Czytaj książkę: «Шёпот»
Часть 1: Тени Прошлого
Глава 1: Детство в Сосновске
Ветер с Сухоны пахнет гнилой рыбой и остывающей золой. Этот запах Катя помнила с самого детства – он пропитал стены их старого дома, впитался в деревянные ставни, въелся в волосы и кожу. Даже сейчас, в двадцать лет, стоя за стойкой бара «У причала» и протирая замызганные кружки, она иногда ловила этот запах на своей одежде. Будто Сосновск не отпускал. Будто сам город был живым существом, выдыхающим в неё своё тленное дыхание.
Сосновск умирал медленно, как больной раком, не торопясь на тот свет. Деревянные дома с покосившимися крышами стояли вдоль единственной асфальтированной улицы, словно пьяные старики, прислонившиеся друг к другу, чтобы не упасть. Окна многих были заколочены. Те, что ещё жили, – в основном пенсионеры да спивающиеся мужики средних лет, – коротали дни у телевизоров, жаловались на власти и вспоминали, как при советах здесь кипела жизнь: лесопилка работала в три смены, в Доме культуры танцевали, а по субботам в местный магазин завозили свежее мясо.
Теперь мясо было только в консервах, лесопилка стояла с провалившейся крышей, а в ДК обитали только бродячие собаки да местные алкаши. И бар «У причала» – бывшая столовая для рабочих, переделанная под пивнушку. Единственное место, где ещё теплилась какое-то подобие жизни по вечерам.
Катя провела тряпкой по стойке, оставляя влажные разводы на липком лакированном дереве. В отражении потускневшего зеркала за полками с дешёвой водкой она видела своё лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, обрамлённое прямыми чёрными волосами. Глаза – слишком большие для этого лица, серые, почти прозрачные. «Ведьмины глаза», – говорили в детстве. И мать её, Алёну, называли ведьмой. И бабку, Агафью, которую Катя почти не помнила, – тоже.
Память о детстве была похожа на старую киноплёнку с выцветшими кадрами и прорехами. Одни моменты всплывали с болезненной чёткостью, другие тонули в тумане. Но начало было всегда одно – запах полыни и материнские руки, холодные и дрожащие.
***
Ей было семь лет, когда она впервые услышала слово «порча». Стояла ранняя осень. Воздух в Сосновске стал резким, пахнущим прелыми листьями и дымом из печных труб. Катя возвращалась из школы – маленького кирпичного здания с облупившейся краской. Она шла по грязи, стараясь не запачкать новые ботиночки, которые мама купила в Вологде, отлаживая деньги несколько месяцев.
У калитки их дома, покосившегося сруба с резными наличниками, которых уже почти не было видно под слоями облупившейся краски, стояли две женщины. Одна – тётя Люба с соседнего дома, толстая, с вечно красным от гипертонии лицом. Другая – молодая, Аня, жена лесника. Они о чём-то горячо говорили, но замолчали, увидев Катю.
– Здравствуйте, – тихо сказала девочка, пытаясь проскользнуть в калитку.
Тётя Люба перегородила ей путь своим широким телом. Глаза её, маленькие, как свиные, сузились.
– Катька, а мамка-то дома?
– Не знаю, – прошептала Катя, глядя в землю. Она чувствовала, как сердце начинает биться чаще.
– Говорят, вчера у Петровых корова сдохла, – сказала Аня, не глядя на девочку, будто разговаривая с самой собой. – Совсем здоровая была. А вечером Алёна мимо шла, попросила молока… Утром корова лежит – глаза стеклянные.
Тётя Люба хмыкнула: «Ой, да ладно тебе. Совпадение».
– Какое там совпадение! – голос Ани стал злым, шипящим. – У Семёновых после её визита ребёнок захворал, три недели температура. Бабка Марфа говорит – явно порча. Глаз положила.
Катя не понимала до конца, что такое «порча» и «глаз», но по тону чувствовала – говорят что-то плохое про маму. Ей захотелось убежать, спрятаться.
– Ты, Катька, не бойся, – тётя Люба наклонилась к ней, и от неё пахло луком и потом. – Ты-то хорошая девочка. Только за мамкой своей присматривай. А то народ волнуется. Не любят тут… странных.
