Czytaj książkę: «Тедди»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Виктория Сайфутдинова

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Елена Чудинова

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: RetroAtelier / iStock / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 by Emily Dunlay

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Бетти Луиз;

прости, что так долго

И маме с папой – спасибо вам за все

Она не подозревала, что когда водосточные трубы засорены, то от дождя на плоских крышах образуются целые озера, и жила спокойно до тех пор, пока в стене своего дома случайно не обнаружила трещины.

ГЮСТАВ ФЛОБЕР. Госпожа Бовари¹

Пролог

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

Завтра, а может, послезавтра, все узнают о том, что я сделала. Узнают, кто я.

Первыми за мою историю возьмутся итальянские желтые газеты Gente и L'Espresso, потом обо мне напишут в Лондоне – в Mirror и Sun. По подводным кабелям она пересечет Атлантический океан (воображение рисует уродливую донную рыбину, в ужасе разевающую косозубый рот, когда мимо проносится свидетельство моей греховности), и, когда выползет из моря в Нью-Йоркской бухте или Чесапикском заливе, эта сплетня перерастет в нечто гораздо более опасное – станет настоящей новостью.

New York Times, Washington Post… Этим дело не кончится, моя история отправится дальше на запад страны, выйдет в Dallas Morning News и LA Times. На званых ужинах, в барах после работы, на деловых встречах от Нью-Йорка до Голливуда – мое имя будет у всех на устах, пережевано и проглочено вместе с колотым льдом и коктейльными вишенками в «Джулепах» и «Манхэттенах».

И когда эта история зазвучит голосом такого авторитета, как Уолтер Кронкайт из вечерних новостей, до меня точно кто-нибудь доберется.

Все это, разве что более сумбурно и бессвязно, я рассказываю мужчинам, сидящим напротив на моем чудовищном терракотовом бархатном диване.

Вообще, диван не мой – будь на то моя воля, я бы попросила обшить его тканью букле приятного нейтрального оттенка. Или одним из тех блестящих мятно-зеленых венецианских дамастов, что я видела в отеле «Чиприани». Мы с Дэвидом как-то останавливались там на одну ночь, под конец нашего медового месяца. Потягивали «Беллини», глядя на Венецианскую лагуну, и плавали в прекрасном бассейне с морской водой под открытым небом; с территории отеля даже видна площадь Святого Марка. Жаль только, что летом весь город пахнет болотом. Все равно что жить у реки Буффало-Байу в Хьюстоне.

Но диван не мой, впрочем, как и все остальное в этой квартире, – когда я въехала, вся мебель уже была. Наверное, в этом тоже кроется одна из причин случившегося: в Риме я так и не смогла почувствовать себя дома.

– Послушайте, – произносит мужчина пониже ростом, прерывая мой бессвязный поток слов. Я вдруг осознаю, что все это время рассуждала вслух. – Миссис Шепард, прошу вас, постарайтесь не волноваться. У нас просто дружеская беседа, поэтому рассказанное вами не покинет пределы этой комнаты. Мы лишь пытаемся понять, что вчера произошло.

– Стандартная процедура проверки… – начинает второй, высокий мужчина, но коллега быстро прерывает его взглядом, в котором читается предостережение.

– Отнеситесь к этому разговору как к интервью, – говорит низкий. – Для какого-нибудь журнала. Скажем, «День из жизни леди» или «Дома у женщины».

– Правильно будет «День из жизни женщины», – отвечаю я, – и «Дома у леди». – И оба гостя на какое-то время замолкают.

Различать их непросто: оба одеты, как Дэвид, в белые рубашки с черными галстуками, однако их костюмы, сшитые по итальянским лекалам, гораздо у́же по крою, чем свободные американские костюмы Дэвида, которые он носит и здесь; как и Дэвид, оба щеголяют очками в темной оправе, водруженными на их непримечательные носы. И у них одинаково стриженные каштановые волосы.

– Простая формальность, – нарушает тишину высокий мужчина. – Бюрократия. Нам бы восстановить цепочку событий, только и всего. Так что, миссис Шепард, прошу вас. Расслабьтесь. Выпейте немного. У нас просто дружеская беседа.

Я вдруг понимаю, что, если бы до их прихода не успела снять вечернее платье, они бы увидели пятна крови. Тогда беседа уж наверняка потеряла бы дружеский тон.

Я не сразу осознала, что случилось: соцветия лиловых пятен на синем шифоновом платье, прекрасные потемневшие золотистые бусины вокруг рукавов и воротника. В моем представлении кровь должна быть красной, но она, подобно краске, смешалась с цветами моей одежды. Лишь заметив у себя на ладонях яркие, неопровержимо алые мазки, я все поняла.

Оказавшись дома, я сняла платье, скомкала его, как использованный бумажный платок, и оставила лежать на полу в спальне, потом переоделась в синие джинсы («брюки рабочего», как презрительно назвала бы их моя мать) и неглаженую белую рубашку Дэвида (неглаженую, конечно, потому, что ее не погладила я).

А ведь у нас с этими мужчинами почти одинаковые рубашки, вдруг понимаю я.

Стоит им отправиться в спальню и немного осмотреться, поднять с пола грязные полотенца и вещи, как они быстро отыщут кровавое платье.

Я никогда не умела заметать следы. Когда что-то идет не так, все написано у меня на лице.

В конце концов все вскроется, потому что сейчас все возьмутся выяснять правду. Дэвид и его люди, Госдепартамент США, моя семья и даже эти треклятые русские. Подтянутся журналисты. Уже вижу, как некий неугомонный молодой репортер летит сперва в Даллас, потом в Вашингтон, вынюхивает. Заглядывает под каждый камень и находит всех моих гадких червячков.

Произнеси я это вслух, мужчины в костюмах сказали бы, что во мне говорит мнительность. Что я сама говорю как помешанная – как те чудики, заявляющие о заговоре вокруг отчета об убийстве Кеннеди.

Но правда в том, что моя бдительность, напротив, почти всегда дремлет. Есть у меня отвратительная привычка верить людям на слово и полагать, что я единственная волчица в овечьей шкуре. Из-за этого я частенько испытываю страх и чувство вины. Но теперь-то я сумела залезть под кожу всем овцам в стаде и могу сказать с определенной уверенностью: натура у них преимущественно волчья.

Я беру бокал – бурбон Дэвида, налитый на два пальца, – и делаю глоток, как мне и посоветовали. Своим невозмутимым гостям я тоже предложила выпить – когда они возникли на пороге нашей квартирки и негромко постучали, зная, что я открою, ведь выбора у меня все равно не было, – но они отказались. Наверное, посчитали, что им лучше сохранять ясность ума.

От резкого запаха бурбона у меня слезятся глаза, я тру их и замечаю, что размазала макияж и сорвала накладные ресницы, оставшиеся с вечеринки. Я берусь за легкие, как паутинка, волоски – бренд Andrea, на сто процентов натуральные европейские ресницы, – и начинаю отклеивать.

«Ребенок в душе́» – так называется эта модель; на рекламной страничке, которую я видела в журнале «День из жизни женщины», были изображены ресницы самой разной длины и формы, а над ними надпись полужирным черным шрифтом гласила: «Какая ты женщина?».

Я чувствую, как нежная кожа век на мгновение приподнимается над глазными яблоками, когда я тяну за клейкую ленту, и один из мужчин – тот, что повыше, – глядит на меня в полном ужасе. Наверное, я сейчас похожа на зомби из фильма «Ночь живых мертвецов», эдакая охотница за человечиной.

– Лиз Тейлор тоже такие носит, – заявляю я в свою защиту.

Мужчины лишь молча пялятся.

Телефон на стене в маленькой кухне начинает трезвонить как сирена, и ведь стоило ожидать, что кто-нибудь позвонит, но я все равно подпрыгиваю на месте, вздрагиваю и чувствую на себе взгляды мужчин, ловящих каждую мою неосторожную эмоцию, пока после седьмого звонка низкий наконец не снимает трубку.

Мать, наверное, пришла бы в ужас: она всегда считала, что брать нужно после третьего звонка, если вообще собираешься отвечать.

А мужчина меж тем ничего и не отвечает – никакого «квартира Шепардов, Тедди у аппарата», как я обычно щебечу в трубку; ни даже скупого «здравствуйте». Просто молча слушает, что говорят на другом конце провода.

– Кто это? – спрашиваю я.

Телефонный провод раскачивается и упруго подпрыгивает, как выпущенный из плойки локон, а мужчина, прижимая к уху трубку, глядит на меня. Со своего места я слышу лишь приглушенное бормотание, но вижу, как уголки его губ опускаются до прямой линии, а потом ползут вниз. Наконец, поморщившись, он произносит: «Принято» – и с едва слышным щелчком вешает трубку обратно.

– Кто это? – повторяю я. – Все хорошо?

Мужчина на секунду отводит взгляд вправо – по словам Юджина, так делают лгуны, прежде чем соврать, – и отвечает:

– Конечно, миссис Шепард. Все в полном порядке. Как я уже сказал, у нас просто дружеская беседа.

– А теперь, – добавляет высокий, – расскажете нам все с самого начала?

– Я этого не хотела, – говорю я, и он с любопытством наклоняет голову.

– Не хотели чего?

Не хотела почти ничего из этого – ничего из того, что натворила за свою жизнь. Так с чего же начать рассказ?

1. Даллас

Январь – май 1969 года

На первое свидание Дэвид пригласил меня в «Стейки и морепродукты Артура». Я часто вспоминаю тот вечер, обдумываю его события снова и снова, как жемчужница обволакивает слоями перламутра попавшую в раковину песчинку. Пытаюсь увидеть тревожные звоночки.

Но это было обычное свидание – по крайней мере, мою жизнь оно не перевернуло. Я даже не влюбилась. Он показался мне неловким и непривлекательным – очки в роговой оправе и оттопыренные уши, выступающие по бокам головы как паруса. Они были мясистыми и как будто поломанными, как у боксеров, только вот Дэвид не боксер. Не хочу сказать, что он не опасен, просто имеет собственные способы борьбы, и руки для них не нужны.

Надо сказать, сейчас я стыжусь впечатления, которое составила о нем при знакомстве. Как безжалостно я судила его по вещам, на которые он не мог повлиять. Позже у меня появится достаточно причин осуждать его, но тогда я этого не знала.

Моя кузина Марша убедила своего мужа, давнего приятеля Дэвида из Висконсинского университета, дать Дэвиду мой номер. По-видимому, он тогда прилетел в Даллас по государственным делам, проделал долгий путь из американского посольства в Риме, и у него совсем не было знакомых в городе, чтобы выйти куда-нибудь поужинать, – точнее, как я узнала позже, никого, кроме Марши и ее мужа, а поскольку Марше Дэвид показался холодным и отталкивающим, она решила не тратиться ради него на няню. И потому вспомнила обо мне.

Марша вечно пыталась с кем-нибудь меня свести. «Вы отлично друг другу подходите, – сказала она по телефону, предупредив, что он может позвонить в любую минуту. – Вы двое – самые завидные холостяки, которых я знаю».

Я была очень красива – и, чтобы вы знали, я говорю это не из самовлюбленности; люди часто делали мне комплименты. И делают до сих пор, так что, казалось бы, свидания должны были даваться мне легко. Но в Далласе все красивы, а мне было уже тридцать четыре, и все другие мужчины, с которыми знакомила меня Марша, отзывались обо мне как об отчужденной, замкнутой и странной – «твердом орешке», что всегда меня удивляло, ведь я почти всегда чувствовала себя нежной сердцевиной без скорлупы, легкой добычей для любой пробегающей мимо белки. Марша всегда охотно делилась со мной этими отзывами, словно сообща мы могли бы изменить мое поведение. «Не будь такой напряженной, Тед, – повторяла она. – Расслабься немного».

И в тот вечер я расслабилась. Распустила длинные волосы, небрежно начесала на макушке, как у Джин Шримптон на обложке Vogue. И повторила один из ее образов – платье-футляр из шелковой чесучи с прямоугольным вырезом, огромные серьги с горным хрусталем и серебряные лодочки. Оставалось шесть месяцев до моего тридцатипятилетия, и до тех пор я была намерена найти себе мужа; все в моем окружении одобряли этот план.

«Некоторые женщины с возрастом становятся лучше, как вино, а некоторые киснут, как молоко», – любил повторять дядя Хэл, когда я наконец взялась искать себе мужчину. Он говорил это каждый раз, как кто-нибудь приглашал меня провести выходные за городом. Но никогда не спешил уточнять, что мне повезло оказаться первым типом женщин, из чего я делала вывод, что, по его мнению, уже начала закисать. «Еще не поздно, – великодушно улыбалась мать. – К тому же ты такая очаровательная девушка».

– Я свожу вас на ужин, – сказал Дэвид по телефону, когда наконец позвонил мне двадцать третьего января, через два дня после переговоров с авиакомпанией «Брэнифф» по поводу ее расширения в Италии. «Свожу вас» – звучало так, будто он заедет за мной и проведет до самого столика. Но потом Дэвид сообщил мне место и время, и я поняла, что он хочет встретиться уже там. Как назло, несколькими днями ранее папа отвез мою машину в сервис, а на такси мне едва удалось бы наскрести денег под конец месяца. Снова просить у родителей было бы некрасиво, а сослаться на свое необеспеченное положение, как какая-нибудь стюардесса или секретарша, и попросить Дэвида за мной заехать тоже бы не получилось, поскольку я работала в Фонде Хантли, а такой деятельностью обычно занимаются те, у кого уже есть деньги, – хотя на самом деле я ничего не зарабатывала.

Естественно, ничего этого он знать не мог, но это было и неважно, ведь обычно все происходило иначе. Со временем я усвоила, что Дэвид всегда такой – держится излишне самоуверенно, что странно, учитывая, какое первое впечатление он производит, но теряется и тушуется, когда дело доходит до деталей.

Печально: хочется, чтобы мужчины, провозглашая себя хозяевами вселенной, вели себя соответствующе, обладали полным контролем над миром, которому приносят столько вреда, но потом они забывают подарить помощнице розы на день рождения или не могут правильно произнести hors d'œuvres².

Все, что я знала о Дэвиде, когда мы встретились с ним в ресторане: он госслужащий и ему нравится бурбон, – и оба этих факта я услышала не от него. О государственной службе мне рассказала Марша, а о бурбоне поведал ее муж Рой, выхвативший трубку, чтобы поделиться омерзительной историей о вечеринке студенческого братства в Мэдисоне пять лет тому назад. И все же я потратила на подготовку несколько часов, постаралась навести красоту. Таков был мой расчет: если буду соглашаться на каждое свидание и преподносить себя безупречно, в конце концов один из кавалеров захочет оставить меня при себе.

