Czytaj książkę: «Меркьюри»

Посвящается сестре и брату

Читатель, за нашим столом тебе оставлено местечко.

– Всегда вам рады, ― добавляет мать.

Маурис Килмен Гевара.

Поздний ужин в Северных Аппалачах

Серия «Имена. Зарубежная проза»

Amy Jo Burns

MERCURY

Перевод с английского Наталии Флейшман

© Amy Jo Burns, 2023

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Меркьюри

Глава 1

Уэйлон Джозеф с дымящейся сигаретой быстро присел на корточки за трибуной бейсбольного поля, прячась от жены.

В июньском небе висела дневная луна, а под ней играли в бейсбол мальчишки. То и дело над полем проносился мяч и в воздухе мелькали маленькие перчатки кэтчеров. Весь остальной парк, разбитый здесь, в южной оконечности Меркьюри, ― с затхлым прудом и покосившейся беседкой, ― как будто отступил от стадиона. Межштатная магистральI-80 тянулась совсем рядом ― к ней вела обсаженная кедрами дорога, ― и все же Уэй сейчас не слышал ни громыхания, ни рева моторов проносящихся по ней грузовиков.

Воздух вокруг казался тяжелым и густым. Как мед. Как вожделение.

Уэйлон постучал пальцем по «салемской» сигарете, стряхивая на землю пепел. «Сегодня, ― сказал он мысленно. ― Сегодня ты должен все ей сообщить». То же самое говорил он себе вчера. И позавчера. И каждый день с того момента, как последний раз наведался в банк.

Меж тем сквозь заржавелую обшивку трибуны стало видно Марли ― подернутая желто-рыжими разводами планка разделяла ее точно пополам. В ярко-розовой тренерской бейсболке и джинсовых шортах, с развевающимися на ветру золотисто-каштановыми волосами, она казалась едва достигшей восемнадцатилетия ― как в ту пору, когда Уэйлон в нее влюбился. Когда была школьной любовью не его одного.

Марли высоко вскинула руку, и команда восьмилетних мальчишек замерла в ожидании, что она скажет.

– Собрались, пацаны! ― крикнула она игрокам в дальнем конце поля.

Воздух разрезал резкий звук ― бэттер¹ команды противника высоко отбил мяч. Центральный принимающий мяч поймал, и на этом иннинг завершился.

Уэйлон прижался лбом к горячему металлу трибуны. Хватило всего пары слов из уст Марли, чтобы мальчишки сконцентрировались. Она умела управлять людьми ― хоть и сама порой того не замечала. За минувшие восемь лет в их браке столько всего крутилось вокруг силы и влияния. Кто ими обладал, кто их лишался. Этакое зыбкое, постоянно меняющееся положение весов.

Ликующе вскрикнув, Марли выхватила из ближней стайки игроков мальчонку и усадила себе на бедро. Сделала она это так легко и радостно, будто вся жизнь являла собой нескончаемый праздник и светлый летний день. Даже ногти у нее на ногах были выкрашены ярко-розовым цветом. Уйэлон же лишь испускал зловонный дух в своем заляпанном смолой рабочем костюме и грязных ботинках. Прочие отцы ― мужчины, с которыми Уйэлон когда-то ходил в старшую школу и у которых хватало сейчас смелости сидеть на трибуне, а не трусливо прятаться за ней, ― дружно зааплодировали его сыну, когда тот появился у скамейки запасных.

– Зоркий глаз! Отличный глазомер! ― выкрикивали они, когда судья засчитал команде два мяча подряд, притом у самих отцов глаза не отрывались от покатого бедра Марли в шортах, от ее оголенных по жаре ног.

«Похотливые шакалы, ― думал Уэйлон. ― Прям все до единого».

Не зная об этом, Марли сунула в рот новую пластинку мятной жвачки. Когда сын занял на поле место подающего, в ее блестящих глазах Уэй увидел огонек надежды. Как будто в этом мальчишке Марли находила все недостававшие Уэйлону добродетели. И действительно, парень был ими наделен сполна. Веснушчатый и храбрый, как Марли, безоговорочно преданный и честный. На поле он отбивал самые сложные мячи так, словно его сердце никогда не знало горя, обегал базы так, будто время для него не способно было истечь. Он был таким, каким всегда мечтал стать Уэйлон.

После вчерашнего дождя поле было еще мокрым. Тео легонько постучал металлической битой по бутсам, стряхивая грязь с шипов подошв ― в точности как делал Уэйлон, когда был юн и вечно норовил ломануться напрямик, перемахивая все те же самые заборы. Президентом в ту пору был Джордж Буш-старший, вторгшийся на Ближний Восток. Теперь на дворе стоял 1999-й, и его тезка-сын объявил о намерении баллотироваться в президенты и закончить войну, развязанную отцом. Как-то даже не по себе, подумал Уэйлон, когда подобное наследие передается от отца к сыну.

Тео сейчас принимал собственную эстафету в давно сложившейся традиции семейства Джозеф, когда дети разочаровывались в своих отцах. Мик Джозеф ни разу не ходил на бейсбольные матчи, где играл Уэйлон. Он постоянно бывал занят: мазал никому не нужной краской каждый штакетник в городе и оглашал окрестности мрачными предзнаменованиями песниBad Moon Rising.² Впрочем, сейчас Уэйлон уже задался вопросом: а не прятался ли часом Мик где-нибудь позади трибун, как сейчас он сам?

Когда-то Уйэлон поклялся, что жизнь Тео не будет похожа на его собственную, что у того будет отец, который станет им похваляться и бурно радоваться его успехам.

Забавно, что ничего из этих обещаний не вышло.

На солнце ненадолго наползло облако, и третий мяч лихо отлетел от биты в руках вставшего наизготовку Тео, угодив прямо в перчатку кэтчера. Мальчик тут же помчался к матери. Марли шепнула ему что-то на ухо и стукнулась с ним кулачками. Наблюдая за ними, Уэйлон чувствовал, как пусто и заскорузло становится у него на душе. Тео так похож был на Марли, особенно когда она смеялась! Пусть даже Уэй уже и не мог вспомнить, когда она смеялась последний раз.

Он провел ладонью по лицу, пытаясь объективно представить, что за семья у них сложилась, пока он лазал по крышам. В свои двадцать шесть они с Марли были еще достаточно молоды, чтобы успеть залатать то, что сгоряча порвали. И наблюдая, как его жена с безграничной нежностью провела кончиками пальцев по щеке Тео, Уэй почти даже поверил, что возрождение возможно.

«Уэй, ― сказала ему Марли когда-то давно, когда они лежали в постели холодной зимней ночью, ― мне кажется, это хорошо, что ты боишься». Стоило ему тогда прислушаться к ее словам.

Из жалости к себе Уэйлон хотел было закурить вторую сигарету, как вдруг услышал пронзительную трель. Телефон-автомат у него за спиной нарушил редкое мгновение тишины, и все болельщики оглянулись в его сторону. Вот же невидаль! Хотя, конечно, звонящий таксофон в таком местечке был словно снегопад в июле.

Для Уэйлона же звонок не предвещал ничего хорошего. Несомненно, он понадобился старшему брату Бэйлору, чтобы в очередной раз идти исправлять то, что отчебучил их отец.

Ветеран Вьетнамской войны и самопровозглашенный мэр, Мик Джозеф считался живой достопримечательностью города Меркьюри. Что говорить ― только вчера, разъезжая по улицам на стареньком фургоне «Шевроле Астро» с притороченной сверху лестницей, он застопорил дорожное движение, остановившись прямо посреди дороги, чтобы поднять свалившиеся с головы очки. Если бы подобным его косяки и ограничивались, Уэйлон бы и не парился. Но за свою жизнь его отец понатворил дел, на которые потом ему было наплевать. Дом, брак, сыновья. Мик вечно смешил людей. А еще всегда брал то, что хотел. Держался он франтовато, имел подмоченную репутацию донжуана и постоянно спускал деньги на ветер.

Интересно, подумал Уйэлон, какую вдовушку он на этот раз терроризировал, закидывая пошлыми любовными записками и стуча в дверь в четыре утра с дохлым букетом пеларгоний, что еще впотьмах надрал у себя на клумбе? Или какой счет демонстративно отказался оплачивать ― за воду или за газ? Или, быть может, снова сорвал проповедь пресвитерианского пастора, поднявшись посреди службы и растопыренными пятернями вдарив по клавишам стоящего там сбоку пианино?

Все вокруг сходились во мнении, что такого типа, как Мик, надо держать под замком. И приструнить его должен был кто-то из троих сыновей.

Уйэлон, который чувствовал себя проклятым с той самой минуты, как мать окрестила его «ответственным сыном», понимал, что задача эта ляжет именно на него. Тяжесть своей миссии он ощущал в золотом нательном крестике, который ни разу не снимался с тех пор, как мать повесила десятилетнему Уэю его на шею. Бэйлор, который был выше его и старше на тринадцать месяцев ― их грозная сторожевая башня и дозорный, ― подобной безделушки от матери не получал. Да и Крошка Шэй ― девятнадцатилетний уже парень, младший из братьев, ― по-прежнему считался отцовской отрадой. Почти как и Тео для Уэйлона, он заключал в себе все надежды и чаяния отца и ни единого сожаления.

В общем, именно Уэйлону приходилось разгребать обычно весь бардак. В точности как когда-то ребенком в доме Мика Джозефа, он вынужден был прибираться за отцом, когда тот проливал молоко и не удосуживался убрать за собой. Уэйлон терпеть не мог это тогда и ненавидел теперь. И все же Уэя, любившего, чтоб все было благополучно, точно так же, как в детские годы, тянуло исполнить свою роль. Из всех братьев он был первым, кто не выдержит и помчится убирать. Фамилия «Джозеф» по-прежнему что-то да значила для него, пусть даже он уже и сам толком не знал, что именно.

Уэйлон проигнорировал трезвонивший таксофон. Кто-то пустил мяч горизонтально по прямой, игрок первой базы его поймал, сделав третий аут, и команда Марли вновь завладела полем. Четвертый иннинг пошел? Или уже пятый? Уэй сбился со счета.

Марли повернула обратно к трибуне, и Уэй торопливо пригнул голову, пока она его не заметила. Глядя на жену из-за скамей, Уэйлон сознавал, что, встань перед ним еще раз выбор, он выбирал бы эту женщину снова и снова ― пусть даже сама она, возможно, считала, что он кого-то бы ей предпочел. Вот только в ее глазах он по-прежнему видел предательство. Такой и была правда их отношений: расчетливые сердца, переменчивая верность. Отчаянная попытка удержаться друг за друга. Попытка, имеющая так мало шансов на успех.

Телефон-автомат было умолк, но через несколько мгновений затрезвонил снова.

Точно медведь, пробуждающийся после зимней спячки, Уэйлон распрямился во весь рост и потянулся, после чего побрел-таки к таксофону, чувствуя, как пятьдесят пар глаз прожигают ему спину. Снял трубку на середине гудка. И впервые брат на другой конце линии даже не заикнулся об отце.

Мик Джозеф, который не имел достаточно средств, чтобы учиться в колледже, и вместо этого прочитал несколько энциклопедий, любил говаривать, что, когда человек чего-то не знает, он легко может оказаться в дураках. Однако в ситуации Уэйлона исход был куда более обидным: в дураках он оказался потому, что думал, будто бы все знает, хотя на самом деле это было совсем не так.

Уэй полагал, что его собственные тайны ужаснее, чем у кого-либо в семье. Но он ошибался.

Десять минут спустя Уэйлон встретился со старшим братом там, где тот назначил ― у входа в единственную в городе пресвитерианскую церковь. В Меркьюри имелись и другие христианские конфессии: методистская, баптистская, католическая церкви, ― однако это было единственное молитвенное заведение, которому доверялось семейство Джозеф с 1970 года, когда Мик вернулся из Вьетнама.

Бэйлор ждал брата, прислонясь к дверному косяку. С густыми черными патлами, уже лезшими в глаза, и с черными ободками смолы под ногтями после объекта на китайском ресторане, что в двух городках от Меркьюри. В отличие от Уэйлона, Бэйлор никогда не сгорал на солнце, так что с мая по октябрь он разгуливал с голым торсом, выставляя мускулатуру на всеобщее обозрение и заявляя тем самым всему женскому полу от двадцати двух до сорока, что он в великолепной физической форме и брачными узами не связан.

Одет был Бэйлор в футболку с логотипом отцовской фирмы: темно-синюю с крупными белыми буквами «Джозеф и сыновья. Кровельные работы». Это название всякий раз возмущало Уэйлона, поскольку не соответствовало правде. Всю работу делали обычно эти самые «сыновья», а вовсе не Мик Джозеф, как заявлялось в названии.

«Слабак Уэйлон» и «Здоровяк Бэйлор». Именно так Мик отзывался о своих старших отпрысках, когда им случалось вместе работать на крыше. И всю жизнь Уэйлон задавался вопросом: не так ли это, собственно, на самом деле?

Бэйлор между тем не докучал себе подобными сомнениями ― как никогда не обращал внимания, что растаскивает ботинками грязь по полу.

– Пошли уже, разделаемся с этим поскорей, ― проворчал Бэйлор, придерживая брату дверь. В одной руке у него была монтажка, в другой ― небольшая лопата.

Вместе они вошли в темную прохладу лестницы, где сидел, весь потный, временный пастор прихода. В Меркьюри он застрял с тех пор, как прежний святой отец четыре года назад завел тайную интрижку и исчез из города. «Временный» звучало как вердикт, как будто церковь не в состоянии была найти на это место человека, который гарантированно бы отсюда не сбежал, как предыдущий. Тот день, когда Уэй последний раз общался с этим священником, был самым черным в его жизни, и он не любил об этом вспоминать.

Пастор, звали которого Леннокс, поднял голову, заслышав их шаги.

– Я знаю, что крышу следовало чинить еще несколько лет назад, ― сказал он. ― Уже понял.

Леннокс повел работников внутрь храма. Они миновали крестильную купель, сооруженную когда-то Миком, тканый гобелен с Апостольским символом веры³, собственноручно вышитый и повешенный здесь соседкой Уэйлона. Проповедники в этой церкви появлялись и исчезали, и выживала она исключительно за счет стойкой приверженности жителей Меркьюри. Горожане прибирались в ней и украшали к праздникам стены, чинили и восстанавливали здание, женили там влюбленных, крестили детей. Это строение словно олицетворяло собой частицу вечности в суетном мире, стремящемся к своему концу, хотя Уэйлон никогда так остро не ощущал собственную смертность, как тогда, когда сидел здесь на скамье.

Леннокс между тем принялся объяснять, что именно произошло.

С утра здешние «матушки» проводили в приделе летние уроки Библии для ребятишек на каникулах, и вдруг с потолка закапала какая-то жижа. Штукатурка кусками стала отваливаться прямо детям на колени. С крыши расположенной прямо над ними колокольни стекала дождевая вода, просачиваясь сквозь дырявую кровлю и оставляя темные следы на безупречно белом потолке святилища.

– А чего она такая… цвета побежалости? ― спросил Бэйлор, глядя, как капли с потолка падают на обитые жатым бархатом скамьи. До воскресенья сиденья в церкви требовалось как следует вычистить.

Кроме того, в воздухе разливалось терпкое зловоние.

– Все будет сделано, ― заверил Уэйлон пастора, даже не удосужившись оглядеть место протечки. И зная, как недоволен будет брат.

Отец их так же любил раздавать гарантии из серии «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Даже на боку его фургона значилось: «Джозеф заделает любую течь!».

И сыновей он растил так, чтобы это обещание неизменно исполнялось.

– Но не ждите от нас скидки, ― со злостью обронил здоровяк Бэйлор, ― только потому, что у вас церковь.