Они ушли, оставив Катю стоять у калитки. Девочка долго смотрела им вслед, а потом зашла в дом.
Мать сидела на кухне у окна, курила самокрутку и смотрела в пустоту. Лицо её было прекрасным и пугающим одновременно – высокие скулы, глубоко посаженные серые глаза, такие же, как у Кати, но будто потухшие. Тонкие губы плотно сжаты. Алёна редко улыбалась. А когда улыбалась – это выглядело неуместно, как маска.
– Мам, что такое порча? – спросила Катя, бросая портфель на лавку.
Рука матери дрогнула, пепел с самокрутки упал на пол.
– Кто тебе такое сказал?
– Тётя Люба и Аня. Говорят, ты на Петровых корову порчу навела.
Алёна медленно выдохнула дым. Её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то сквозь стены, в другую реальность.
– Людям нужно во что-то верить, Катюша. Им проще думать, что во всём виновата ведьма, чем в том, что корова съела что-то не то или Бог забрал ребёнка. Это просто… страх. Они боятся того, чего не понимают.
– А чего они не понимают? – настаивала девочка.
Мать посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, древнее.
– Меня. Тебя. Нас. Мы другие, дочка. Мы видим то, что они не видят. Слышим то, что они не слышат. А чего люди боятся больше всего? Не монстров из сказок, а тех, кто живет рядом и не такой, как они.
***
«Другие». Это слово стало клеймом. Оно следовало за Катей по школьным коридорам, как тень. Сначала дети просто не знали, как к ней относиться – она была тихой, молчаливой, всегда в стороне от общих игр. Потом пошли слухи от родителей. Игра в салки превратилась в игру «не прикоснись к ведьме». Её не приглашали на дни рождения. За партой с ней никто не хотел сидеть.
А потом началось…
Ей было десять. Зима в тот год выдалась лютой. Сухона сковалась льдом толщиной в метр, снег заметал дороги по пояс. В школе топили плохо, дети сидели на уроках в пальто. На перемене Катя вышла в туалет – длинное, прокуренное помещение с облупившейся краской на стенах и разбитым окном, заделанным фанерой. Когда она выходила из кабинки, в туалет ввалились трое: Сашка Гуров, сын начальника участка лесхоза, и его прихвостни – Витёка и Стёпка.
Сашка был крупным для своих лет, рыжим, веснушчатым. У него была привычка дышать ртом, и от этого он выглядел глупым. Но глупость его была агрессивной.
– О, смотрите, Лапина-ведьма, – сказал он, блокируя выход.
Катя попыталась пройти мимо, но Витёка схватил её за руку. Его пальцы были липкими от чего-то сладкого.
– Пусти, – тихо сказала она.
– А что мамка твоя не нашептала, чтоб мы тебя отпустили? – засмеялся Стёпка. – Говорят, она шепчет на воду, и кто ее выпьет – тому кирдык.
– Мама никому не шепчет, – сквозь зубы проговорила Катя, пытаясь вырваться.
– А я слышал, – Сашка подошёл вплотную, его дыхание пахло луком и дешёвыми конфетами, – что ты тоже умеешь. Ну-ка, шепни что-нибудь. Нашепчи, чтобы у меня пятёрка по математике была.
Они смеялись. Катя чувствовала, как по щекам ползут горячие слёзы. Стыд и злость подкатывали комом к горлу.
– Пустите, пожалуйста.
– «Пожалуйста», – передразнил её Сашка. – А что нам за это будет? Может, покажешь, какие у ведьм хвосты?
Витёка рванул её за юбку. Катя вскрикнула, отшатнулась, ударилась спиной о раковину. Боль пронзила поясницу. В глазах потемнело от унижения и страха. Она видела их лица – искажённые смехом, жестокие, чужие. В этот момент в ней что-то оборвалось. Не мысль, а чувство, тёмное и липкое, как смола, поднялось из глубины. Она посмотрела на Сашку и прошептала – не вслух, а внутри, всем своим нутром:
«Чтоб тебе так же больно было».
Сашка вдруг перестал смеяться. Его лицо побелело. Он схватился за живот, издал странный, хриплый звук и согнулся пополам.
– Что с тобой? – испугался Витёка.