Только вот с математикой у меня плохо. Иначе бы, наверное, я не оставалась под конец каждого месяца с суммой, которой не хватает даже на поездку на такси.

Помню, как плакала из-за неудавшейся укладки в ванной своей небольшой квартирки, которую папа подарил мне после выпускного, а мама украсила шелковыми шторами от Salamandré и обставила спальным гарнитуром от Weir. Как думала все отменить, когда расковыряла прыщик на щеке, и он закровоточил, и пришлось прикладывать кусочек салфетки, чтобы остановить кровь, как делают мужчины во время бритья, и не испортить макияж. Образовавшаяся позже корочка пару дней выглядела как родинка, пока не отпала. Даже остался шрамик.

В итоге я добиралась до ресторана на автобусе и опоздала на полчаса. Попыталась кокетливо отшутиться, изобразить независимость и беззаботность, но поняла, что Дэвид раздражен, по тому, каким тоном он сказал: «Ничего страшного» – и как улыбнулся, стиснув зубы, и от этого мне захотелось немедленно уйти. Я уже все разрушила – испортила свидание, на которое, может, даже и не хотела идти, и теперь неважно было, высижу ли я до конца вечера, ведь потом я в одиночестве вернусь в свою квартирку на Тертл-Крик, к изысканным цветистым шторам, с мыслями о том, что скольким бы мужчинам я ни ответила согласием, что даже если бы я отправилась не домой, а во «Французский уголок», «Библиотеку» или другие бары, куда ходила обычно, все мои дни всегда будут заканчиваться вот так, пока наконец близкие не смирятся с тем, что мне больше нет смысла жить одной, и передо мной снова не распахнутся двери родительского дома. Я вернусь в свою старую детскую в особняке на Беверли-Драйв, где, вероятно, и умру.

– Похоже, девушки из семьи Хантли не могут позволить себе настоящие бриллианты, – заметил Дэвид тем вечером, указав на мои серьги, после того как мы попросили напитки. – Разве что на вас настоящие алмазы размером с голубиное яйцо. Или, может, это ваш фонд приобрел алмаз Хоупа? Вас в последнее время не преследуют несчастья?

Значит, Марша рассказала Дэвиду о моей семье. О семье со стороны матери, если быть точнее: папа сколотил неплохое состояние на скотоводческих фермах в Техасском выступе благодаря тому, что в тех землях нашли месторождения нефти, но мамина семья владела доброй половиной Далласа. Правда, так было раньше, в старые времена, прежде чем они все распродали и занялись инвестициями. Теперь им принадлежала крупнейшая в Техасе коллекция изобразительного искусства – тот самый фонд, который взял меня на «работу», а отец моей кузины Марши, дядя Хэл, был сенатором.

И все знали, что однажды он станет президентом, – как только закончится срок Дика Никсона. Мой дедуля когда-то был губернатором, и после смерти его именем назвали перекресток в Хьюстоне. Деньги семейства Хантли способствовали важнейшим победам партии в городах и штатах по всей стране, не говоря уже о строительстве мужского общежития в Техасском аграрно-техническом университете и нового стадиона в моей альма-матер – Южном методистском университете.

Шутка Дэвида устарела: тогда алмаз Хоупа уже не был выставлен на продажу, а любой, кто смотрел выпуск «Звездных тезок» с братьями Маркс, знал, что проклятье не более чем слух, но Дэвид никогда не поспевал за подобными вещами. Его интересовали лишь новости политики, его любимой музыкой был джаз двадцатилетней давности, а просмотр телевизора и походы в кино не приносили ему никакого удовольствия.

Тогда, конечно, я ничего этого не знала, но понимала, что он пытался очаровать меня своей дерзостью – и совершенно не преуспел ни в том, ни в другом. Это расположило меня к нему. Со временем, узнав меня ближе, Дэвид все же научился задевать меня за живое.

Я рассмеялась. А потом, отвечая на вопрос, как я провела день, рассказала о Фонде Хантли, и, вместо того чтобы уколоть меня замечанием о том, что я не вылетаю из родительского гнезда, как однажды сказал другой мой кавалер, пилот «Брэниффа», Дэвид ответил: «Значит, вы редкая и прекрасная особа, коллекционирующая редкие и прекрасные вещи». И этого было достаточно.

Достаточно для еще четырех коктейлей, фирменного жаркого из креветок, кальмара и говядины и закуски в виде полдюжины мелких балтиморских устриц на каждого («Устрицы в Техасе, – сказал Дэвид. – Что ж. Поглядим») и для того, чтобы в конце вечера я отправилась к нему в отель «выпить рюмочку на ночь».

А после, утром, когда я в панике проснулась в его номере в «Стэтлер Хилтон», сокрушаясь, что об этом узнает Марша, узнают остальные и все поймут, какая я на самом деле, ему достаточно было обнять меня, нежно погладить по спине под одеялом и сказать: «Прости, мне не стоило приглашать тебя. Понимаю, для тебя это впервые».

Вот так, решив немного расслабиться, я его и обманула.

Я всегда была настороже на свиданиях с друзьями друзей или друзьями семьи, но в общем смысле осторожности мне недоставало. Вопреки убеждению Дэвида, я вовсе не была неопытной. Но позволила себе принять его утешения, поскольку в ужасе представила себе иной исход событий, как все услышат о случившемся и что скажут, а еще потому, что на меня уже начинал давить груз упущенного времени, да и Дэвид мне действительно понравился – как очаровательно краснели его щеки и как он тихонько вздрагивал, когда я проводила кончиками пальцев по его широкой потной спине.

Когда мы поцеловались на прощание – после того как заказали кофе в номер и на удивление комфортно ополоснулись вместе в тесной душевой кабине, – Дэвид сказал, что вечером улетает в Рим, но вернется через две недели и хотел бы свозить меня в Старый город Варшавы.

А до тех пор он звонил мне ежедневно, несмотря на международные тарифы и на то, что нам особо и не о чем было говорить. И все же Дэвид каждый раз звонил в одно и то же время и как минимум пять минут висел на линии, пусть одна-две из них и проходили в долгой тишине. «Когда звонишь из посольства, плату не берут», – объяснил он, когда я заметила, что подобные разговоры наверняка слишком дорого обходятся. Еще он сказал, что не может обсуждать свою работу по телефону, а я совершенно ничего интересного не могла рассказать о своей жизни, поскольку его ограниченный интерес к коллекциям фламандской скульптуры эпохи Возрождения и живописи французских импрессионистов быстро исчерпался, так что мы довольствовались разговорами о погоде (нормальная) и последних событиях в мире (все плохо: оползни, пожары, казни, русские что-то затевают, Вьетнам).

Так прошли две недели, после чего Дэвид снова приземлился в далласском аэропорту Лав-Филд, откуда на арендованном автомобиле отправился прямиком ко мне в квартиру и сообщил, что, по правде говоря, в этот раз у него никакой работы в Далласе нет и он просто прилетел повидаться. И свозить меня куда-нибудь поужинать, так что, похоже, необходимость добираться на первое свидание своим ходом возникла случайно, а может, судя по регулярным звонкам, он просто решил, что теперь несет за меня ответственность.

Подругам я рассказала о Дэвиде лишь после второго свидания, хотя и это казалось преждевременным – у меня пока не было уверенности в том, что наши отношения перерастут во что-то большее.

– Допустим, а выглядит-то он как? – спросила моя подруга Элинор, когда я заметила, каким надежным и педантичным он оказался. – Что ты чувствуешь рядом с ним?

Я ответила, что для мужчины у него на удивление мягкая кожа и что он заморгал как котенок, когда я сняла с него очки, чтобы поцеловать его. Потом попыталась описать его уши, которые теперь воспринимала как особенность, которая мне в нем очень нравится, и Элинор сказала:

– Ты словно найденного кота описываешь.

После третьего свидания и еще двух недель на телефоне Дэвид спросил, смогла бы я жить в Риме. Довольно затратно летать ради каждой встречи на другой континент, объяснил он. Сейчас я понимаю, что до этого он рассматривал свои визиты как инвестицию.

– Ты не можешь просто взять и переехать в Италию, – сказала Элинор.

– И уж тем более без кольца на пальце, – заявила Марша.

Поэтому на четвертом свидании, на котором мы просто прогулялись до «Эль Феникс» за энчиладами и вернулись в отель, чтобы заняться любовью, я сказала Дэвиду все как есть, и спустя пару недель мы поженились в ратуше.

Все случилось так быстро, что на пышную свадьбу или венчание в церкви времени не хватило. Так сказала мама, хотя было ясно, что на самом деле она посчитала меня старой для подобных вещей.

О свадьбах всех моих подруг писали в Dallas Morning News, к сообщениям об их новообретенных фамилиях прилагались фотографии в белом платье. Но когда тебе тридцать четыре, никто за тебя не радуется. Матери было бы стыдно увидеть подобное объявление о моей свадьбе. Как нелепо бы это выглядело: я в пышном белом платье и фате шагаю к алтарю методистской церкви Хайленд-парка, а гости приносят запакованные подарки – сервизы, чаши для пунша и серебряные самовары – на празднество в загородном клубе.

После тридцати не принято облачаться в традиционный свадебный наряд, говорила мама, а мое белое платье дебютантки на меня уже не налезало, поэтому она купила мне костюм от Олега Кассини – свободного покроя, цвета «бледное золото», невыгодно сливающегося с моей кожей, что неудивительно, учитывая ее оттенок, и пару туфель цвета, который продавец в «Нейман Маркус»³ назвал лютиковым желтым, а дядя Хэл в подслушанном мной разговоре окрестил цветом кошачьей мочи. Меня развеселило ошарашенное лицо Дэвида, когда он увидел, что сталось с его невестой, вышагивающей по коридору второго этажа ратуши – жалкому подобию церковного прохода к алтарю, – но ему не нравилось, когда я смеялась над шутками, которые придумал не он, поэтому я сдержалась.

Мы с Дэвидом решили, или, скорее, это было решено за нас, что, раз уж мы переезжаем в Рим и начинаем новую жизнь, всем остальным – подарками, послесвадебными бранчами, традицией переносить невесту через порог нового дома – можно пренебречь. Поэтому после ратуши был скромный праздник в особняке на Беверли-драйв, и его хватило, чтобы официально заявить: мы с Дэвидом отныне «единая плоть» и никто нас «не разлучит».

Честно говоря, я была бы рада подаркам. Мне бы хотелось получить набор бокалов от Baccarat, какой подарили на свадьбу Элинор. Отправиться с мамой за столовым серебром и самой выбрать узор, чтобы потом на каждый праздник докупать ложки, вилки для устриц или нож для торта. Но мы не могли ничего с собой взять, да и складывать все это было некуда.

Ничего страшного, конечно. Мне не нужны были все эти тарелки и украшения. И все же, возможно, купи мы дом и заполни его вещами, все бы выглядело реальнее. Если бы тогда нам достались все прелести свадьбы, а не одно название, быть может, все не закончилось бы так, как закончилось.

Когда я была маленькой, Сестрица – моя тетя, при крещении ей дали имя Сесилия, но все звали ее Сестрица, – любила цитировать Генри Дэвида Торо: «Все хорошее в мире безумно и бесплатно».

Сестрица – младшая сестра мамы, дядюшка Хэл – старший брат, так что Сесилия Хантли, как свойственно всем младшим детям, не имела ни малейшего стремления вписываться в рамки. Она так и не вышла замуж и не устроила свою жизнь; когда в День благодарения или на Пасху кто-нибудь спрашивал, встретила ли она достойного мужчину и не ходила ли в последнее время на свидания, она отвечала: «Да нет, никого примечательного», а мама качала головой и ворчала, что, мол, сейчас все вообразят себе, что Сесилия встречается со множеством людей.

Она жила то в отелях Биаррица, то на яхтах в Эгейском море, иногда гостила у богатых подруг в квартирах на рю-де-ля-Пэ. Однажды тетя сказала мне: «Холодильниками и хорошим фарфором они пытаются тебя привязать, навесить столовое серебро, как якорь на ногу». Она не уточняла, кто такие «они», но заявляла, что брак и домохозяйство – ловушка для женщин, и мама пыталась усмирить ее каждый раз, как ловила на подобных рассуждениях, но порой, когда я сравнивала мамину жизнь с Сестрицыной, было сложно не согласиться с тетиными доводами.

Обычно Сестрица приезжала погостить всего на несколько дней: «Один лишний денек в Далласе, – говорила она, – и я покроюсь сыпью» – и появлялась на пороге дома на Беверли-драйв со стопкой фотографий и сумкой сувениров из недавних поездок. Дни проходили ярче и хаотичнее, когда она была в городе; взрослые засиживались после ужина, смеялись и болтали, и даже Хэл выкраивал время, чтобы заехать и пообщаться с Сестрицей.

Единственным человеком, которого явно не воодушевляли ее визиты, была мама – Сестрица всегда каким-нибудь образом нарушала привычный порядок вещей в доме, и это сводило мать с ума. Помню, как-то летом Сестрица вернулась из Франции с красивыми шарфиками из набивного шелка для меня и мамы («Ей двенадцать, Сесилия, ей не нужен шелковый шарф», – сказала мама перед тем, как отобрать его у меня) и рецептом суфле с засахаренными фиалками («Такое есть только в Тулузе»), подаваемого с кремом из шампанского, объяснив, что, отломив кусочек, увидишь внутри цвета заката. Мягкий золотисто-бурый цвет запеченных яиц, муки и масла, сказала она, смешивается с тающими сиреневыми фиалками и бледно-персиковым молочным оттенком шампанского. Никогда еще я не слышала ничего столь прекрасного; даже не встречала таких слов в одном предложении. Засахаренные фиалки казались пищей для фей, а не для людей.

Мама позволяла нам есть десерты только по праздникам и почти не ела их сама, кроме как в третью субботу месяца – тогда после ужина она баловала себя одним шариком ванильного мороженого. Я ненавидела этот день, ведь приходилось наблюдать за ее растущим воодушевлением по мере того, как приближался вечер, то есть час мороженого, – словно маленькая собачка выплясывала вокруг стола, цокая когтями по полу, выклянчивая объедки.