Он прихватил себе пальцами шею на загривке и потискал кожу, что, как было известно Уэю, делал лишь в минуты сильного волнения, а такое случалось с братом крайне редко. Под самым ухом у него виднелся белесый кривой шрам ― единственное место у Бэйлора, куда не ложился загар. Надо думать, Бэю сильно не терпелось подняться на этот чертов чердак, испачкать рабочие руки в грязи. Все разломать, чтобы потом как следует починить.

Так что Уэйлону ничего не оставалось, как немедленно приступить к работе.

По потолку церкви продолжало расползаться лилово-красное пятно. К кирпичному фасаду здания Уэй приставил металлическую лестницу и полез по ней, не попросив кого-либо придержать ее снизу.

– Поосторожней там, сынок, ― напутствовал его из открытого окна Леннокс.

Оказавшись на крыше, Уэйлон вскарабкался по скользкому крутому скату к небольшой огороженной площадке, над которой и высилась изукрашенная башенка с колоколом. Как и следовало ожидать, под прохудившимся медным фартуком, прибитым к кровле, образовалась лужица. Уэй согнал оттуда ладонями воду, подождал, пока она стечет по откосу. Он представил, как вода просачивается под тонким металлом к балкам звонницы, как разрыхляется от влаги древесина. Все, что сейчас требовалось, ― это оторвать старый и заменить.

Уэйлон спустился на несколько ступенек и заглянул в окошко церкви.

– Надо было дать нам перестелить крышу еще десять лет назад, когда мы вам сказали, что пора! ― отчитывал пастора Бэйлор, несмотря на то что в ту пору Ленноксом в их городке еще и не пахло.

И это говорил Бэйлор, у которого обычно общение с клиентами ограничивалось неопределенным гнусавым мычанием. Он стоял на высокой стремянке, изгибом монтажки обследуя пятно на потолке.

– Дело в фартуке, ― сообщил ему Уэйлон. ― Это под ним протекло.

Бэйлор насмешливо фыркнул.

– Сам можешь убедиться, ― пожал плечами Уэйл.

И братья поменялись местами. Оказавшись внутри церкви, Уэйлон решил все же с расстояния, не взбираясь на стремянку, оглядеть место течи. Каким бы высоким ни был в алтарной части потолок, основание звонницы находилось еще выше. Ответ на его вопрос определенно крылся в пространстве между потолком и крышей.

– А там что, наверху? ― спросил он пастора, хотя и понимал, что Леннокс вряд ли это знает.

С монтировкой в руках Уэйлон прошел в глубину церкви и открыл узкую дверь, ведущую в казначейскую, где обычно хранились приносимые еженедельно пожертвования. Подняв взгляд, Уэй обнаружил такое же точно лилово-красное пятно на низком потолке с небольшим люком. Такой люк означал, что наверху находится еще одно помещение.

Проем был закрашен несколько лет назад. Уэйлон подцепил монтировкой выступающую кромку люка, потянул, и на лицо ему посыпались кусочки засохшей краски. Бэй прокричал ему что-то с другой стороны стены, но Уэйлон его не расслышал. Внезапно потянуло ветерком.

Уэй верил, что в некоторых местах обитают привидения, но вовсе не из набожности, а потому, что был кровельщиком. Вся его работа, можно сказать, состояла в разоблачении недосказанностей ― историй, которые держались в тайне до той поры, пока не начинали протекать наружу.

Из открывшегося люка прямо перед Уэйлоном вывалилась небольшая складная лестница, и он, толкнувшись, поднялся на технический этаж. Вынул из заднего кармана джинсов зажигалку, лежавшую рядом с пачкой сигарет. Зажег… И тут увидел их.

Одну, другую ― и вскоре уже десяток летучих мышей выпорхнули из проема вниз и понеслись далее, в зал церкви. От неожиданности Уэй вывалился из проема и шлепнулся на пол.

– Может, мне пора обзавестись пневматикой? ― спросил Леннокс, тряхнув серебристо-седыми кудрями, свисавшими до самых глаз.

– Не надо, ― в один голос ответили ему Уэйлон и Бэйлор. Последний помог брату подняться на ноги.

– Избавиться от этих летучих тварей проще некуда, ― соврал Бэйлор. ― Оставьте окна на ночь нараспашку ― остальное они сделают сами.

В этот момент протечка дала о себе знать с новой силой, и темная жижа потоком хлынула из люка на пол. Тут ругнулся даже Леннокс.

– Чем это так смердит? ― поморщился он.

Уэйлон привычен был к разного рода зловониям, однако это не мог распознать. Снова подтянувшись, он залез на технический этаж и пошарил вокруг.

– Что тут за тряпки лежат? ― спросил он и подтянул материю к идущему снизу свету. Ткань была мокрой, и ладонь Уэя тут же приобрела красно-фиолетовый оттенок. ― Вроде как это с них сходит краска.

– Похоже на мантии для певчих, ― сказал внизу Леннокс.

Сев у края проема, Уэйлон свесил руку и подождал, пока Бэйлор кинет ему фонарик. Лучом света он повел по чердачному пространству, пока не осветил груду непонятно чего, неподвижно лежавшую поверх мантий. Скверный запах исходил именно от нее. Что бы там ни было, пролежало это здесь уже довольно долго.

К горлу подкатила тошнота. Насколько Уэйлон мог судить, иного выхода отсюда не имелось. Балки тянулись от этой чердачной площадки до лестницы, ведущей наверх, на колокольню. Один неверный шаг ― и провалишься сквозь хлипкий гипсовый потолок. Так что источник вони лежал непотревоженным с тех самых пор, как была закрашена ведущая на чердак дверца.

Уэйлон отдал брату фонарик и вытер ладони о джинсы.

– Вызывай Патрика, ― сказал он, имея в виду местного полицейского-первогодка, который параллельно нес в городе санитарную службу, поскольку преступления были в Меркьюри огромной редкостью. Патрик был лучшим другом Крошки Шэя и даже еще не настолько взрослым, чтобы употреблять алкоголь. ― Здесь дофига летучих мышей сдохло.

Стоило ему это сказать, как с груды тряпок соскользнула затвердевшая тушка летучей мыши и оттуда проглянуло нечто крупное, туго затянутое в пленку. Уэй прищурился, вглядываясь. В животе словно что-то провернулось.

Уэй ухватился пальцами за пленку, потянул к себе, и вся эта штуковина скатилась с кучи платьев к люку, остановившись на краю.

– Черт, ― буркнул Уэй и поспешно спустился с лестницы.

Втроем мужчины вгляделись в то, что лежало перед ними.

В застывшем у открытого проема свертке из-под пленки проглянуло нечто жуткое. Выпирающая кисть руки, характерный изгиб усохшей конечности.

Уэйлон перевел взгляд на Бэйлора, тот зажмурил глаза. Тут же он их открыл, и Уэйлон на доли секунды увидел перед собой того Бэйлора, что однажды после полуночи, распростершись на ковре, в отчаянии колотил ладонями по полу. Уэй как сейчас слышал его утробные крики: «Прошу тебя! Пожалуйста!», ― и короткие гудки из упавшей на пол трубки телефона.

Уэйлон ничего не знал касательно этого спеленатого тела в проеме люка ― оно лишь напомнило ему о катастрофе в их семье.

Кашлянув, Бэйлор повел покрасневшими глазами по казначейской, по залу за открытой дверью, наконец его взгляд уткнулся в Уэйлона и застыл. Тонкая и незримая живая нить, повисшая сейчас между братьями, означала, что между ними не все еще погублено.

Леннокс даже не двинулся к телефону. Уэйлон так же не пошел к выходу.

Шмыгнув носом, Бэйлор расправил плечи и положил монтажку на плечо. Шрам над ней светился, точно оборванный нимб.

– Вот видите? ― сказал он, направляясь к двери. ― Надо было чинить крышу, когда вам об этом говорили.

Прежде чем выйти на лестницу и далее под палящее солнце, Уэйлон поскорей нашел уборную и прижался лбом к холодным плиткам облицовки. Там его и вывернуло.

Глава 2

Весть о протекшей в церкви крыше обошла Шэя Джозефа стороной, поскольку его не оказалось там, где ему стоило быть. Однако он почти никогда и не бывал там, где предполагалось. Если братьям требовалось его найти, рассуждал он, то они знали, где можно не искать.

В полном безделье он лежал на полу в маленькой заброшенной квартирке, что находилась в мансарде родительского дома на Холлоу-стрит. Над головой мерно крутился вентилятор, а в руке Шэй сжимал любимый стеклянный голыш ― окатанный морем кусочек синего стекла. Серый ковер под ним давно уже стоптался и выцвел. Справа от него по-прежнему стояли на полке старые мамины книги в мягких обложках. Их корешки так сильно растрескались и поблекли, что невозможно было прочитать названия. Эти романы ― единственное, что осталось в доме после нее, поскольку, кроме Шэя, никто сюда не заходил.

Их громоздкий викторианский особняк, раскинувшийся под мансардой, всегда казался Шэю этаким увеличенным кукольным домом с блестящим, как новенькое, широким крытым крыльцом, которое отец каждую весну заставлял его красить. Кроме того, Шэй ― чудесный младшенький сынок ― отвечал в доме за окна. «Следи, чтобы они были красивыми, ― говорил отец. ― Чтобы всегда блестели чистотой».

Все они были марионетками в доме, построенном Миком Джозефом: держась на ниточках, что свисали с его пальцев, они оживали по легкому мановению отцовской руки.

Шэй прятался в этой заброшенной квартире, когда не хотел видеться с братьями. В последние дни на него все чаще находило желание потеряться, чтобы никто не нашел. Девятнадцати лет от роду, белокурый и зеленоглазый, Шэй чувствовал себя так, будто все его существо сейчас трещит по швам. И вовсе не потому, что он, как Уэйлон, давал слишком много обещаний, которые не в состоянии исполнить. И не потому, что, как Бэйлор, желал лишь, чтобы его все оставили в покое. Но потому, что здесь он ощущал себя забытым. А быть забытым Шэю казалось безопаснее, чем быть на виду.

Этому его научила мать.

Снизу простонала, открываясь, парадная дверь. Послышались быстрые шажки детских ног, смех Тео. Затем раздался стук упавшей в прихожей биты, шлепок брошенных перчаток. Постепенно звук его ног затих: мальчик удалился к кухне в задней части дома. Племянник вернулся домой вместе с Марли ― с самым любимым у Шэя человеком на свете. Старших братьев он тоже любил, разумеется, но иногда они вызывали в нем неприязнь. В Шэе они видели только одно: еще одного кровельщика. Или, если говорить точнее, еще одного Джозефа. Что для них было одно и то же.

А Марли? Она была единственным человеком, что глядел на него и не пытался предрекать будущее. Шэй так хотел научиться всегда держаться в настоящем, как это умела она. Потуже обвязать время веревкой и крепко притянуть к себе. Марли смотрела на Шэя так, как никогда не смотрела на него мать, ― даже до того, как помутилась рассудком.

На этом Шэй мысленно укорил себя. Вокруг него, точно призраки, слегка колыхались от дуновения вентилятора белые простыни, укрывавшие в мансарде старую мебель. Что за бессердечная фраза ― «помутилась рассудком»! Будто это была ее вина. Будто рассудок не украли у нее вместе со всем остальным!

Шэй тихонько вышел из темной квартиры, спустился с мансарды и вскоре нашел Марли на кухне перед духовкой. Под мышкой, точно футбольный мяч, она держала пакет с булочками, прижимая к уху беспроводной телефон. Когда она подняла руку, чтобы нажать на кнопку, выпечка выскользнула из пакета и частично оказалась на полу.

– Черт бы побрал!.. ― ругнулась Марли, наклоняясь, чтобы собрать булочки.

– Следи за языком, ― крикнул ей из гостиной Тео, который балансировал там у стены, пытаясь делать стойку на голове. ― Дедушке бы это не понравилось.

– Дедушка твой, ― пробормотала Марли, ― может отправляться на…

Подняв взгляд, она заметила в углу кухни Шэя, и на лице ее расцвела радостная улыбка. Такова и была Марли ― всегда полная светлых надежд, всегда красивая и благоухающая, точно летний букет.

Шэй наклонился поднять с пола оставшиеся булочки и поинтересовался, как прошел матч. Марли достала из холодильника банку диетической колы.

– Знаешь, как там говорят: на переучивание порой уходят годы, ― сказала Марли, с пшиком вскрывая баночку.

– Ну еще бы!

– И что прежде чем что-то там формировать, надо предпринять какие-то там шаги, как следует что-то освоить… Вот мы сейчас как раз на этой стадии.

Шэй положил булочки на кухонную стойку.

– Ага, базовые навыки ― ключ ко всему.

– Ну да,суперключ!

Юноша рассмеялся.

– Вот нисколько не тоскую по нашему детскому бейсболу и Малой лиге! Это была такая нудятина!

Шэя подмывало сказать, что вообще все его мальчишеские годы были нудными, с великим множеством правил и минимумом поблажек, но это так и осталось неозвученным.

Марли не спеша отпила из баночки колы.

– Вот и Тео сейчас точь-в-точь, как ты тогда, ― сказала она о сынишке, который примчался к ним на кухню, ища, чем похрустеть. ― Заскучавший от нудятины.

– Вполне объяснимо, ― усмехнулся Шэй. ― Он же теперь самый мелкий в нашей семье.

– Эй! ― возмутился Тео. ― Я хоть сейчас готов сделать тебя наперегонки, старикан!

– Ну давай, попробуй, малявка! ― поддразнил Шэй мальчика, который тем временем быстро взобрался на столешницу и уселся Шэю на закорки.

Шэй закружил его по кухне.

– Ма-ам, ― спросил, вращаясь на нем, Тео, ― а когда мы сядем уже есть?

Таков был Тео ― самый юный из Джозефов. Вечно куда-то вскарабкивающийся и вечно голодный. Всегда уверенный, что все его потребности будут удовлетворены.

Марли готовила ужин на шестерых, как делала каждый будний вечер для всех, кто жил в этом доме на Холлоу-стрит. Причем ни один из Джозефов, кроме Шэя, не удосуживался сообщать ей, когда вернется домой. Сегодня на ужин были спагетти, любимое блюдо Шэя.

Он направился к холодильнику, намереваясь сделать овощной салат. Тео висел у него на спине, точно накидка с капюшоном.

– Они все равно узнают, ― произнесла Марли, помешивая соус.

Шэй замер перед раскрытой дверцей холодильника.

– Узнают что?

– Ну, что ты сегодня не лазал на крышу.

Услышав это, Шэй перевел дух. Перед ним только что открылся шанс на искренность, однако он им не воспользовался. Такое нередко случалось с Шэем на этой кухне, где Марли с ее темными внимательными глазами словно держала за ним постоянное приглашение к признанию. С ней он мог бы сбросить с плеч нелегкую ношу ― пусть даже на мгновение. Впрочем, чего Марли никак не могла ему гарантировать ― так это конфиденциальности. Никто в этом громадном доме не знал даже значения этого слова.

– Извини, что тебя поправляю, ― улыбнулся Шэй, ― но я уже неделю не торчал на крыше.

– Твой отец еще долго будет таскать тебя по своим халтурам.

– Ну да, как мальчика на побегушках, ― проворчал Шэй.

– Ох, нелегко быть любимым сыночком! ― пошутила Марли.

Шэй улыбнулся, хотя эта истина навевала на него одну печаль. Его действительно любили в семье, потому что внешне он пошел в Элизу Джозеф: с таким же округлым лицом и ямочками на щеках, с такими же вьющимися светлыми волосами. Но быть любимым сыном Мика Джозефа означало, что тот видел в Шэе себя в юности, да еще и наделенного материнскими чертами.

Зазвонил телефон. Шэй снял трубку с рычага. Послушал, что сообщил голос на другом конце линии.

