь в виду Мостар? Да твой Мостар обстреливает хорват, дружок Сидрана, – Праляк!

Ему не понравился переход темы на Мостар как на его город, хотя он там родился.

– Если ты не заметил, я снимаю фильм, – добавил я.

– Ты обстреливаешь мой город! – повторил он, а зрачки его расширялись, словно он полагал, что приобрел на войне дополнительную смелость и эта новообретенная способность защитит его в случае физического столкновения и что он имеет право, если посчитает для себя нужным, ударить меня тупым предметом и убить – так как я не являюсь защитником моего когда-то города и теперь, в нынешних обстоятельствах, не имею на этот город никаких прав.

Разговор превращался в кабацкую свару, в ту самую, которую Андрич называет, если мне не изменяет память, потоком славянской эксцентричности, в котором каждый собеседник необычайно придерживается возвышенности своего характера и где в любой момент могут вспыхнуть искры свирепой чувствительности.

Однако мне все же казалось, что больше, чем его переживание настоящей несправедливости, постигшей этот город, которой мы все хотели бы избежать, Гребо всю войну терпит только для того, чтобы можно было тыкать в нос знакомым, которых встречает по всему миру, и с высокоморальной позиции страдальца осудить и сказать:

– А ты – негодяй, ты сдал экзамен на негодяйство! – И при этом еще несколько раз кивнуть головой.

Не знаю почему, но перед глазами у меня стоял тот прежний Гребо, с которым можно было поговорить о причинах войны. Мне надоело выслушивать эту фразу, которую охотно позаимствовали многие игроки второго эшелона в своих профессиях, за хоровое пение вознагражденные переходом в первую интеллектуальную лигу вновь созданных наций. Не вышло.

Я напомнил ему о нашем последнем разговоре в квартире его зятя. Мы собрались там после печального торжества. Группа сараевцев в последний раз отмечала 29 ноября, День государственности второй Югославии. В кафе «68» в районе Циглане собралась компания, никак не желавшая признать правду о том, что Югославии больше нет. Зоран Билан, Эмир Аксамия, Халид Бешлич… Приехал Гребо на своем «гольфе», и мы с женой поехали на квартиру к его сестре и зятю Раде Ефтичу, одному из моих лучших друзей. С Раде мы частенько вместе выпивали и громили ресторанный инвентарь, цитируя Гегеля, Канта и Конфуция.

Тогда Гребо внимательно слушал рассказ Майи о попытке линчевания, которого чудом избежала белградская журналистка Мирьяна Бобич. Известная журналистка должна была взять интервью у Шешеля в импровизированной студии «Обала», театра, который мы создали при Академии исполнительских искусств. Парага давал интервью днем ранее. Хорватский «Шешель». Однако с Шешелем не сложилось. Люди в Сараеве взбунтовались, думаю, это были члены СДА²⁷, связали бошняцкий флаг с хорватским и устроили демонстрацию перед Народным театром. Народ не позволил Шешелю спуститься из Пале²⁸ в Сараево! Вот только по дороге разгоряченная толпа хотела линчевать даму, с самого начала настроенную против Милошевича и подобных лиц, не рекомендованных к упоминанию в столице Боснии и Герцеговины.

Тогда я говорю Гребо:

– Если четник Шешель не может войти в город, то это касается и усташа Параги!

– Шешелю нельзя в город! – говорит он.

– А что с Парагой? – спрашиваю я.

– И Параге нельзя!

– Парага уже был, что же его никто не остановил?

– Шешелю нельзя в Сараево! – твердит он одно и то же.

Четыре года спустя в Мостаре, родном городе Здравко Гребо, тетушки говорили: «Лучше с попом в постель, чем с францисканцем в чаршию»²⁹ – это красноречиво свидетельствует о том, что созданный путем связывания двух флагов союз впоследствии обернулся большой войной между бошняками-мусульманами и хорватами. Лишь позже, когда они образцово друг друга поубивали, американцы создали Мусульманско-хорватскую федерацию.

Той осенью в квартире моего друга Ефтича и его жены между Здравко Гребо и Майей завязался драматичный разговор. Я смотрел в окно на печальный ноябрьский пейзаж. За занавесками на окнах микрорайона Циглане щурился скупой желтоватый свет, мигающий из-за слабого напряжения. Почти все гадали, что будет завтра, избежим ли мы войны. По телу пробегал озноб от взгляда на окна новостроек. А у Здравко с Майей уже вовсю яростными очередями шла словесная перепалка… Дело в том, что в семье Майи было много жертв Второй мировой войны. Отца Майи, Мишо Мандича, из города Високо доставили в лагерь Ясеновац³⁰. Он выжил только благодаря тому, что спустя восемь месяцев его перевели в другой лагерь. В Норвегию. Разумеется, Здравко считал, что во всем виноваты сербы, совершенно сумасшедший, по его мнению, народ, и отрицал Майин страх повторения истории. В ту ночь вид на соседские окна, впечатление от несъеденных чевапчичей из «Мрквы»³¹ и запах лука загнали в тупик последнюю попытку отпраздновать 29 ноября – День Республики, Социалистической Федеративной Республики Югославии.

Мы стали черными дьяволами, нечестивыми, шайтанами, предателями

26 марта 1994 года

Ссора в прокуренном кафетерии студии «Баррандов» ничем не закончилась. Думаю, это произошло потому, что у нас с Гребо было кое-что общее. В той войне мы не представляли никого, несмотря на то что он был официальным пресс-атташе армии Боснии и Герцеговины. Я счел это всего лишь сиюминутным приспособлением к ситуации, подобно тому как он в свое время был руководителем аппарата Бранко Микулича, заявляя при этом, что не интересуется политикой. Я бы его полностью понял, если бы он выразил искренние чувства, как понял бы любого хулигана, которому противны и те и другие, так что он активизируется лишь в той мере, чтобы никто его не обвинил в том, что он «ничего не сделал для своего города»!

Я не мог не спросить его, как Неджад Ибришимович посмел под шумок вселиться в мою квартиру и может ли он представить, как в случае бомбардировки Белграда Матия Бечкович вселяется в квартиру Горана Марковича, на что он мне сказал:

– Из-за четников многие остались без крова, многих выгнали из родных домов и зарезали, а Матия Бечкович – четник!

– Да пошел ты! – все, что я смог ответить.

Тогда Здравко заявил, что продержится до конца войны в Сараеве, а потом соберется и исчезнет в неизвестном направлении. Не знаю, сделает ли он это. Если так, то это будет, как в детстве, «брать на слабо» – кто сможет дольше непрерывно продержаться под водой не дыша. Собственно, мне вообще безразлично, что Здравко был представителем армии БиГ, потом представителем Сороса³² и, наконец, нашел себя в радиобизнесе. Меня задевало, что он не мог принять истину о существовании людей, которые просто не хотят жить в Сараеве и считать его своим городом. Даже ценой того, что станут черными дьяволами, шайтанами, нечестивыми или презренными предателями, как, например, в моем случае. Думаю, чтобы понять эту мысль, надо было быть немного менее провинциалом, чем был Гребо.

Тем вечером в кафетерии студии «Баррандов» меня удивил Чиро Мандич, в то время мой помощник режиссера, сам, кстати, режиссер. Говорить он умел так же хорошо, как играть в шахматы. А играл он великолепно. У него были мотивы, создалось впечатление, будто он остался в долгу перед Здравко за несколько вечеров, проведенных в республиканской Скупщине, где в начале войны на протяжении нескольких дней собирались все недовольные националистическими партиями, с намерением отстранить их от власти и таким образом изменить историю.

Чиро считал, что Гребо был единственным, кто тогда в Скупщине должен был взять власть и возглавить граждан, отобрать их у Караджича, Изетбеговича и Клюича. Гребо спокойно слушал Чиро и лишь время от времени оправдывался, что не намерен заниматься политикой. Это я еще могу понять, потому что он уже занимался политикой у Микулича, но после слов, что тогда ничего нельзя было сделать силой, я поинтересовался, не пришел ли Гавел к власти с улицы. Ответ был утвердительным. Но, по его мнению, это было другое. Я сказал ему, что он уже сидел в Скупщине, поэтому ему не требовалось приходить с улицы, но надо было что-то сделать, а не смотреть, как начинается война, и произносить речи во славу демократии.

Короче, он отказался отвезти тысячу долларов помощи моему другу Раде Ефтичу, его зятю, одному из моих лучших товарищей, которого за время войны власти гражданской БиГ двенадцать раз таскали в тюрьму на допросы. Где ему выбили зубы. Просто потому, что он серб. Этого мне Гребо не сказал.

Здравко Гребо отправился в Сараево после встречи с обосновавшимися в Праге бывшей женой и детьми. Он поехал на родину, чтобы бросить вызов, как он говорит, четникам, «чтобы подтвердить свою приверженность гражданской БиГ», а мне не оставалось ничего другого, кроме решения бороться за фильм «Жила-была одна страна»³³.