Вот почему мама попыталась противостоять великому кулинарному замыслу Сестрицы, заявив, что мне ни к чему такие поблажки, но папа услышал и сказал: «Пусть девочка приготовит свое мудреное пирожное». Так что в ту субботу мы с Сестрицей провели полдня на кухне, смешали и запекли суфле, пусть и потерпели неудачу дважды, запутались в рецепте и, хохоча, запрятали подальше несколько липких фиолетовых комков.

Но в конце концов тетя оказалась права: когда мы разрезали десерт, он был рассветных оттенков, прекрасного нежно-сиреневого цвета, переходящего в оранжевый и золотой, и даже папа с дядей Хэлом за ужином отметили, как здорово у нас получилось и каким интересным и странным суфле было на вкус.

– Как будто в рот налили духов, – сказал папа, – но, знаешь… Мне вроде бы даже нравится.

А мама сидела, глядя на все это, и говорила: «Нет, спасибо», когда мы предлагали ей кусочек, а когда грязную посуду убрали, ее порция единственная осталась стоять на столе, и я на какое-то время забыла об этом, потому что пора было ложиться спать, а папа с дядей Хэлом закурили сигары и принялись рассказывать грязные анекдоты и забавные истории, как всегда бывало на подобных семейных ужинах. Сестрица захотела почитать привезенные журналы на крыльце, а мама сказала, что неважно себя чувствует и ляжет пораньше.

Улегшись в кровать, я долго не могла уснуть и подумала: а вдруг внизу еще стоит та порция суфле, вдруг ее решили оставить на завтра? Поэтому я прошмыгнула на первый этаж, зная, что взрослые еще долго будут заниматься своими полуночными делами и вряд ли меня заметят, но в кладовой дворецкого уже горел свет, и я увидела, как мама в своем строгом стеганом халате, который она носила круглый год, и даже в летнюю жару, нависла над тарелкой с суфле и руками пихала его себе в рот, облизывая пальцы.

Я вспомнила, что сегодня должен был быть вечер мороженого, а значит, своим модным суфле мы нарушили ее ритуал, и почувствовала, что стала свидетельницей того, что мне видеть не следовало, но помимо этого ощутила еще одно непонятное мне тогда чувство – думаю, это было легкое отвращение.

Я пошла искать Сестрицу и обнаружила ее на крыльце со стопкой журналов, ее темные волосы («Цвета вороньей грудки», – сказал однажды папа, отметив, как сильно они не похожи на мамины; «Не говори "грудка"», – ответила мама) уже были закручены в бигуди, она взяла Harper's Bazaar («Харперс брасьер»⁴, как, к маминому ужасу, часто называл его папа) и показала мне девятистраничную подборку модных летних образов – «легкие вечерние платья для женщин всех возрастов, которые можно носить в любой компании». А потом мы восхищались несравненной Дориан Ли на обложке Vogue.

– Какая элегантная женщина, – сказала Сестрица. А потом заговорщическим тоном: – Кстати, она тоже из Техаса. И носы у вас похожи.

Сестрица рассказывала мне о других лакомствах, которые мы могли бы отведать, об ароматах и одежде, которую она хотела бы привезти из-за границы. По ее словам, во Франции было все, чего пожелает сердце, даже после войны. Мне захотелось отправиться в Париж и вкусить все это. Захотелось попробовать деликатесы, которые тетушка описывала в свои прошлые визиты и которые были так от меня далеки: сладкий и обжигающе кислый вкус лимончелло, тушеное мясо и специи из Марокко и Египта, чьи названия я даже никогда не слышала. Но не только вкусы и запахи – еще увидеть пирамиды, Сфинкса. Пройтись по суку (то есть рынку) в Марокко, зайти в каменные соборы Италии и Франции. Посетить музеи, парки и дворцы Старого Света.

В детстве я долгое время восхищалась ею и мечтала прожить такую же беззаботную, ничем не ограниченную жизнь. Но ко времени знакомства с Дэвидом уже намерена была остепениться. Хотела полный дом вещей, которые стали бы моим якорем, чтобы течение не унесло меня слишком далеко. Как в конце концов случилось с Сестрицей.

И все же, когда Дэвид решил перевезти меня в Рим, маленькая и опасная часть меня подумала: вот оно. Вот мой шанс увидеть, прикоснуться, попробовать мир на вкус – понять его и вобрать в себя – так, как это делала Сестрица. Я играла с огнем и осознавала это, но не могла подавить то чувство, взволнованно, вероломно пульсирующее в глубине моего подсознания, пока набивала сумки всем, что понадобится мне в новой жизни в статусе жены Дэвида – комплектами шелковых сорочек с пеньюарами в пастельных тонах, яркими весенними платьями для вечеринок в саду и дамских бранчей, лаками, бигуди и кремами, – чувство, что я готовлюсь стать еще и некой другой Тедди, зажигательной авантюристкой, которая проснется во мне, когда придет время.

Подобные мысли следовало гнать от себя, а не увлекаться ими, поэтому в основном я старалась их не замечать. Но хотя бы позволяла себе радоваться морю – мы с Дэвидом должны были провести медовый месяц на Капри, после чего по живописному побережью отправиться навстречу нашей новой жизни в Риме.

Я бывала на Си-Айленде и в Палм-Бич, но Сестрица однажды отметила, что за границей вода другая. Никаких загородных клубов и полей для гольфа рядом с пляжем. Никаких одетых в пастельные тона семей с детьми, приехавших на летние каникулы. Тетя описывала синие волны, бьющиеся о скалистые берега, где некогда прогуливались Цезарь, Марк Антоний и Клеопатра. Она читала, что в древние времена там было видно самое дно моря – и обломки кораблей времен «Илиады» и «Одиссеи».

Однажды во время поездки в Палм-Бич мы спустились к воде помочить ноги, хотя стояла ранняя весна и было слишком холодно для купаний, и Сестрица сказала, что океан соединяет всех представителей человечества друг с другом, что он охватывает весь мир, соприкасается со всеми, и можно стоять на берегу и размышлять, что ты у края чего-то, что соединяет тебя с братьями и сестрами, и кем бы ты ни являлась, в этот миг ты вечна, ты не одинока.

Позже я сообразила, что эту свою философию она состряпала из трудов разных авторов-трансценденталистов, в основном Эмерсона и Торо, в ту недолгую пору, когда в годы войны училась в колледже, добавив щепотку того, что узнала за пару дней в красно-золотом буддистском монастыре на Тибете. Когда Сестрица пускалась в подобные рассуждения, мама с папой закатывали глаза, и, конечно, позже мы стали думать, что, может быть, она просто не в себе. Может быть, она верит, что жизнь заключена в каждом моменте, потому что все, что длится больше мгновения, утекает сквозь ее пальцы.

После церемонии бракосочетания, на вечеринке, дядя Хэл выписал нам чек на двадцать тысяч долларов, чтобы поставить нас на ноги, подмигивая Дэвиду со словами:

– Сынок, дай знать, если устанешь переводить чернила и захочешь заняться чем-то поинтереснее. Я бы помог тебе войти в сенат штата за два года и в конгресс за пять. – А потом, подумав, добавил: – Может, не в Техасе, с такими-то ушами. Но перевезем тебя куда-нибудь в Монтану. Тедди возражать не будет, как-нибудь проживет без своих «Нейман Маркус». Пять лет, гарантирую.

Дэвид улыбнулся, сжав губы, а я погладила его предплечье, подумав, что он напрягся из-за комментария по поводу ушей, а потом мы взяли деньги и замечательно провели время на Капри, или, во всяком случае, я, первые несколько дней, а оставшуюся сумму положили на общий счет на имя Дэвида для будущих нужд. Еще мама с Хэлом пообещали, что через несколько месяцев, на мое тридцатипятилетие, отдадут мне оставшуюся часть дедушкиного наследства, ведь теперь они могут быть за меня спокойны. Я обеспечила себе надежное будущее, доказала, что я не скисшее молоко, нашла мужчину, который будет помогать мне во всех делах, и еще не слишком стара, чтобы завести детишек. При первом знакомстве Дэвид им не понравился (дядя Хэл сказал папе, что «парнишка выглядит как побитый пес, когда улыбается»), но они посчитали, что у него может быть большое будущее в партии, если только хватит ума оставить госслужбу.

– Можем посмотреть дома в Джорджтауне, – сказала мама, помогая мне собирать сумки, – когда у Дэвида истечет срок полномочий.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Извините, миссис Шепард…

– Тедди, пожалуйста, – говорю я. – И вы до сих пор не сказали мне ваши имена.

Все-таки они мои гости. Правила приличия обязывают меня с ними познакомиться.

– Миссис Шепард, – решительно продолжает низкий мужчина, так и не представившись, – пожалуйста, погодите секунду. Говорите, сенатор Хантли, ваш дядя, выписал Дэвиду Шепарду чек на сумму двадцать тысяч долларов?

– Верно, – говорю я и собираюсь сделать еще глоток бурбона, но вдруг понимаю, что стакан пуст.

Я встаю и босиком – что, наверное, немного неприлично для хозяйки, мать бы не одобрила такого поведения, – мягко ступая по полу, подхожу к бару Дэвида.

– Уверены, что не хотите выпить?

Они не отвечают, но высокий мужчина что-то записывает в свой желтый блокнот, а потом поднимает на меня взгляд:

– Вы случайно не слышали, чтобы сенатор и ваш муж когда-нибудь упоминали, на что был выписан тот чек?

– Ах, – говорю я, снова опускаясь на потертый двухместный диванчик напротив своих интервьюеров, – это был подарок.

– В вашей семье принято преподносить такие дорогие подарки? – спрашивает низкий, и, кажется, я слышу в его тоне намек на нечто дурное. Усмешку, что ли.

Настоящая эмоция – это хорошо. Это мне на руку.

– Конечно, – говорю я, – к тому же подарок предназначался и мне тоже. По крайней мере, я так думала. Тот чек подарили нам обоим. На новую жизнь.

– И это стало причиной некоторого разлада между вами?

– Ну, можно сказать, я никогда не умела обращаться с деньгами. Так что да, чек имел к этому отношение.

Я ожидаю, что один из них, например высокий, отпустит шуточку по поводу женщин и математики, но мужчины лишь обмениваются взглядами, а я не очень хороша в чтении между строк.

– Ладно, двигаемся дальше, – говорит низкий. – Когда вы прибыли в Рим?

– Я как раз подводила к этому.

Очень нетерпеливые мужчины, однако.

– Кстати, сегодня мой день рождения, – говорю я.

Потом смотрю на часы и вижу, что стрелки уже перешагнули за полночь, а значит, он уже прошел.

– Мы не сразу отправились в Рим, – добавляю я. – Сначала у нас был медовый месяц.

Возможно, мне кажется, но высокий мужчина вздыхает.

Однако меня не останавливают, поэтому я продолжаю рассказ.

2. Капри

Май 1969 года

Во время нашего свадебного путешествия дождь шел всего раз. Сначала было солнечно; мы, как обычно, собирались провести день в отеле «Песнь моря», потому что в нашем не было ни пляжа, ни бассейна. «Белый кот» был очаровательной городской гостиницей – говорят, Ингрид Бергман и Роберто Росселлини провели здесь буйные выходные, когда у них был роман, а в одном интервью я прочитала, что «Белый кот» был любимым местечком Софи Лорен на Капри, – но гостиница находилась в глубине острова, поэтому чаще всего мы с Дэвидом принимали солнечные ванны у бассейна под открытым небом на пляже «Песни моря».

Мне очень нравилось гулять по городку до отеля и обратно; нравились низенькие, безупречно белые, а иногда ярко выкрашенные виллы и отели с маленькими балконами, обвитыми виноградными лозами или украшенными цветочными кашпо. Вдоль гавани располагались многоквартирные дома на три-четыре этажа, и я представляла, как здорово было бы жить в одной из этих небольших квартирок – всего пара комнат на берегу моря, каждое утро просыпаешься с рассветом, а по ночам наблюдаешь за сказочными огоньками проплывающих вдалеке кораблей.

Я часто так делала: когда гуляла или ехала за рулем и видела какой-нибудь домик или чью-то квартиру, представляла себя там. Думаю, я унаследовала эту мечтательность; бабуля – мать моего отца, не связанная с семейством Хантли, – коллекционировала маленькие керамические домики, которые стояли у нее на подоконнике рядом с кухонной раковиной: в викторианском стиле, американский кейп-код, испанская асьенда, коттедж. Я не знала, откуда они у нее появились и что значили для нее, но по тому, как мечтательно она произносила их названия и как поглядывала на них, пока мыла посуду, можно было предположить, что они представляли собой другие жизни, в которых ей хотелось бы очутиться.

Бабуля по линии Карлайл мыла посуду сама: она была суровой женщиной из Восточного Техаса и не происходила из богатой семьи, как родители мамы. Не было ни дня, чтобы она не надевала свои низкие черные ботинки на шнуровке, и до самой смерти, когда я была еще совсем маленькой, жила в деревенском домишке, в котором родилась. До последних дней она кормила кур во дворе и выращивала тыквы и помидоры. Судя по тому, что мне рассказывали, бабушка в основном была женщиной практичной, но свои домики любила.

Я сразу отметила, что Сестрица была права насчет воды: на Капри она отличалась от Палм-Бич и Си-Айленда. Косые древние скалы в акватории, арки и колонны, выточенные в них природой за многие тысячи или даже миллионы лет, что они простояли в окружении бьющегося, бурлящего моря. Волны бушевали с большей силой, чем во Флориде или в Джорджии; у меня возникло то самое чувство, которое описывала тетя, – что земля движется вокруг нас. Что этот остров – отдаленный кусочек одного большого мира, а не спрятанное в заливе пристанище банкиров и наследников автомобильных бизнесов.

Это, впрочем, не означало, что здесь нельзя было на каждом шагу встретить красивых людей: в «Песни моря» их было множество – худых длинноногих загорелых женщин в тончайших слитных красных купальниках, которые я никогда бы не смогла носить. С моей-то грудью. Другие расхаживали в откровенных до невозможности бикини и выглядели при этом очень уверенно и роскошно, без лишних сомнений подставляя солнышку свои плоские животы. Мне бы никогда не позволили надеть нечто подобное в нашем пляжном клубе в Далласе или на Си-Айленде. Я бы и не пыталась. Но то, как эти женщины стояли на пляже со своими безупречными телами, как они перекидывали через плечо свои длинные распущенные волосы, когда вставали с шезлонгов, чтобы немного подвигаться под музыку или подойти к мужу, молодому человеку или любовнику – мужчинам, выглядящим как Ален Делон, с сигаретой и в солнечных очках Persol а-ля Стив Маккуин, – положить ладонь на его нагретое солнцем плечо, склониться для поцелуя… В общем, я невероятно болезненно им завидовала.