– Живот… – простонал Сашка. – Крутит… Ой, мамочки…
Он бросился к кабинке, хлопнул дверью. Послышались звуки рвоты. Витёка и Стёпка в замешательстве посмотрели на Катю. В её глазах стояли слёзы, но теперь в них было что-то ещё – холодное, чужое.
– Ты… ты что сделала? – прошептал Стёпка.
– Я ничего, – сказала Катя, и голос её звучал плоским, безжизненным. – Он, наверное, что-то не то съел.
Она вышла из туалета, оставив их в смятении. Всю оставшуюся перемену она сидела в пустом классе, у окна, и смотрела, как снег падает на замёрзшую землю. Руки её дрожали. В голове гудело. Она вспоминала, как Сашка корчился от боли. И чувствовала… удовлетворение. Страшное, тёмное удовлетворение.
Вечером она рассказала матери. Алёна слушала, не перебивая, лицо её было каменным. Потом она взяла Катю за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза.
– Ты внутри что-то сказала? Шепнула?
– Да… но не вслух. Просто… подумала очень сильно.
Мать закрыла глаза, будто от боли.
– Так оно и начинается. Слушай меня, Катя. Ты должна научиться держать это в себе. Эти мысли, это желание… Оно как зверь. Если выпустить его – он съест сначала других, а потом тебя.
– Но они меня обидели! – выкрикнула Катя, и слёзы снова хлынули из глаз. – Они всегда обижают! Почему я не могу их остановить?
– Потому что сила – не способ остановить боль, – тихо сказала Алёна. – Это способ её умножить. Моя мама, твоя бабка, тоже так думала. Кончили плохо. Я стараюсь не использовать это. Почти никогда.
«Почти никогда». Катя тогда не спросила, что это значит. Но позже, уже подростком, она поняла. Иногда мать выходила ночью из дома и возвращалась под утро, бледная, с трясущимися руками. На следующий день в Сосновске случалось что-то странное: кто-то внезапно собирался и уезжал, кто-то приходил к ним домой и молча оставлял у калитки продукты или деньги, кто-то переставал распускать сплетни.
Однажды, когда Кате было тринадцать, к ним пришёл дядя Миша, местный тракторист, здоровенный мужик с руками как окорока. Он был пьян, кричал на пороге, что Алёна наслала на его корову бесплодие, что она ведьма и её надо выгнать из деревни. Мать вышла на крыльцо, посмотрела на него. Не сказала ни слова. Просто посмотрела своими большими серыми глазами. Дядя Миша замолчал на полуслове. Побледнел. Развернулся и ушёл, странно шаркая ногами. Через неделю он уехал к родне в Череповец, говорят, «нервы сдали».
Катя видела, как мать после таких случаев сидела в темноте кухни, курила одну самокрутку за другой и тихо плакала. Или смеялась – сухим, надрывным смехом, от которого становилось страшно.
***
Сейчас, в баре «У причала», смех был другим – грубым, самодовольным, мужским. Катя наливала водку в стопки, разносила пиво, убирала пепельницы. Руки двигались автоматически. Мысли были где-то далеко.
– Кать, эй, ведьма! – окликнул её голос с конца стойки.
Она медленно повернулась. За столиком сидели трое: Николай, бывший работник лесопилки, теперь безработный; Сергей, водитель «скорой», которая приезжала в Сосновск раз в сутки из райцентра; и Витёк, её бывший одноклассник, тот самый Витёка, который когда-то держал её в школьном туалете. Витёк вырос в долговязого, прыщавого парня с вечно хитрым прищуром. Он работал где-то на стройке в Вологде, но на выходные возвращался к матери.
– Что? – спросила Катя, не подходя ближе.
– Чего хмурая? – Николай хлопнул ладонью по столу. – Улыбнись, красивая же девка. Подойди-ка сюда.
Она заставила себя сделать несколько шагов. Запах перегара, пота и чего-то прогорклого ударил в нос.
– Мне пора закрываться, – сказала она монотонно.
– Ещё рано, – проворчал Сергей. Он был старше, лет сорока пяти, с обвисшими щеками и мутными глазами. – Нам ещё по одной. И себе налей, выпьем за знакомство.
– Я не пью с гостями.
– А мы не гости, мы свои, – Витёк ухмыльнулся. – Мы с Катей с детства знакомы. Помнишь, Кать, как в школе вместе учились?