Само собой, после разговора с Гребо я всю ночь не мог уснуть. Думал об Иване Старчевиче, журналисте из Загреба, который совсем недавно ночевал в моей сараевской квартире. Мне в руки попалась газета с сообщением, что он готовит крупную публикацию. Собирается издавать собрание сочинений Анте Павелича. Говорит, что в восторге от литературного таланта поглавника. Значит ли это, что через двадцать лет злодеи, резавшие бошняков, будут издавать собрания сочинений в Белграде? Не верю. Не думаю, что демократия в Белграде когда-нибудь зайдет так далеко. И не верю, что мясники вроде аккордеониста Цацо из Сараева станут писать книги. Однако Ватикан – это институт, чье слово, по крайней мере до Дрины, является последним.

Телевидение сильнее кино

27 марта 1994 года

Я посмотрел «Список Шиндлера», фильм мне нравится больше, чем режиссер. После ряда кинофильмов, подчеркнуто отдававших предпочтение зрелищности в ущерб экзистенциальной основе, чем изобиловало независимое кино семидесятых, вышел «Список Шиндлера», основанный на мифологической истории страданий еврейского народа, – наконец-то серьезная работа этого молодого человека, чье появление совпадает с американским кино семидесятых как явлением, с волной достойных фильмов, снятых на Восточном побережье. После него и Лукаса в мире кино все изменилось.

И само собой, к худшему. Внимание режиссеров и продюсеров переключилось с экзистенциального на сферу зрелищного. Но не в манере Феллини, где зрелищность исходила из карнавальных корней средиземноморского искусства. Окончание войны во Вьетнаме объединило всех важных сенаторов, владельцев медиагрупп. Вывод был таков, что газеты были слишком «нацелены» на сторону врага и необходимо ввести самоцензуру. После прихода к власти Рейгана и Тэтчер американское и, соответственно, мировое кино превратилось в контролируемый товар. Введена самоцензура, или то, что называется политкорректностью.

Что же случилось с мировым кинематографом? Ничего особенного. Сегодня был выходной, и я посмотрел «Пианино»³⁴ во второй раз. Впервые я увидел его в Каннах, где был членом жюри, присудившего фильму «Золотую пальмовую ветвь». Я обнаружил, что никто не идеален. Заплатив за билет, чтобы посмотреть кино, посмотрел телевизор. Вернувшись в отель, по телевизору посмотрел настоящий кинофильм. Давали «Виридиану» Бунюэля. Вот что случилось с мировым кинематографом. Телевидение, изменившее эстетику кино, сегодня показывает больше произведений, которые мы с уверенностью можем называть кинофильмами, чем кинотеатры!

 
Пытаясь идти вверх
Я словно сползаю вниз
Поднимаясь
Я словно падаю
Лечу, как мысль
Туда-сюда
Вверх-вниз
Я делаю все
Чтобы все вернуть
В начало фильма
Вот если бы можно было
Встретить ее снова
И сказать ей: Кто ты,
Больше я не та, что прежде
А для меня ты – Чудо
Со мной то же самое, говорю
Жизни не бывает без природного баланса
Мужчины все одинаковы, говорит она
Это не так, она не знает моей боли
Когда от взглядов ей некуда было деться
Слеза моя капает в молоко
И пока я поднимаюсь по наклонной
Утыкаюсь в землю носом
Милая гора, милая гора
Обними меня, милая, я твой
Мой путь не ясен
Не знаю, то ли
Холм спускается вниз
То ли холм
Поднимается вверх
Я делаю все
Чтобы отмотать пленку к началу
Прежде чем дойти до конца
Чтобы в том же месте
Где милая обращается в прах
Последовать за ней
Но мне пастырь не дает
Если убьешь себя, говорит
Кто будет помнить любовь
Дуралей
А я продолжаю делать все
Чтобы отмотать кино назад
 

Режиссура – это алхимия

28 марта 1994 года

Пью кофе в кафетерии студии «Баррандов» и жалею, что не могу его пить весь день. Смотрю в окно, там день, а в конце вижу ночь – все это, попивая кофе. Чтобы все было как в любительском кино, когда ставишь камеру в одном месте и включаешь ее только в самые важные моменты. Ненужное выбрасываешь. Слышу сирену из студии. Она больше не напоминает мне рев раненого зверя. Теперь это звук сирены Освенцима.

В кинорежиссуре всегда одни и те же проблемы. Режиссура – это разгадывание секрета, как создать последовательность изображений в пространстве, как долго им разрешить длиться. И как их соединить, чтобы в конечном итоге они стали органичным целым. Режиссура – это алхимия. Сценарий – это как готовить корабль к долгому и неизвестному плаванию. Проверяешь штаг, чистишь лебедку парусоподъемника, ослабляешь гик, проверяешь такелаж. Одним словом, подготовился так, будто у тебя лучший сценарий на свете. Пускаешься в плавание. И вот только отплыл, направился в огромное море, тебя подхватывает средний ветер. Поднимаешь парус, и, как только ты его поднял, он опадает, а ветер тем временем крепчает. Начинается шторм. Вернуться назад, в порт, нельзя. Ветер разобьет тебя о скалы, и ты делаешь все, чтобы выйти в открытое море. На берегу сделано все возможное, чтобы подобная неожиданность тебя не сломила. Деваться некуда, и ты принимаешь вызов. Море и ветер швыряют корабль, рвут паруса, шторм не стихает, ты борешься. Начинается дождь, не видно ни зги, и ты прячешься в лоне корабля. Выживаешь. И как только подумаешь, что все, конец, наступает штиль. Выходишь наружу и видишь чудесный день, заходящее солнце и чайку, летящую за каким-то пассажирским судном. Она садится на мачту, и ты думаешь, как бы поймать в кадр глаз чайки, но чтобы в этом же кадре был виден и весь корабль целиком. И понимаешь, что снова будет шторм.

Это правда, что демократия и эволюция – взаимосвязанные явления. Верно также и то, что человек от обезьяны проделал долгий путь. И на этом остановился. «Куда дальше?» – задается вопросом человек. Мне кажется, что когда вкалываешь, как я, то этот путь эволюции, то есть путь вперед, оказывается путем назад. Это процесс превращения человека в обезьяну. Я был бы безмерно счастлив, если бы этот путь был путем превращения в коня. В одночасье, чтобы можно было сбежать отсюда и меня никто никогда не поймал. Чтобы никогда не видеть этот дурацкий фильм.

Я лежу, в Праге воскресенье, и в голову приходит мысль, что единственное естественное состояние человека – это безделье. Пью кофе, смотрю в окно, там ни души.

Дурачки Спилберга

29 марта 1994 года

В ожидании отвратительного звука сирены снова думаю о Спилберге. На этот раз не из-за глупости. Интересно, его не трясет от толпы идиотов, смотрящих его фильмы? Нет, его не трясет, он радуется, потому что снимает свои фильмы для дурачков или для тех, кому еще не сказали, что они дурачки, и они все еще пребывают в уверенности, что умны.

Художник, то есть деятель искусств, коллега Спилберга, писал картины вплоть до Средних веков и точно знал, где будет висеть его картина. Часто приходил навестить свою картину. Пообщаться с ней. Продолжал любить свое творение. Только после того, как он продал первую картину, получил за нее деньги, отправлялась картина неизвестно куда.

Пошел в студию создавать свою картину.

«Удрал четник, и скатертью дорога»

30 марта 1994 года

Смотрю Си-эн-эн и поражаюсь, как они умудрились заснять момент, когда мой бывший коллега режиссер Праляк, ныне генерал, разрушил мост в Мостаре. Я уже привык к их утверждениям, что его разрушили сербы. Но как именно установить камеру в момент обрушения моста и красивенько все снять? Похоже, история человечества – это более масштабная инсценировка, чем можно было подумать. Мне интересно, кто-то из госдепартамента заказал убийство Кеннеди по серьезным причинам или просто чтобы в Голливуде могли снять фильм? Я уверен, что это не совсем точная установка, но она могла бы привести к созданию какого-нибудь глупого голливудского фильма. Потому что успех голливудского кино опирается на девальвированную библейскую идею.

Я горжусь своим родственником Эдо Нуманкадичем. Ко мне на съемочную площадку приходил Младен Материч. Приехал вместе с директором Тулузского театра, чтобы договориться с братьями Форман³⁵ о гастролях их кукольного театра во Франции.

Младен видел выступление моего родственника по французскому телевидению, и это было впервые, когда кто-то из известных деятелей искусства, живших в военном Сараеве, не развел демагогию, что все, кто уехал из Сараева, стали четниками. Эдо сказал, что отъезд каждого человека – это его личный выбор, но он не может принять выбор тех художников, которые обстреливают его с холмов.