В тот день Дэвид растянулся у бассейна и щурился в газету через затемненные линзы, которые прикрепил к своим очкам, а я спустилась к пляжу, чтобы побыть одной. В скальных бассейнах вдоль причала я разглядела морских звезд. К собственному сожалению, я никогда не видела осьминогов, но слышала, что иногда там появляются и они. Люди даже поговаривали о танцующих на волнах дельфинах, но и их мне не довелось увидеть.

Я расстелила полосатое полотенце на теплых досках понтона прямо у воды и пролежала там несколько часов. Дул морской ветерок, и я чувствовала себя укутанной в нем, как в коконе. Я не слышала, что происходило наверху у бассейна, до меня долетали лишь приглушенные звуки музыки и редкие раскаты смеха; было тихое спокойное чувство, что мир остался где-то далеко. И не может до меня дотронуться.

А потом налетели серые пушистые тучи и пошел дождь, и я, прикрыв голову полотенцем, поспешила к бассейну, где ждал Дэвид. Он держал над собой газету, и мы рассмеялись так, как смеются люди, удирающие от дождя, ведь есть в этом что-то детское и непосредственное, а еще потому, что неважно, как часто это случается, но, когда с неба падает вода, это как-то странно, абсурдно и чудно́, по крайней мере, если ты родилась в определенных районах Техаса, где с налетом жуткой грозы и молний может не пролиться ни капли дождя, и мы добежали, перепрыгивая лужи, до ресторана, сели под навес, заказали эспрессо и роскошный, насыщенный шоколадом капрезе и наблюдали за тем, как дождь поливает пальмы, чьи листья, подобно паучьим лапкам, раскинулись на фоне серого неба в садах прибрежных вилл.

Дэвид коротко стриг свои густые кудрявые волосы, но теперь, намокнув от дождя, они торчали в разные стороны и липли ко лбу как челка. Он выглядел таким молодым и очаровательным. Мы сидели там, ели торт и пили эспрессо, улыбаясь друг другу, болтая ни о чем, и, когда в беседе наступила небольшая пауза, он взял мою руку и сказал: «Тедди, мне кажется, мы действительно можем быть счастливы вместе».

В тот момент я подумала: «Конечно можем, мы уже счастливы, поэтому мы здесь». Я не понимала, что это не было столь очевидно для Дэвида. Он по-прежнему считал, что ему только предстояло принять решение насчет меня.

Однако я была слишком ослеплена собственным успехом, чтобы понять, что что-то идет не так, – по крайней мере поначалу. В Далласе мне бывало нелегко. У меня имелись некоторые дурные привычки. Склонности, из-за которых я время от времени попадала в неприятности, – мне почти удавалось скрывать это от семьи, но любой муж рано или поздно должен был их заметить.

И все же чудесным образом теперь, когда я вышла замуж, все мои проблемы весьма вовремя испарились. Конечно, прошлое никуда не делось и кое о чем Дэвиду было знать необязательно, но до будущего оставалось рукой подать. На протяжении всего медового месяца я вставала рано и дышала свежим воздухом, прогуливаясь по пляжу, ела, когда ел Дэвид, не больше и не меньше, и позволяла себе всего один-два бокала вина за ужином. Сидя на солнце, читала Мюриэл Спарк, почти все делала правильно и наконец чувствовала себя одной из них – этих замужних женщин, у которых все схвачено и идет своим чередом. Мне легко представлялись мои будущие дети, дом в Джорджтауне, я в юбочном костюме от Chanel рядом с Дэвидом. Безопасная жизнь.

Я почти все делала правильно, пока не наступил последний день. В одном из островных магазинчиков я купила бикини, маленький раздельный купальник с орнаментом, в котором чередовались пастельно-розовый, лавандовый и цвет апельсинового шербета. Я собиралась надеть его с босоножками на каблуке, как ходили другие девушки, на пляж «Песни моря» и щедро намазаться детским маслом, чтобы поработать над загаром. Я не очень походила на худых атлетичных итальянок, отдыхающих у бассейна в тонких купальниках майо, золотых украшениях и с загаром из Форте-деи-Марми, но, разглядывая себя в зеркало пляжной кабинки, решила, что все же выгляжу достойно. Может, у меня немного более мягкие формы и бледная кожа, но в остальном сходство есть. Я выглядела так, будто я «своя» или скоро стану ею, впишусь в эту живописную сцену у бассейна, где согретые лучами солнца, уверенные в себе европейки отдыхают со своими красивыми мужьями. Где люди расслабляются и наслаждаются каждым моментом, «высасывают из жизни весь ее костный мозг», как сказала бы Сестрица, в очередной раз цитируя Торо.

Поначалу, когда я вышла из кабинки, Дэвид ничего не сказал, и это меня встревожило – ни одобрительного присвиста, ни пошлого комментария, – но я не думала, что что-то и правда не так, пока спустя час у бассейна он, глядя на меня, не сделал глоток «Апероля» и не произнес:

– Твою грудь сложно не заметить, Тедди.

Тогда я еще не знала его нрава. Я не поняла, что он хотел этим сказать.

– Как тебе? – спросила я, стараясь придать голосу нотки вожделения. Хотелось побыть кокетливой. Смелой и соблазнительной.

– Не уверен, что всем мужчинам здесь стоит видеть твое тело в таких подробностях, – ответил он. Теперь он глядел куда-то перед собой, на людей у бассейна. По крайней мере, точно не на меня, в этом я была уверена, даже несмотря на его затемненные очки.

– Не понимаю, о чем ты думала, – продолжил он, – может, тебе и раньше нравилось носить подобные вещи, но теперь ты замужем. Ты моя жена.

Прежде чем я продолжу рассказ, хочу кое-что пояснить, чтобы у вас не возникло ложного впечатления о Дэвиде. Не поймите неправильно. Поначалу он был очень даже мил и терпелив со мной. И никогда, ни разу в порыве гнева и пальцем меня не тронул.

Между прочим, единственный раз, когда я видела его плачущим, тоже выпал на наш медовый месяц. Почти все утро перед завтраком мы провели в постели, шебуршась под одеялом. Я хотела угодить своему новоиспеченному мужу, поэтому изо всех сил старалась быть гибкой и податливой. В буквальном смысле – выгибала спину и двигала бедрами так, как осмелились бы только танцовщицы из «Рокетс». Когда он начал набирать темп, я вдруг почувствовала, как в мягкой части над крестцом что-то щелкнуло, как резинка, и наверняка поморщилась, но промолчала, а Дэвид был слишком увлечен процессом и не заметил. Но потом, спустя еще час – в первые недели мы так много времени проводили в постели, что я думала, по приезде в Рим Дэвиду уже не будет дела до того, что я стала медленнее и сонливее, чем обычно, – он потянулся ко мне снова, и я как можно ласковее сказала: «Давай в этот раз помягче. Кажется, я повредила спину».

Он тут же отстранился от меня и принялся расспрашивать, пока я не призналась, что повредила спину тем же утром, пока мы занимались любовью, и Дэвид воскликнул: «Тедди, ты должна рассказывать мне о таких вещах!» – и я решила, что он злится, но он спрятал лицо в руки и сказал: «Тедди, я не хочу причинять тебе боль. Никогда. Совсем наоборот».

Когда он вновь поднял голову, я заметила, что его глаза блестят от слез. После он вышел на балкон выпить кофе, а я, честно говоря, не знала, что мне делать, и больше мы об этом не говорили, однако в следующие несколько дней Дэвид был необычайно нежен, а потом, кажется, забыл о случившемся. Но никогда не делал мне больно, по крайней мере осознанно. Как я уже говорила, он не давал воли рукам.

Одна моя соседка в Далласе оказалась в Парклендской больнице, когда «Даллас Ковбойс» проиграли «Грин-Бэй Пэкерс». Не то чтобы ее муж сильно увлекался американским футболом, пояснила она, когда мы столкнулись в лифте и я увидела повязку на глазу и обмотанные пальцы. И не то чтобы он яростный фанат команды, оправдывалась она, словно это было что-то постыдное. Просто в дни важных матчей люди сильно напиваются. Мужчины собираются в одном месте, напряжение растет. Ее муж всегда улыбался мне в лифте, и даже после этого случая я не знала, как отреагировать, кроме как улыбнуться в ответ.

В моей семье мужчины никогда не били женщин; дядя Хэл шутил, что рукоприкладство – это для людей без воображения.

Поэтому сейчас мне легко вспомнить моменты, когда Дэвид был со мной холоден, хотя, наверное, это нечестно. Иногда он умел быть нежным и чутким. И все-таки позже я стала коллекционировать все эти маленькие проявления жестокости. Они меня успокаивали.

В тот день на Капри я вернулась в кабинку и переоделась. Надела платье и, в одиночестве сидя за столиком в ближайшем кафе, ждала, пока Дэвид закончит читать у бассейна. Я заказала себе «Апероль», хотя в те дни старалась не пить ничего, кроме небольшого бокала вина за ужином. На вкус коктейль был как густой апельсиновый сироп от кашля, которым в детстве поила меня мама; как обещание того, что скоро мне станет лучше.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Вы бывали на Капри? – спросила я мужчин. – На побережье? Если нет, вам точно стоит туда съездить. Невероятная красота.

– Не имели удовольствия, – отвечает низкий мужчина, а высокий постукивает ручкой по своему желтому блокноту.

– Свозите своих жен, – советую я, опуская взгляд на стакан с бурбоном, на свои пальцы с длинными розовыми ногтями, сжимающие его. – Думаю, им понравится.

На этот раз мне не отвечают – похоже, все эти попытки познакомиться направлены только в одну сторону.

– Напомните, пожалуйста, от какой вы организации? – спрашиваю я.

– Отдел по контролю за недвижимостью диппредставительств, – отвечает низкий одновременно с тем, как высокий говорит: – На этот счет не беспокойтесь.

– А, так вы здесь по поводу ущерба, нанесенного зданию посольства? – спрашиваю я. – Значит, оно все же историческое.

– Миссис Шепард, пожалуйста, – очень медленно произносит низкий мужчина, потому что считает меня дурочкой. – Расскажите, когда вы приехали в Рим?

Я замечаю рыжеватый оттенок в его волосах и несколько веснушек – чем-то похожих на веснушки Дэвида – на носу.

Нравится им это или нет, я узнаю больше о своих инквизиторах.

И так и не выяснив их реальных имен, решаю называть низкого Арчи – как персонажа из комиксов. Тогда высокий должен быть Джагхедом, но есть в нем что-то угрожающее, как в людях, которые издеваются над слабыми, поэтому я останавливаю выбор на Реджи.

– И опишите вашу первую встречу с послом, – приказывает Реджи.

– Ну, сначала мне нужно добраться до Рима, – говорю я. – Давайте приступим.

3. Рим

Май – начало июня 1969 года

Когда мы наконец добрались до Рима, перед этим проведя ночь в отеле «Чиприани» в Венеции, я начала оступаться.

Я не вписывалась в римскую жизнь Дэвида, причем буквально: он по-прежнему жил в маленькой холостяцкой квартирке, которую выделил ему Госдепартамент США в старом здании в отдаленном районе Трастевере. Все женатые пары и семьи жили ближе к посольству, объяснил Дэвид.

В более уютных, новых, просторных квартирах – этого он не сказал, но я поняла и так. Однажды я гуляла по жилым улицам в Людовизи, районе, где Дэвид проводил больше всего времени, и поняла, насколько далека была наша шумная узкая улочка от широких бульваров, пышных садов и величественных палаццо рядом с посольством. Улица, на которой мы жили, вела к красивой базилике, между прочим, одной из древнейших церквей Рима, но больше здесь ничего интересного не было, сплошь бесчисленные палатки зеленщиков и несколько сомнительных кафе – никакого сравнения с ателье Alta Moda⁵ и местами охоты на знаменитостей на виа Венето. В нашем районе в переулках и у входов в магазины сидели кошки, а по улицам бегали, галдя или пиная мяч, оставленные без присмотра дети. Ребятня и кошки мне даже нравились, но Дэвид был вне себя. Он не переносил шума.

Однако сказал, что нам и в этой квартире хватит места. Что мы здесь всего на пару лет, тем более в квартире, кроме нас, никого. В еще одной спальне нет необходимости. Я ответила, что хотела бы, чтобы в квартире были не только мы двое, и он непонимающе глядел на меня, пока я не объяснила: я хочу ребенка.

Это, сказал он, осознав, о чем речь, разговор, который следует отложить на потом.

– Давай узнаем друг друга получше, Тедди, – сказал Дэвид в те первые дни. – У нас много времени.

И все же я не была уверена, что места хватит даже для нас двоих. У нас была одна спальня, одна общая ванная, маленькая гостиная и еще меньших размеров кухня, а в гардеробах и подавно было тесно – привезенные мной несколько чемоданов с одеждой, косметикой и разными безделушками стали последней каплей, превратившей легкий беспорядок в квартире в постоянный, как бы я ни старалась развесить, сложить и распихать все по ящикам. Дэвид возражал против того количества духов, помад и лосьонов, что я хранила в ванной; но терпение у него лопнуло, когда он обнаружил коллекцию лаков для ногтей, выставленную мной на сливном бачке, потому что больше их девать было некуда. После того случая он выдал мне несколько пустых коробок, чтобы я убрала какие-то свои вещи в один из кухонных шкафчиков.

– Мне все равно, сколько у тебя сиропов и масел, Тедди, – сказал он и слегка улыбнулся, давая понять, что не злится. – Главное, не храни их на унитазе. И на раковине.

Посольство предоставляло уже меблированные квартиры, что привело в ужас мою мать, когда я рассказала ей об этом по телефону.

– Чужие стулья… И чужая кровать?

Антикварные вещи нравились ей только в виде экспонатов. Я же радовалась тому, что мама не видела саму квартиру; они с папой планировали приехать в гости, как только я обживусь, но обжиться мне так и не удалось, да и папа не очень-то горел желанием ехать. Его никогда не привлекали путешествия в места, до которых нельзя добраться на машине.