– Труп? ― недоуменно повторил Шэй. ― Чей? ― Он подождал, слушая, затем повесил трубку.

Макароны у Марли вскипели, вода побежала через край. Но женщина не обратила на это внимания, хотя жижа разлилась по плите.

– Что там такое?

– Патрик звонил. ― Шэй отнес Тео в гостиную, сгрузил на диван и вернулся на кухню. ― На чердаке в церкви нашли труп.

В повисшей тишине между ними словно проплыл призрак. Марли ошеломленно застыла, глядя на Шэя.

– Пока не опознали, ― опередил он ее вопрос.

Шэй наклонился к раковине, доставая из-под нее респиратор и пару резиновых перчаток.

– Похоже, все-таки придется сегодня поработать. ― С какой бы легкостью Шэй это ни сказал, его замутило.

Вот почему в последнее время его не грызла совесть по поводу того, что кровлями он занимался, лишь когда сам того желал. Его привыкли воспринимать как ребенка, как игрушку, как семейный трофей. Он даже Бэйлора умел рассмешить, а большего от него никто никогда и не требовал. Поскольку Шэй был младше Бэя на восемь лет, все по-прежнему относились к нему как к мальчонке. Джозефы так мало ожидали от него ― притом на сколькое он был способен. Шэй умел шутить и дурачиться, потому что очень хорошо знал, как мгновенно может обрушиться на душу печаль, словно тяжелый клинок в самое сердце. Однако была и обратная сторона. Ночной телефонный звонок, отчаянная мольба, точно последнее желание перед смертью. Или предстоящая уборка блевотины за Уэйлоном, поскольку его чувствительный организм, видите ли, не смог справиться с увиденным. Вот в таких случаях именно Шэю приходилось вставать у руля. Копать могилы, хранить секреты, оплакивать потери. Он умел любить, как никто другой, ибо знал, как это больно ― быть отверженным.

Больше всего Шэй любил говаривать: «Покажи мне худшее, что в тебе есть. Обещаю, я не отвернусь».

Когда Шэй подъехал к церкви на рабочем белом фургоне и выключил фары, то увидел своего лучшего друга Патрика, который сидел в ночи прямо на траве перед зданием. Оба по некоторым меркам были еще подростками ― старшую школу они окончили всего год назад. Теперь у обоих был как будто взрослый род занятий, несмотря на то что чувствовали они себя, точно мальчишки, вырядившиеся в отцовскую одежду. На пару они занимались борьбой, вместе пробовали курить, и оба едва не бросили учебу. После школы Патрик решил стать копом. Он был сыном ветерана полиции, и вся семья не могла на него надышаться. Однако на свете был лишь один человек, кому Патрик мог довериться полностью.

– Все так плохо? ― спросил его Шэй, садясь рядом на траву.

Напротив, по другую сторону улицы, заморгал свет над входом в лавку при автозаправке.

– Твой братец там весь пол в сортире заблевал.

– Ну, не первый раз, ― отшутился Шэй, потому что понурое лицо у друга зацепило его, точно рыбу крючок. Он тронул Патрика за плечо: ― Скажи, что от меня требуется.

– Нам с тобой придется лезть на этот долбаный чердак. ― Патрик потер ладонью подбородок. Его рыжеватая бородка была чуть длиннее обычной дневной щетины, и Шэю подумалось: не для того ли отпустил ее Патрик, чтобы было чем занять пальцы. ― А затем надо будет отмыть пол в алтарной части. Не хочу, чтобы еще кто-то видел то, что видел я. Или нюхал.

Шэй встал, протянул руку Патрику и помог ему подняться. Тот выпрямился не торопясь, более рослый и крепкий, чем его приятель, и не такой живчик.

– Похоже, будем бодрствовать всю ночь, ― произнес Патрик.

– Уже понял.

Как и Шэй, Патрик любил везде наводить порядок. В любом другом месте казалось бы удивительным, что двум малолеткам доверили столь отвратительное и мрачное дело. Но Меркьюри ― этот бывший форпост сталелитейной индустрии ― всегда умел обходиться меньшим, нежели требовалось для нормальной жизни. В нем не было ни судмедэксперта, ни пожарной службы. Не было даже шефа полиции. Так и сейчас: единственно, на кого мог рассчитывать город, это на двух пареньков. И они должны были справиться с задачей.

Вдвоем друзья шагнули в темноту.

Первым делом они занялись трупом, который изрядно залило дождевой водой. С этим сочащимся полиэтиленовым коконом они обращались, точно с Ковчегом Завета. Взявшись вдвоем, бережно спустили его по приставной лестнице. Шэй сам себе подивился, насколько притупились у него все чувства, когда они грузили труп в скорую, в которой не сочли нужным выключить двигатель.

Наконец Патрик отправил тело в морг и началась уже настоящая работа.

На постеленный снизу кусок брезента Шэй принялся тщательно выметать шваброй весь сор с чердака. Когда он уже почти закончил, то заметил, как что-то блеснуло в стороне на старых замызганных половицах. Он наклонился посмотреть поближе.

Это было кольцо.

Шэй видел, что друг следит за ним, не произнося ни слова ― в глазах лишь читался вопрос. Патрик всегда, подумал Шэй, именно так и глядел на него ― внимательно и беззвучно. Иногда Шэю хотелось схватить друга за плечи и хорошенько встряхнуть, просто чтобы заставить его заговорить.

Повернувшись к Патрику спиной, он сунул найденное кольцо в карман.

Патрик отнес сверток с мусором в багажник своей патрульной машины. Шэй, взяв скипидар, опустился на карачки и принялся оттирать пол в алтарной части, куда пролилась с потолка вместе со штукатуркой грязная цветная жижа. До воскресной службы оставалось всего три дня, и к этому времени церковь должна была стать как новенькая ― или по крайней мере как обычно.

И вот Шэй с Патриком скребли, мыли, оттирали, снова скребли и отмывали. Закончили они уже перед рассветом. Шэй устало опустился на сиденье у прохода, оглядел темно-лиловое покоробившееся пятно на потолке. В помещение впорхнула летучая мышь, покружила немного и скрылась.

– Надо будет закрасить эти разводы, когда подсохнет штукатурка, ― сказал Шэй. ― А еще попрошу Марли помочь отчистить на скамьях обивку.

Патрик согласно кивнул, однако к выходу не двинулся.

– Тебя что-то беспокоит? ― спросил его Шэй.

Его друг наморщил лоб. В этом тусклом освещении он казался чужим и каким-то тщедушным.

– В смысле, помимо этого трупа?

– Да, ― тихо ответил Шэй. ― Не считая его.

– Просто понимаешь… ― Осекшись, Патрик неуверенно заморгал. Потом все же попытался объяснить: ― Выходит, все это время у нас тут что-то гнило и разлагалось. И никто об этом и понятия не имел.

Шэй кивнул, хотя и подозревал, что кто-то об этом все же знал, но предпочел молчать в тряпочку.

Наконец Патрик ушел, оставив его одного во мраке церкви. Шэй вытянулся на мягкой скамье и закрыл глаза. Ему не хотелось возвращаться домой на Холлоу-стрит с этим кольцом, прожигающим ему карман.

Быть может, оно свалилось с трупа? Или попало сюда как-то иначе? Шэй этого не знал и боялся выяснить правду.

В тот вечер Марли Джозеф ужинала в одиночестве. С тарелкой спагетти она уселась в любимое кресло и вытянула ноги на расшитую подушечку Элизы. Ее свекровь, наверное, дико возмутилась бы при виде этого ― с голыми ногами на подушке, да еще и с едой в гостиной! Так что ужинала Марли со стойким чувством вины, от которого ей было не избавиться.

Уэйлон не отзвонился. Как не позвонили ни Бэй, ни их отец. Тишина голодной бездомной кошкой назойливо крутилась вокруг нее. Марли любила побыть в одиночестве ― особенно учитывая, что такое случалось достаточно редко. Ее не огорчал даже тот факт, что еду, которую она приготовила, кроме нее, оказалось некому есть. Действительно расстраивало Марли лишь то, что образ семейного очага, живший в ее мечтах, никак не вписывался в этот дом и никогда не имел ничего c ним общего.

Тео уснул на диване с комиксами поперек груди, которые дал ему почитать Шэй. Марли еще помнила, как сам Крошка Шэй в детские годы засыпал на том же самом клетчатом диване в точно такой же позе. Вот уже восемь лет они все вместе жили под одной крышей. Как же так получилось, недоумевала Марли, что, выйдя замуж за одного из Джозефов, она сделалась женой и матерью для всех одновременно?

Единственное, кем так и не смогла стать Марли в этом доме, так это дочерью.

Несъеденный ужин она оставила остывать в кастрюле. Прихватив телефон с собой в гардеробную ― так, чтобы Тео не смог ее услышать, ― Марли позвонила своей близкой подруге Джейд, которая жила в небольшой квартирке над единственным в Меркьюри салоном красоты.

– Идрит твою! ― ругнулась Джейд, едва лишь сняла трубку. ― Ты уже слыхала про чердак?

– Слышала. Всех троих братьев Джозефов высвистали.

На что Джейд прошептала то, что Марли совсем не рада была слышать:

– Ну, по крайней мере, теперь-то все закончится.

Марли крепко зажмурилась.

– Скажи мне, что мы поступили правильно.

– Марли, ― с легким нажимом произнесла в ответ Джейд, ― ты сама знаешь, что ничего «правильного» там и близко не лежало.

– Я просто хочу… ― Марли запнулась. ― Хотела бы я знать: может, я мало старалась стать хорошей дочерью или хорошей женой…

Это было слабое место Марли, которое она никогда не открывала ни перед одним из Джозефов. Которое подвергало сомнению каждый ее поступок, которое всегда кровоточило.

Не успела Джейд ей ответить, послышался звук открываемой входной двери. Марли быстро попрощалась с подругой и вышла из гардеробной. Перед ней стоял Уэйлон, настолько уставший и измученный, что не стал интересоваться, что она делала там среди зимних курток.

Он был весь грязный, руки испачканы чем-то фиолетово-красным. Уэй потоптался в прихожей, смахивающий на угольный шарж на самого себя, только подвыцветший и нечеткий. Он был таким же черноволосым, как Бэйлор, зеленоглазым, как Шэй, и с усталым, изношенным сердцем, что было присуще лишь самому Уэйлону. Как супруг он исчез из ее жизни уже давным-давно, и Марли, любя Уэя по-прежнему, не представляла, как его вернуть.

Она любила его не потому, что в критический момент все неизменно обращались к нему. Ее чувство шло глубже того предназначения, к которому Уэя готовили с детства, и было значительней любого долга, за который он считал нужным расплатиться. Уэйлон не страдал самомнением и гордыней, чтобы не откликнуться на помощь. Марли любила его потому, что знала: в чрезвычайной ситуации, когда многие так часто считают Уэйлона настоящим героем, есть лишь один человек, к которому он может протянуть руку за поддержкой, – и это она, Марли.

Марли подошла к мужу и поступила так, как поступала всегда, принимая на себя всю его грязь и его боль.

Предыдущие события

Глава 3

Однажды в июне 1990 года Марли Уэст с матерью въехали в Меркьюри на своей бирюзовой «Акуре» с опущенными окнами и вовсю орущей магнитолой. Прибыли они из восточного Огайо, где их угораздило забыть любимую форму для запекания да карточку из видеопрокатной сетиBlockbuster с пробитыми девятью дырочками из десяти. Там, куда они направлялись, не было точек этой сети ― лишь магазин автозапчастей, который попутно пополнял свои доходы, давая видеофильмы напрокат.

Они свернули с межштатной автотрассыI-80 налево, на съезд, который, минуя длинную череду кедров, привел их к одинокому светофору. Через дорогу Марли заметила троих мужчин, стоящих наверху пустого здания в двадцати с лишним футах над землей. На фоне древесных крон их силуэты смотрелись очень мужественно. В воздухе разливался запах горячей смолы и пота, и Марли подняла на своем пассажирском окне стекло. Постучала по нему неоновыми ноготками, закинула скрещенные лодыжки на «торпеду».

Обычно Марли нравилось въезжать в незнакомый городок. Разглядывать местные рекламные щиты, объявления, даже шрифт на уличных указателях ― иначе говоря, изучать любые статичные объекты, способные как-то рассказать о характере и истории города. Однако здесь, на самом отшибе Меркьюри, пока они с матерью томились перед красным сигналом светофора, единственной надписью, что довелось ей увидеть, был от руки написанный слоган на боку фургона, припаркованного перед домом с мужчинами на крыше:

«Джозеф заделает любую течь!»

«Кровельщики, ― вздохнула про себя Марли. ― Скукота какая».

Так что, когда сигнал светофора сменился зеленым, у нее не было ни малейших причин провожать взглядом в зеркале заднего вида латающих крышу мужчин.

На следующий день, покинув снятую матерью квартиру, Марли пошла прогуляться в сторону парка и посмотреть, что интересного может ей предложить такой городок, как Меркьюри. В итоге она набрела на несколько больших деревянных вывесок местных предпринимателей, где крупными белыми буквами предлагалось: «Твердая древесина для кухни», «Ротари-клуб⁴», «Джозеф и сыновья».

Еще она обнаружила, что летний воздух навевает лень, солнце неутомимо печет и что питчер на бейсбольном поле приготовился к подаче. Шел обычный любительский матч, где судья курил сигару, сплевывая темную табачную слюну перед каждым броском. Марли заняла местечко на верхнем ряду трибун. Когда объявили финальный аут, распаленные болельщики начали кричать и аплодировать, она же тем временем заметила, как на полосе вне поля обнялись два игрока. Точнее, ей поначалу показалось, что обнялись.

– Ох уж эти братья Джозефы! ― проворчал кто-то из сидевших рядом на трибуне. ― Вот ни разу не видел, чтобы кто-то дрался меж собой в одной команде, кроме них!

Вглядевшись в происходящее на поле, Марли быстро сложила одно с другим. Как раз этих Джозефов она и повстречала накануне, когда те сдирали задубевшие куски старой кровли.

Оба с черными волосами, с крепкими V-образными торсами, они сперва показались Марли близнецами, несмотря даже на то, что один был заметно крупнее другого. Тот Джозеф, что побольше (Бэйлор, как услышала она от соседних болельщиков), что-то сказал брату так тихо, что мог расслышать только тот. Второй, что помладше ― Уэйлон, ― сперва застыл на месте, и лицо у него побагровело, точно свекла. Бэйлор же тем временем потрусил прочь. Тогда Уэйлон погнался за ним, свалил и прижал к земле, пока Бэйлор не двинул ему как следует кулаком, отчего младший, на миг вскинувшись, рухнул на поле. Их товарищи по команде даже не сочли нужным вмешаться. Если, помимо бейсбола, у этих парней имелся какой-то талант, то крылся он, по всей видимости, в их крепких кулачищах.

Марли не верила своим глазам, видя, что никто и не пытается остановить драку. Народ на поле занят был тем, что собирал разбросанные бейсбольные мячи в кучу у забора. Братья, тяжело дыша, переругивались меж собой, тузя друг друга. Какой-то парнишка не старше лет десяти, сидевший на трибуне впереди, тронул мать за плечо и указал на драчунов. Та резко повернула голову, изогнула бровь. Мальчик убрал с глаз длинный белокурый локон и достал из заднего кармана книжку-раскладушку с комиксами. Потом из-за плеча скользнул взглядом по трибунам и, остановившись на Марли, как будто сказал: «Вот можете поверить, что ради этого мы сюда притащились?»

Как будто она уже сделалась частью здешнего мирка.

Марли поспешно спустилась по трибунам, готовая уже перемахнуть перегородку и разнять дерущихся, однако волевая женская рука ее внезапно удержала.