Она помнила. Помнила, как он смеялся, когда Сашка Гуров её задирал. Помнила, как он распускал слухи, что у неё под юбкой хвост. Помнила, как однажды бросил в неё комом грязи, попав в лицо.
– Помню, – сказала она так тихо, что он едва расслышал.
– Вот и славно. Значит, свои. Наливай, не упрямься.
Катя вернулась за стойку, налила им водки. Рука не дрожала. Внутри всё было пусто и холодно. Она поставила стопки на поднос, отнесла к столику.
– А себе? – придержал её за локоть Николай. Его пальцы были жирными, липкими.
– Я сказала – не пью.
– Все бабы тут пьют, – настаивал он. – Особенно ведьмы. Говорят, у вас водка с травками особенная. Может, угостишь?
Сергей захихикал. Витёк наблюдал, как наливается кровью, наслаждаясь моментом.
Катя вырвала руку. Её дыхание участилось. Внутри зашевелилось что-то тёмное, знакомое. То самое чувство из детства.
«Упади», – подумала она, глядя на стопку в руке Николая. Не шепотом, просто мысль, острая как лезвие.
Николай вдруг пошатнулся, будто его толкнули невидимой рукой. Стопка выскользнула из пальцев, разбилась об пол. Водка брызнула на его поношенные штаны.
– Твою мать! – зарычал он. – Это ты что ли?
– Я ничего не делала, – сказала Катя, отступая к стойке. В висках застучало – лёгкая, едва заметная боль. Как будто кто-то ткнул пальцем в мозг.
– Врёшь, стерва! – Николай поднялся, его лицо покраснело от злости. – Всё вы, Лапины, врете! Глазами стреляете, людей портите!
Сергей встал, чтобы его удержать. Витёк остался сидеть, улыбка не сходила с его лица.
– Коль, успокойся. Девка просто поскользнулась.
– Она не поскользнулась! Она специально!
Катя уже стояла за стойкой, как за баррикадой. Рука сама потянулась под прилавок, где лежала тяжёлая дубовая палка – на случай хулиганов. Но Николай не пошёл дальше. Он просто смотрел на неё, дыша, как бык, и в его глазах была не просто злость. Был страх. Тот самый первобытный страх перед тем, чего не понимаешь.
– Ведьмино отродье, – прошипел он. – Твоя мать с ума сошла и утопилась, и ты туда же. Шепчешь, гадина. Я тебя слышал.
Катя замерла. «Я тебя слышал». Но она же не шептала вслух. Она только подумала.
– Убирайся, Николай, – сказала она, и голос её прозвучал чужим, низким, не её собственным.
Он попятился. Потом плюнул на пол, развернулся и, бормоча что-то под нос, пошёл к выходу. Сергей, кивнув Витёку, последовал за ним.
Витёк остался. Он допил свою водку, не спеша поставил стопку.
– Ловко ты его, – сказал он, и в его голосе было странное уважение. – Старый хрыч всегда был суеверным. А ты всё та же. Тихая, с виду безобидная. А внутри… колючая.
Катя не ответила. Она смотрела на разбитое стекло на полу, на лужицу водки. Головная боль усиливалась, теперь это был тупой гул в затылке.
– Ладно, не буду тебе мешать, – Витёк поднялся, потянулся. – До завтра, Кать. Работать будешь?
– Буду.
– Тогда зайдём. Обсудим сегодняшнее.
Он ушёл, оставив дверь открытой. Холодный ночной воздух ворвался в бар, смешавшись с запахом табака и алкоголя. Катя медленно вышла из-за стойки, взяла веник и совок. Присела, чтобы собрать осколки.
Руки дрожали. Не от страха. От чего-то другого – от адреналина, от злости, от того самого тёмного удовлетворения, которое она чувствовала в детстве. Она сделала это. Снова. Не специально, но сделала.
Она вспомнила мамины слова: «Сила – не способ остановить боль. Это способ её умножить».
«Но это работает, – подумала Катя, сжимая в руке осколок стекла до тех пор, пока боль не пронзила ладонь. – Это работает, мама. И иногда умножение – это единственный способ выжить».