Младен рассказал мне невероятную историю. Он получил факс из военного Сараева, в котором говорилось, что ему, Младену Материчу, больше не разрешается использовать название театра «Обала»! Это звучало невероятно – ведь он был основателем этого театра. Человека, отправившего факс, звали Мирсад Пуриватра. Мирсад проник в жизнь «Обалы», принеся двадцать метров коаксиального кабеля для первой постановки, называвшейся «Танцы восьмидесятых», которую спродюсировала наша Академия. Вежливо кивал головой, а когда сказал, что «Пистолс» – его любимая группа, его тут же приняли в наш, вернее академический, театр. Тогда никто из нас и представить не мог, что спустя пять лет этот человек будет рассылать факсы с запретами. Основатель театра «Обала» и его главный режиссер профессор Младен Материч не может использовать свое собственное название?!

После начала войны Младен уехал из Сараева. Не хотел в ней участвовать. Я не знаю ни одного человека, которому этот благороднейший господин когда-либо сделал что-то плохое. Он уехал тихо, как один из 150 000 сербов, считавших, что им следует находиться совсем в другом месте. Поселился в Тулузе, создал театр и продолжил жить своей, судя по всему замкнутой и скромной, жизнью. Между тем Пуриватра во время войны продвинулся. Из завхоза театра «Обала» он стал профессором, потом директором, а потом и ректором Академии. В конце концов он принял на себя гуманитарную роль: стал уполномоченным Сороса по Боснии и Герцеговине.

Ничего не понимая в театре, этот Пуриватра учился специфике у Весны Байчетич, жены Младена. Миро и его жена Изета перенимали утонченные и сверхэнергичные наблюдения Весны об искусстве и жизни, так что в результате Миро начал походить на европейца. Рядом с Младеном он набрался опыта, особенно после постановки «Татуированный театр», имевшей триумфальный успех на фестивале в Эдинбурге, а впоследствии показанной по всему миру. В живописи Мирсаду все ближе становился Бойс, а в театре – Уилсон, и он все больше отдалялся от так называемых сувенирных художников, мастерящих ширпотреб для туристов. Думаю, он и меня относил к последней категории, но из мелочных коммерческих соображений не показывал этого.

Мирсад любезно проводил жену Младена Весну и их сына Влатко на автобус. Последний, который в самом начале войны еще ходил по регулярному маршруту Сараево – Белград. Смотрел Мирсад вслед Влатко и Весне, махал им рукой, но думал так же, как это тогда было обычно для Сараева. Если из Сараева уезжает серб, это на самом деле «удрал четник, и скатертью дорога», а если из города исчез бошняк-мусульманин, такие, как Мирсад, бормочут под нос, чтобы никто их не услышал: «И пусть его едет, спасся от беды».

Последний раз мы виделись в Париже, перед самой войной, когда труппа театра «Обала», возвращаясь с гастролей, решала дилемму: стоит ли вообще возвращаться в Сараево. Я занимался монтажом «Аризонской мечты». Мирсад попросил найти его жене Изете работу в Париже. Потому что, как сказал Миро, «будет война, а Изета говорит по-французски». Поскольку я принадлежал к группе боснийцев, убежденных, что «не будет войны, какое там», я задавался вопросом, откуда Миро знал, что война на пороге. Я подумал, что ему известно гораздо больше, потому что сестра Изеты была замужем за сыном Алии Изетбеговича. Часто упоминалась фраза Изеты Граджевич, когда в 1990 году Сараево праздновало победу над Испанией на чемпионате мира по футболу в Италии. Тогда жители Сараева отмечали победу на улицах. У хорватов и словенцев это уже не было принято. Со слезами на глазах Изета, воодушевленная триумфом наших футболистов, сказала Весне Байчетич-Материч: «Не дай бог, Весна, только бы нас не рассорили». Было ли известно Миро и Изете, что грядет война и что ссоры и битвы нам не избежать, – наверняка мы никогда не узнаем. В общем, в Париже для Изеты работы не нашлось. Клоди Оссар погрязла в долгах за «Аризонскую мечту», поэтому не могло быть и речи, чтобы нанять кого-либо на этапе постпродакшена фильма.

Хитрец Миро вернулся в Сараево, и вскоре началась война. Он знал, что переселенцам из Санджака³⁶, к тому времени уже наводнившим Сараево, были не особо близки концептуалисты Бойс или Уилсон. Он приспособился к местным обстоятельствам. Когда в Сараево приехал Сорос, Миро продал ему свое «европейство», которому его научили Весна и Младен. А чтобы они канули в Лету, будучи единственными свидетелями его скромного образования, он согласился с общепринятой истиной, что Младжо и Веса³⁷ все-таки, как и все сербы, – четники. Бошняцкие чувства, проклевывавшиеся в нем во времена Югославии в форме эритрофобии³⁸, теперь превратились в устойчивое ощущение. Он несколько раз звонил мне из Сараева в Париж. Однажды Майя первой взяла трубку, и Миро попросил, чтобы я позвонил Чосичу, потому что «несчастные мусульманки бегут от сербского солдатского сапога по восточной Боснии».

Майя сказала ему:

– Странно, а ведь когда сербки бежали от усташей по восточной Славонии, мы, Миро, играли на бильярде и тогда никак не реагировали. Разница между мной и тобой, Миро, в том, что я одинаково сочувствую женщинам и в Славонии, и в Боснии!

Это эмоциональное заявление Майи закончилось просьбой Миро, обращенной ко мне, потому что я взял трубку.

Он сказал мне:

– Прошу тебя, позвони кому-нибудь в Белград, все равно кому, четники поднимаются на мечети в районе Зворника³⁹ и вместо призывов муэдзинов к молитве запускают песню «Мотоциклы, мотоциклы» группы «Дивле ягоде»⁴⁰.

Я не бошняк-мусульманин, поэтому и не предатель этого народа!

31 марта 1994 года

С тех пор как живу за границей, я обречен читать старые газеты с моей старой родины. Сегодня мне в руки попалась сараевская «Ослободжене»⁴¹. Европейское издание. Почему на нем написано «европейское»? Может, потому, что редакторы знают, что «Ослободжене» не европейское?

Итак, в европейском издании «Ослободжене» Абдула Сидран объясняет, что ему «очень нравятся», а может, по его словам, «больше всего изысканные илахии и касиды»⁴². В интервью он «хвастается», что у него есть друзья среди четников, а четник, само собой, – я. С трибуны, поднимая боевой дух мусульман, он заявил, что собирается написать обо мне книгу. Произведение будет называться «Трагедия гения». Рассмешил меня от души. Зная его, можно с уверенностью сказать, что он мог бы написать этот роман, только если бы я согласился держать его за руку. И дописывать за него многие вещи, вот прямо как это произошло с фильмами.

Когда в одном из отелей Дубровника мы писали сценарий для «Папы в командировке», он заполнял страницы текстом, излучавшим силу автоматического реализма, но сценарий все никак не приобретал гротескного измерения. Поначалу Сидран противился использовать мою идею лунатизма. Я рассказывал ему, что помню, как бабушка в Травнике ловила меня в квартале с мрачным названием «Потур Махалля»⁴³ и в конце концов привязала к ноге колокольчик. Только под конец Сидран понял, что его упрямство не принесет плодов, потому что еще в работе над «Долли Белл» видел, с какой страстью я держусь за то, что мне нравится, знал, что я все равно использую в фильме лунатизм. Позже, когда фильм был снят, просмотрен и прославился по всему миру, он в минуту пьяного красноречия рассказал одному журналисту, что именно он был в детстве лунатиком и как нелегко ему было убедить меня в необходимости использования мотива лунатизма.

В другом издании, не претендующем на статус европейской прессы, а именно в «Лиляне»⁴⁴, некто Зилхад Ключанин пишет, что я – величайший и единственный предатель бошняцко-мусульманского народа. Чтобы стать бошняком-предателем, для начала мне нужно стать бошняком. Но поскольку я не бошняк, следовательно, не могу быть и предателем бошняков.

В моем случае, если бы и шла речь о предательстве, думаю, что дело это крайне запутанное. Серб по языку, чех по образованию, выучивший Ветхий Завет практически наизусть. За последние сто лет сербами в моей семье записывались как по материнской, так и по отцовской линии. Так что Ключанин прав, просто он выбрал неправильное направление. Я первый предатель в семье! Я объявил себя югославом, а не сербом, как это сделали последующие члены семьи. Так что если бы и стоял вопрос о предательстве, то это было бы предательство сербское. А раз нет никакого предательства, значит, оно и не сербское. Несмотря на то, что сербская история, как и многие другие в Европе, буквально пронизана предательствами.

У обезьяны зарплата больше, чем у Мики

1 апреля 1994 года

День шуток и розыгрышей и молодежных трудовых акций в бывшей Югославии. Наконец мне удалось поймать облачко в кофе⁴⁵. А солнце щурится, но никак не пробьется.

От Пьера Спенглера, продюсера фильма, я услышал невероятную, но правдивую вещь. Немецкая обезьяна, самец, играющий роль Сони в фильме «Подземелье», получает больше, чем югославские актеры! Значит, лучше быть немецкой обезьяной, чем югославским деятелем искусств?! Никогда еще я не слышал, чтобы социальный дарвинизм настолько переплетался с судьбой.