– А ну, парни! ― недовольно прикрикнула женщина. Голос ее звучал, точно фагот на низких нотах. ― Хватит.

Драка мгновенно прекратилась. Уэйлон поднялся, утирая со рта кровь, протянул брату руку. Не в это ли мелькнувшее, как молния, мгновение, когда они потянулись друг к другу, но еще не совершили рукопожатие, Марли и почувствовала, что влюбилась?

Бэйлор между тем оказался возле нее первым. Только что угощавший брата кулаками, парень подобрал биту, закинул на плечо и встретился взглядом с Марли. Взгляд у него сперва был удивленным, затем слегка встревоженным, после чего он попытался прикрыться улыбкой, в которой скорее сквозила издевка.

– Да вы у нас тутновенькая, ― сказал он с особым акцентом, будто произносил неизвестное доселе слово. Глаза его были такими ярко-голубыми!

– Возможно. ― Марли не улыбнулась ему в ответ и никак не сдвинулась со своего места возле ограждения. Мать научила ее, как важно соблюдать дистанцию и осторожность.

В Огайо, откуда она приехала, за ней некому было присматривать. Разумеется, ее предупреждали, что девчонке опасно ходить одной по улице после полуночи или садиться в машину к незнакомцу, после чего о ней никто и ничего может больше не услышать. Как же быстро, поражалась Марли, может угаснуть чья-то жизнь, оставив по себе лишь фото на коробке молока!⁵

Здешние жители, впрочем, уже вовсю прислушивались к их разговору. Марли чувствовала, как они тихонько крадутся за спиной, подступая все ближе. Они как будто сделались свидетелями того, как Бэйлор искал с ней знакомства, и теперь, если что, готовы были действовать без промедления.

– Тебя, похоже, не мешает подвезти до дома, ― сказал Бэйлор.

– А тебе, похоже, лет двадцать пять.

До этого мгновения его лицо было настолько сурово и неподвижно, что Марли даже вздрогнула от неожиданности, когда парень рассмеялся. Плечи у него затряслись, конец биты стукнулся в землю, а сам Бэйлор оперся на нее, как на трость. Этот твердый несгибаемый человек начал смягчаться на глазах ― и сделала это она, Марли. Никогда еще она не замечала за собой подобной силы воздействия.

– Вот что бывает, когда все лето проведешь на крыше, ― усмехнулся Бэйлор, указывая рукой на солнце. ― В свои восемнадцать превращаешься в старика.

Марли подумала было, что он шутит, однако улыбка у него разом погасла, от недавнего смеха не осталось ни крохотной морщинки.

– Так что? ― спросил он. ― Подвезти?

При этом вопросе взгляд голубых глаз Бэйлора в обрамлении черных волос, кое-где прилипших к могучей шее, и бугрящиеся широкие плечи показались ей неожиданно тревожными. Вокруг собралась толпа женщин ― матерей, дочерей, сестер и прочих, ― причем они не пялились на Марли, не задавались вопросом, почему она явилась сюда одна. Они вообще не смотрели на девушку и не спрашивали, не потерялась ли она. Вместо этого все прищурившись глядели на Бэйлора ― так, словно он уже их разочаровал.

Квартира, которую Марли с матерью сняли в Меркьюри, находилась недалеко, за вереницей раскинувшихся вдоль улицы кедров, так что у девушки не было надобности, чтобы ее подвозили. И тем не менее она решила принять предложение Бэйлора, потому что, как ей показалось, ему очень требовалось ее согласие, дабы вернуть себе добрую репутацию.

– Разумеется.

– Тогда к Куколке, ― указал он подбородком на стоявший на гравийной парковке фургончик «Шевроле» с торчащей позади лестницей на крыше и номерным знаком, прикрученным к задней двери.

– Что? ― не поняла Марли.

– Я так назвал свою «рабочую лошадку», ― бросил ей через плечо Бэйлор. ― Куколка.

Рассмеявшись, Марли последовала за ним и обернулась лишь тогда, когда ее спутника окликнула та самая женщина, что единым словом остановила драку между братьями. И окликнула так, как это могла сделать только мать.

– Бэйлор, ― заговорила миссис Джозеф, неведомо как оказавшаяся уже вплотную позади.

Длинная плиссированная юбка ее платья колыхалась на ветру, открывая взору темно-бордовые лодочки на невысоких каблуках. Те немногие цвета одежды, что наблюдала Марли сегодня в парке, были в основном черного и легких флуоресцентных тонов. Цвета самопальных вязаных кофточек и велосипедок. Миссис Джозеф при этом ярко полыхала в своих сочных «озерных» красках: на фоне широкой развевающейся синей юбки ее орехово-коричневая сумка напоминала цветущий рогоз.

Марли в жизни не видела человека настолько красивого ― и в то же время оказавшегося настолько не на месте!

Светлые волосы женщины были заколоты низко, у самой шеи, густая тушь не смазалась, даже несмотря на жару. Марли видела какой-то завораживающий шик в том, как эта особа безо всякой на то надобности нарядилась, чтобы сходить на бейсбольный матч. В этом была некая непозволительная роскошь, демонстративная снисходительность ко всякой пылинке со стадиона, норовящей осесть на ее обуви. Миссис Джозеф вовсе не выглядела богатой (Марли заметила у нее на рукаве аккуратно зашитую прореху) ― однако у нее была богатая стать. Вслед за ней уже тянулась стайка других матерей, готовых потягаться за ее внимание, как только она разберется со старшим сыном.

У Марли даже быстрей забилось сердце от того, как эта женщина единым своим словом способна была управиться с целым миром. «Бэйлор» ― в ее устах этого было достаточно. Марли не многих мужчин знавала в своей жизни, а тем более таких, что вообще прислушались бы к ее зову.

Тем временем миссис Джозеф взяла Бэйлора за руку.

– Ты ведь знаешь, нельзя так драться с Уэйлоном, ― сказала она. Взгляд ее не был осуждающим, как у людей вокруг, она смотрела умоляюще. Точно взывая к сыновьей исключительности, неведомой всем остальным. ― Он же не сможет, как ты, просто встать и отряхнуться.

Отчитывала она сына очень тихо, и у Марли возникло ощущение, будто она невольно вторглась в деликатный момент общения матери с сыном. Отступив на пару шагов, девушка устремила взгляд на небольшие рекламные щиты за кедрами. Прямо за вывеской «Джозеф и сыновья» она заметила явственно ругающуюся пару: мужчина сердито размахивал шляпой в ломаную клетку перед женщиной в длинном сарафане, cкрестившей руки у груди.

Выросшая без отца и братьев-сестер, Марли обычно проявляла интерес к подобным семейным ссорам в легких романах и телесериалах, пытаясь разобраться в тех отношениях, которых была лишена в реальной жизни.

Впрочем, у матери с сыном непосредственно перед ней разногласия выражались явно в одностороннем порядке. В целом Джозефы на первый взгляд показались Марли достаточно плотно сбитой семьей, где все в равной степени ссорились и не умели наладить отношения.

И Бэйлор был жестким и упрямым юношей, начала догадываться Марли, наблюдая, как тот набычившись стоит перед матерью. Парень, которого все боялись и никто не любил. Уэйлон был полной ему противоположностью, и братья определенно не ладили между собой, как бы ни связывали их кровные узы. У Марли, напротив, Бэйлор не вызывал ни малейшего страха. Тем более что у него имелась грозная мать, которая так с ним разговаривала.

– Прости, мам, ― угрюмо буркнул Бэйлор и чмокнул ее в щеку.

Миссис Джозеф между тем перевела взгляд на Марли и приветственно взмахнула ладонью.

– Я Элиза, ― сообщила она. ― А ты, должно быть, только приехала в наш город. Ты здесь одна?

Поскольку на подобные расспросы девушке приходилось отвечать множество раз еще с юных лет, она как всегда почувствовала потребность гордо расправить плечи, вскинуть подбородок и защитить себя как есть.

– Моя мама на работе, ― вежливо ответила она.

Миссис Джозеф медленно кивнула.

– Добро пожаловать в Меркьюри.

Марли взяла протянутую ладонь миссис Джозеф и тут же почувствовала себя в досадном положении, поскольку рукопожатие их длилось куда больше, чем требовалось. Через их соединенные ладони словно заструился тот же беспощадный жар, что ощущался в пронзительном и жестком взгляде Элизы, натренированном на сыновьях. Казалось, эта женщина вмиг постигла внутренним чутьем, что Марли с ее матерью уже давно живут одни и что приехали они в Меркьюри с совсем мизерным скарбом в багажнике своей старушки-«Акуры».

До этого мгновения Марли чувствовала себя незнакомкой в новом месте. Теперь это ощущение исчезло.

Наконец Элиза разжала ладонь.

Из-под заколки у нее выбилась белокурая прядь.

– Будь умницей, ― сказала миссис Джозеф Бэйлору и тут же развернулась к младшему сыну, протянув ему руку: ― Пойдем, Крошка Шэй.

Все это время, пока мать его не позвала, мальчик сидел по-турецки прямо на гравии. Вскочив на ноги, он взглянул на Марли и улыбнулся уголком рта. Бэйлор пообещал Элизе, что вернется домой к ужину. И только после этого Марли заметила Уэйлона: насупившийся и все такой же красный, тот сидел сгорбившись у сетчатой ограды, безвольно уронив руку в бейсбольной перчатке. Да, его бросок принес команде победу и он поймал последний в игре мяч, ― но все равно сидел сейчас разбитый и поверженный.

И его вид пронзил ей душу.

Вскоре Шэй пристроился у брата под мышкой и стал дружески подшучивать, пока Уэйлон не рассмеялся и не встал. Марли проводила взглядом братьев, пока те шли вслед за Элизой к бежевому «Линкольну», припаркованному в другом конце автостоянки.

Бэйлор взял ее под локоть.

– Что же ты ему такое сказал? ― спросила его Марли.

Парень промолчал.

– Что? ― потребовала она ответа, остановившись перед капотом «Шеви».

– Что надо было, то и сказал, ― буркнул Бэйлор, резко открывая пассажирскую дверцу. Он застыл, продолжая сжимать пальцами дверную ручку. ― У тебя было когда-то ощущение, будто весь окружающий мир пытается спасти кого угодно, но только не тебя?

Марли нахмурилась. Таким вопросом она еще не задавалась.

– Я не из тех, кто нуждается в спасении.

Девушка села в фургон, и Бэйлор закрыл дверцу, хлопнув по ней пятерней.

– Твои слова, ― сказал он, склонившись близко к ее лицу через открытое окошко, ― прям просятся на рекламный щит!

Светлые крапинки в его глазах как будто весело замерцали. Бэйлор казался парнем грубым, прямодушным и не понимаемым другими ― в том отношении, в каком, представлялось Марли, сама она способна была его понять. Она испытала совершенно новое для себя ощущение ― противоположное тому, чтобы оставаться незамеченной. Здесь ей не требовалось громко заявлять о своем существовании, чтобы ее не обошли вниманием. Не было ни малейших сомнений, что Бэйлора к ней влекло, пусть даже он совсем ее не знал.

– Так как тебя зовут-то? ― спросил он.

– Марли.

Свое имя он в ответ не назвал, равно как не стал и спрашивать, откуда ей известно его имя. Бэйлор Джозеф ― суровый и сексуальный ― явно привык к тому, что все его знают. Точно так же, как Марли привыкла оставаться инкогнито.

Бэйлор вскочил на водительское сиденье, повернул замок зажигания. Затем вдруг обхватил пальцами запястье девушки и потянул ее руку к себе, пока ее ладонь не оказалась на его голой ляжке. Посмотрел ей в глаза даже не с вопросом, а с вызовом. Марли не отвела взгляд. Жар от его бедра пробуждал в ней плотскую, животную натуру, необузданную и непокорную. Именно этого она жаждала. Физической близости, соприкосновения кожи, волнующего осязания чужого тела. Огня в глядящих на нее глазах.

Марли любила рекламные объявления и броские слоганы, потому что они привлекали внимание. Они были прямолинейными, и их невозможно было игнорировать. Но разве одно и то же ― быть увиденным и стать желанным? Или быть желанным и быть понятым?

Ее охватила ликующая радость от того, что она наконец-то избавилась от бремени одиночества, и когда Бэй снова улыбнулся ей, Марли легонько прикусила губу. Она уже уяснила, что ее новый знакомый так просто не раздает улыбки, что она каким-то образом это заслужила.

Бэйлор припарковался в переулке позади того дома, где было ее новое жилье, и, не теряя времени, стал ее целовать. Его пальцы ерошили ей волосы, зубы покусывали мочку уха. Он шептал ее имя, пряча свое волнение за ухарством.

В какой-то момент щетина на подбородке Бэйлора царапнула ей горло, и Марли открыла глаза. В зеркале заднего вида она заметила, что мимо них вот-вот тихонько проползет «Линкольн» Элизы с двумя ее другими сыновьями на заднем сиденье. Миссис Джозеф глядела строго перед собой, и все же Марли могла поклясться, что та их видела. Каким-то образом Элиза Джозеф знала обо всем.

Глава 4

Спустя неделю Марли получила приглашение на семейный ужин в особняке Джозефов на Холлоу-стрит. На дворе стоял июль, и даже в вечерние часы солнце проливало яркий свет через широкие окна столовой, образуя на полу угловатые тени.

Казалось, за семейным столом Джозефов Марли всегда ожидало местечко ― еще до того, как она появилась в их городе. Она заняла пустующий стул рядом с Бэйлором, напротив Уэйлона и Шэя, с Элизой в дальнем конце стола. Предполагалось, что Марли будет сидеть рядом с Миком, но тот пока что не вернулся домой к ужину.

Впятером они сидели тихо на своих местах, дожидаясь его возвращения. В углу отсчитывали время старинные напольные часы.

Шэй негромко побарабанил ладонями по столу. Бэйлор возмущенно вздохнул. Элиза сходила выключить духовку. Уэйлон уставился в окно.

Прошло десять минут, затем двенадцать. Наконец в шесть пятнадцать в дом с заднего входа ввалился мужчина весь в грязи и саже, в шляпе с узкими полями и тульей в ломаную клетку. Он плюхнулся на свой стул, с недоверием покосился на гостью, и Марли тут же поняла, где ей уже довелось видеть этого человека.

В тот день, когда был бейсбольный матч, именно этот мужчина за рекламным щитом на повышенных тонах разговаривал с женщиной, которую Марли приняла тогда за его жену.

Как оказалось, она ошиблась.

Марли уставилась на него во все глаза, а Элиза тем временем поставила на середину стола большое блюдо с кассеролью.

– Мик, ― обронила миссис Джозеф, ― шляпу.

Сняв шляпу, глава дома прицепил ее к спинке стула, а Шэй попытался передать Марли тушеную зеленую фасоль. Она же не могла оторвать глаз от Мика, у которого был такой же волевой и упрямый подбородок, как у его сыновей, и такие же загрубелые кончики пальцев.

– Это асфальт, ― тихо объяснил ей Шэй через стол, решив, что Марли разглядывает шершавую черноту на руках Мика. ― Кровельный.

Вот оно ― их род занятий, их общее предназначение и превосходство всех Джозефов по праву рождения.

– Это типа черепицы? ― уточнила Марли.

За столом дружно грохнули смехом.

– Не-а, ― мотнул головой Бэйлор. ― Мы делаем малоуклонные крыши на промышленные постройки. Асфальтовые, резино-битумные. Для мельниц, больниц, всяких складов.

– Звучит очень непонятно, ― сказала Марли, взглянув на Элизу в другом конце стола, которая чинно сидела на стуле.

– Все, что требуется, чтобы настелить крышу… ― впервые обратился к гостье Мик, оторвав взгляд от своего дежурного кроссворда, который Элиза предупредительно положила возле его тарелки.