Она выбросила осколки, вытерла пол. Погасила свет в баре, вышла на улицу, закрыла дверь на тяжёлый висячий замок.
Ночь в Сосновске была абсолютно чёрной. Фонари на единственной улице не работали уже лет пять. Только в окнах нескольких домов тускло светились экраны телевизоров. Небо, свободное от городской засветки, было усыпано звёздами – холодными, безразличными.
Катя пошла домой. Её дом стоял на окраине, у самого леса. Старый сруб, покосившийся, с провалившейся в одном месте крышей. Мать утонула в Сухоне пять лет назад. Нашли её тело только через неделю, когда прибило к берегу в трёх километрах ниже по течению. Официально – самоубийство на почве психического расстройства. Неофициально – все знали, что её довели. Шептались, травили, боялись. И однажды она не выдержала.
Катя жила одна. Иногда к ней заглядывала Маша – единственная, кто ещё общался с ней без страха или презрения. Маша работала продавщицей в продуктовом магазине, была на два года старше, замужем не была, жила с пьющей матерью. Она не верила в слухи о ведьмах. Говорила: «Людям просто скучно, вот и выдумывают».
Дойдя до калитки, Катя остановилась. Дом был тёмным, мрачным. Она всегда ненавидела возвращаться в пустой дом. Тишина здесь была особенной – густой, давящей, будто стены впитали в себя все материны слёзы, все её шёпоты в ночи.
Она вошла внутрь, не зажигая свет. Прошла по холодной комнате к окну, посмотрела на лес, черневший вдали. Где-то там была река. Там утонула мать.
«Я не такая, как ты, мама, – подумала Катя, прижимая лоб к холодному стеклу. – Я не сойду с ума. Я не позволю им сломать меня. Если уж мне досталась эта… сила, я буду её использовать. Чтобы они боялись. Чтобы они оставили меня в покое».
Головная боль постепенно отступала, оставляя после себя пустоту и усталость. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу души, что-то шевельнулось. Что-то проснулось и потянулось, как зверь после долгой спячки.
И в тишине ночного дома Кате показалось, что она слышит очень тихий шепот. Не свой. Чужой. Будто эхо из прошлого, из тех дней, когда мать ещё была жива и сидела в темноте, шепча что-то в пустоту.
Глава 2: Ночь на пятницу
Пятница в Сосновске начиналась как любая другая – с утра серое небо прижалось к земле мокрым одеялом, и дождь сеял мелкой, назойливой изморосью, превращая грязные улицы в чёрные зеркала. Но к вечеру тучи рассеялись, и над вымирающим городком нависло холодное, ясное небо, усеянное игольчатыми звёздами. Такой звёздности, пронзительной и безжалостной, не бывает в больших городах. Она обнажала всё – и кривизну покосившихся крыш, и скелеты заброшенных построек, и одинокую фигуру Кати, шагающей по пустой главной улице к бару «У причала».
После той странной вспышки внутри, когда Николай пошатнулся и уронил стопку, в Кате всё ещё звенела напряжённая тишина. Словно где-то глубоко в ушах лопнула струна, и теперь мир доносился до неё приглушённо, сквозь вату. Головная боль отступила, оставив после себя лёгкое, но не проходящее давление в висках – постоянное напоминание о том, что что-то внутри сдвинулось с мёртвой точки. Она вспоминала взгляд Николая – не просто злобный, а животно-испуганный. «Я тебя слышал». Она не шептала. Но он услышал? Или почувствовал?
Машины у входа в бар не было. Она первая. Звякнув связкой ключей, Катя открыла тяжёлую дверь, обитую потёртой кожей. Внутри пахло вчерашним перегаром, влажными опилками, рассыпанными на полу для впитывания грязи, и затхлостью – запахом места, которое никогда по-настоящему не проветривается. Она включила свет: три тусклые лампочки под закопчённым потолком отбрасывали жёлтые круги на столы и стойку.
Работа началась с привычного, почти ритуального наведения порядка. Она вытерла стойку, расставила стулья, проверила запасы в холодильнике под барной стойкой. Её руки двигались автоматически, а мысли были там, вчера, в том моменте, когда её внутренняя ярость обрела почти физическую форму. Это было… страшно. И пьяняще. Контроль. Крошечная крупица контроля над миром, который всегда контролировал её.