Спенглер попытался обратить мое внимание на то, что мы в полном дерьме с бюджетом – превысили все лимиты, из Парижа шлют предупреждения. Я не мог не прийти к Мики в гримерку и не сказать, что обезьяна зарабатывает больше, чем он. У гримера, господина Жандера, Мики как раз подтягивали лицо – так его омолаживали. Его лицо было затянуто, он ласково называл это натягиванием колбасной оболочки на физиономию.

Я сразу же сказал ему:

– Мой дорогой Мики, какая несправедливость, немецкой обезьяне платят больше, чем тебе!

– Тебе бы только насмешничать, профессор! – ответил он, сдерживая смех, потому что ему было больно смеяться из-за натянутой кожи.

Я не стал распространять эту новость дальше. Обрадовался, что Мики воспринял эту горькую правду как шутку. Вернувшись к Спенглеру, я сам проверил документы. Так и было написано! Обезьяне платили две с половиной тысячи немецких марок в неделю, а Мики Манойловичу – две тысячи!

Эта обезьяна Чарли на съемках – отдельная история. Мы очень подружились. С самого начала дрались, обнимались, потом снова дрались. Так Чарли в конце концов стал актером. Иногда он от этого сходил с ума, хватал меня за руку, спокойно на меня смотрел, пока мои кости хрустели, а затем отпускал. Только чтобы показать, что обезьяна в пять раз сильнее человека. Потом все опять было по-старому.

В первые дни съемок Чарли убегал от своих сопровождающих и часто подолгу, больше двух часов, висел на осветительных мостиках на одной руке. Никто не мог к нему приблизиться. Вся команда сидела и ждала. Люди курили, слонялись вокруг. В конце концов Чарли спускался сам. Он не выносил, если кто-то сохранял спокойствие, когда он впадал в состояние повышенного эмоционального возбуждения. Лазо усовершенствовал технику перевода Чарли в другое состояние. Он ритмично ухал, пока Чарли это не перенимал и не начинал ухать сам, переступая с одной ноги на другую. В сцене левитации Черного и Натальи он смотрел ввысь. Рядом с ним, также глядя вверх, стояли Жика и Славко. Чарли ухал, а когда заметил, что эти двое рядом с ним не обращают на него никакого внимания, разозлился и чуть не побил их. Обезьяна, как и человек, не может спокойно наблюдать, как в момент впадения в экстаз рядом с ней стоят какие-то люди, обезьяны, и не входят в транс.

Так было и с национализмом. Если ты не прочувствовал зов нации и не внял призыву толпы, то подвергался остракизму. В моем случае все было еще трагичнее.

Несколько недель назад Чарли ускользнул от внимания своей охраны и во время обеденного перерыва забрел в студию, где отдыхали рабочие сцены. Он обнаружил накрытые скатертями столы и принялся пожирать еду – реквизит, подготовленный к сцене свадьбы. Рабочие сцены разбежались, несмотря на то что они уже давно знали Чарли. Видимо, испугались, потому что он появился без сопровождения, двух крепких немцев. Покончив с реквизитом, Чарли направился в сторону столовой, через сцену студии. Увидев охранника студии, тут же встал в боевую стойку. Начал ритмично стучать руками и ногами по бетонному полу студии, а затем двинулся на охранника. Мимоходом задел его и пошел дальше. Всей студией «Баррандов» мгновенно овладел страх. По коридорам убегали статисты, всюду крики и паника. Господи, я просто обожаю такие ситуации. В конце концов, когда страх расчистил территорию, Чарли спокойно зашел в бар, открыл холодильник и начал пить и есть. Он так напился, что мы не смогли продолжать съемки.

Возвращаясь домой, в машине я пил пиво, и внезапно мне в голову пришли мысли о коммунизме и эгоизме. Не знаю, то ли под впечатлением от Чарли, которого, пьяного, охранники в конце концов отвели в трейлер. Короче, я размышляю о том, как легко эти чехи отказались от коммунизма. Наверное, поняли, что коммунизм вреден для эгоизма, а поскольку они бо́льшие эгоисты, чем мы, то избавились от коммунизма, как обезьяна Чарли избавилась от бедного охранника в студии. Лучше всего о коммунизме сказал Бердяев. Коммунисты хотели достичь христианских целей нехристианскими методами. В этом есть кое-что еще более интересное. Коммунизм действовал в ритме там-там, а я рос под ритм ту-та-ту-ту-та. Хотя я и убежден, что у коммунизма есть исторический шанс. Но не в форме большевизма.

В последнее время я часто задаюсь вопросом: почему же я все-таки не поехал в Сараево в начале войны? Вопреки угрозам. Эти угрозы были вполне реальны. Думаю, я мог пострадать и от Караджича, и от Изетбеговича, когда они вместе начали стрельбу перед зданием Скупщины из опасения, что ситуация осложнится. Но это было не так уж важно. Я не из пугливых. Мне кажется, что коллективный экстаз и вера в моем случае просто потеряли привлекательность. И в моем случае, не только как у этих чехов, коммунизм был побежден эгоизмом. А именно, эгоизм не терпит коммунизма, и в этой битве последний пока что проигрывает. Годы и годы скитаний по белому свету, знакомство с разными людьми и презрение к гуманизму как идеологии, распространяющейся словно зараза, – все это сыграло ключевую роль в моем решении снимать кино и помогать семье и друзьям чем смогу. Это не означает, что каждый выстрел с холмов по Сараеву не отзывается во мне болью. Все сводится к практическому гуманизму: отправить посылку, сунуть несколько долларов кому-то в письмо – вот и все.

Крупный план

2 апреля 1994 года

Когда я размышляю о том, с какой легкостью Годар обрамлял своих персонажей крупным планом, мне кажется, он делал это из эксцентрических соображений, поскольку он и сам такой. Я боюсь крупных планов как черт ладана. Это значит, что целая вселенная становится менее важной, чем лицо. Это значит, что ты веришь: человек столкнулся с крупной дилеммой, – если хочешь, чтобы из всей вселенной было видно только лицо героя. Это большая ошибка.

Я объясняю все это актерам, а они смотрят на меня коровьими глазами и заявляют, что у них в фильме слишком мало крупных планов.

И актерское горе неизбывно. Объясняй ты, брат, ситуацию сколько хочешь, но дай крупный план.

Погружаюсь в депрессию

3 апреля 1994 года

Съемки становятся все труднее, а моя жизнь – невыносимой. Мы нарушили все сроки, я впадаю в депрессию. Из моих страданий меня больше не может вытащить даже материал из подвала, который Вилко снимает идеально. Из Парижа одни предупреждения. Начинаются препирательства с Пьером Спенглером. Не знаю, обманывает ли он меня, говоря, что в Праге нельзя будет использовать черный дым. По его словам, в Праге строгие правила, никакого черного дыма, он вреден для чешских легких. Если посмотреть на то, что мы вдыхаем, – это то немногое, что нам нужно.

В фильме «Андерграунд» есть ангел по имени Бауми. Если бы не дух Бауми, боюсь, давно бы все пропало. Всякий раз, когда я готов рухнуть от усталости от кино и от жизни, этот человек из шестьдесят восьмого возвращает меня в вертикальное положение.

Убью этот фильм

4 апреля 1994 года

Я счастлив, потому что утром Майя сообщила из Парижа, что у моей мамы хорошие анализы. Рак не распространяется, и это самое главное. Неправда, что человеку для счастья надо мало. Человек торгуется сам с собой, когда утверждает нечто подобное. Надо ужасно много.

Мы снимали всё по плану. Это один из тех редких дней, когда дела идут хорошо. Итак, в жизни и в кино все совпало, что случается нечасто. Но что касается фильма, дела идут неважно, все пошло наперекосяк, и я считаю, что пришло время радикального поворота. В любом направлении, так как они все скрыты туманом.

Продюсеры не хотят, чтобы съемки фильма продолжались в Белграде. Говорят, мы находимся в критической фазе, не хватает 800 000 долларов. Думаю, это было бы финансовым спасением, но я убью этот фильм, если кафкианский дух с пражских фасадов перейдет на его эмульсию.

Сплошная линия

6 апреля 1994 года

День освобождения Сараева, день бомбардировки Белграда⁴⁶, День независимости Боснии и Герцеговины. Всё в один и тот же день. Кому-то понадобилось эти дни втиснуть в один. И я проникся духом торжеств. В тот день я насилу проснулся и решил уйти из режиссуры. Окончательно и бесповоротно. Если продюсерам нет дела до моих страданий, пусть сами заканчивают «Подземелье». Собираю вещи и сбегаю. Актеры следуют за мной. Эти, из продюсерской группы, глазам своим не верят. Они думают, что это какой-то вирус, который пройдет. Они еще увидят, с кем решили поиграть. Просят меня поговорить с Фонлюпом, руководителем продюсерской группы. Я отказываюсь и сообщаю, что не хочу никаких переговоров.