В первые недели Дэвида подолгу не было дома – на следующий день после нашего приезда он отправился в командировку в Неаполь. Поначалу я старалась не жаловаться. Понимала, что у него серьезная и важная работа. Точнее, мне объяснили (он объяснил), что, пусть его обязанности и кажутся простыми – подготавливать почву для открытия американских компаний в Италии и наоборот, – на деле это часть большого плана. Расширения фронта в холодной войне. Дэвид обрисовал мне так называемую геополитическую ситуацию в образах, которые, по его мнению, я способна была понять.

– Это как в шашках, медвежонок, – сказал он. – Мы против красных. И должны сделать так, чтобы они не заняли все клетки.

Никогда, ни до, ни после этого разговора, я не слышала, чтобы кто-то играл в шашки таким образом, но не стала говорить об этом Дэвиду.

Для Дэвида борьба с коммунизмом заключалась в том, чтобы упрощать торговлю американскими холодильниками и шинами в Италии и договариваться с компаниями вроде «Техасские инструменты» и «Набиско» о поставке их продукции за океан. Вот поэтому, сказал он, приходится совершать столько спонтанных поездок в Неаполь, Верону, Милан или Штаты, иногда по нескольку дней, оставляя меня одну в нашей римской квартире.

«Поощряем экономическое сотрудничество, – так он это называл. – Распространяем благополучие, чтобы приглушить блеск железного занавеса».

Я никогда не думала, что за его поездками может стоять нечто большее. С чего бы? Дэвид утверждал, что не может рассказывать о работе – хотя что может быть секретного в том, чтобы продавать преуспевающим итальянцам таблетки от расстройства желудка и швейные машинки «Зингер», – но я не видела причин подозревать его в чем-то, кроме завышенного чувства собственной важности, которое, как я поняла со временем, было свойственно всем мужьям.

Для опытной лгуньи я бываю ужасно наивна.

Дэвид почти не говорил о своих делах – о том, чем конкретно занимается, – но всегда был рад обсудить Волка (или чаще пожаловаться на него).

Волком они, сотрудники посольства, называли посла, когда хотели польстить ему в личной беседе или поглумиться за спиной. До того как заняться политикой, он играл в кино, и Волком звали его персонажа в фильме «Неделя на Рио-Гранде» – сурового голубоглазого ковбоя, который не желал занимать чью-либо сторону в драках, разве что на большой дороге, но в конце всегда приходил на помощь и поступал правильно. Посол уверовал в этот свой образ, который полюбился голосующим в ходе избирательной кампании в конгресс, но все не давал покоя его сотрудникам.

Мне только предстояло с ним познакомиться, но я слышала, что в память о роли посол повесил на стену кабинета чучело волка, и, по рассказам, чучело выглядело так, словно готовится прыгнуть на тебя из-за спины посла, пока он сидел за столом, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги. Дэвид слышал, что посол был особенно доволен этим эффектом, когда кучка «зеленых» пришли к нему в калифорнийский офис с какой-то там петицией.

– Только представь, – сказал Дэвид, смеясь. – Заявились со своими этими длинными волосами, плакатами, бусами и Бог знает чем еще, увидели мертвечину на стене и все равно были вынуждены продолжать выступление про лесозаготовки. Точнее, против них. Хотя с первой секунды, как только вошли в кабинет, понимали, что у них ни единого шанса на успех.

На случай, если чучела окажется недостаточно, у посла имелось оружие. На той же стене висел пистолет Намбу, который Волк забрал у японского солдата, убитого им на острове Рендова. Если верить слухам, в пистолете еще оставались патроны. Волк любил говорить, что сохранил патроны, которые предназначались для него самого, как напоминание. Не о смиренности перед лицом смерти – никто и не верил, что причина в этом, – а о своей несокрушимости. Это была вариация одной его реплики из «Недели на Рио-Гранде»: «Милая, в меня стреляли не раз, но, если мы не в раю, значит, я еще не мертв».

По словам Дэвида, Волк уверял всех, что таксидермический тезка достался ему так же, как и пистолет, – в ожесточенной схватке один на один. Но в данном случае уже человек против зверя. Животное напало на него ночью, когда он разъезжал по своим землям в Северной Калифорнии, если верить Волку, если верить Дэвиду. Однако Дэвид также сказал, что волки в Калифорнии уже не водятся, что наверняка тоже возмущало тех хиппи, и на самом деле Волк купил эту штуку у одного торговца антиквариатом в Нью-Йорке и переслал себе в Калифорнию. Дэвид услышал об этом от одного из сотрудников, который видел квитанцию на ящике в день доставки.

А вот с пистолетом сложнее. Дэвид не мог сказать, насколько правдива была легенда, но суть ее была ясна. «Волк любит держать врагов близко, – объяснил Дэвид. – Постоянно нам об этом говорит».

Так или иначе, стрелком Волк был достойным – опять же по словам Дэвида, который пару раз выезжал с ним поохотиться в Апеннинах в выходные. Он считал Волка слишком мягким, неженкой из Голливуда, киношным ковбоем. Ненастоящим мужиком. И тем не менее на охоте Волк был довольно метким напарником, да и Дэвид не мог не обхаживать начальника ради успехов в карьере.

Президент назначил Волка на пост в январе. Кто-то говорил, что это потому, что Волк был самым выдающимся американцем с итальянскими корнями в партии (он родился в Бруклине в восемнадцатом году под именем Венанцио Карузо, однако новое имя – Уоррен Кэри – лучше работало на узнаваемость), но другие, в том числе и Дэвид, считали, что некоторые авторитетные лица в партии просто пожелали до поры до времени придержать его. Избиратели страстно желали, чтобы Волк баллотировался после второго срока Никсона в семьдесят шестом. Им нравился его голливудский шарм, относительно молодой и привлекательный образ. Партийцам с горем пополам удалось привлечь достойных знаменитостей к прошлой кампании Никсона, и они уже боялись представить, что их ждет в семьдесят втором, поэтому киношный ковбой начал казаться очень неплохим кандидатом на эту роль.

Об этом я знала потому, что дядя Хэл не скрывал своего желания баллотироваться в том же семьдесят шестом и не стеснялся возмущаться тем, что его оппонентом может стать мужик, который когда-то зарабатывал на жизнь, расхаживая в гриме. Хэл разрабатывал план наступления на протяжении нескольких лет, потому что, сколько бы Дэвид ни говорил о шашках с русскими, Хэл играл в шахматы, и играл он против всех. Заявлял, что старается срубить как можно больше фигур на своем пути, еще задолго до того, как соперник осознает, что вступил в игру.

Хэл считал Волка обычным оппортунистом, которого не заботила политика партии: когда-то он был либералом, а потом, в пятидесятых, сделал себе имя на том, что начал обвинять других актеров в поддержке коммунизма. После этого его политическая карьера пошла в гору, как раз когда он больше не проходил на роль ковбоя по возрасту, но дядя Хэл сказал, что никогда не будет уважать того, кто перебегает из одного лагеря в другой. Даже если человек ошибался, а потом перешел на правильную сторону. Однако Хантли все равно спонсировали первые кампании Волка во всех городах, где ему удавалось добиться хоть каких-то успехов в таком безбожном штате, как Калифорния. «Калифорния, – говорил Хэл, – штат проблематичный».

Несмотря на дурные предчувствия касательно Волка, Дэвид все равно время от времени ездил с ним пострелять оленей и кабанов или кого-то еще, кто водится в горах Италии. Охота на кабанов в Апеннинах казалась мне чем-то средневековым: я представляла Дэвида с Волком как тех мужчин в шляпах с перьями, бархатных рубашках и позолоченных жилетах со знаменитой серии гобеленов «Охота на единорога». Представляла, как они тычут длинными копьями в упавшего на колени бледного единорога.

В школе я изучала изобразительное искусство. Те гобелены выставлены в музее Клойстерс на Манхэттене, но я так и не доехала до Нью-Йорка, чтобы увидеть их своими глазами. Мамы других девочек возили их туда на шопинг, но моя – никогда. «Порядочным людям в Нью-Йорке делать нечего», – говорила она, и на этом разговор заканчивался.

Папа с Хэлом пару раз брали меня на охоту, когда я была маленькой – «девочка из Техаса должна уметь пользоваться оружием», – так что в десять лет я уже училась стрелять на ранчо в Техас-Хилл, а когда мне исполнилось двенадцать, папа сказал, что я почти так же хороша, как он. Дети лучше обращаются с оружием, говорил он, потому что долго не раздумывают.

Но саму охоту я ненавидела и, хоть за все время не подстрелила никого крупнее белки, каждый раз так сильно плакала, что в конце концов они сдались. Мне становилось очень грустно, когда я смотрела на этих маленьких невесомых созданий с блестящими глазками, на то, как они внезапно падали на землю тяжелым грузом, а их внутренности выпадали на траву, как бобы из мешка. Еще меня пугали быстрые щелчки, когда ружья выстреливали одновременно, – совсем не похоже на стрельбу по мишеням, когда поражаешь цели одну за другой и тебя одобрительно похлопывают по спине.

У мамы была поваренная книга, доставшаяся ей от матери, а ей от ее матери, с рецептами старых техасских блюд, которые готовили из того, что было под рукой, и она попросила повариху испечь из моих жертв закрытый пирог с бельчатиной. И хотя еда прекрасно улеглась в желудках домочадцев, мне стало так дурно, что никто и никогда больше не заставлял меня стрелять белок или употреблять их в пищу.

– Если бы у тебя был брат, – сказал папа, – я бы велел ему не распускать нюни.

В первый раз, когда Дэвид засобирался в одну из своих поездок с Волком, я ворчала. Он только вернулся из командировки, той самой, в которую уезжал после медового месяца, и уже опять отправлялся в путь.

– Почему ты топчешься по горам с другими мужчинами, Дэвид, когда должен проводить время со мной? – спросила я.

Я хотела, чтобы он свозил меня на остров Искья – выйти под парусом и посетить руины Арагонского замка, – или чтобы мы провели выходные во Флоренции, или даже поужинали в «Джиджи Фаци» в Риме, только мы вдвоем, я и он. Но в первые дни он постоянно проводил время там, куда нельзя было поехать мне, пожимал руки и улыбался своей широкой белоснежной улыбкой – я обожала его улыбку, когда она была искренней, когда он ухмылялся с открытым ртом, словно не мог сдержаться, – и, конечно, решал рабочие вопросы, заставляя все клетки доски американскими шашками.

Дэвид уверял, что все эти выезды необходимы для дела, словно сам Дядя Сэм сошел с плаката и лично попросил сотрудников посольства ездить на охоту, играть в гольф и выпивать в определенных барах, где можно встретить особый тип женщин.

Где некогда, в один из вечеров в Далласе или Вашингтоне, можно было встретить меня.

Однако этого Дэвид не знал. Пока не знал.

Я попросила его хотя бы не приносить домой животных, которых он убьет; попросила не делать из них чучела и не вешать на стены нашей маленькой квартиры на виа делла Скала. Представила, как буду пытаться есть сэндвичи с тунцом или читать журналы под их пристальными взглядами.

На это Дэвид ответил: «Интересно, чем же моя охота отличается от оссобуко или отбивной по-милански, которыми ты ужинаешь? Те же мертвые животные. Тебе не кажется, что ты выдумываешь глупости, Тедди?»

Всегда одно и то же: «Тебе не кажется, что ты выдумываешь глупости, Тедди?»

И что я могла на это ответить? Как могла в этих обстоятельствах доказать, что нет, Дэвид, иногда, если я что-то говорю, значит, я действительно так думаю?

После первых нескольких отъездов Дэвида, в которые я оставалась в Риме одна, я попросила его кому-нибудь меня представить, жене какого-нибудь коллеги, пусть даже одной из секретарш в посольстве, но он ответил, что здесь все в основном заняты работой и редко когда встречаются во внерабочее время. А поездки и ужины, которые посещал Дэвид, были рабочими, объяснил он, и никто не брал на них своих жен.

Перед свадьбой Марша и Элинор сказали, что завидуют тому, какие отменные вечеринки меня ждут в Риме – все мы видели в бульварной прессе фотографии знаменитостей на виа Венето, смотрели «Сладкую жизнь» и «Римские каникулы» и читали, какие страсти кипели между Лиз Тейлор и Ричардом Бертоном на съемках «Клеопатры», – но в первые несколько недель я в основном бродила одна по городу. А когда не гуляла, сидела дома – и вскоре начала сходить с ума.

Я смотрела телевизор до тех пор, пока на каналах не заканчивались передачи, хотя совсем не понимала итальянскую речь, проводила остаток ночи за чтением журналов, дешевых романов и вообще всего, что могла отыскать, а на следующий день у меня ни на что не было сил, я спала днем и со временем настолько сбила режим, что Дэвид приезжал домой из командировки и обнаруживал меня в кровати в три часа дня. Я не разбирала накопившееся чистое белье – раньше Дэвид отправлял свои рубашки прачке, которая гладила их и присылала обратно, упаковав аккуратной стопкой в бумагу, но он радостно сообщил мне, что отныне не нуждается в ее услугах, ведь теперь у него есть я.

Жаль, и не только потому, что я не имею никакого представления о глаженье. Мне нравился шелест бумаги по утрам, когда муж – как странно было иметь мужа, в те первые недели я еще не успела к этому привыкнуть – разворачивал свои накрахмаленные белые рубашки, чтобы одеться и отправиться на работу. Мне нравилось, какой мягкой была его свежевыбритая щека, как пряно пах одеколон, когда перед уходом он целовал меня, пока я еще лежала в кровати.

Нравилось, пока я не осознала, что не должна лежать. Что Дэвид не должен сам разворачивать свои рубашки. Сначала я даже задумалась, не нужно ли помогать ему бриться, но мужчины явно предпочитали делать это сами. Мне было сложно понять, как все устроено и почему.

Не желая показаться совсем уж бесполезной, в первые недели я предприняла пару вялых попыток заняться стиркой, но как будто бы всегда отставала от графика, пока однажды в пятницу Дэвид не вернулся из командировки и не обнаружил, что у него не осталось ни одной чистой рубашки, а посылать в прачечную, чтобы их выстирали и упаковали в бумагу, уже было некогда, поэтому он был вынужден пойти на работу в грязной рубашке, извлеченной из чемодана, – тогда он наконец и попросил коллегу посоветовать ему домработницу. Дэвид нанял апулийку средних лет по имени Тереза, которая должна была приходить к нам раз в несколько дней и создавать хоть какое-то подобие порядка, хотя я разрешала ей не утруждать себя, когда Дэвид был в отъезде.

Мне не нравилось, когда она находилась в квартире, переставляла мои вещи. Наблюдала за мной, осуждала меня.