Первые посетители пришли ещё до семи – двое стариков, братья Тихоновы, которые всегда сидели в углу, молча пили по две стопки водки и так же молча уходили. Они кивнули Кате, привычно сели на своё место. Потом зашли местные мужики средних лет, работяги, оставшиеся без дела после закрытия лесопилки. Их разговоры были однообразны, как стук дождя по крыше: о ценах, о плохой дороге, о том, что «раньше жизнь была». Катя разливала, убирала пустые бутылки, слышала в свой адрес привычные колкости, но сегодня они будто не долетали до неё, отскакивали от той самой ватной тишины внутри.
Она ждала. Ждала появления Николая, Сергея и Витёка. Ждала с странной смесью страха и предвкушения. Что они скажут? Что она сделает?
Они пришли после девяти, когда бар уже наполнился густым сизым дымом и гомоном. Вошли не сразу, задержались у входа, оглядывая зал. Катя, протирая бокал у стойки, почувствовала, как мышцы на спине напряглись. Николай шёл первым, его лицо было мрачным, не похожим на вчерашнее разъярённое. Сергей – за ним, с обычным равнодушно-усталым выражением. Витёк – последним, и его взгляд, хищный и любопытствующий, сразу же нашел Катю. Он улыбнулся уголком рта.
Они заняли тот же столик, что и вчера. Катя медленно подошла.
– Чего будет? – спросила она, глядя в точку между ними.
– Как обычно, – буркнул Николай, не глядя на неё. – Три водки, три пива.
Она кивнула, развернулась, чтобы идти за заказом.
– И, Кать, – окликнул её Витёк. Она обернулась. – Вчера извини. Колька перебрал, ты ж не обижайся. Все свои.
Она ничего не ответила. Принесла водку, пиво. Весь вечер они пили, смеялись с другими мужиками за соседними столами, играли в дартс на покорёженной мишени в углу. Казалось, вчерашнее забыто. Но Катя ловила на себе взгляды Николая – тяжёлые, изучающие. Он не подходил к стойке, не заговаривал. Но его присутствие висело в воздухе, как запах грозы перед дождём.
Бар закрывался в полночь. К одиннадцати тридцать народ начал расходиться. Братья Тихоновы ушли первыми. Потом по одному, по двое потянулись и остальные. К без пяти двенадцать в баре остались только Катя и трое за тем самым столиком. Они допивали последнюю бутылку пива.
– Закрываюсь, – громко сказала Катя, начиная выключать свет над пустыми столиками.
– Да-да, уже идём, – отозвался Сергей, поднимаясь. Он казался самым трезвым.
Катя пошла в подсобку – маленькую тёмную комнатушку за барной стойкой, где хранились запасы алкоголя, ящики с закуской и старый сейф с выручкой. Нужно было пересчитать деньги, сложить в сумку, чтобы завтра утром отнести хозяину, который жил в райцентре. Она зашла, щёлкнула выключателем. Лампа под потолком мигнула и зажглась, отбрасывая резкие тени от штабелей ящиков.
Она только взяла в руки металлическую кассу, как услышала шаги. Оборачиваться не стала – подумала, что кто-то из троих зашёл за забытой вещью.
– Что забыли? – спросила она, открывая кассу.
В ответ дверь в подсобку с лёгким скрипом закрылась. Раздался щелчок замка.
Катя замерла. Медленно подняла голову.
В дверном проёме, заполняя его собой, стоял Николай. Справа от него, прислонившись к стеллажу с бутылками, был Витёк. Слева, блокируя путь к единственному, заставленному ящиками окну – Сергей. Их лица в тусклом свете одной лампочки казались вырезанными из тёмного дерева – без эмоций, с гладкими, жёсткими плоскостями.
– Николай, что вы… – начала она, но голос сорвался в шепот.
– Закрылись, говоришь? – тихо произнёс Николай. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, блестели. – Правильно. Закрылись. Теперь поговорим.
– Мне нужно деньги считать, – сказала Катя, и собственная фраза прозвучала нелепо и жалко.
– Деньги подождут, – сказал Сергей. Его голос был удивительно спокоен, будто он говорил о погоде. – Мы тут вчера после ухода пообсуждали. Странные вещи вокруг тебя творятся, Катя.