Вилко Филач, оператор, натуралист, человек, которого я встретил в коридоре колледжа Градебны на первом курсе обучения в Праге, все меньше и меньше понимает мою маниакальную преданность кино. Наша встреча тогда в Праге была эпичной, как в фильме «Пугало»⁴⁷. Мы встретились точно так же, как Аль Пачино и Джин Хэкмен. У него были спички, а у меня сигареты. Дружба с Вилко – самое благородное товарищество, которое только можно себе представить. Старше меня на два года, он уже имел опыт работы в нескольких значительных учебных фильмах. Он был единственным великим оператором, не использовавшим отраженный от пенопласта свет. Операторы немного поднадоели с этой игрой света, который ослабевает по мере достижения человеческого лица или любого объекта. Вилко был другим. Прямой, но приглушенный свет. Это была его идея такого использования освещения. Никогда еще ни один оператор не подвергал воздействию света человеческие лица и сцены с таким контрастом и страстью.

После всех совместных приключений, пяти фильмов он выглядит как человек, с которым расставание неизбежно. Главное, чтобы оно не было таким же драматичным, как встреча. Человек, наблюдавший за моими фильмами, не может вынести мук, через которые надо пройти, работая над «Подземельем». Это я могу понять. Так же, как я понял, когда в «Аризоне» он принял сторону художника-декоратора Кляковича, а я покинул съемочную площадку, обиженный и одинокий. Тогда мне подумалось, что, хотя мы и начали карьеру вместе, это вовсе не обязано длиться вечно. Однако на этот раз, выбирая между более комфортной жизнью и бешеным темпом, который я навязываю, он предпочтет первое. Он влюблен, после нескольких распавшихся браков, в некую Франю, и эта женщина мне совершенно не нравится. Я спросил, продолжит ли он съемки в Белграде за сниженный гонорар, чтобы мы могли вообще закончить фильм. Моим аргументом было согласие актеров. Он ответил, что он не актер и нечего его с ними путать. Не знаю, сказал ли он это потому, что его бывшая жена была актрисой.

– Свобода! – орал я в открытое окно машины.

Больше никаких обязательств, я не хочу заниматься кино, впереди маячат извилистые дороги, а вместе с ними еще более неопределенное будущее. Итак, в школу не идем, полная свобода.

Засыпаю с ощущением, что через мою голову проходит сплошная линия на шоссе.

Будем снимать в Белграде

7 апреля 1994 года

Просыпаюсь с мыслью, что, пока я бегу по туннелю и ожидаю увидеть свет, в конечном итоге меня собьет какой-нибудь огромный встречный поезд. На этот раз все в точности наоборот.

В будапештском отеле «Интерконтиненталь» мы встречаемся с Жан-Франсуа Фонлюпом, Максо, Даниелой и милой дамой Шарлоттой в сопровождении Пьера. Фонлюп прилетел на частном самолете, и, пока мы его ждали, в окно я наблюдал собачью свадьбу на набережной Дуная. Превратиться бы мне в собаку. Все это из-за весны и моего твердого решения не отказываться от идеи либо полностью закрыть фильм, либо продолжить его в Белграде.

Фонлюп явился совершенно умиротворенным. Мы пили кофе, и слышен был только звон чашечек и ложечек. Он смотрел на меня, мятежного и измученного. Пауза затянулась, а я с интересом размышлял, как уважают главу крупной компании, потому что Запад – одна большая компания, где все молчат, пока не заговорит босс, в отличие от нас, где все говорят хором и никто никого не слушает.

– Если ты продолжишь в том же духе, я обанкрочусь! – сказал Фонлюп.

Взглянув на него, я улыбнулся и ответил, что если он продолжит меня расстраивать, то я никак не смогу сдержать слезы. Он улыбнулся, и я понял, что он решил позволить мне отснять последнюю треть фильма в Белграде. Этот по всем признакам опасный шаг – нечто большее, чем обычное решение продюсера.

Позже я узнал, что из-за санкций⁴⁸ он носил текст для утверждения на набережную Орсэ⁴⁹ и там молчаливо согласились с этим решением. Тогда все были счастливы. А больше всех – сценограф Крека, потому что знал, что в Белграде он сможет рушить и строить сколько душе угодно. Крека – необычайно одаренный художник-постановщик. Единственное, слава вскружила ему голову. Меня не смущает, что его видение фильма все больше проявляется в сценографии. Мне не нравится, что в Праге он ссорился с Пьером Спенглером из-за сценографии и слал депеши напрямую Фонлюпу. Который, само собой, их даже не читал, но в Будапеште спросил у меня, почему возмущается этот художник-постановщик. Я пошутил, что он и Пьер Спенглер влюбились в одну девушку. Не дело, когда в большом кино художник-постановщик решает общаться с финансовыми властями через голову режиссера.

Я уехал из Праги, не попрощавшись со старыми знакомыми.

Странно, насколько легко люди в этой стране приспосабливаются к любым изменениям – как в фирме при смене хозяина. Думаю, они умнее нас, но никак не могу к этому привыкнуть. Друзья, с которыми я пил вино в пражских винодельнях и на следующий день снимал похмелье лучшим пивом в мире, с которыми мы каждый день ругали Брежнева, твердят, что они счастливы, потому что становятся членами НАТО. Не могу поверить, что кто-то может гордиться членством в военном союзе! После членства в восточном военном блоке⁵⁰ ты счастлив, что сейчас находишься в западном?! Меня озадачивала такая позиция Вацлава Стаха. Я слышал от него немало мудрых слов и никак не мог понять его новейших умствований в связи с Североатлантическим альянсом. Особенно если учесть, как сильно я был против «советов», когда они оккупировали чехов. Мы вместе приветствовали фильм Формана «Конкурс», в котором один из кандидатов на прослушивание молодых талантов поет: «На хрен русских, но и американцев тоже». Это не имело значения, поскольку именно чехи из всех славян понимали, что им, хотя бы немного, свойственно быть в рабстве. Лучше в американском, чем в русском. Американский философ Ноам Хомский определил новый тип рабства как нечто, что заметно на телевидении. По мнению великого философа, уровень оккупации измеряется не числом иностранных солдат, а количеством рекламы товаров, которые не производятся в данной стране.

Самая трогательная встреча случилась сегодня в Праге. После съемок я поехал на лифте на одиннадцатый этаж, весь в раздумьях. Иду в номер и понимаю, что перепутал этажи. Посреди коридора я вижу пожилого мужчину с сумкой в руках, который сидит и чего-то ждет. Я думаю: да это же мой профессор Отакар Вавра! Он машет мне рукой, а я бегу, как в какой-то мелодраме, и еле успеваю остановиться. Обнимаю его и его жену Йитку Немцову, еврейку, сорока годами моложе, с живым взглядом, девушку, которая одновременно со мной изучала режиссуру. Их любовь началась, когда мы еще учились. Помню, как страстно этот старик описывал историю любви одного пражского профессора и молодой еврейки. Я был в восторге от привлекательной внешности и крепкой осанки этого восьмидесятилетнего человека.

Он сказал:

– Господин Кустурица, перед вами лишь тень бывшего профессора, его мумифицированная версия.

Я питал к нему необычайное уважение, несмотря на его строгость и порой высокомерие, свойственное людям, находящимся на вершине власти. Он снимал при всех чешских режимах. Снимал всегда – и в Первой республике⁵¹, и при фашизме, и при коммунизме. Он был очень образован, и тогда, в середине семидесятых, пражская андеграундная богема смотрела на него косо. Ему могли простить все, но только не союз с коммунистами. Тогда я и подумать не мог, что встреча с ним обрадует меня больше, чем с любыми приятелями, с которыми я встречал рассветы и прославлял творчество Грабала.

Может быть, потому, что этот строгий профессор выделил мою работу на третьем курсе и сказал:

– Фильм под названием «Герника»⁵² – произведение искусства, а все остальное уберите с глаз моих!

Однажды, после фильма «Папа в командировке», я встретил его в Москве, он обнял меня и сказал:

– Не зря я преподавал режиссуру!

А теперь он ждал под дверью гостиничного номера, чтобы его принял его бывший студент, бывший председатель социалистической молодежи на факультете кино и телевидения⁵³, для обсуждения будущего кинопроекта. После транзиции⁵⁴ в Чехии этот словак разбогател на перепродаже фруктов.

Когда я спросил профессора Вавру, неужели нет какого-то лучшего способа раздобыть денег и снять фильм, старый профессор ответил мне:

– Понимаете, здесь Гавел мстит, а я иду в комплекте с остальными, у меня ни малейших шансов получить деньги на фильм.