Тут он сделал очень долгую паузу.

– Вот только не начинай опять, ― проворчал Бэйлор.

– Пожалуйста, папа, не надо, ― попросил Крошка Шэй.

– Все, что требуется, чтобы положить крышу, ― непоколебимо продолжал Мик, ― это пара ножниц да пистолет с герметиком для швов.

– А еще подъемный кран, бригада да песка с галькой до черта, ― пробурчал в свой стакан воды Уэйлон, но расслышала это только Марли.

– А я на прошлой неделе видела вашу рекламу в парке, ― сказала Марли. Поймав взгляд Мика, она не отвела глаз. ― И прямо за щитом, мне показалось, были именно вы.

Услышав это, Мик будто оторопел. Наморщив лицо, он крепко сжал в ладони вилку, воздев вверх острые зубцы.

– Кто твой отец? ― спросил он у Марли, и девушка различила, как кто-то резко вдохнул.

–Мик! ― точно взмах хлыстом, прозвучал негромкий оклик Элизы.

Сыновья ее мгновенно оживились. Бэйлор плюхнул на отцовскую тарелку порцию куриной запеканки. Шэй предложил покрасить ставни. Уэйлон кашлянул, прочищая горло, потом поднялся, чтобы перевесить отцовскую шляпу со стула на вешалку.

Причем вся эта суета поднята была лишь для отвлечения сидящего во главе стола мужчины, чтобы он не ляпнул что-либо непозволительное. Подобных хитростей Марли никогда еще не доводилось наблюдать.

– Отца у меня нет, ― без обиняков сообщила она. ― Он не умер, его просто нет.

В комнате повисла тишина. Элиза встала, чтобы принести из кухни кувшин с водой, но так и не двинулась с места. Бэйлор уставился куда-то в сторону, а Мик принялся сосредоточенно жевать.

Довольно долго он был единственным за столом человеком, кто вообще что-либо ел.

Затем раздался звонок в дверь, и Мик поднялся с места. Как только он скрылся в прихожей, Элиза принялась за еду. Остальные последовали ее примеру, отдавая дань ужину. Наконец миссис Джозеф поднялась, чтобы собрать и перемыть тарелки. Мик позвал Бэйлора помочь ему с чем-то в прихожей, Шэй понес корзинку с остатками хлеба на кухню, и Марли с Уэйлоном остались в столовой одни.

Он глядел на нее изучающе, нисколько не улыбаясь. С удивлением Марли поймала себя на том, что не нуждается в его улыбке. В искренности Уэйлона ощущалось великодушие, как будто говорящее: «Мы такие, какие мы есть, и я ничего не стану от тебя скрывать».

– Ты уж прости, ― произнес он наконец. ― Мы обычно стараемся удержать его от нечаянных слов.

Эти извинения были словно дверь, которую все прочие члены семейства предоставили открыть именно Уэйлону. Уэй Джозеф казался человеком предсказуемым, и добрым, и надежным. При этом его зеленые глаза, когда он извинялся за еще не совершенные проступки отца, глядели решительно и твердо.

– Да все в порядке, ― ответила Марли. ― Мне вообще все равно, что он обо мне думает.

И это действительно было так.

– Он никогда не ходит на бейсбольные матчи, ― добавил Уэйлон, теребя пальцами золотую цепочку у себя на шее. ― Наверняка ты видела кого-то другого.

Марли хотела было упереться и убедить его в своей правоте ― держаться той же честности, что только что проявил перед ней Уэйлон. Но тут со стороны прихожей донеслись громкие и резкие диссонирующие звуки.

– Такое впечатление, что кто-то бренчит на рояле, ― сказала Марли.

Уэй поднялся.

– Похоже на то.

Вслед за Уэйлоном она прошла в большую комнату рядом с прихожей. Там, возле каминного кресла с «ушками», на котором покоился кларнет, стоял большой напольный фонографVictrola.⁶ Бордовый коврик под ногами у девушки оказался задранным. Как и следовало ожидать, в дальнем конце комнаты перед раскрытым пианино сидел глава семейства. Успев вновь нацепить свою шляпу, Мик лихо сдвинул ее набекрень.

– Мик, ― молвила миссис Джозеф, появившись сзади, ― погляди на пол.

Обнажившиеся из-под коврика деревянные половицы оказались поцарапаны, когда Мик с Бэйлором затаскивали небольшое пианино с улицы внутрь. Ничего не ответив жене, мистер Джозеф прошелся пальцами по клавишам с верхнего регистра вниз, отчего ноты покатились водопадом. Инструмент был расстроен, издавая к тому же медное дребезжание, и всякий раз, как Мик нажимал ногою на педаль, клавиши глухо гудели. Тем не менее Мик принялся энергично игратьMoonlight Serenade⁷, мгновенно наполнив музыкой дом. Его пальцы легко скользили по клавишам цвета слоновой кости, и все тело при этом изгибалось.

Закрыв глаза, Мик с проникновенным видом обратился в слух, всецело сосредоточившись на мелодии. Казалось, он вообще не испытывал надобности что-либо говорить. Быть может, это и есть настоящий Мик Джозеф, подумалось Марли, а вовсе не тот грозный и сердитый дядька, которого она наблюдала тогда в парке?

Элиза прислонилась виском к дверному косяку, а Шэй пристроился внизу у самого инструмента, ловя своим телом исходящие от него вибрации. Уэйлон забрал с кресла кларнет, чтобы Марли могла сесть. Когда прозвучал последний аккорд, который несколько мгновений, точно падающие с неба снежинки, медленно опускался в воздухе, несмотря на то что Мик уже отпустил педаль, у Марли так защемило в груди от этих прекрасных звуков, что она вынуждена была отвернуться.

Именно в тот момент она и заметила, как Бэйлор выскользнул в прихожую и сел на ступени спиной ко всем, опершись локтями на колени. То ли его так взволновало появление в доме пианино, то ли ее, Марли, присутствие ― трудно было сказать. Бэйлор, который так активно домогался ее внимания на бейсбольном поле, начал ее игнорировать, стоило Марли ступить в его дом. И предпочел вычеркнуть себя из членов семьи в тот самый момент, когда Марли только стала в нее вписываться.

Незаметно подошел август. Марли уже каждый вечер ужинала в доме Джозефов. Девушка рассудила, что это постоянно действующее для нее приглашение к семейному столу означает, что они с Бэйлором встречаются, несмотря на то что единственные места, где она бывала с Бэйлором, ― это столовая в их доме да пассажирское сиденье его фургона. Впрочем, Марли не возражала. В этом огромном доме было бесчисленное количество ведущих один в другой коридоров и комнат. И этот масштаб невозможно было полностью охватить воображением ― во всяком случае, как съемное двухкомнатное жилище девушки с его демонстративной простотой. Легко поселиться, легко съехать ― как раз то, что и требовалось Марли и ее матери.

Ее мама, Рут, была медсестрой и, чтобы покрыть все их семейные расходы, работала, помимо долгих дневных дежурств, еще и сверхурочно. Добираться до больницы ей было далеко, зато жилье в Меркьюри сдавалось дешево.

– А что, здесь вполне можно и задержаться, ― сказала мать Марли, когда они только приехали в городок. Для уроженок Запада «задержаться» обычно означало год, ну, может быть, чуть дольше.

Рут любила рассказывать Марли обо всех диких выходках, что она проделывала в юные годы. Как, например, автостопом добиралась до фестиваля фолк-музыки в Ньюпорте или как выкрасила волосы в синий цвет. Теперь она ни в коем случае не пропускала сроков оплаты счетов и постоянно держала возле микроволновки старую жестяную баночку из-под кофе с мелочью, чтобы дочь утром всегда могла взять оттуда деньги на школьный ланч. Рут крайне редко ходила на свидания и никогда не сетовала по этому поводу. Она все так же слушала пластинки Стиви Никс⁸ и отчаянно пела в кулак, как в микрофон, ее знаменитый хит Rhiannon. И Марли восхищалась матерью ― за ее решительность, за прозорливость, за ее способность снова и снова упрямо начинать жизнь с нуля.

История их жизни до приезда в Меркьюри мало отличалась от многих подобных ситуаций: молодая мать-одиночка, отец, не пожелавший остаться. В каждом городе их всегда манило новое начало. Для Марли ее мать была богиней, которая никогда не уставала, которая обладала неиссякаемым источником любви и нежности к своему чаду и которая любила устраивать совместный поздний ужин перед телевизором с большой миской попкорна.

Марли никогда бы не решилась в открытую признать, что мечтает обладать самыми что ни на есть приземленными вещами, этакими признаками оседлой жизни: собственным почтовым ящиком, к примеру, или читательским билетом в местной библиотеке. И ее постоянно влекло к дому Джозефов, где было множество вещей, которые не так-то просто сложить в машину и перевезти. Так что ради общения с Рут, королевой всех женщин на земле, и Элизой, правившей, казалось, всеми мужчинами вокруг, Марли готова была ужинать дважды в день.

Стояло жаркое душное лето ― сVision of Love Мэрайи Кэри по радио, с ночными ток-шоу Арсенио Холла⁹ по телевизору и с постоянными перебоями с электричеством из-за аномальной жары. Когда пролетел июль, в течение которого Марли вечерами обжималась с Бэйлором на пассажирском сиденье «Шевроле», девушка впервые пошла в церковь вместе с Джозефами.

Пригласил ее туда Шэй.

– Можешь сесть там со мной рядом, ― сказал он. ― И посчитать, сколько раз священник скажет слово «грех».

Когда они друг за другом вошли в зал ― Мик во главе процессии, а Крошка Шэй рядом с Марли замыкающими, ― прихожане, пропуская, расступились. Они разместились на скамье во втором ряду, вшестером заняв места для пятерых. Кондиционер приказал долго жить, и Элиза сделала себе из церковного бюллетеня веер. Собравшись изрядным числом, все в зале начали потеть.

Загаданное слово пастор произнес, естественно, намного больше, чем один раз, и Шэй на спинке передней скамьи сделал ноготком соответствующую отметку. Так же больше, чем один раз, Элиза остановила дергающееся колено супруга и даже прихватила Мика под руку, дабы тот не вставлял в проповедь собственных измышлений. Марли пыталась встретиться взглядом с Бэйлором, однако они вошли в церковь в таком порядке, что между ними в итоге оказался Уэйлон. Она чувствовала, как Бэй, грузно опустившись на мягкое сиденье, весь надулся. Так он и просидел от самого начала мессы, весь офферторий с принесением даров и сборами пожертвований и до благословения в завершение службы.

Как только Элиза выбралась в проход между скамьями, ее окружила стайка дам, благодаря за кассероль, которую она завезла недавно в церковь, за библейские чтения для женщин, которые она лично организовала, да за зимние пальто, что она пожертвовала местному приюту. Твердой ладонью Элиза приложилась между лопатками Марли, заставив девушку тоже низко поклониться.

– А теперь позволь представить тебя моей лучшей подруге Энн, ― сказала миссис Джозеф, легонько похлопав по плечу стоявшую справа от нее женщину.

На Энн было льняное платье в стиле Лоры Эшли¹⁰, а волосы убраны заколкой со стразами. Выглядела она так же стильно, как Элиза, хотя и без малейшей респектабельности. Энн крепко прижала к груди сложенные кисти рук, словно замерзала там, где все прочие потели, это видно было без сомнений.

И это оказалась та самая женщина, ссорившаяся с Миком, которую Марли видела тогда в парке.

– Ты пресвитерианка? ― спросила ее Энн. Голос у нее был, точно у зарянки, прилетевшей подрызгаться в птичьей поилке.

Мик стоял в отдалении, вперив отчужденный взгляд в противоположную сторону.

– Я… даже не знаю.

Растерявшись, Марли не нашлась, что и ответить. Мама объясняла ей, что принадлежат они к Церкви Святого Духа Утешителя¹¹, а это означает, что по воскресеньям они могут спокойно отсыпаться. Марли никогда не была истовой христианкой и вообще не испытывала особых религиозных чувств. Но когда колокол над ними мерно отбил полдень и все в церкви замерли, потрясенные его мощью, девушка впервые в жизни прониклась высшим всепрощением, которое может предложить религия человеку, обремененному какой-то мрачной тайной, и подарить ему небольшую передышку от постоянной, гложущей нужды.

Бэйлор, впрочем, не испытывал как будто ни малейшей тяги к вере. Не перемолвившись с ней почти ни словом в церкви, он уже поздним вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, внезапно нарисовался у дверей ее квартиры. Бэй отвез Марли на холм, откуда открывался отличный вид на бейсбольное поле, и без лишних церемоний полез ей ладонью под блузку.

Марли задержала его руку. Жадный блеск в глазах Бэйлора напомнил ей о том алчущем чувстве, что настигло ее утром в церкви, когда все молились под псалом 51¹² и просили Господа даровать каждому из них чистое сердце. Бэйлор чего-то хотел, это было очевидно. И Марли больше не была уверена, что желает того же самого.

– Чего ты хочешь, Бэйлор?

Парень откинул назад голову, и Марли не смогла разглядеть его глаз в темноте.

– В смысле?

– Скажи мне, что ты хочешь.

Он попытался рассмеяться в ответ, но лишь закашлялся.

– Я хочу именно того, о чем ты и сама, поди, догадываешься.

– Я думаю, это не так.

Марли склонила голову набок, выжидая. Мать учила Марли, что люди чаще всего говорят не то, что думают на самом деле. «Ты здесь одна?» ― интересовалась Элиза на стадионе. «Ты пресвитерианка?» ― хотелось узнать Энн. «Кто твой отец?» ― строго вопрошал Мик. Марли не хотела тоже быть тем, кто задает вопросы, но притом затаивает правду. Она стремилась подобрать правильные слова и позволить своим мыслям громко и отчетливо заявить о себе.

– Мне кажется, ― медленно произнесла она, ― в твоей семье ни один не говорит о том, чего он в действительности хочет.

– Оу! ― насмешливо округлил губы Бэйлор. ― Да ты у нас, я вижу, специалист-психолог!

– Скажи же, Бэйлор!

– Я хочу… ― запнувшись, он крепко сжал руками руль. ― Я хочу, чтобы ты меня желала.

Признание потрясло его самого, и Бэйлор пронзил ее диким взглядом, точно бешеный пес, пойманный в силки. Он торопливо повернул зажигание, и вскоре фургон съехал с холма. Без остановок они мчались до тех пор, пока машина с визгом тормозов не замерла перед домом, где поселилась Марли. Без единого вопроса девушка выбралась наружу. И не успела она даже толком захлопнуть дверцу, как Бэй дал газу и скрылся во тьме.

Бэйлор ни разу не приглашал ее на свидание. Ни разу не купил ей молочный коктейль с парой трубочек. Из его кармана ни разу не высовывались два билета в кино. Он ни разу даже не позвонил ей по телефону. Каким-то образом он всегда знал, как ее найти, если ему самому того хотелось, – как самец ловит олениху в первый день гона.

Он знал, как зажать себе рукой рану и зашить ее ртом ― но совершенно не представлял, что делать, если бы кто-то ему пожаловался, что тоже истекает кровью.

С этого вечера Бэйлор перестал заезжать за Марли ― всего спустя полтора месяца после их знакомства. Перестал встречать ее под кедрами, да и вообще проезжать по переулку, где она жила. Насколько она могла судить, он не нашел себе другую девушку. Он просто словно испарился из ее жизни. В тот день, когда они впервые встретились, Бэй нагрянул, точно гром на небесном коне, ― и теперь так же стремительно исчез.

Но как бы ни хотелось Бэйлору, чтобы кто-то по нему томился, Марли не предавалась тоске. Недоставало ей разве что ужинов в кругу его семьи.

Глава 5

До конца лета она не видела никого из Джозефов.