– Я не знаю, о чём вы.
– О том, что Колька упал, – Витёк сделал шаг вперёд. Он был ближе всех. От него пахло пивом и потом. – Не споткнулся. Толкнуло его. Будто ветром. Только ветра не было.
– Он пьяный был, – отступила к стене Катя, чувствуя, как холод кирпичей проступает сквозь тонкую ткань блузки.
– Я был пьяный, – прошипел Николай, тоже делая шаг. Пространство комнаты сжималось. – Но, чтобы так… Нет. Это не пьянка. Это ты.
– Да бросьте вы, – выдавила из себя Катя, пытаясь вложить в голос презрение, но вышла только дрожь. – Сказки рассказываете, как дети.
– Моя бабка про твою мамашу рассказывала, – продолжал Николай, не слушая. – Говорила, та могла так посмотреть, что у человека икота потом продолжалась три дня. А если шепнёт что – вообще беда. Ты помнишь Ивана Плотникова?
Катя помнила. Мужик, который лет десять назад ушёл в лес и не вернулся. Говорили, сошёл с ума.
– Он твоей мамке как-то нахамил на почте. А через неделю в лес ушёл. Нашли его через месяц – сидел на пеньке, голый, бормотал что-то про «шепот в листве». В психушку забрали. – Николай щёлкнул пальцами. – Вот так. И вчера… я почувствовал. Тихо так, внутри черепа. Слово. «Упади». Твоим голосом.
Сердце Кати упало и замерло где-то в области живота. Холодный пот выступил на спине.
– Вы с ума сошли, – прошептала она.
– Нет, – Витёк покачал головой. На его лице играла странная улыбка – не весёлая, а возбуждённая, как у человека, который вот-вот совершит что-то запретное. – Мы решили проверить. Если ты такая же ведьма, как мамка, то… что ты сделаешь? Нас напугаешь? Или, может, покажешь, какие у тебя силы?
Николай сделал последний шаг и схватил её за запястье. Его пальцы были как железные тиски, горячие и грубые. Боль, острая и ясная, пронзила руку, прорвав ватную завесу страха. Катя вскрикнула, попыталась вырваться.
– Отстань!
– Видишь? – обратился Николай к остальным. – Кричит. А не шепчет. Значит, боится. Значит, силы нет. Или есть, но маленькая. Эй, ведьма, – он рванул её на себя, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. От него пахло перегаром и луком. – Шепни что-нибудь. Напугай нас. А то мы тебя напугаем.
Сергей подошёл с другой стороны. Его руки, сильные от постоянного вождения и переноса носилок, обхватили её сзади, прижали к его груди. Катя забилась, затопала ногами, но он был невероятно силён. Она была зажата между двумя телами, как в тисках. Паника, настоящая, слепая, животная паника, поднялась из живота и сжала горло.
– Пустите! Помогите!
– Кричи, кричи, – прошептал Витёк на ухо. Он стоял перед ней, его руки потянулись к пряжке её джинсов. – Никто не услышит. Дверь толстая. И все уже дома.
Щелчок молнии прозвучал как выстрел. Катя зажмурилась. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть. Это кошмар. Она проснётся сейчас в своей холодной кровати, в пустом доме, и это будет просто дурной сон. Но боль в запястье, запах чужих тел, грубые руки, рвущие ткань – всё было ужасающе реальным. Мир сузился до размеров этой вонючей подсобки, до трёх лиц, искажённых не то злостью, не то похотливым любопытством, до жёлтого света лампочки, раскачивающейся от какого-то движения и отбрасывающей пляшущие тени по стенам.
«Нет, – умоляла она внутри себя. – Пожалуйста, нет». Но внутренний голос был беззвучным криком в пустоте. Та сила, что шевельнулась вчера, теперь лежала на дне, парализованная ужасом. Она не могла думать, не могла собрать мысли. Только чувства – холодный ужас, жгучее унижение, всепоглощающая беспомощность.
Её джинсы стянули до колен. Рубашку рванули на себе, пуговицы, звякая, отскочили и покатились по бетонному полу. Грубые ладони ползали по её коже, оставляя следы жжения. Дыхание перехватило. Она перестала кричать. Крик утонул где-то внутри, превратившись в беззвучный вопль. Она смотрела в потолок, на чёрный след от сырости, расползающийся как паук, пытаясь отключиться, уйти из тела. Это был способ, которым она спасалась в детстве, когда травля становилась невыносимой. Просто… исчезнуть.