Но за день до возвращения Дэвида она приходила, чтобы прибрать за мной все, что накопилось за время его отсутствия. Сложить одежду, которую я оставляла на стульях, столах и на полу, и воедино собрать то, что не смогла вся королевская конница и вся королевская рать, потому что каким-то образом у меня все рано или поздно приходило в состояние хаоса.

Время от времени я старалась делать какие-нибудь широкие жесты, чтобы показать, что могу быть хорошей женой даже несмотря на то, что не глажу рубашки и поздно встаю. Проводила полдня за приготовлением какого-нибудь сложного блюда, и это непременно занимало больше времени, чем я предполагала, так что в конце концов Дэвид пьянел от своей вечерней порции бурбона на голодный желудок. Или покупала много свежих цветов, чтобы оживить квартиру, а потом забывала менять воду и выбрасывать их до того, как они начинали вянуть и дурно пахнуть. Или пекла перевернутый сладкий пирог с ананасами на десерт к ужину, выходило изумительно, очень-очень красиво, но потом, пока Дэвид был на работе, я съедала все до последнего кусочка, и он приходил домой и говорил: «Серьезно, Тедди? Ты все съела?»

Казалось бы, пустяки, бывают проблемы и посерьезнее, но они накапливались, и постепенно Дэвид стал замечать. Я знала, что он думает: похоже, счастливы мы все-таки не будем.

В один из июньских дней, в четверг, спустя месяц после нашего переезда в Рим, когда Дэвида не было дома, кто-то протолкнул нам под дверь конверт. На плотной кремовой бумаге было написано: «Мистеру и миссис Дэвид Шепард». На секунду я задумалась, кто такая миссис Дэвид Шепард, потом осознала, что речь идет обо мне, и вскрыла конверт.

Внутри он был отделан флорентийской мраморной бумагой в зеленом и золотом цветах, а изящно подписанная от руки открытка приглашала нас на ужин на виллу Таверна. В резиденцию американского посла.

Посол с женой устраивали ужин, и я наконец получила возможность с ними познакомиться. В панике я позвонила Дэвиду в номер его отеля в Милане.

– Просто ужин, ничего особенного. Тебе не стоит переживать.

– Дэвид, тут написано black tie⁶, – ответила я. – У меня нет подходящего платья.

– Что угодно подойдет, – уверил он, – нас пригласили просто из вежливости. Посадят на другой конец стола c простыми смертными. Никто не обратит внимания на то, в чем ты пришла.

– В приглашении сказано, что ужин устраивают в честь Ага-хана, – сказала я. – И его невесты, бывшей леди Джеймс Чарльз Крайтон-Стюарт.

Красивая пара, я видела их фотографии в журнале Elle. Она модель, он королевских кровей.

– Может, наденешь синее платье, в котором была на Капри? – спросил Дэвид.

Меня удивило, что он запомнил то платье, но я решила не объяснять ему, что оно для дневных выходов, к тому же сшито из легкой летней ткани – и не какой-нибудь там, а из шамбре! Несомненно, мне предстояло решить эту проблему самостоятельно. Да, я не умела стирать, гладить рубашки и вести домашнее хозяйство, но в том, как принято одеваться на официальное мероприятие, я кое-что смыслила. Внезапно я осознала, что это хорошая возможность показать Дэвиду, какой женой я могу быть для него.

– Я что-нибудь подыщу, – сказала я, уже мысленно подсчитывая, сколько времени у меня есть до закрытия бутиков на виа Кондотти, чтобы успеть записаться в ателье какого-нибудь из домов моды.

– Все же немыслимо предупреждать о таком в последний момент. Странно, что приглашения не разослали раньше.

– Да нет, рассылали, – ответил Дэвид отрешенно. – Но пригласили только меня. Я забыл сообщить в посольстве, что женился, а недавно упомянул в разговоре о жене, и посол спросил, где я все это время тебя прятал. Антонелла сказала, что занесет нам новое приглашение.

Антонелла была секретаршей Дэвида, и с ней я тоже еще ни разу не виделась. Я ни с кем не была знакома и теперь сгорала от стыда, осознав, что так случилось потому, что Дэвид вообще никому обо мне не рассказал и, похоже, даже не понимал, что наделал. Должно быть, жене посла стоило огромных усилий в последний момент добавить меня в список гостей и организовать еще одно посадочное место – наверняка пришлось менять рассадку, спланированную несколько недель, если не месяцев, назад. Я уже создала им проблемы, уже произвела скверное впечатление, даже не успев с ними познакомиться.

Коллеги Дэвида и его начальник будут важной частью моей новой жизни. Мне представился шанс стать новым человеком. Измениться к лучшему. К тому же кто знает, с кем из сливок общества нам предстоит встретиться? На ужине могут присутствовать знаменитости самых разных статусов, люди из Голливуда – из прошлой жизни Волка, – и, конечно же, там будет сам Ага-хан. Дэвиду этого было не понять, но ничего – я знала, что делать, знала, какое платье искать.

Дэвид пообещал, что завтра прибудет в Рим заблаговременно, чтобы забрать меня из дома и отвезти на торжественный прием, а когда я забеспокоилась, не нужно ли почистить его смокинг, сказал не переживать, поскольку взял его с собой в командировку. У меня не было времени размышлять, на какие такие переговоры в Милане требуется приходить в смокинге; я испытала облегчение от того, что он не зайдет домой переодеться. В его отсутствие я запустила квартиру, и теперь, когда нужно было готовиться к вечеру, времени вызывать Терезу не оставалось. К тому же мне не хотелось, чтобы она вздыхала над грязной посудой и стиркой, пока я подбираю макияж и аксессуары.

Я повесила трубку и принялась за работу. Было сложно отыскать подходящий вариант за столь короткое время, и подогнать платье по фигуре я тоже не успела бы. Но мы находились в Риме! Вне всякого сомнения, на одной из именитых торговых улиц мира, виа Кондотти, не могло не найтись дизайнера, который предложил бы мне что-нибудь достойное. У меня была книжечка с разворачивающейся акварельной картой, отданная мне Элинор, путеводитель по магазинам, который она купила пару лет назад, где были перечислены все знаменитые дизайнеры, магазины сумок и чемоданов и ювелирные салоны Рима: Angeletti, Battistoni, Buccellati, Bulgari, Castellano, Fornari, Gucci, Polidori.

Было из чего выбирать, но на ум приходило лишь одно: бутик Valentino. Если уж Валентино Гаравани был удостоен чести сшить платье для Джеки Кеннеди на ее свадьбу с Ари Онассисом, значит, к нему могу обратиться и я. К тому же мой повод в каком-то смысле был поважнее свадьбы. Или по крайней мере равноценен ей: мне нужен был наряд, в котором я сделаю первые шаги в свою новую жизнь.

Я позвонила по номеру из путеводителя Элинор и записалась в ателье Valentino на полдень следующего дня. Мне повезло, что все получилось, – пришлось упомянуть, что я знакома со Стэнли Маркусом, владельцем универмагов, чтобы забронировать свободное окошко так близко к дате. Я пыталась записаться на более раннее время – хотелось разобраться со всем и сразу, – но раньше полудня все было занято. Но ничего. Не так уж и долго оставалось ждать встречи с ней. С Тедди, которой я собиралась стать.

Наверное, впервые после переезда в Рим я поднялась и вышла из квартиры рано, а не когда солнце уже было в зените. Сидеть дома и ждать не хватало терпения, к тому же до ателье Valentino еще нужно было дойти. По дороге туда я могла посетить множество мест, где можно было скоротать время до полудня.

Сначала я, как и всегда, остановилась у нашего дома, чтобы покормить выжидающего на крылечке уличного кота. Он был черного и грязно-белого цвета, с засохшей корочкой на воспаленном глазу, и я считала его своим, хотя, уверена, кот бы со мной не согласился. Я назвала его Беппо.

Дэвиду очень не нравилось, что я его подкармливала; он говорил, что из-за меня кот постоянно ошивается у нашего дома. Иногда Дэвид пинал его, когда мы выходили из квартиры, – просто для виду, объяснял он, когда я начинала возмущаться. Он пинал воздух и никогда не касался кота ботинком, но громко говорил: «Кыш!» – и я ненавидела, когда он так делал, но разве я могла этому помешать?

Дэвид не понимал, что я сдерживаю себя, подкармливая только Беппо; по всему городу жили кошки, которых мне хотелось бы приютить. Но их было слишком много. Стоит только дать себе волю, и будешь плакать над каждым бродяжкой на углу.

– Зря ты это делаешь, медвежонок, – говорил Дэвид каждый раз, наблюдая за тем, как я ставлю на землю открытую банку с тунцом для Беппо и он своим розовым язычком лакает рыбный соус. – И глазом не моргнешь, как они тебя облепят. Потом от тебя еще и рыбой пахнет.

Я прошлась по узким улочкам Трастевере и пересекла мост Гарибальди, наслаждаясь утром, невзирая на незначительные трудности с платьем. Воздух еще не потеплел после ночи, но солнце светило и согревало мои плечи. В тот день я решила не надевать свитер. Иногда, выходя на улицу с обнаженными руками, я ловила на себе взгляд Дэвида – он говорил, что не хочет, чтобы мужчины кричали мне вслед, хотя со мной не происходило ничего подобного, кроме редкого «чао, белла!», которое звучало почти как комплимент. Но Дэвид уехал в Милан, так что мне было все равно.

Мне нравилось гулять по Риму, видеть слои города, один поверх другого. Я уже успела съездить на каждый из семи холмов Рима, которые некогда стали основой древнего города: Авентин, Виминал, Капитолий, Квиринал, Палатин, Целий, Эксвилин. Легендарное место, в котором, согласно преданиям, зародился Рим, когда после гадания по полету птиц Ромул убил своего брата Рема. Площадь, где заседал сенат Древнего Рима; храмы, где некогда молящиеся совершали жертвоприношения во имя своих богов.

Был в Риме и восьмой холм, который я посетила тоже. Тестаччо, «Гора черепков». Он находился в районе, непопулярном среди туристов и вообще кого-либо, кроме жителей и владельцев местных бизнесов: район Тестаччо славился своими мясными лавками и «горой», по имени которой был назван. Холм Тестаччо представлял собой древнюю свалку из осколков тысячелетних амфор, которая со временем поросла травой, и теперь на ней был разбит небольшой парк. Стопки терракотовых черепков по-прежнему выглядывали из-под травы на рукотворном холме, выросшем из отходов древних римлян. Этот восьмой холм был моим любимым в Риме.

В те первые недели я если не спала, не читала и не смотрела телевизор, то много ходила. Это то, чем всегда можно заняться в одиночестве, – двигаться приятно. Приятно куда-то держать путь. В Далласе я занималась тем же, только там удобнее передвигаться на машине. Часами гнала по шоссе без четкой цели, то в одном, то в другом направлении, по широкому асфальтовому полотну автострады между штатами, вьющейся по техасским равнинам подобно змее, каталась на подаренном папой белом «Ти-бёрде» – кабриолете с сиденьями из красной кожи, сделанными на заказ, – выезжала так далеко за город, насколько могла осмелиться, пока за окном не появлялись пашни и обветшалые фермерские дома и я не понимала, что пора разворачиваться.

Я прошла мимо Пантеона, некогда языческого храма. Зашла в кафе «Золотой кубок» за фирменным сладковатым эспрессо с густой белоснежной пенкой и пила его из чашки цвета желто-оранжевых бархатцев за отделанной деревом блестящей барной стойкой. Прошла мимо Ларго-ди-Торре-Арджентина, поросшей травой площади, где средневековые руины покоятся поверх древнеримских. У одной из полуразрушенных колонн я оставила подношение в виде двух баночек с тунцом – в каменных «скорлупках» старой части города жили десятки кошек. Лишь часть всех тех, которых я забрала бы домой, если бы Дэвид мне позволил. Ну и, конечно, если бы кошки этого хотели: с вполне довольным видом они гуляли сами по себе и обзаводились потомством на мозаичных полах древних храмов Венеры, Марса и Юпитера.

Мне в голову пришла отличная мысль, как провести остаток утра перед назначенной встречей. В первые дни после переезда я успела посетить несколько музеев, считающихся лучшими в Риме: комплекс музеев Ватикана, галерею Боргезе, Национальный музей Рима. Еще в школе, на диапозитивах и страницах книг, я рассматривала фотографии экспонатов, которые можно там увидеть. К тому же, пока я жила в Далласе, у меня каждый день был доступ к лучшей в Техасе коллекции изобразительного искусства. Но мог ли Фонд Хантли с его приобретениями, какими бы роскошными они ни были, сравниться с музеями Ватикана? С «Пьетой» руки Микеланджело, так изящно и так точно изображающей скорбь, или со скульптурой «Аполлон и Дафна» Бернини и ее неистовой динамикой, завершающейся гротескным превращением женщины в дерево?

Следующим музеем в моем списке был Палаццо Барберини, и я неторопливым шагом направилась в Треви. Летом эта часть города кишела туристами, загадывающими желания у фонтана, поднимающимися и спускающимися по Испанской лестнице, и в тот момент я ощутила себя одной из них, хотя в другие дни, скорее всего, посчитала бы это все нелепостью. Но в ту пятницу я смотрела, как все бросают монетки в фонтан, смеются и фотографируются, и тоже отыскала в сумочке четвертак и бросила его в фонтан Треви. Многовато по сравнению с лежавшими там центами и лирами, но в Италии он бы все равно мне не пригодился, к тому же разве бо́льшие жертвы не ведут к бо́льшим приобретениям? Это была инвестиция в мою новую жизнь. Не помню точно, что загадала в тот день, но с определенной уверенностью могу сказать, что желание не сбылось.

У входа в Палаццо Барберини возвышались величественные пальмы, и я сочла их за добрый знак – доказательство того, что загаданное у фонтана желание действительно сработает. Они напомнили мне о том самом дне на Капри, о пальмовых листьях на фоне затянутого тучами неба и словах Дэвида, что мы действительно можем быть счастливы. И теперь у меня был шанс воплотить эти слова в жизнь. Правильно подобранное платье, подходящая прическа и аксессуары – и, без всяких сомнений, на ужине я буду выглядеть безупречно. Единственное, в чем я хорошо разбиралась, – как одеться по случаю и выглядеть совершенно. Как говорить с богатыми и влиятельными мира сего, как вести себя на официальном приеме, как помочь мужу предстать перед коллегами в лучшем свете, будучи самой прекрасной, обворожительной и интересной гостьей.