Когда бывший студент-сценарист открыл дверь и не узнал меня, я вспомнил этого толстячка с манерой говорить, не разжимая челюсти, а также необычный способ, которым он сдавал экзамены. Из-за игры в покер у него не оставалось времени, чтобы писать. За день до экзамена, когда становилось ясно, что пора сдавать курсовые сценарии на проверку, он брал маленький магнитофон и ходил по ресторанам, где делал вид, что ужинает, а на самом деле записывал разговоры молодых влюбленных пар. Он записывал разговор, как полицейский шпик, а затем расшифровывал его. Из всего этого он делал сценарии и получал на экзаменах самые высокие оценки.

Невинность без защиты

14 апреля 1994 года

Все чаще и чаще бессонными ночами мне вспоминается одна сцена, которую я не так давно наблюдал в аэропорту Сараева. Встречая маму, я заметил большую группу людей. Среди них выделялся высокий горец с заразительной улыбкой. Он снимал феску с головы, приглаживал остатки седых волос, пока из толпы не выбежал какой-то ребенок и не обнял его.

Дедушка, счастливый, что живой, и внук – что дед вернулся из далекой Мекки, из хаджа, – вместе плакали и пробирались к выходу.

Я смотрел им вслед, и слеза скатилась по щеке. И как тогда я не знал, почему прослезился, так не знаю и сейчас, сидя в аэропорту Амстердама.

Четыре года спустя сижу в ожидании самолета, бродя по свету со своим новым фильмом. Нет ни одного пассажира, на чье лицо я бы не посмотрел и не сравнил с лицами моих любимых людей из Сараева: один похож на Ноку, другой на Пашу, какой-то высокий голландец похож на Зорана Билана…

Снова я в слезах, на этот раз по совершенно другой причине.

В Амстердаме я встретил Расима из Лопара.

Шахтер, которого четники выбрали из группы шахтеров, связали и подковали!

В сцене счастливых объятий внука и деда, вернувшегося из великого паломничества, я видел радость, а образ Расима из Лопара поразил меня с силой мощнейшего землетрясения. Тут нет слез.

Его бледное растерянное лицо словно спрашивало меня еще более мягким взглядом:

– За что, Эмир?

Я не могу ему ответить, потому что вижу перед собой картину страданий Боснии; в один миг этот образ, эти мягкие глаза передо мной разбили вдребезги все мои политические и исторические иллюзии.

С этого момента все, что я увижу и услышу, будет иметь иную ценность…

Моя душа склонилась, затрепетала перед подкованным Расимом, человеком, смотревшим на меня взглядом мученика, и я знал, что упаду перед ним ниц, как перед святым.

По ночам, после встречи с Расимом, я разгадываю тайны: распутываю свои собственные загадки – совсем как мама, когда я был маленький, ближе к зиме распускала мой свитер, чтобы связать новый.

Спрашиваю себя вполголоса: как так вышло, что я отождествил с политиками, которых никто не уважает, свое детство и культуру, к которой принадлежу, свой родной город, и как так получилось, что я не отреагировал со свойственной мне горячностью?

Когда в Боснии разразилась война, мой голос был слышен. Но, как мне кажется, в гвалте, доносившемся со всех сторон, этот голос, полный отвращения к армии политиков, с которыми я не пошел бы в кабак, не то что в республику, к журналистам, порочившим моих близких, называвшим моих детей ублюдками, жену шлюхой, покойного отца шпионом, – из-за всех этих людей, а их было как деревьев в лесу – умолк, а я ослеп, но, как какой-то Дон Кихот, продолжал вести свою приватную войну. А люди в Сараеве страдали изо дня в день.

Возможно ли, что из-за тех, кто распространял ложь о виллах и дипломатических паспортах, я подавил образ своего детства, своего города и любимых людей?

Видимо, да!

Мне было недостаточно смотреть Си-эн-эн, потому что я им не доверяю, не доверяю и Европе, потому что, как оказалось (я уже об этом писал), Европа просто наблюдает за преступлениями в Боснии.

Мне надо было увидеть образ мученика Расима из Лопара, эмоционально выгореть и забыть обо всякой политике и историях мира.

Мне нужно было увидеть мягкие вопрошающие глаза: «За что, Эмир?» – и понять, что не существует такой истории или предыстории, которая могла бы оправдать подковывание живого человека.

Лицо Расима выражает боль всех страданий в Боснии.

И пока я блуждаю по этому миру, боснийских мусульман убивают не как сезонных сборщиков хлопка⁵⁵, а просто потому, что они мусульмане.

Я знаю, что страдают и другие, но несомненно – мусульмане больше всего!

Я брожу по миру, неся с собой свой последний фильм и горечь в душе.

Примирившись со смертью, я говорю и пишу от всего сердца.

Вскоре после публикации в белградской газете мне написал сосед из Чекрчичей и заявил: «Эта война – бешеный зверь».

«Представь новорожденного ребенка, которого боевики Алии прибили к маленькому кресту и пустили вниз по реке Босне, а наш патруль это заметил! Только родившийся ребенок плывет по Босне, пригвожденный к деревянному кресту, Босна вздулась, снося все на своем пути. Они вытащили бедного младенца из-под моста, соединяющего два берега, по которому можно перейти от твоего дома в Чекрчичи. Знаешь, это там, где ты покупал хлеб и где мастерская Ратко Лалича! Они вытащили маленькое тельце, синее и безжизненное. Рядом с твоим домом проходила линия разграничения, стреляли сильно. Говорят, когда ребенка вытащили и сняли с креста, наши плакали хором. А я припомнил наши довоенные истории в "Партизане", когда за кружкой пива мы часто вспоминали Андрича и эпизод с насаживанием Радисава на кол⁵⁶. Вот видишь, призвала его судьба, ребенка похоронили на возвышенности, вспомнив тех крестьян, которые выкупили тело у цыган за шесть грошей, и их главная мысль была: он – Божье творение, не собака, надо знать, где его могила! Ночью его похоронили недалеко от моста, соединяющего Кула-Банер, рядом с твоим домом и селом Чекрчичи!»

После этого письма и времени, потребовавшегося на проверку по разным источникам, чтобы убедиться в правдивости истории, я понял, сколь велико мое горе. Мои чувства были распяты на кресте между двумя историями, и гвозди навсегда приковали к нему мои руки. Я плакал от потрясения из-за деда с внуком и Расима, но история о зверствах, которые подонки Изетбеговича сотворили в отношении сербского ребенка, поразила меня, как несущийся поезд. Эту историю подтвердил Милан Срдич, беженец из Илияша! Возникает ли политическая некорректность, когда человек искренне оплакивает обе стороны в войне?

Вучелич ждет шанса забить гол

15 апреля 1994 года

После совещания в Будапеште с Фонлюпом я поехал в Белград. Привез копию контракта между французской «CiBy 2000» и «Коммуной» из Македонии. Сербии в этом договоре нет, она под санкциями. Итак, фильм будет закончен в Белграде. От ТВ Сербии мы получим техническое обслуживание и услуги, а они взамен получат телесериал.

Как только я отстраняюсь от съемок, мое здоровье улучшается. Ментальное и физическое. Я встречаюсь со старыми приятелями, в основном беженцами из Сараева. Начинающий четник.

В Белграде жизнь проще. Лучше уж по-настоящему ждать бомбежек в Белграде, чем жить в Праге защищенным от всего, включая самого себя. Никогда не забуду дружеский жест Милорада Вучелича, открывшего двери телевидения.

Когда я сказал об этом продюсеру Баумгартнеру, он, посчитав, что содержание фильма «Подземелье» не соответствует позиции нынешних властей Белграда, спросил меня:

– Милорад знает, что делает? Думаю, ему совершенно ясно, что он связывается с фильмом, содержание которого никоим образом не вытекает из идеологии правящей партии.

Я сказал ему, что знает и что у него за плечами большой стаж – сотрудничество с коммунистами, многочисленные каверзы, которые он им устраивал театральными постановками. Но, став чиновником Милошевича, он совершил большую ошибку. Милорад, как суперчерногорец, любит находиться на штрафной площадке, где есть шанс забить гол. Это в жизни так устроено. Забавно, что, играя в футбол, он делает все наоборот. Тогда он в основном играет в обороне. Милошевич, возможно, и является сильной фигурой в защите от высокомерия Запада, разрушившего нашу страну, но, безусловно, он не тот человек, которому следует служить.

Вилко согласился снимать и закончить «Подземелье» в Белграде. И все это несмотря на то, что ему, как и всем остальным в съемочной группе, снизили гонорар. Дружба, начавшаяся как в фильме «Пугало», еще не до конца себя исчерпала…

Войны их обеспечивают

22 апреля 1994 года

Сегодня в Ираке убито 26 американских граждан. На 32-й параллели сбиты два вертолета. Истребитель F–16 взлетел с турецкого аэродрома для рутинного контроля и сбил два вертолета. Турция, вообще-то, уже 50 лет уничтожает курдов, Америка их защищает, но не от турок. Им удобнее защищать их от Ирака. Я не знаю, вылетел ли F–16, чтобы защищать курдов – не от Турции, а от Саддама Хусейна, – но по ошибке выпустил ракеты по своим гражданам. В этом нет случайности. Как по мне, больше похоже на самоубийство. Хотя я никогда не забуду Рика Ничиту, агента Аль Пачино. Когда мы ужинали на его вилле в Лос-Анджелесе, по телевизору крутили кадры войны в Ираке.