Но сегодня это не работало. Каждое прикосновение, каждый грубый толчок, каждый хриплый вздох над ухом вгоняли её обратно в реальность, более чудовищную, чем любой кошмар. Витёка она видела чётко – его близкое лицо, расширенные зрачки, каплю пота, скатившуюся со лба на её щёку. Он что-то говорил, но слова не долетали, тонули в гуле в её ушах. Потом его сменил Николай, его тяжёлое тело, его лицо, искажённое не столько страстью, сколько злобой и желанием доказать что-то – себе, ей, миру. Сергей держал её всё это время, его дыхание было ровным, как у человека, выполняющего рутинную работу.
Время потеряло смысл. Минуты растянулись в вечность. Боль, физическая и душевная, сплелась в один сплошной клубок агонии. Катя лежала на холодном полу, на рассыпанных опилках, прилипших к её спине, и смотрела в жёлтый абажур лампочки. Где-то глубоко внутри, под толщей оцепенения и шока, начало медленно, как лава, подниматься что-то новое. Не страх. Не боль. Не унижение. Это была ярость. Чистая, беспримесная, первобытная ярость. Ярость, которая сжигала слёзы, сжигала стыд, сжигала всё, кроме одного желания – чтобы они исчезли. Чтобы они перестали существовать. Чтобы они сгнили.
Они, наконец, отпустили её. Катя не двигалась. Лежала на полу, прикрытая порванной одеждой, чувствуя, как холод от бетона проникает в кости. Стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием мужчин. Потом раздался шорох одежды, щелчок зажигалки.
– Ну что, ведьма? – голос Николая звучал хрипло, но в нём появились нотки неуверенности. – Где твоя сила? На шепоток не хватило?
Сергей крякнул: «Да брось, Коль. Всё, дело сделано. Пошли».
– Подожди, – сказал Витёк. Он присел на корточки рядом с Катиной головой. – Кать? Ты как?
Она не ответила. Смотрела сквозь него.
– Ладно, – он вздохнул и встал. – Всё равно ничего не доказали. Баба как баба.
Они начали собираться, поправлять одежду. Николай затягивался сигаретой, глядя на неё сверху вниз. В его глазах была злоба, но теперь к ней примешивалось разочарование. Как будто он ждал какого-то чуда, а получил лишь грубую, пошлую реальность.
Именно в этот момент, когда они уже повернулись к выходу, когда напряжение немного спало и они снова стали просто тремя пьяными мужиками, совершившими мерзость, – оно случилось.
Катя не решилась. Это не было решением. Это было извержением. То, что копилось в ней годами – насмешки в школе, оскорбления в баре, взгляды, полные брезгливости, одиночество, боль, страх, и теперь этот новый, чудовищный опыт – всё это слилось в один мгновенный, невыносимый импульс. Она даже не подумала слова. Она выпустила чувство. Чувство абсолютного, тотального уничтожения. И оно облеклось в форму, в звук, в тихий, беззвучный вихрь, который вырвался из неё и устремился к ближайшей цели – к Николаю. Не шепотом. Криком души. Но если бы у этого крика были слова, они бы звучали так: «СДОХНИ. ИСЧЕЗНИ. ЗАДУШИСЬ ОТ СОБСТВЕННОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ».
Николай, который уже тянулся к ручке двери, вдруг замер. Сигарета выпала из его пальцев, покатилась по полу, рассыпая искры. Он медленно обернулся. Его лицо, ещё секунду назад выражавшее презрительное разочарование, стало абсолютно пустым. Глаза расширились, но в них не было ни страха, ни удивления – только глубокая, бездонная пустота.
– Коль? – неуверенно позвал Сергей.
Николай не ответил. Он повернулся и медленно, как лунатик, пошёл не к выходу, а вглубь подсобки, к дальнему углу, где в полумраке вился толстый электрический провод, спускавшийся от потолочной лампочки к старому, ещё советскому рубильнику на стене. Провод был оголён в нескольких местах, изоляция потрескалась от времени.