Галерея Барберини располагалась во впечатляющем здании древнего дворца: три этажа резного камня, пилястры, по всей ширине фасада – огромные окна с переплетами. Я нашла на дне сумки, засыпанном старыми бумажками и мусором, несколько монеток на билет, протянула их сидящему на входе пожилому мужчине и побрела по позолоченным, украшенным фресками коридорам дворца, прошлась по мраморным винтовым лестницам, время от времени сверяясь с часами, чтобы не опоздать, но в основном завороженно разглядывала все те картины, которые когда-то видела в книжках, а теперь они находились прямо передо мной, на стенах. Там были картина «Юдифь и Олоферн» Караваджо и один из портретов Генриха VIII, личности, можно сказать, противоположной Юдифи, работа Ганса Гольбейна Младшего.

Особенно меня впечатлил портрет дамы, написанный малоизвестным художником эпохи Возрождения Якопо Дзукки, эту картину я увидела в небольшой галерее, подпись гласила, что имя женщины неизвестно. Помимо «Портрета дамы», так было со многими картинами: на полотнах изображались жившие когда-то женщины, но их имена не назывались, и таких портретов были тысячи, а может и больше. Почти бесконечное количество безымянных женщин и картин, и можно пытаться угадать, кем они были в реальной жизни, но правда в том, что это не имеет никакого значения. Вот она, перед вами, не правда ли восхитительна, нет нужды называть ее по имени.

Женщина на портрете была красавицей даже по современным меркам. Рассматривая лица на старых картинах, замечаешь, как со временем меняются черты, которые мы считаем привлекательными: высокую линию роста волос и болезненную бледность знаменитых средневековых красавиц сочли бы чертами печали и робости в шестьдесят девятом. Однажды Фонд Хантли приобрел «Портрет дамы» эпохи раннего Возрождения, написанный одним нидерландским художником, и, увидев бледную женщину с большим лбом и в высоком головном уборе с вуалью, папа отметил, что она кажется первостатейной брюзгой, изможденной и выжатой как лимон. Но эта дама ему бы понравилась. Она выглядела бы превосходно, даже гуляя по «Хайленд-Парк-Вилладж»⁷ среди жен крупных нефтяников и глав газовых компаний. Пришлась бы к месту в «Стейках и морепродуктах Артура» и вполне была достойна свидания в Старом городе Варшавы.

У нее были большие темные глаза, как у коровы – с опущенными внутренними уголками, придающими им форму капли, – и черные, словно подведенные карандашом от Max Factor, ресницы. Ее кожа была бледна, щеки тронуты румянцем, едва заметная улыбка застыла на коралловых губах. Очень напоминает «Отдых у кораллового рифа» из коллекции Coty, подумала я. Ведь это один из моих любимых летних оттенков. Но было на портрете что-то еще, какое-то выражение в глазах и вокруг рта. Нечто похожее на усмешку, но усмешку надменную. Как будто она знала что-то, чего не знаем мы. Как будто полностью управляла ситуацией. В ушах у нее были серьги, вокруг воротника – жемчуг и бриллианты, а в прическу вплетены цветы: фиалки, анютины глазки и крохотные полиантовые розочки; и я подумала, что, должно быть, при жизни она была самим совершенством. Вот какой женщиной я мечтала и должна была стать в тот вечер. Проницательной и самодостаточной, украшенной драгоценностями безупречной дамой.

В четверть двенадцатого я вышла из музея. Идти в ателье было по-прежнему рано, поэтому я решила поразглядывать витрины. Когда я добралась до виа Кондотти, было без пятнадцати двенадцать, а на Испанской лестнице в конце улицы уже собрались толпы туристов. Кафе были забиты красивыми людьми, которые неторопливо обедали, потягивая охлажденное белое вино и закусывая антипасти. Мне бы тоже хотелось вот так сидеть в каком-нибудь кафе и хихикать с подругами. Но, конечно, к тому времени я не завела ни одной, а Дэвида никогда не было рядом, чтобы куда-нибудь меня сводить. В этом городе я не знала никого, кроме Дэвида, но надеялась, что после приема в резиденции посла это изменится. Чувствовала, что если оденусь подобающе и достойно преподнесу себя, то этот вечер может стать началом чего-то нового. Спустя несколько дней я смогла бы стать одной из них, этих счастливых, беззаботно болтающих девушек, одетых с иголочки. Я чувствовала, что они улыбаются мне, словно понимают, что скоро я стану частью их мира. Что я этого заслуживаю.

Я свернула на виа Грегориана, это всего в нескольких улицах от виа Кондотти, где во дворце шестнадцатого века располагалось знаменитое ателье Valentino. Нажала на кнопку звонка и вошла, и внутри все выглядело именно так, как я себе представляла: широкие окна, впускающие яркий солнечный свет, выложенные черно-белой плиткой полы, изысканно декорированные высокие потолки. Там пахло богатством – пудровым сладким ароматом помады или пиона.

Ощущаешь некоторый покой, когда заходишь в магазин класса люкс и знаешь, что здесь тебе помогут. Если ты можешь себе это позволить, они станут для тебя лучшими на свете друзьями, по крайней мере до тех пор, пока не выйдешь за порог. В Далласе я любила заходить в универмаг «Нейман Маркус», примерять платья и болтать с подругами, попивая шампанское, которое там подают в качестве комплемента. При этом нужно было что-то купить – нельзя просто примерять, особенно когда с вами так доброжелательны и учтивы. Так у меня появилось множество ненужных блузок.

Женщина преклонного возраста, представившаяся Ванессой, одетая в безукоризненно сидящий черный юбочный костюм, с собранными в гладкий пучок волосами, встретила меня и спросила, чем может быть полезна, и, когда я объяснила, что мне нужно – платье моего размера на сегодняшний прием, – побелела.

– К вечеру сегодняшнего дня? Но, синьора… – Она окинула меня скептичным взглядом и вздохнула. – Посмотрим, что у нас есть.

Я понимала, что делаю все не так, как положено, и это была вина Дэвида. В домах моды принято назначать встречу для просмотра сезонных моделей на манекенщице – в это время вам и приносят шампанское, чтобы пить во время дефиле, – а потом вы говорите, какое платье вам понравилось, и его шьют на ваш размер. Только для вас. Это занимает по меньшей мере неделю, иногда дольше, а у нас в распоряжении было около пяти часов.

Я ожидала на позолоченном стуле в стиле эпохи Регентства и пила коктейль с шампанским, который мне принесла одна из консультанток, пока Ванесса не появилась в сопровождении прекрасной девушки в свободно сидящем бархатном платье. Ванесса объяснила, что собрала все образцы, которые, по ее мнению, могли бы мне подойти, и сейчас покажет мне их на манекенщице.

– Вообще-то эти платья должны шиться под вас, синьора, – сказала она, качая головой, – но давайте попробуем.

Выяснилось, что всего три платья из последних сезонов могли подойти мне в стандартном размере: шифоновое в фирменном красном цвете Valentino, зеленое бархатное с вышивкой из коллекции «осень-зима – 1968» и белое шелковое платье-футляр с коротким рукавом и вышитыми завитками из блесток. Я понимала, что бархат не носят в июне, а платье с блестками выглядело тяжелым и неудобным, поэтому сразу выбрала красный шифон и отправилась в примерочную со шторкой.

Никогда не устану от шелеста ткани, звука застегивающейся молнии, от того, что испытываешь, впервые надевая новое платье. От того, как подкладка гладит кожу; мелких деталей вроде кружева на подоле подъюбника, которое не увидит никто, кроме тебя; крошечных стежков на швах, соединяющих детали платья, чтобы оно так хорошо на тебе сидело. От того, каким человеком ты станешь, когда наденешь его. Красное платье село так, будто было сшито на меня, – вот вам и стандартный размер; длинная юбка и сборка по талии делали меня стройнее. Платье было свободное, летящее в нужных местах, но плотно обтягивало грудь и талию, которые я всегда считала своими самыми привлекательными частями тела. У него был вырез в форме сердца, и я с восхищением отметила намек на ложбинку. Я выглядела утонченно; легко представила, как с высоко собранными волосами захожу в резиденцию посла в летящем алом шифоне, как веду приятные беседы, очаровываю всех гостей.

А потом вспомнила, как недоволен был Дэвид, когда я попыталась надеть раздельный купальник на Капри. Мы даже никого там не знали, но Дэвид заявил, что им не следует видеть мое тело в таких подробностях; как сильно он разозлится теперь, когда я предстану в платье с глубоким вырезом перед его коллегами и начальником?

Может показаться, что я преувеличиваю, но, сняв с себя красное платье и вернув его на вешалку, я ощутила физическую боль. Зеленый бархат – ткань зимняя, поэтому не было смысла даже пробовать. Оставалось белое платье-футляр.

Я попросила Ванессу, чтобы манекенщица еще раз вынесла для меня то платье, и отправилась дожидаться в основной зал. Когда я пришла в ателье, посетительниц не было, но теперь в зале находилась красивая молодая итальянка, наверное, какая-нибудь графиня или жена промышленного магната, она сидела на том же аккуратном стульчике, на который до этого усадили меня, и листала книгу с эскизами, пока у ее ног со скучающим видом играла маленькая девочка.

Когда манекенщица снова вышла в зал в белом платье, малышка, услышав шелест пайеток, подняла взгляд и ахнула. Она подергала маму за юбку и указала на платье.

– Che brillante⁸, – прошептала она, а женщина улыбнулась, погладила девочку по голове и ответила: – Si, Antonia, come una principessa⁹.

– Я возьму его, – сказала я Ванессе и пошла в примерочную посмотреть, как платье на мне сядет.

Пришлось немного поизвиваться, но в конце концов я смогла втиснуться. Я осознавала, что по задумке оно должно сидеть свободно, как на манекенщице; как на страницах журналов или на грациозных светских дивах, таких как Джеки и Нэнси Слим Кит. Меня же платье обтягивало как перчатка.

Вообще говоря, мне нравилось, как это смотрится – во что-нибудь подобное облачилась бы Мэрилин или, скажем, Джейн Мэнсфилд, – но я понимала, что этот фасон нужно носить по-другому. Зато вырез был довольно неглубоким и обрамлен обшитым бусинами воротником, а завитки из пластиковых пайеток и стекляруса скрывали места, где ткань натягивалась по швам. Платье было прекрасным, хоть и не таким удобным, как красное. Пайетки, серебряные, бледно-золотые, перламутровые, переливались подобно чешуе. Они напомнили мне бриллианты на колье дамы с портрета. Если надену пояс-корсет и втяну живот, буду выглядеть достойно.

Однако платье сильно сдавливало мне грудь, превращая ее в нечто бесформенное, и когда Ванесса заглянула в примерочную, хмыкая и угукая над тем, как сидит на мне платье (было видно, как она раздумывает, а потом решает промолчать о том, что оно должно сидеть совсем по-другому), я спросила, нельзя ли хотя бы расшить его в бюсте. Времени мало, возразила она, но мы договорились о том, что, если я загляну через несколько часов, они успеют добавить пару сантиметров по бокам, в подмышках.

Я выписала Ванессе чек – дороговато, но повод был важный, а сроки короткие, к тому же у нас оставались деньги, подаренные дядей Хэлом. На что еще их тратить, если не на нашу новую жизнь? И разве необходимость впечатлить начальника Дэвида не считается ее частью?

Сначала я беспокоилась по поводу платья – швея, которую позвали за советом, не была уверена в том, что удастся достаточно его расшить, – но, заплатив, почувствовала себя лучше. Мне всегда нравилось выписывать чеки; я даже заказала чековую книжку специально для себя, так что на каждом чеке красовалось мое полное имя. Дэвида раздражало, что я не поменяла фамилию в монограмме после свадьбы, но все случилось так быстро, что на это попросту не было времени. Монограмма была подарком от матери: после первого выхода в свет она отвезла меня в канцелярский магазин, чтобы разработать дизайн. Каждой женщине полагалось иметь монограмму; ее можно было проставлять на документах, конвертах, визитных карточках, чтобы вся корреспонденция выглядела единообразно. Это была одна из тех вещей, которые есть у всех, вроде браслета с шармами или фамильной гравировки на столовом серебре. Так люди узнавали, кто ты.

Мои чеки были пыльного темного цвета, который назывался «нильский синий», с серебряным курсивным тиснением: Тедди Хантли Карлайл. На Рождество, когда мы вернемся в Даллас, я собиралась сходить в канцелярский и попросить добавить «Шепард» в конце, чтобы успокоить Дэвида. Я обожала эти чеки; мне нравилось расплачиваться ими. Я расписывалась на них серебряной автоматической ручкой Montblanc и заказывала для нее чернила одной французской компании в цветах «черная жемчужина» и «бирманский янтарь».

Я доверила Ванессе со швеей расшить мое новое платье, а сама вернулась на виа Кондотти, где нашла салон с панорамными окнами и большими фотографиями моделей на стенах, весь заставленный горшками с папоротниками, и сумела уговорить старшего стилиста Серджо обновить мне цвет без записи. Я блондинка от природы, но блондинок от природы не бывает, а по фотографиям на стенах я поняла, что Серджо работал с волосами нескольких итальянских киноактрис, включая саму Вирну Лизи, и, значит, можно быть уверенной, что я получу безупречные серебристые пряди, не рискуя уйти в медный желтый. Я крашусь со старшей школы; с возрастом волосы стали темнеть, и мама отвела меня к своей колористке, прихватив с собой прядь моих волос с младенческого возраста, которую «сохранила как раз для такого случая», и показала ей чудесные золотистые кудряшки – в них предстояло вновь превратить мои волосы. А еще велела никому не говорить о том, что мой цвет ненатуральный, отметив, впрочем, что ни один воспитанный человек все равно не задаст такого вопроса.

Я переживала за вечерний прием и за платье, прекрасное, но с изъянами, однако всегда замечала, что поход в салон красоты поднимает мне настроение вопреки любым обстоятельствам. Все благодаря возможности стать новой, лучшей версией себя. После одного-двух часов ожидания на высоком стуле волосы неожиданно становятся светлее, ногти начинают блестеть – и ты становишься той, кем хотела быть, когда открыла глаза утром. Еще мне нравился шум фенов и то, как он заглушает щебет других посетительниц.