Началась учеба в старшей школе, и в самый первый день в выпускном классе Марли охватило одиночество. Она сделала все, что полагается новенькой: нашла и нужные по расписанию аудитории, и свободный шкафчик, и место, где пристроиться с ланчем. Все это Марли проделывала уже не раз, вот только теперь, после того как она обрела, а затем потеряла место за семейным столом Джозефов, все это действовало на нее намного тягостнее.

Рут словно расцветала всякий раз, когда они с дочерью начинали новую жизнь, однако Марли уже устала раз за разом проживать одно и то же начало. Ей хотелось осесть наконец в этом городе и написать концовку своего сюжета. Поместить свое имя на вывеске или рекламном щите, занять собственное место за собственным обеденным столом.

День потихоньку клонился к ночи, и последние проблески дневного света, которыми Марли так любила любоваться, живя в Огайо, теперь, в Меркьюри, сделались самыми грустными минутами ее жизни. Здесь закат смотрелся совсем иначе ― он вечно был окутан какой-то дымкой и никогда не обретал тех насыщенных розовых и золотых тонов, что Марли наблюдала когда-то вдоль южной оконечности озера Эри. Или, быть может, изменилась она сама? Некогда исполненная живой энергии и уравновешенная, теперь она была ко всему безразличной и раздражительной.

В одиночестве она сидела у себя в квартире перед телевизором, в животе урчало. Марли сомневалась, будут ли ей рады за столом у Джозефов, если Бэй не замолвит за нее слово. С самого своего приезда в Меркьюри Марли не ощущала себя так подавленно.

Когда прошли три первых дня учебы, исполнилось ровно две недели, как Марли последний раз ступала на порог к Джозефам. И в четверг в пять тридцать вечера к Марли постучали. Девушка положила карандаш поверх чернового наброска колокольни местной церкви и отперла дверь. Там стояла Элиза. Волосы ее были причесаны идеально гладко, подколот шиньон, на талии был повязан аккуратный ситцевый фартук.

– Вот ты где, ― сказала Элиза, уперев руки в бока, так, словно Марли сбежала и не сумела сама найти дорогу.

«Она все знает, ― подумала девушка. ― Она в курсе, что я знаю про ее мужа».

Несколько мгновений они пристально глядели друг на друга. Марли ждала, что миссис Джозеф сама заговорит об этом секрете, но вместо этого Элиза спросила:

– Ты голодна?

Марли и впрямь мучилась голодом.

– Миссис Джозеф… ― начала она, глядя на перстень с каплевидным бриллиантом на пальце у Элизы. Марли ощутила знакомую тоску в груди, как в тот вечер, когда она последний раз виделась с Бэйлором в кабине фургона. Ту, что побуждала ее отыскать и высказать необходимые слова.

– Почему вы пришли сюда? ― спросила она. ― Если Бэйлор меня избегает.

Элиза на миг задумалась.

– Ты, быть может, не поверишь… ― Она крутанула на пальце обручальное кольцо, и Марли заметила идущий вдоль костяшек пальцев еле видный шрам, похожий скорее на ожог. ― Но я устала быть единственной женщиной в этом доме.

За этими словами скрывалась целая история ― то, о чем Марли непременно бы расспросила, исходи эти слова от ее матери. Элиза же была для нее закрытой книгой.

– В самом деле? ― отозвалась девушка. ― Не уверена, готова ли я вам поверить.

От такой прямоты миссис Джозеф сперва даже застыла. Она окинула взглядом съемную квартиру Уэстов, и Марли впервые увидела свое жилище ее глазами: с потускневшей плиткой на полу, разложенным диваном-кроватью, вечно холодной духовкой, где Марли держала свои школьные тетрадки.

Элиза положила ладонь поверх руки Марли, которая по-прежнему держалась за дверь.

– Готова поспорить, что ты точно так же устала быть единственной женщиной в этом доме, как я у себя.

Марли еще крепче сжала дверную ручку.

– Моя мама самая лучшая…

Тут Элиза вскинула ладонь, останавливая девушку:

– Ты никогда ― слышишь? ―никогда не услышишь от меня ни малейшей критики в адрес твоей матери. Договорились?

Марли почувствовала, как по лицу и телу поползли красные пятна ― точно как ливень размывает оконное стекло. Она на миг закрыла глаза, потом вдохнула поглубже.

– Договорились.

– Итак, повторю вопрос, ― продолжила Элиза. ― Ты голодна или нет?

– Если честно, то очень, ― призналась Марли. ― Сегодня ведь мясной рулет, верно?

– Поехали, ― кивнула Элиза в сторону своей машины.

Марли никогда раньше не была любительницей мясных рулетов, да и фанаткой мяса вообще. Она предпочитала попкорн, спагетти с каким-нибудь покупным соусом да диетическую колу. Стряпня Элизы вовсе не была идеальной, да и не готовилась, как изысканный паштет в кулинарной книге Бетти Крокер¹³. Но она всегда была сытной. И всем, кто собирался у Элизы за столом, не терпелось набить рот этим вкусным душистым теплом, ощущавшимся как объятие, стекающим по подбородку и утоляющим, казалось, все желания.

Марли не могла дождаться, чтобы снова это ощутить.

Они проехали мимо парка, затем через центральную часть города, где Элиза сильно сбавила ход «Линкольна», поскольку встречные стали махать ей, здороваясь. Сперва Энн, которая поливала перед домом вечнозеленую пахисандру. Затем пастор Холлис помахал ей с крыльца небольшого особняка, где он жил в одиночестве. Последним их поприветствовал, коротко взмахнув рукой, владелец дома ритуальных услуг, находившегося на углу Холлоу-стрит. Элизе потребовалось вдвое больше времени, чтобы доехать до дома, чем Бэйлору, как бы он ни делал вид, что вовсе не торопится к родному крову.

– Слушай, что я скажу, ― заговорила Элиза, свернув на подъездную дорожку перед домом. Она помедлила немного, хотя стекла в машине были уже подняты и в салоне сделалось душновато.

Девушка решила было, что настал момент, когда Элиза спросит наконец, что именно видела Марли в день бейсбольного матча.

– В Бэйлоре очень многое от Мика, ― сказала миссис Джозеф.

Несколько мгновений в машине слышался лишь гул двигателя.

– Я не очень поняла, что вы имеете в виду, ― произнесла наконец Марли.

Элиза глядела прямо перед собой, ее точеное лицо казалось похожим на кошачье. Марли чудилось, будто между ними протянулась незаметная нить некой скрываемой от всех правды. Нить, зародившаяся в тот момент, когда миссис Джозеф постучала в ее дверь.

– Я имею в виду… ― Элиза заглушила мотор, ― …что он уже связан любовью.

– Ох… ― глухо отозвалась Марли, пытаясь найти название для глухой боли в груди, никоим образом не связанной с Бэйлором.

– Но не с какой-либо женщиной, ― продолжала Элиза, ― а вот с этим, ― указала она наверх, к небу.

Марли начала понимать, о чем идет речь.

– Вы хотите сказать… с крышами?

– С принадлежностью к Джозефам. С постоянным риском, тяжелым трудом, грязью. С тем, чтобы постоянно что-то старое сдирать и делать заново. ― Она немного помолчала. ― Это всегда будет на первом месте.

– Миссис Джозеф, ― решила сказать Марли, ― мы с Бэйлором не…

– Я говорю сейчас не о Бэйлоре… ― перебила ее Элиза и тут же запнулась. ― На самом деле речь о том, что для тебя всегда есть место за нашим столом, и чтобы заслужить его, тебе вовсе не обязательно встречаться с кем-то из моих сыновей. Оно твое.

Почему-то Марли почувствовала себя одновременно и благодарной, и униженной.

– Спасибо, ― ответила она.

В ответ Элиза небрежно взмахнула рукой и вышла из «Линкольна». Прежде чем двинуться к дому, она поправила на ушах зажимы жемчужных пусет.

На ярко выкрашенную террасу, заставленную геранями, выбежал Шэй и, увидев гостью, радостно закричал:

– Марли!

Сквозь москитную дверь девушка поглядела в сумрак прихожей и заметила силуэт прислонившегося к стене Уэйлона. Откинув с глаз челку, он открыл дверь. Затем поймал взгляд Марли и не отвел глаз. Она не почувствовала в себе жаркой вспышки, как бывало, когда встречалась глазами с Бэйлором. На сей раз это был медленно разгорающийся огонь. Тогда впервые, к своему стыду, Марли представила, что могло бы произойти, если бы именно Уэйлону, а не его брату, случилось подвезти ее до дома от бейсбольного поля в тот памятный день.

Бэйлор в тот вечер за ужином не появился. Как выяснилось, он каждый год спорадически исчезал из Меркьюри начиная с конца августа, поскольку был ценным игроком в составе родной школьной футбольной команды, ― к чему у Марли был абсолютно нулевой интерес. Бэй так и не извинился за то, как сердито высадил ее у дома и умчался тогда, летом. Со временем она свыклась с тем, что чем гуще багрянец на кленовых кронах, тем вероятнее отсутствие Бэйлора за ужином. И чаще всего воспринимала это предпочтительно.

Однажды дождливым октябрьским вечером Мик пришел ужинать изрядно взвинченным оттого, что Бэйлор уже не один месяц не может ему толком помогать на крыше. Он яростно размешивал у себя в тарелке чили¹⁴, даже не замечая, что в какой-то момент соус выплеснулся через край.

– Пусть Бэйлор играет, ― сказал Уэйлон, подавая отцу салфетку. ― Он так хорош в футболе, что глядишь, и стипендию в колледже дадут.

Мик презрительно рассмеялся.

– Бэйлор слишком тупой, чтоб получить стипендию. Он будет кровельщиком, как и все мы.

У Уэйлона еле заметно дернулся уголок рта ― это было единственное свидетельство, что ему не по душе то, что сказал сейчас отец.

– Ну, а ты, Уэйлон? Ты ведь собираешься поступать в колледж, верно? ― спросила Марли и тут же об этом пожалела.

– Уэйлон будет вести семейный бизнес, ― резко сказала Элиза, притом глаза ее гневно и предупреждающе стрельнули в сторону Марли. Уэйлон протянул ладонь к руке матери и чуть склонил голову набок, словно пытаясь ее успокоить.

– У Уэйлона все будет в ажуре, ― взмахнул ладонью Мик, игнорируя слова жены. ― Главное, чтоб перестал блевать по стенам зданий.

Элиза открыла было рот, но промолчала. Разложила на столе, затем сложила салфетку. Что бы там ни хотела она возразить мужу, миссис Джозеф решила оставить это при себе.

После ужина Марли мыла в раковине посуду, а Элиза ее тут же вытирала. Недовольство миссис Джозеф проявлялось в том, как яростно скрипело кухонное полотенце по стаканам.

– Марли… ― Элиза вытерла руки и с резким хлопком швырнула полотенце на столешницу. ― Невозможно взять и заместить одного из моих сыновей другим.

Марли выронила посудную губку.

– Миссис Джозеф, я…

Но Элиза, вскинув ладонь, сразу оборвала ее слова.

– Когда Уэйлон окончит школу, ему придется заниматься семейным бизнесом. Потому не надо внедрять в его мозги какие-то иные соображения. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

Марли все надеялась, что однажды, в один из вечеров после семейного ужина, Элиза сядет с ней рядышком на диван и поинтересуется, как она себя чувствует в новой школе или по чему скучает в своем бывшем городке. Однако от Элизы она этого не дождалась. Та была всецело поглощена заботами о четырех своих мужчинах: кормила их, прибирала за ними, поправляла где надо. Компенсировала их действия.

Когда-то, еще в Огайо, когда Марли уже достаточно выросла, чтобы спросить у матери, почему она так и не вышла замуж, Рут ответила: «Мужчины вечно что-то наколбасят, а женщины за них оправдываются». Эти слова были для Марли совершенно непонятны ― вплоть до нынешней поры. Начиная с лета она каждый вечер наблюдала, как Элиза ставит перед ней тарелку с едой, но никогда не предлагает ничего сверх.

«У Бэйлора очень многое от Мика», ― сказала Элиза после того, как Бэй начал игнорировать девушку.

Марли долго верила, что в тот вечер, когда миссис Джозеф пришла к ней и пригласила на ужин, та пожелала общества Марли. Но это было не так. Единственное, что пыталась сделать Элиза, ― так это компенсировать то, что испортил ее сын.

Глава 6

Как-то раз в середине осени, в пятницу, когда Уэйлон и Марли мыли и вытирали после ужина посуду в тесной кухне Элизы, их локти случайно соприкоснулись. Вокруг было тепло и пахло мясным соусом, и духовка еще потрескивала, остывая после жаркого в горшочках. Марли понимала, что ей следовало бы перестать приходить сюда ужинать после того, как Элиза ее осадила. Она даже планировала браться в это время за домашние задания, чтобы не возникало мысли сюда идти. Однако каждый вечер в районе пяти тридцати в животе у нее начинало назойливо урчать. «Чувство голода, ― думала она, ― все же такая простая потребность, чтобы ее не удовлетворить».

Вот только она не была до конца уверена, что влечет ее туда лишь голод.

Скользкими от мыла руками она передала Уэйлону соусник, тот вытер его полотенцем. Ей нравились эти минуты взаимного молчания, когда перед глазами был бело-голубой кафель кухонной стены, а из музыкальной комнаты доносились приглушенные звуки фортепиано.

Марли продолжала мыть посуду. Но когда она подняла очередной стакан, передавая его Уэйлону, то заметила, что он пристально на нее глядит.

– Что?

– Ничего, ― забрал он у нее стакан.

Мик между тем взялся играть вступление кEnternainer¹⁵. Свет на кухне горел тускло, а луна еще не успела заглянуть в окна.

– Как так вышло, что ты сам не играешь? ― спросила Марли.

– На пианино? ― Уэйлон усмехнулся. ― Мой отец, знаешь, не самый лучший учитель.

– Но он же научил тебя делать кровли?

Уэйлон протянул руку в сторону, ставя стакан на полку.

– Разница в том, что учить нас стелить кровли у него было желание. А по части пианино ― он хочет быть единственным, кто умеет на нем играть.

Воздух между ними словно сгустился. Где-то вдалеке за окном проухала сова. Уэйлон кашлянул, прочищая горло.

– Послушай, ― сказал он, ― а какие у тебя планы на сегодня?

Все прочие жители Меркьюри, должно быть, уже вовсю собирались на стадионе к домашнему матчу, в котором участвовал и Бэйлор.¹⁶

– На футбол я точно не хочу, ― ответила Марли.

Пианино умолкло.

Входная дверь распахнулась, затем со скрипом закрылась. Мик с Элизой отправились на игру, взяв с собой Шэя. Уэйлон с Марли остались одни.

– Не хочешь куда-нибудь со мной сходить? ― спросил Уэйлон. Рядом с упавшей на лоб прядью темных волос глаза его сейчас казались ярко-зелеными.

Вопрос был задан серьезно. Бэйлор ни разу ее ни о чем подобном не спрашивал. Он все воспринимал как должное: их поездки, ужины, поцелуи, даже собственное отсутствие ― и Марли с этим мирилась.

– Погоди-ка, ― сказала она. ― Ты ведь не пытаешься сейчас за него извиняться?

– За кого? ― непонимающе нахмурился Уэй.

– За Бэйлора.

Внезапно Уэйлона разобрал хохот, да такой, что полотенце с его трясущихся от смеха плеч упало на пол.

– Марли, ― сказал он, отсмеявшись, ― если мне когда-нибудь потребуется перед тобой извиниться, я все тебе изложу сам. Хорошо?

– Тогда я скажу «да», ― ответила она, казалось бы, впервые в своей жизни.