Падали бомбы, гибли мирные жители, а я ныл по разным поводам:

– Это негуманно, в чем виноваты бедные люди? Неправильно, чтобы вину Саддама искупали мирные жители!

Этот Ничита, муж моего агента Полы Вагнер, человек с большими глазами, обратился ко мне:

– Видишь это?

– Что? – спросил я.

– Этот комфорт? Эти приятности! – сказал он, показывая на роскошную виллу. – Нам, американцам, приходится вести войны, обеспечивать контроль над нефтью и тем самым сохранять свой комфорт и все свои преимущества перед остальным миром, а ты, Эмир, расслабься, welcome to the family!⁵⁷

Эта идея меня не увлекла.

 
Я родился в лифте, между двумя этажами
После товарища Тито и холодной войны
Пока СССР и Юга поднимаются после нокаута
Я пошел записаться в космонавты
В теории все было прекрасно
Но практика оказалась неверной любовницей
Комиссия сказала, что мне зуб сорвал полет
Меня погубила черная дыра кариеса
Сынок, говорит мать… не мечтай о высотах
Правильно говорила мне мать…
Потому что потом, сынок, оказываешься в глубинах
Еще хуже будет такому, как ты у меня
Неприспособленный, ну… на миллион процентов
В кабаке я страдал по космосу
Судьба загоняла меня каблуком под стол
У кого был сапог, тот меня сапогом и пинал
Снова кто-то блажит, мол… наступит конец света.
Говорят, все мы сдохнем в черную пятницу.
Если будут беспорядки, то, ей-богу, не жалко
В пятницу, в пятницу… не останется ни цветочка
Сынок, сынок, сынок… не мечтай о высотах
Правильно говорила мне мать…
Потому что потом, сынок, оказываешься в глубинах
Еще хуже будет такому, как ты у меня
Жизнь течет, как дерьмо по реке
Я бездомный, и за это мне немного стыдно!
Мой кошмар – купаться в молоке и меде
Теперь ты смотришь на короля шутов… шут!
Если правда, что пишут газеты
Господи, пожалуйста, отложи эту катастрофу
Услышь желание твоей церковной мыши
Посвящаю тебе всю эту строфу
Потому что ты не знаешь, какая любовь несет меня
Когда кричу официанту, чтобы принес последнее пиво
Со священной этикеткой, что запотевает в холодильнике
Несправедливо, если даже здесь мучим жаждой сдохну.
 

С каким удовольствием меня бы линчевали

3 мая 1995 года

Поставлена точка в боснийской войне. Милошевич, Изетбегович и Туджман в Париже подписали мирный договор. Давление на меня не прекратилось. Мне кажется, что каждый молодой бошняк, самец, взрослеет только тогда, когда от души на меня плюнет. Я часто думаю, что они охотно бы меня линчевали. И, что самое странное, в первых рядах Абдула Сидран. Он ведет себя как персонаж из рассказа «Отец – это рушащийся дом». По мотивам этого рассказа написан сценарий и снят фильм «Папа в командировке».

Сегодня мне пришло в голову, что Сидран стал второстепенным персонажем своих рассказов. Чем он, собственно, всегда и был.

Итак, персонаж Сидрана в 1948 году пострадал из-за любви.

Он сказал:

– Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог.

Это был Владо Петрович, за это из Сараева его депортировали на Голи-Оток. Скажи он это сегодня, в 1995-м, в Сараеве, его бы тут же убили. Потому что в боснийском языке есть поговорка: «Я больше люблю американское дерьмо, чем русский пирог», – и мало кто в этом сомневается. Даже русские писатели переписывают свои произведения по-английски, хотя остались и те, кто упорно пишет на родном языке. Абдуле Сидрану придется писать все с самого начала. Не только потому, что он больше не пишет на языке, на котором Владо Петрович произнес спорную фразу. Сидран вел себя как второстепенные персонажи из его произведений.

Когда во время осады Сараева, в разгар резни сараевских сербов под руководством музыканта Цацо его спросили, почему он не поможет своему другу Стевану Тонтичу, он ответил:

– Он должен рыть окопы! Почему не объяснится, почему молчит? Мы знаем, что его сердце в Пале.

Владо Петрович, литературный персонаж, в 1948 году пострадал из-за своих слов. Жизнь Стевана Тонтича висела на волоске в частном лагере сараевского музыканта, потому что он молчал. Он мог погибнуть, как и несколько тысяч сербов, ликвидированных под руководством этого аккордеониста. И трудно поверить, что эти, вроде Сидрана, не знали, что делают музыканты, когда не играют. Всем было ясно, что Цацо по умолчанию отводилась роль мстителя за бошняков-мусульман, зверски убитых в Фоче и Приедоре. Во время этих расправ Сидран играл в шахматы в Министерстве внутренних дел единой и признанной ООН Боснии и Герцеговины.

Стеван рыл окопы, с болью вспоминая стихи Сидрана «Другу моей жизни, брату Стевану», тосковал и в конце концов, кожа да кости, бежал из Сараева с помощью UNPROFOR⁵⁸. В Пале, где, как утверждал Сидран, было его сердце, его едва не линчевали за предательство сербского народа. А также потому, что он молчал и не вносил вклад в справедливую борьбу сербского народа.

Сегодня, на примере случая со Стеваном, я вижу, что моя мать не права, когда говорит мне:

– Прошу тебя, молчи, не лезь, вылитый отец.

Молчи не молчи, результат один. Они знают твои мысли. Это не так, как во времена Владо Петровича, когда можно было получить за то, что у тебя на сердце. Сегодня пощады нет. Ты виноват, если не произнесешь вслух то, что они хотят услышать. Если молчишь, то ты на стороне врага. Или, еще хуже, если ты не с ними, ты против них.

Люди на Балканах страдали в любом случае. Хотя, правда, в основном из-за русского дерьма. Американский пирог присутствует в меню лишь с недавнего времени. А больше всего страдали, когда им казалось, что это происходит из-за их собственного дерьма. И в жизни, и в литературе.

Абдула Сидран страдал не много. В 1970-х годах он написал рассказ «Отец – это рушащийся дом». Из-за фразы «Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог» он готов был пострадать. Предлагал властям стать их врагом, но получил отказ. Он не подходил им в этой роли.

В редкие минуты смелости Сидран пробирался в кафе «Парк», куда приходил из закусочной «Самек» на Скендерии. В этом богемном заведении он получал вдохновение и набирался смелости, чтобы с периферии просочиться в центр. Решение Бранко Микулича не воспринимать Сидрана как врага исходило именно оттуда. Генералы ЮНА⁵⁹ часто проводили время в «Парке».

Они с недоверием приглядывались к Сидрану, и только один усатый официант услышал однажды их разговор:

– Исключено, Милутин, – говорил генерал своему коллеге генералу. – Этот малый не тянет на врага государства! Хочешь, чтобы люди потешались над нами?

Глава Центрального комитета боснийских коммунистов через усача-официанта узнавал много важного. О том, что Сидран не может быть врагом государства, он знал еще до того, как генералы послали в Белград рапорт с отказом от услуг Сидрана. Однажды усатый официант доложил в ЦК, что какой-то коллега по литературному цеху Сидрана прямо посреди кафе «Парк» спросил, почему Тито красит волосы.

Микулич не знал, что делать после этого инцидента, и в результате того поэта избили в полицейском участке Логавина.

– Пиши стихи, мать твою, а не оскорбляй товарища Тито! Видишь, Хамо, нет чтобы воспевать красоты природы, он насмехается над маршалом. – Полицейские то перекусывали, то избивали пьяного поэта.

Американский пирог или русское дерьмо

5 мая 1995 года

Сидран, после того как его не приняли во враги, продолжил жизнь сараевского поэта. Если он пропускал понедельник и не пил, то чувствовал себя как партизаны Тито, отражающие и побеждающие шестое и седьмое наступления противника, вместе взятые. Он вопросительно заглядывал в глаза своим друзьям и знакомым, но они не могли ему помочь. Таращил глаза, задерживая водку во рту. Друзья его понимали, но беспомощно пожимали плечами.

В конце семидесятых я встретил Сидрана в буфете телевидения Сараева. Я узнал тот самый взгляд.

Он сказал мне:

– Не вздумай обращаться к кому-то другому, чтобы писал тебе сценарий. Лучше меня не найти!