После того как Серджо осветлил мне волосы перекисью и немного подержал состав, его помощница дважды намылила их шампунем с запахом нарезанной груши, чтобы хорошенько промыть. Им это всегда давалось гораздо лучше, чем мне. Потом помощница разобрала мои волосы на пряди и ополоснула водой, а Серджо лично подрезал секущиеся кончики, и они стали ровными и аккуратными. Точность, собранность; я завидовала их умению все делать правильно. Девушки высушили мне волосы и побрызгали специальным средством, уложив в пышную мягкую прическу, которая пришлась бы по вкусу великой Брижит.

Главное – не трогать, Тедди, подумала я, понимая, как сложно будет все поправить, если я что-нибудь испорчу. Пока Серджо трудился над волосами, маникюрши с моего позволения превратили мои ногти в длинные акриловые коготки цвета опала, так что к концу процедур я едва сумела достать чековую книжку, чтобы заплатить. Я знала, что этот маникюр наверняка не понравится Дэвиду и тем более возмутил бы мою мать, если бы ей довелось его увидеть, но не смогла удержаться. Мои ногти выглядели прямо как в модных журналах. Переливались, словно жемчужины.

Когда я пришла за платьем в ателье Valentino, Ванесса удрученно продемонстрировала, что им удалось добавить пару сантиметров с обеих сторон бюста, но для этого пришлось использовать ткань со внутреннего шва, где пайеток не было, поэтому создавалось впечатление, что под каждой рукой на платье появились обычные заплатки.

– Ладно, – сказала я, – не буду поднимать руки.

У нас попросту не было времени придумать, как это исправить, хотя я с мучением смотрела на появившиеся разрывы в прекрасном блестящем узоре чешуйчатых завитков. Я слишком долго пробыла в салоне, и уже почти через час должен был приехать Дэвид, а мне еще нужно было вымыться, накраситься и одеться. Определенное время уйдет на подбор нижнего белья. Еще у меня не было подходящих туфель, но купить новые я бы не успела, поэтому в ход должны были пойти мои свадебные.

Теперь платье казалось подпорченным, слегка увядшим, но я старалась лишний раз об этом не думать. Не думать о том, что оно напоминает мне радужную форель, которую дядя Хэл разводил в пруду на ранчо в Техас-Хилле, и то, как, когда он ее вылавливал, рыба билась о пирс с торчащим изо рта рыболовным крючком, как чудесные, поблескивающие розовым чешуйки на боках и жемчужные на брюшке сминались и ломались, пока рыбина наконец не замирала.

До дома я добралась на такси, нести чехол с платьем пешком было бы неудобно, наполнила ванну, поплескалась в ней минут пять, потом обтерлась насухо и кое-как затянула на себе корсет, достаточно узкий для того, чтобы на него налезло мое перешитое платье. Когда я стояла совсем неподвижно, никаких бугорков и складок не появлялось. Расшитая бисером ткань была плотной и тяжелой. Возможно, так я буду тверже стоять на ногах на вечеринке, подумала я, – из-за ткани и корсета двигаться быстро не получалось. Я словно облачилась в доспехи. Буду придавлена к земле – вполне безопасно. Но, главное, я сияла – я была прекрасна.

Когда мне было тринадцать, Сестрица приехала в свой обычный недельный тур по Далласу, принеслась, подобно летнему торнадо, выбивающему стекла в домах, разбрасывающему по земле бумажки и выкорчевывающему деревья.

Конечно, я преувеличиваю, но порой это ощущалось именно так.

Несмотря на жару, она любила приезжать именно летом; говорила, что ей это на пользу: «Напоминает о том, почему я больше здесь не живу». В тот раз она прибыла в июле, через пару дней после моего дня рождения, так что это было десятое или одиннадцатое число. Помню, как положила трубку и радостно помчалась к маме с папой, чтобы рассказать, что Сестрица звонила из Калифорнии и уже едет к нам.

– Сесилия в своем стиле, – улыбнулся папа, – увидим, что она достанет из шляпы в этот раз, – и мама смерила его взглядом, который я не смогла понять. Помню, что была сбита с толку, ведь Сестрица нечасто носила шляпы – она как-то сказала мне, что считает их занудными. К тому же ей было бы сложно не ронять их на пол, ведь она всегда хохотала, запрокидывая голову. До сих пор, когда я думаю о Сестрице, представляю ее смеющийся рот – идеально нанесенную красную помаду и ярко-белые зубы. Она любила посмеяться. Мама смеялась редко и носила лишь самые бледные цвета помад – она отвергала любые оттенки красного и запрещала носить их мне. Конечно, вслед за модными течениями это изменилось, но пока я не повзрослела и не уехала из семейного дома, румяна и помада были под запретом.

Вскоре Сестрица обосновалась в гостевой комнате на третьем этаже, хотя в то лето было так жарко, особенно в душной маленькой гостевой, даже при открытых вентиляционных окнах на чердаке, что почти каждую ночь мы спали на веранде второго этажа с приоткрытыми окнами, впускающими прохладный воздух с улицы. Целыми днями стрекотали цикады, ночью заводили песню сверчки и кузнечики, среди деревьев мерцали светлячки, а иногда к нам на задний двор наведывались жабы, выросшие из головастиков в ручье ниже по улице, и квакали в траве под шелест работающих в ночи поливалок. В дни, когда из-за жары не удавалось заснуть даже на веранде, мы с Сестрицей выбегали во двор под поливалки – намочить себе ночнушки и волосы, чтобы хоть немного охладиться под вентиляторами и наконец вырубиться. Речь тети была именно такой – к каждому понятию она подбирала более непринужденное, забавное слово, например, «вырубиться» для сна или «прикид» для одежды.

Помню, однажды ночью меня уже отправили спать, а Сестрица, как часто бывало, засиделась допоздна с другими взрослыми – наверное, она все-таки была одной из них, хотя я часто об этом забывала, – поэтому я решила пробраться на лужайку в одиночку. Я знала, что взрослые сидят в гостиной или на переднем крыльце и, увлеченные своими вечерними коктейлями или игрой в канасту, ничего не заметят. Я хотела найти жабу; иногда мне удавалось поймать одну из них, и какое-то время я держала ее в одной из папиных старых коробок из-под сигар «Король Эдвард», пару дней кормила мелкими жучками, которых собирала на заднем дворе, а потом отпускала – обычно потому, что мама находила жабу у меня в комоде и говорила, что придавит ботинком, если я не вынесу ее из дома. «Тебе не кажется, что ты уже взрослая для таких игр?» – спрашивала она.

Трава была влажной от уже выключенных разбрызгивателей, ноги хлюпали по мокрой земле, и мне сразу повезло с добычей – маленькой толстой жабкой, которую я запихнула в сигарную коробку и, воодушевившись, решила продолжить поиски. Я была уверена, что, благодаря громкому стрекоту сверчков и кузнечиков, никто не услышит, как я шуршу среди деревьев, охотясь. К тому же взрослые сидели в другой половине дома – точнее, я так думала, пока не заметила, что большие французские двери, ведущие в папин кабинет, были открыты, в комнате горел свет, и чьи-то голоса звучали то громче, то тише, смешиваясь с ночным воздухом, так что я на цыпочках подобралась как можно ближе, достаточно для того, чтобы из-за невысокой кирпичной стены, окружающей сарай садовника, слышать весь разговор. Кабинет, из которого в ночную тьму лился теплый свет ламп, сиял подобно маяку секретных взрослых дел, и я знала, что, что бы я ни услышала, это будут скучные обсуждения, зато я услышу их, а они даже не будут об этом знать.

– Но Элис, – раздался голос Сестрицы, в нем звучали жалобные скулящие нотки, которых я никогда прежде не слышала, – почему нет? Совсем немного, и ты же знаешь, я все верну!

– Как? – голос мамы был очень спокойным и холодным. Это значило: «Ты влипла, но голос я повышать не буду, потому что это некультурно». – Ты потратила все, что они тебе оставили, – продолжила мама, – все, что мама с папой зарабатывали таким упорным трудом, чтобы ты ни в чем не нуждалась, чтобы поставить тебя на ноги, дать хороший старт.

– Я тебя умоляю, Элис! – теперь Сестрица злилась и была больше похожа на себя. – Не делай вид, что ты настолько наивна. Ты же знаешь, что они делали это не ради меня.

– Сесилия… – мамин голос прозвучал натянуто, а потом я услышала, как дверь в коридор открылась и громко закрылась; никогда прежде мама не была так близка к тому, чтобы чем-нибудь хлопнуть.

На секунду воцарилась тишина, и я решила, что, должно быть, они обе вышли из комнаты и забыли погасить свет, но потом снова услышала голос Сестрицы.

– У нее ведь есть эти деньги, – сказала она, – а я так редко о чем-то прошу. Вот скупердяйка… черт возьми!

А потом я услышала папин смех и поняла, что он все это время тоже находился в кабинете.

– Ты хочешь о чем-то попросить меня, Сесилия? – сказал он, нарочито растягивая слова.

– Плесни-ка мне еще, Стэн, – ответила Сестрица, и эта интонация тоже была мне незнакома. Она говорила, как героиня какого-нибудь фильма, и казалась гораздо старше, серьезной, но в то же время игривой – это меня смутило.

Я услышала, как стакан заполняется алкоголем, а потом на какое-то время стало тихо, поэтому я подобралась поближе, чтобы заглянуть в кабинет, снова подумав, что, может быть, они ушли, но увидела Сестрицу сидящей на стуле, а папа стоял над ней, положив ладонь ей на щеку и поворачивая ее лицо к себе, и я услышала, как он сказал: «Тебе повезло, что ты так красива», и мне стало не по себе, стало стыдно наблюдать за этим, а я ведь посадила жабу в его коробку, и неожиданно я себя возненавидела.

Я представила, каково это – сидеть в этом душном тесном месте. Скучать по ночному воздуху, ласкавшему твою морщинистую, покрытую бородавками кожу, мечтать снова тяжелыми прыжками пробираться через мокрую траву, и я не могла поверить, что сама поместила жабу в ловушку, заточила в тюрьме, и я отступила от окна и выпустила ее там, где ей ничего не угрожало, на влажную почву цветочной клумбы, под гортензии и каладиумы, потом попыталась вытереть грязные ноги о траву и вернулась в дом.

Я двигалась бесшумно, как только могла, так тихо, что мама даже не услышала меня, не повернулась и не увидела оттуда, где я увидела ее, – она сидела у двери папиного кабинета, прислонившись к ней щекой и закрыв другое ухо, пытаясь услышать через красное дерево, что происходит по ту сторону.

А на следующий день, когда Сестрица собиралась вылетать в Стамбул, чтобы провести время с друзьями в отеле «Пера Палас» и выпить «Сайдкар» в его великолепном небольшом баре, где, хотите верьте, хотите нет, Агата Кристи трудилась над черновиком «Убийства в Восточном экспрессе», – на следующий день мама не проронила ни слова, хотя всегда комментировала Сестрицыны удивительные истории, и не спросила: «Сесилия, чем ты будешь расплачиваться?»

Дэвид приехал в половине шестого, и я, шурша блестками, выбежала его встретить в гостиную.

– Вот что я нашла! – сказала я, вертясь, чтобы он смог со всех сторон рассмотреть платье, его узор из золотых и серебряных завитков.

– На что я смотрю? – спросил Дэвид.

– Это на сегодняшний вечер! – ответила я. – Я его купила. Было сложно найти что-то в такой короткий срок, но вроде бы ничего, как думаешь?

– Ну, оно определенно тебе по размеру, – сказал он, и я заметила, как он разглядывает мои обтянутые ягодицы.

– Ничего другого не было, – сказала я, защищаясь и с тоской вспоминая то красное платье. – Я не успела полностью подогнать его под себя.

– Уверен, все будет нормально, – сказал Дэвид, кладя руку мне на плечо.

Думаю, мне тогда хотелось лишь одного, чтобы он сказал: «Ты прекрасно выглядишь».

– Сколько оно стоило? – спросил Дэвид.

– Ну, если подумать, не так уж много, ведь речь о высокой моде, – ответила я, но, услышав сумму, Дэвид отдернул от меня руку, словно обжегшись. Словно я была радиоактивна.

– Черт подери, Тедди! Это дороже, чем автомобиль!

– Ну, смотря какой автомобиль, правда? – осторожно подметила я.

Я думала, он посмеется – думала, все жены с мужьями в шутку бранятся по поводу стоимости тех или иных вещей, – но он смотрел на меня так, будто не узнает меня, и в глазах его сквозил холод. Они были бледного грязно-зеленого цвета, и у меня как будто взаправду пробежал холодок по спине от того, как он молча глядел на меня затуманенным взглядом из-под тяжелых век. Его глаза напоминали озерную воду, в них, словно под водной гладью, шевелилось нечто, недоступное взгляду, и ты не увидишь, что это, пока оно не бросится на тебя и не станет слишком-слишком поздно. Дело было не только в том, что шутка не показалась ему смешной, не только в том, что он не посмеялся. А в том, что он не издал даже короткого смешка. Наоборот.

– Как ты расплатилась? – спросил он.

– Выписала чек.

– Ты выписала… – он прервался и прижал ладонь ко лбу. – Знаешь что? Верни его в магазин. У нас еще час до приема. Ты успеешь.

– Не могу, – сказала я. – Мне его перешивали.

И при мысли о том, чтобы вернуться с платьем в ателье, протянуть его продавцу и сказать, что оно не подошло, дав повод всем сотрудницам подумать, что все-таки я слишком толстая для него или, того хуже, что муж заставил его вернуть, я вспыхнула от стыда. И ощутила, как от этого дикого ужаса у меня под мышками выступили капельки холодного пота. Под мышками, которые нельзя было показывать, потому что тогда Дэвид увидел бы голые вставки по бокам и узнал, что я заплатила такую сумму за платье, которое мне даже не подходило, и подпортила его, чтобы оно село, как надо.

Дэвид никогда не повышал голос. Маме бы это понравилось – если бы мы когда-нибудь заговорили с ней о подобных вещах. Даже на мои ошибки он почти не реагировал, по крайней мере не сразу. Просто молча глядел на меня, выжидая, что ручьем хлынут слезы, что я начну извиняться или сделаю еще что-нибудь глупое и необдуманное, – не знаю, чего именно. В тот момент плакать я не хотела, потому что потратила полчаса только на то, чтобы накрасить глаза, однако почувствовала, как в уголках выступают слезы. Я надавила на уголки глаз кончиками пальцев и ущипнула себя за переносицу. Длинные ногти с акриловым маникюром впились в слезные протоки, отчего глаза заслезились лишь сильнее.