Сев в «Линкольн» Элизы, они поехали к окраине города. Мимо пустующих рекламных щитов, мимо брошенных зданий, мимо полей, куда выпустили на ночь пастись лошадей.

Весь остальной город набился на трибуны стадиона, и только Уэйлон с Марли катались по безлюдным окрестностям, словно бы весь Меркьюри был их личным местом отдыха.

Проехав минут десять по темной дороге, Уэй свернул на грунтовую стоянку перед старым кладбищем. На миг лучи фар выхватили впереди ряды могильных камней, и тут же вокруг вновь воцарилась тьма. Уэйлон достал из багажника клетчатый шерстяной плед и повел Марли вверх по склону холма. На несколько мгновений их окутала чернильно-черная ночь, а когда тучи разошлись, Марли разглядела очертания большого каменного здания с приделанной снаружи железной лестницей. Они подошли к ее подножию, и Уэйлон положил руки Марли на поручни с обеих сторон.

– Прошу вперед, ― напутствовал он, указав девушке на крышу.

Марли полезла наверх, Уэйлон за ней. Вид вокруг был запущенным и одновременно величавым: старый дуб своими пышными ветвями отбрасывал на могилы внушительную тень.

– Смотри, ― указал Уэйлон вниз по другую сторону холма, за железную ограду.

Там, сразу за ней, светился автокинотеатр. На экране шло «Угадай, кто придет к обеду?»¹⁷ с Кэтрин Хепбёрн.

– Малость припозднились, ― произнес Уэйлон. Затем вынул из кармана миниатюрное радио, покрутил настройку. ― Надеюсь, мы не слишком много пропустили.

В эфире ожил диалог из фильма, и Марли удивленно ахнула. Уэйлон откинулся назад на плоскую крышу и закрыл глаза. В студеный воздух заструился пар от его дыхания. Под подбородком у него пульсировала жилка, и было видно, как в швы фланелевой рубашки упираются тугие плечи. Ладони, лежавшие поверх плоского живота, были большими и загрубелыми. И он знал, что она сейчас с интересом рассматривает его, обводя взглядом чуть не каждую мышцу.

Это был первый из секретов Меркьюри, ставший известным только Марли: Уэйлон вовсе не был слабаком. Он обладал точно такой же силой, как и его старший брат. Мускулатура Бэйлора внушала страх. У Уэя она была призвана давать защиту.

Задрожав, Марли поплотнее закуталась в куртку, хотя холодно ей не было.

– А ты почему не смотришь фильм? ― тихо спросила она.

– Я уже его видел, ― ответил Уэйлон. ― Аж три раза.

– Зачем мы тогда сюда пришли?

– Я решил, что ты его не смотрела. ― Он улыбнулся. ― Концовка тебе понравится.

Сердце ее гулко забилось, кровь быстрее устремилась по телу. Хоть Уэйлон дал ей совсем маленькое обещание, но Марли не сомневалась, что он его исполнит.

В течение нескольких недель Марли с Уэйлоном по пятницам смотрели фильмы. Погода делалась все холоднее, землю застилали осенние листья. Почти каждый раз Уэйлон под фильм засыпал. Его длинные черные волосы падали на лицо, и из-под челки выпячивалась нижняя губа. Невозможно было отрицать этого фамильного сходства мужчин-Джозефов: крупный широкий рот, крутой лоб, могучие плечи. Те же черты, что у Бэйлора казались такими грозными, у Уэйлона смотрелись куда мягче. Он был легче в общении, добрее, спокойнее. Марли ругала себя, что сравнивает двух братьев, однако не могла остановиться.

И в том, как проявлялись их желания, братья тоже различались: Бэйлор хотел все побыстрее и сразу, в то время как Уэйлон томился подолгу и втайне. Время от времени Марли ловила на себе его пытливый взгляд. Долгие недели между ними как будто витал Бэйлор, который то проявлял внимание к Марли, то словно забывал о ней. Он по-прежнему считал, что Марли его девушка… хотя в кабине его фургона она бывала все реже и реже.

Он все так же отвозил Марли домой, когда ему этого хотелось, и она не возражала.

Футбольная команда Меркьюри играла без поражений, и сезон кубковых матчей растянулся для нее аж до конца ноября. Финальная игра выпадала на тот же день, что и последний в этом году сеанс в автокинотеатре. Снег вот-вот должен был выстелить склоны холма и запорошить могилы. А у Бэйлора должны были освободиться вечера по пятницам.

В тот вечер было очень тихо и так холодно, что, казалось, даже ветер не в силах шевелиться. Марли сидела на пледе, подтянув коленки к груди, и всячески старалась отогнать от себя грусть. Эта тайна между ней и Уэйлоном ― глубокое доверие, связавшее их двоих, ― обрела собственную жизнь, потому что существовала за пределами дома на Холлоу-стрит. За столом Джозефов Марли чувствовала себя сестрой, второстепенным персонажем, и там ей это нравилось. Даже казалось необходимым. Но только здесь, где были лишь они вдвоем, Марли могла, заглянув в себя поглубже, увидеть главную героиню сюжета.

Она глядела на экран, но не могла заставить себя следить за фильмом. Марли с Уэйлоном словно существовали сейчас в какой-то изолированной ячейке, которую должны были скоро перерасти. Так же как эти старые фильмы ― неподвластные времени и вместе с тем память ушедшей эпохи. Она понимала: Уэйлон ни за что не пойдет против брата. Он просто не создан для этого. Да и Марли никогда не встанет между ними ― тем более что она и сама когда-то мечтала прочувствовать эту кровную связь между братьями-сестрами. Самое близкое, насколько она могла подступиться к своей мечте, ― это участвовать в семейных трапезах в доме у Джозефов. И она могла либо продолжать и дальше этот коллективный ритуал, либо втайне от всех уединяться с Уэйлоном. Сохранить и то и другое было невозможно.

Марли легла на спину на клетчатом шерстяном пледе и стала разглядывать звезды. Нашла скопление звезд, похожее на набегающую волну. Или на женщину, скачущую верхом. Или на кинжал, пронзающий тьму.

– Расскажи мне что-нибудь, ― попросила она. ― Ты хочешь всю оставшуюся жизнь заниматься крышами?

Уэйлон подложил себе руки под голову.

– Можно сказать тебе правду? ― Он немного помолчал. ― Мой отец… потрясающая личность! Смышленей человека я в жизни не встречал. Но он ужасно не ладит с людьми.

– Да ладно! ― Марли решила, он прикалывается. ― Его все в городе любят.

Но еще даже не договорив, девушка стала догадываться, что это на самом деле не так. Длинный шлейф знакомых и после бейсбольного матча, и после воскресной службы. Горожане в центре, приветственно машущие ладонью. Человеком, которого в Меркьюри все любили, был вовсе не Мик. Это была Элиза.

– Он ведь полон грандиозных замыслов, верно? ― продолжал Уэйлон. ― Он хочет изобрести свою печь для обжига керамики. Хочет основать собственную газету. А еще хочет баллотироваться в сенаторы штата. Да дай ему волю ― Мик Джозеф готов спалить всю жизнь, гоняясь за собственными фантазиями! ― Уэйлон шумно вздохнул. ― Могу ли я, спрашиваешь, всю оставшуюся жизнь стелить крыши, как он того желает? Разумеется. Вот только ему самому совсем не это нужно.

Марли удивленно повернула к нему голову:

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что ему требуется человек, который взял бы эти разовые, от случая к случаю, заработки и превратил в стабильный бизнес. В то, на что могла бы опереться мать. ― Он широко улыбнулся, как будто ни разу не задумывался, сколь тяжела возлагаемая на него ноша. ― Меня она называет «ответственным сыном».

Марли кивнула, припоминая, каким взглядом зыркнула на нее Элиза, когда девушка спросила о будущем Уэйлона. Ясно было, что у Уэя вошло в привычку анализировать поведение отца ― но не для того, чтобы как-то его осуждать, а чтобы заботиться о нем. Равно как и о каждом из членов семьи.

Любопытно, подумалось Марли, ее он точно так же изучал?

– А ты каждого так подвергаешь анализу? ― спросила она.

При дальнем свете с экрана взгляд его был хитроватым и уверенным.

– Это ты про себя сейчас?

– Ну да, про себя.

– Я считаю, что ты лучшее, что случилось в этом городе за долгие годы.

– Перестань.

– Я серьезно, Марли! Ты энергично берешься за любое дело. Смотришь на человека ― и готова его полюбить, сразу видя все то, что в нем заложено.

– Как ты вообще можешь это знать?

– Потому что я видел, как у тебя это вышло с Бэйлором.

– Уэйлон, ― серьезно сказала Марли, ― не надо мне льстить.

– Это никакая не лесть. ― В темноте блеснули белки его глаз. Она находилась так близко к нему ― достаточно чуть сдвинуть руку и коснуться. Но Уэйлон лежал не шевелясь, вытянув руки по бокам. ― Я просто хочу сказать тебе, что очень жалею, что Бэй подошел к тебе первым.

Вызывающе она провела пальцем по его щеке. Уэйлон на мгновение закрыл глаза и затаил дыхание. Затем осторожно убрал ее руку, как будто ее прикосновение делало ему больно.

– Бэйлор не станет желать тебя вечно, – произнес он.

Еще одна истина замерцала между ними. Всякое желание ограничено по времени, имея свой конечный срок.

Марли сунула ладонь в карман.

– Чем будешь заниматься зимой?

Она хотела спросить: «Чеммы займемся?» ― но не смогла себя заставить произнести это вслух. Тем более когда он отстранил ее руку.

– Борьбой, ― ответил Уэйлон. ― Так у меня появится повод уходить из дома, когда станет слишком холодно, чтобы стелить крыши, и отец будет сидеть без работы.

– То есть ты будешь занят.

– Тренировки каждый вечер, как раз во время ужина.

Эта весть, эта скорая потеря вонзилась в душу, словно нож. Марли даже не знала, захочется ли ей ужинать с Джозефами, если через стол не будет сидеть Уэйлон, вечно бурча что-то в стакан с водой.

Остаток фильма они провели в молчании, после чего Уэйлон отвез ее домой и даже не пожелал спокойной ночи. Марли почувствовала себя жалким карманным воришкой, потерявшим то, что сумел украсть.

За ужином в следующую пятницу стул Уэйлона оставался пустым. Бэйлор, распрощавшийся в этом сезоне с футболом, быстро разделался со всем, что лежало на тарелке, и обнял Марли за плечи с таким видом, будто вполне заслужил ее на десерт. Элиза молча за ним наблюдала, а Шэй продолжал разглагольствовать о своем маршевом барабане, и от всего этого Марли чувствовала себя гадкой и нечестной, как будто променяла одного сына Джозефов на другого ― что, собственно, она и сделала.

Каким-то образом миссис Джозеф все уже поняла. Во всяком случае, Марли могла поклясться, что та все знает, судя по тому, с какой резкостью Элиза стала убирать посуду, никак не прося гостью помочь.

После ужина Бэйлор взял ключи от машины, чтобы отвезти Марли домой ― как будто был с ней постоянно рядом все последние полтора месяца, как будто не отставлял ее, точно игрушку на полку, когда ему вздумается.

– Больше я этого не хочу, ― заявила Марли, остановившись на нижней ступени широкой лестницы в прихожей.

– Чтоб я отвозил тебя домой? ― усмехнулся Бэйлор.

– Ничего больше не надо: ни отвозить домой, ни класть мне руку на плечи, ни игнорировать меня, когда тебе захочется. Мне надоело постоянно ждать тебя, Бэйлор. Миссис Джозеф сказала, что для меня всегда есть место за вашим столом, как бы там ни было.

Бэйлор явно удивился, но лишь на мгновение. Затем пришел в ярость.

–Миссис Джозеф сказала, ― передразнил он и склонил голову набок. Он не любил, когда ему отказывали, и ясно дал Марли это почувствовать. ― Похоже, у моей матушки появилась слабость к побирушкам.

Он высказал сейчас правду, которая, точно крошечная птичка, гнездилась где-то под стропилами дома на Холлоу-стрит, ожидая, когда ее кто-то поймает.

Шагнув назад, Марли ударила его по щеке.

– Я не побирушка!

Бэйлор стиснул зубы.

– Вали отсюда!

В прихожую вышла Элиза, окинула обоих внимательным взглядом.

– Марли, ― сказала она, ― все ли с тобой в порядке?

От такого вопроса Марли чуть не рухнула. Миссис Джозеф всегда разговаривала с ней такими странными отчужденными фразами! Как будто они не топтали с ней одну планету. Как будто у них вообще ничего не было общего.

– Я как раз собиралась уходить, ― сказала Марли, чувствуя, как щиплет глаза. ― Спасибо вам за ужин, миссис Джозеф.

Выйдя из дома, Марли укрылась за живой изгородью соседнего участка. «Слабость к побирушкам!» Марли уже поняла, что Элиза вместо любви испытывает к ней жалость. Но не думала, что Бэйлор тоже это заметил.

На улице было холодно, но домой Марли не тянуло. Хотелось лишь увидеться с Уэйлоном, который сумеет ее успокоить, заставит ее снова почувствовать себя такой идеальной, такой прекрасной и достойной любви. И Марли не хотела ждать, пока он сам к ней придет. Она боялась, что он не сделает этого никогда. А потому она взобралась по шпалере, увитой плющом, который тянулся по стене вверх возле террасы, и залезла на выступ прямо под окном Уэйлона.

Близилось девять часов, и он скоро должен был вернуться. Меркьюри затих, только церковный колокол вскоре отбил время. Верхушка золотистого купола на здании администрации пронзала темноту ночи. Один за другим в мэрии погасли огни. От каждого дымохода в округе вверх тянулся дым, но тепло их было недосягаемым. Марли подула на ладони и, коротая время, стала считать звезды, пока наконец не увидела фары «Линкольна», который вывернул из-за поворота и медленно покатился по подъездной дорожке. Вскоре машина остановилась, и из нее выскользнул силуэт Уэйлона. В студеном воздухе хлопнула дверца. Послышался скрип досок террасы под ногами. Затаив дыхание, Марли попыталась угадать, сколько секунд понадобится Уэйлону, чтобы добраться до спальни.

Она прождала еще час. Должно быть, ему потребовалось принять душ, поужинать. Возможно, помочь Шэю с домашкой по математике. Кончики пальцев у Марли, казалось, уже теряли чувствительность. Наконец тьму пронизала узкая полоска света. Когда Уэй закрыл за собой дверь и включил лампу, Марли тихонько постучала в окно. Она бы и рада была помедлить еще пару секунд, любуясь Уэйлоном, который остановился посреди комнаты в полотенце и с обнаженным торсом, поблескивающим от капель воды. Но она уже не на шутку промерзла.

Сперва Уэйлон как будто растерялся. Затем, поглядев сквозь собственное отражение и увидев по другую сторону стекла Марли, метнулся к окну. Одним движением он распахнул створку, втянул девушку внутрь.

– Что ты там делаешь? Там же холодрыга!

Марли попыталась объяснить, что она ждала его, Уэйлона, и не только сегодня, а уже очень, очень давно… Но едва она оказалась в объятиях его крепких рук, окутанная его теплом, сердце у нее припустило так быстро, что единственное, что Марли смогла сделать, ― это лишь прижаться лицом к его груди.

– Что случилось? ― спросил Уэйлон, гладя ее рукой по спине. Внезапно он напрягся, голос стал низким и сердитым: ― Бэйлор? Что он такое сделал?

– Дело не в Бэйлоре.

Посмотрев ему в глаза, Марли увидела такую же жажду, такую же страсть, что томила ее. Такой же пустующий сосуд души. Его губы были так близко! Она едва успела произнести: «Мне не хватало тебя», ― и его губы сомкнулись с ее. Он прижал Марли к себе, и ей показалось, она вплавляется в его нагую кожу.