У него была борода, как у одного скрипача в Горице. Однако за этой неприятной маской я обнаружил дрожащего человека. Он рассказывал о событиях, происходивших в его голубятне во Вратнике⁶⁰. Однажды на эту голубятню попала какая-то крестьянская девушка. Позже ее изнасиловала вся улица. Так Шинтор, местный бандит, готовил эту несчастную к итальянской «экспедиции»⁶¹. Молодой Сидран влюбился в эту женщину, и все усложнилось. Я сказал ему, что это всего лишь один эпизод, а фильм – это как строительство дома или целого здания. Для этого требуются фундамент, этажи, коридоры, окна и крыша.

Он с трудом написал рассказ «Помнишь ли ты Долли Белл?». Из этой интересной истории я сделал технический сценарий. Каждое добавленное мной слово к сорока страницам Сидрана было для него оскорблением. Особенно ему не нравилось добавление персонажа – отца из рассказа «Отец – это рушащийся дом». Это напоминало ему о неприятностях, преследовавших его на протяжении многих лет. Он представлял себе занятия кинематографом как облегчение, а не усугубление проблем. Обнаружив, что в сценарии я противопоставил гипноз марксизму, он был готов забыть о своей карьере в кино. Пригласил меня к себе домой для дружеского переубеждения. Там оказались поэты Марко Вешович и Иван Кордич. Эти сараевские литераторы были более известны тем, что каждое утро могли не проснуться в своих гостиных, чем своими литературными достижениями. Не из-за наследственной склонности к суициду, а потому, что даже секретари-машинистки на предприятиях писали лучше них. Они подробно объясняли мне, почему то, что я написал, плохо для кино. И делали это настолько убедительно, что я им почти поверил. Единственное, чего я не знал, так это почему они не помогли себе и не написали что-то такое, запоминающееся. Я кивал, соглашаясь с замечаниями этих парней. Ушел и не послушался их.

Я сделал «Долли Белл» по своей мерке.

Фильм снимался в восьмидесятых годах, после смерти Иосипа Броза Тито. Рокеры распевали: «Я люблю девушек в летних платьях»⁶². Повсюду разливалось заразительное чувство свободы. У Горана Бреговича уже был альбом в стиле «Новой волны». Желая прожить сто лет, он написал песню, в которой выразил отвращение к столетним. Появление группы "Zabranjeno pušenje"⁶³ и Элвиса Куртовича стало поистине революционным событием. Эта поп-музыка позволила наследникам «Травницкой хроники» и «Моста на Дрине» увидеть себя в своих произведениях, словно в зеркале. Таксисты, мясники и уличные продавцы чевапчичей с удовольствием смотрели «Сюрреалистов»⁶⁴. Они и представить не могли, что на самом деле смотрят на самих себя.

Сидран все чаще ходил в кафе «Парк». Перестал пить водку, навалился на виски. Тем временем он стал сценаристом кино и телевидения. Драма «Путешествие угрей в Саргассово море»⁶⁵ с треском провалилась. Многие утверждают, что режиссер Слободан Праляк из этих режиссерских провалов пестовал свои генеральские обиды и в конце концов во время войны разрушил старый мост в Мостаре.

Во время съемок «Долли Белл» Сидран не появлялся. Обиженный тем, что фильм снимался всего лишь по его идее, а не по сценарию, он погрузился в роль Бетховена. Он передал мне через сараевский «Вен»⁶⁶, что я всего лишь Герберт фон Караян. Он никак не мог понять разницу между поэтическим порывом и сценарием. Где-то в середине съемок, после ночной попойки в «Самеке», Сидран шатался по Бистрику в поисках съемочной группы «Долли Белл». Добрел до моста через Бистрицу и увидел кинокамеру, снимающую человека, висящего на мосту и орущего что-то невнятное. Мужчина был в одежде времен Османской империи, размахивал руками и вопил, а Сидран сбежал в кафе «Парк»…

Своим друзьям, которых он там застал, уже тогда он говорил, что в злодеяниях я превзошел Эйхмана, и кричал:

– Он испоганил мою автобиографию! – Так Сидран отзывался о «Долли Белл».

Какой-то осветитель с телевидения, боровшийся с похмельем в кафе «Парк», сказал ему:

– Авдо, дружище, да это ты видел съемки телефильма «Килим» режиссера Ацы Евджевича⁶⁷!

Он только отмахнулся и добавил:

– Ничего не хочу слышать, мне прекрасно известно, кто он такой!

Сидран писал все меньше и все чаще делился своими мыслями с друзьями. Шепотом поверял им величайшую правду жизни.

– То, что вы видите, – говорил он, уперев в себя указательный палец, – это не весь Авдо. Это на девяносто девять процентов страх и только один процент Авдо Сидрана!

Теперь я уверен, что в окружении Сидрана оказались парни, которые позднее собрались вокруг журнала «Вокс»⁶⁸, издания мусульманской молодежи ханджарской ориентации⁶⁹. Потому что никто не трудился над страхом Сидрана так самоотверженно, как эти молодые интеллектуалы. Лишь позже, когда разразилась война, этот страх сработал по рецепту Андрича. Великий писатель говорил, что «…страх в этих странах посеян, как зерно, – вовремя, по плану, с хорошим знанием почвы и всех условий, заботливо сохранен и выхожен и теперь приносит плоды»⁷⁰, а Сидран все больше становился образом и воплощением этой идеи Андрича. Подавляя страх, о котором сам же и говорил, он сильно отдалился от героев собственных произведений. Репетировал роль актера-эпизодника в своей собственной жизни и усвоил основной урок титоизма: «Не придерживайся принципов, а то закончишь как Владо Петрович». Уже тогда он примерял на себя роли второстепенных персонажей из своих литературных произведений. Никак не мог смириться с тем, что Микулич не принял его во враги.

Незадолго до Олимпиады⁷¹ Сидран сочинил стихотворение для Микулича, желая стать ему другом, раз уж не получилось врагом. Коллега Вешович оправдывал его, говоря, что его жизнь с Шахбазой стала невыносимой. Несмотря на развод, Сидран продолжал жить с ней, и именно тогда, как утверждает Вешович, его терпение лопнуло. Он хотел получить от муниципалитета квартиру и наконец расстаться с женщиной своей юности.

Несмотря на стишки, посвященные Олимпиаде и Микуличу, он не получил квартиру, ради которой и создал эту поэтическую миниатюру. Микулич не желал забыть ему слова Владо Петровича: «Я больше люблю русское дерьмо, чем американский пирог». В Сараеве уже тогда возникло подозрение, что эта идея о дерьме и пироге была завезена откуда-то из черногорских гор. Многие утверждают, что он позаимствовал эту несчастную фразу у Марко Вешовича. Вот почему сегодня, задаваясь вопросом, почему во время войны Вешович ему был близок, а Тонтич – далек, я понимаю, что это связано с шекспировской драмой, которую несет в себе эта фраза. И их общей потребностью привязаться к дерьму и пирогам. Перед войной Вешович выступал в Требинье перед шестью тысячами членов СДС⁷² и взволнованно рассказывал, что именно на этой сцене он нашел смысл жизни. Тонтич же с самого начала испытывал презрение к СДС. Только когда Караджич и Колевич открыли огонь с холмов, Вешович возвращал книги и писал об их жестокости, разгневанный тем, что они вовремя не намекнули ему уехать из Сараева. От страха перед сараевцами отмывался от грехов. Уверял их, что американский пирог ему милей отцовского дерьма. Рядом с Сидраном находился представитель агрессора, мыслящий как жертва. Стевану (Тонтичу. – Прим. ред.) же помочь никто не мог.

Уже в том далеком восемьдесят четвертом Сидран был готов отказаться от дилеммы о русском дерьме и американском пироге. Или перебросить эту фразу обратно Вешовичу, как горячую картофелину.

По ночам он потел и разговаривал во сне:

– Убей меня бог, куда мне возиться с чужим дерьмом, что не так с американским пирогом?

Он никак не мог убедить комиссаров от культуры, что это говорит не он, а его герой. Они знали, что тот, кто любит русское дерьмо больше американского пирога, подрывает равновесие холодной войны, лучшими учениками которой были Югославия и Тито.

Вскоре на страницах загребского журнала «Око» он опубликовал стихотворение о Тито, в котором восхвалял маршала. В стишках говорится о величайшем сыне нашего народа, которому в какой-то африканской стране за обедом предложили воробья. Будучи человеком с добрым сердцем, Тито воробья есть не стал. Потому что, как говорит поэт и герой его произведения, воробьи – это птичьи пролетарии. Но и это не помогло. Правда, тогда он (Сидран) наконец попал в школьную программу. Но по-прежнему продолжал жить в однокомнатной квартире в Ченгич-вилле. В доме, отличавшемся от других тем, что был облицован алюминием. Для него это представляло особую проблему. Он воспринимал этот изоляционный материал как объятия Шахбазы. Алюминий был сибирским изобретением. По иронии судьбы в результате именно Марко Вешович переехал в эту квартиру и прожил там до самого начала войны. Так настоящий автор идеи о русском дерьме и американском пироге попал точно по адресу. В объятия сибирского алюминия.