Покрывая поцелуями изгиб ее подбородка, Уэйлон внезапно отстранился.

– Погоди, ― выдохнул он. ― Сперва мне надо поговорить с Бэем.

Они оба порывисто дышали, переводя дух, и он не в силах был оторвать от нее глаз.

– Уэйлон… ― Марли прижалась губами к его шее. ― Мне не нужно, чтобы ты меня спасал. Я уже сама поговорила с Бэйлором.

Его ладони проникли ей под куртку, коснулись ребер, затем спустились к талии. Затем к бедрам.

– Когда? ― спросил он.

– Сегодня. ― Она легонько вдавила ногти в его мускулистые плечи. ― Но выбрала я тебя раньше, причем уже давно.

Глаза его потемнели. Уэйлон бережно прижал ее к стене.

– Марли, ― выдохнул ей в щеку. ― Скажи мне, что ты хочешь.

Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, поскольку он прижался к ней всем телом, провел кончиком носа вдоль ключицы. Такого Уэйлона она еще не знала. Отчаянного, еле сдерживаемого. Кипящего желанием к ней.

– Тебя, ― ответила она. ― Я хочу тебя.

Уэйлон встретился с ней взглядом.

– Ты уверена?

– Уэй, ― сказала Марли, ― я ни разу не спала с Бэйлором.

Он замотал головой:

– Ты ничего не должна мне объяснять.

– Да, я уверена.

– Марли… ― Он коснулся большим пальцем ямочки на ее шее. ― Я страдал по тебе с того вечера, как впервые зазвал тебя на ту крышу возле кладбища.

– И я.

Позднее кто-то будет говорить, будто Марли просочилась в дом Джозефов, так или иначе обольщая одного за другим членов их семейства. Но это не так. Каждый из них сам искал ее общества ― сперва Бэйлор, затем Элиза и, наконец, Уэйлон. Единственный Джозеф, которым желала завладеть Марли, стоял сейчас прямо перед ней.

Полотенце Уэйлона упало на пол. Вместе с Марли он отступил к кровати и раздел девушку, дрожащими пальцами расстегивая пуговки на ее блузке. И затем они сплелись в единое целое, так что невозможно было уже сказать, где заканчивается один и начинается другой.

Глава 7

Держа ее в объятиях, Уэй провалился в сон. Марли оглядела их соприкасавшиеся тела. Как загорел Уэйлон за минувшее лето! Как прекрасно совмещались их ладони. Она чувствовала себя удовлетворенной и полусонной. Казалось, будто в последний час это ложе стало для Марли целым миром ― точно сувенирный снежный шар с блестками, которые никогда не тускнеют. Наконец-то она обрела свое продолжение истории! Больше она не была в ловушке раз за разом повторяющегося начала!

И все же Марли не смела здесь остаться ― ведь ее могли обнаружить Элиза, или Бэйлор, или Мик. К тому же и мать будет волноваться. Девушка осторожно выскользнула из рук Уэйлона, оделась. Нашла клочок бумаги, нарисовала на нем сердечко и подписала: «Увидимся! М.» Затем она выбралась из дома тем же путем, каким туда попала, и, улочка за улочкой, пошла в морозной ночной тиши, пока не добралась до своего дома.

Мама не спала. Она просматривала повторный показ «Создавая женщину»¹⁸, устроившись под стеганым одеялом, которое перенесла с кровати на диван. Заслышав, как повернулся в замке ключ, Рут приглашающе откинула край одеяла, чтобы дочь, скинув куртку, могла тоже забраться в тепло. От мамы пахло сливочным маслом и ванилью, и на Марли это всегда действовало умиротворяюще. Это был запах дома и безопасности.

Рут мягко обняла ее одной рукой.

– Ты была с Бэйлором?

Марли чуть помедлила с ответом.

– С Уэйлоном.

Мама приподняла бровь.

– Хорошо.

Они смотрели телевизор, пока не началась рек-лама печенья «Киблер». Марли с Рут всегда очень нравился их клич: «О, Фадж!», и они цитировали его друг другу в совершенно разных ситуациях: когда поливал дождь, когда проигрывали «Кавальерс»¹⁹ или когда Рут решала, что пришла пора для нового переезда.

– Как дела на работе? ― спросила Марли.

– Все как обычно, ― усмехнулась Рут. ― Моча, дерьмо и кровь.

– Тебе нравится здесь, в Меркьюри?

– Мне нравятся эти кедры на въезде. Нравятся викторианские особняки на Холлоу-стрит. И запах, когда жгут листья.

– Все это лишь неживые предметы, мам. Ты никого здесь для себя не встретила.

Рут взяла дочь за руку.

– У меня появились подруги по работе, детка. Так что не тревожься обо мне.

Марли подумала: как можно любить кого-то и о нем не беспокоиться. Ее мать, у которой были такие же золотисто-каштановые волосы, как и у дочери, такие же пухлые губы и такая же склонность сжульничать в «Скрэббл»²⁰, ― всегда учила Марли быть упорной, честной и самодостаточной. Прежде девушке казалось, она обладает этими качествами. Теперь она уже не была в этом так уверена.

– Сделай мне одно одолжение, ― сказала Рут. ― Запишись куда-нибудь в школе ― чисто для себя. В какую-нибудь секцию, в клуб, кружок. Неважно куда.

– По-твоему, я слишком много времени провожу у Джозефов?

Марли защипнула пальцами одеяло, вспоминая первое прикосновение рук Уэйлона, затем, не без стыда, колючесть его щетины возле ее уха. И все же не только Джозефы удерживали ее там. Марли нравилось то, какой она стала в окружении их семьи, ― человеком, умеющим высказывать свое мнение. Тем, кто видит истинную натуру каждого из них и все равно их любит. Тем, кто, пусть и ненадолго, но стал членом их семьи.

– Приятно отвечать «да», ― сказала Рут, ― когда соглашаешься с тем, что хорошо и правильно. ― Она поднесла ладони дочери к губам и их поцеловала. ― Как я всегда тебе говорю?

– Трезвый разум, крепкий дух!

– Именно. ― Улыбнувшись, Рут поместила между ними миску с попкорном.

Когда шоу закончилось и пошли титры, Марли заметила, что мать пристально за ней следит. Не с укором (от осуждающих глаз Рут и сама когда-то натерпелась), но с горечью давней утраты той привилегии юности, что сейчас имелась у Марли и когда-то была у Рут: строить свою жизнь независимо от выбора других людей и выражать свое согласие так, как сама считала нужным, и лишь когда считала нужным.

В понедельник утром Марли достала из кармана свое неотразимое оружие для обретения друзей и подошла к однокласснице, чей шкафчик соседствовал с ее. Марли уже слышала, что девушку зовут Джейд.

– Привет, ― сказала ей Марли и протянула пластинку в серебристой обертке: ― Хочешь жвачку?

Джейд вскинула на нее карие глаза:

– Надеюсь, неWrigley?

– Если б мне хотелось пожевать цемента, отковыряла б с тротуара, ― усмехнулась Марли. ― ЭтоExtra.

Джейд взяла резинку.

– Мятная?

– А разве есть другие?

Джейд сунула пластинку в рот и стала наносить на губы блеск, глядясь в маленькое зеркальце на дверце шкафчика.

– Хотя, знаешь, что еще бывает хуже?

–Tic Tac, ― не задумываясь ответила Марли.

– Точно! Хуже не бывает. В пластике. Еще и оранжевые! Просто аут!

Зазвенел звонок, и Марли подхватила свою папку с математикой.

– Слушай, ты не знаешь, в какой бы клуб я могла тут записаться?

– Вступай в тот, что я только что основала, ― предложила Джейд, убирая темные кудрявые волосы в высокий хвост.

Марли надо было уже торопиться в класс, но вместо этого она продолжала стоять у так и не запертого шкафчика. Она задала вопрос и получила ответ ― проще простого. Как она провела первые три месяца в новой школе? Сперва высматривала Бэйлора, потом избегала его, затем искала взглядом его брата. Не хотела же она быть настолько недалекой, чтобы все поставить на одну лишь ставку!

Джейд была здесь, рядом, каждое утро. Ее ноготки всегда светились свежим неоновым оттенком, на губах был блеск с фруктовым ароматом. На верхней полке шкафчика у нее лежали хайлайтеры для век всевозможных цветов, а за ворот джемпера держались палевые солнцезащитные очкиChanel, хотя солнца в Меркьюри не наблюдалось вот уже не один месяц.

– Тебе понравится.

Марли нахмурилась.

– Это ведь не 4-Эйч²¹?

– Господи, конечно нет! ― рассмеялась Джейд. ― Давай встретимся сегодня после уроков в кладовой, мне нужно стырить себе стикеров.

Так Марли и сделалась вторым участником и вице-президентом меркьюрианского отделенияFBLA ― «Будущих бизнес-лидеров Америки».

В конце учебного дня Джей и Марли заговорщицки встретились под одинокой голой лампочкой в большой кладовой в западном крыле школы, перешептываясь меж собой, хотя слышать их было все равно некому.

– Таким, как ты, надо возглавлять ученический совет, ― сказала, выслушав новую подругу, Марли. ― А почему именноFBLA? Мне всегда казалось, это для богатеньких деток.

– Так и есть. ― Свет от лампочки окружал голову Джейд сияющим нимбом. ― Дело как раз в деньгах.

Джейд объяснила, что отделениеFBLA в Меркьюри получило в свое управление часть школьного бюджета, выделяемую на дискотеки, балы, парады и сопутствующие всему этому сборы пожертвований. Если у ее клуба все пойдет как надо, то Джейд сможет заявиться в конкурсе на получение гранта от штата на организацию своего салона красоты, который она мечтает открыть возле городской площади.

Джейд вечерами училась на курсах косметологии, ужинала прямо в своем компактном «Додже-Неон», а еще у нее был низкий, хрипловатый голос, способный убедить практически кого угодно исполнить то, что она велела.

– А как ты поняла, что хочешь открыть собственный салон? ― спросила Марли. ― Мне вот блузку-то по утрам с трудом удается выбрать!

Джейд сунула блок стикеров в задний карман.

– Я хочу иметь что-то свое, понимаешь? Чтобы там стояло мое имя. Моя мама, например, застряла, как в болоте, в несчастливом браке, потому что всеми деньгами у нас в доме распоряжается отец, а она растит детей. Она работает в его фирме, но он ей даже ничего не платит. И себе я такой жизни не хочу.

Марли кивнула. Рут раз за разом доказывала ей, что способность в любой момент взять и уехать так же четко характеризует женщину в маленьком городке типа Меркьюри, как и ее желание в нем остаться.

– Хотя мы только что с тобой познакомились, ― сказала Марли, ― я уверена, что у тебя все получится.

Джейд небрежно помахала в воздухе пачкой каталожных карточек, словно желая сказать этим: «Мы обе знаем, как тут мало шансов на успех».

– Да я серьезно! ― Марли нащупала в кармане двадцатидолларовую купюру, которую заработала, сидя в няньках, еще до отъезда из Огайо. ― Вот! Считай меня первым своим инвестором.

Джейд кинула карточки в сумку.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

Джейд занесла руку над купюрой.

– Но что мне с ней делать?

– Не знаю… ― Марли помолчала, раздумывая. ― Можешь разослать открытки, указав свои услуги и цены. А я тебе помогу.

Марли взяла с полки каталожную карточку и маркер. Затем нарисовала ножницы в виде пальмы с разросшейся верхушкой. А внизу подписала: «Жизнь ― это пляж. Не забудь сделать прическу!».

– Надо немножко доработать, ― сказала она. ― Но сама идея уже есть.

Улыбнувшись, Джейд взяла купюру, забрала карточку с рисунком.

– То есть ты только что мне предложила помочь запустить салон красоты?

– Да, ― кивнула Марли. ― Думаю, что так.

Джейд просияла.

– Начнем весной сpop-up-салона²² перед выпускным.

Марли мысленно взмолилась, чтобы они с матерью продержались в Меркьюри хотя бы до той поры. У нее никогда, ни в одном городке, где они жили, не было возможности завести подругу вроде Джейд ― такую веселую, приветливую, кипящую жизнью.

– Уверена, кpop-up-салону можно привлечь и местные компании, ― предложила Марли. ― Тогда можно будет первых пять посетителей принять бесплатно.

– Ты ведь гуляешь с Бэйлором Джозефом? ― спросила ее Джейд, вручая стопку конвертов. ― Мик вечно скупает в городе всякую рухлядь. Может, тебе удастся убедить его что-то пожертвовать?

Марли даже в жар бросило.

– Мику Джозефу вообще пофиг, что я думаю.

– Это кто сказал? ― раздался голос от дверного проема, и девушки замерли.

Там стоял Уэйлон, возвращавшийся с борцовского поединка. Весь в поту, с болтающейся вокруг пояса влажной майкой. Джейд перевела взгляд с Марли на Уэйлона и обратно. Марли не успела опровергнуть слова подруги ― все вокруг считали, что она все еще девушка Бэйлора.

– Можно тебя на минутку? ― спросил у Марли Уэйлон.

– Я сейчас занята, ― ответила она. ― Это может подождать?

– Пожалуйста. ― Он перевел взгляд на Джейд.

Та обмахнулась ладошкой и кивнула.

Уэйлон отвел Марли в музыкальную подсобку за соседней дверью, где хранились нотные сборники, барабанные палочки, костюмы, синтезатор. Впрочем, ничего из этого они увидеть не могли, поскольку, когда дверь за ними с щелчком закрылась, ни один не стал зажигать свет.

– Это ты нарисовала для Джейд такую классную картинку? ― спросил Уэйлон.

– Да, так просто дурака валяли.

– Тебе следовало разбудить меня тогда, в пятницу, ― сказал Уэй, обнимая ее за талию. ― Я жалею, что не отвез тебя домой.

– Ты так сладко спал, ― произнесла Марли, чувствуя его губы у себя на шее. ― Я не решилась.

Уэйлон тихо хохотнул. Как же хорошо было ощущать его рядом!

– Придешь сегодня ужинать?

В потемках Марли не видела его лица. Она шагнула назад и тут же задела лопатками висевшую на стене укулеле.

– Нет. Бэйлор на меня реально зол.

Да и Элиза наверняка тоже на нее была сердита.

– Ты жалеешь? ― сухим голосом спросил Уэйлон, пальцами приглушая струны укулеле. ― О том, что мы сделали?

– Я… ― начала было Марли и осеклась. Она вдруг подумала: а как ее мать узнавала, что настал момент для перемены мест? И как она понимала, что пора где-то задержаться?

Уэйлон между тем напряженно ждал от нее ответа.

– Может, мне следовало бы в этом раскаяться, ― сказала Марли. ― Но я не жалею.

– Я тоже, ― прошептал Уэйлон.

Потом чмокнул ее в щеку и ушел, а Марли осталась стоять одна в темной подсобке, дивясь, как дошла до того, что целуется с обоими братьями или что готова встать и пойти по единому зову мужчины.

И все же как раз Уэйлон стремился дать огласку их отношениям, а она его удержала.

Для Марли он был значительнее любого секрета, что следовало от всех прятать, и притом именно она низвела Уэйлона до тайны. А что вообще хорошего, спрашивала она себя, в том, что они станут прятаться? И не прокляты ли они с Уэем лишь потому, что Бэйлор заметил ее первым? Но ведь это не погасило в ней желания. Как не смогло и удержать от того, чтобы во тьме забираться по шпалере к окну Уэйлона и нырять к нему в постель.

Рано или поздно их, конечно же, должны были засечь. Но они были так юны! К тому же стояла зима, ― а когда падает снег, то одну живую плоть неизменно влечет к другой.

Однажды декабрьской ночью они лежали в постели. От гирлянды, которую Мик протянул над окном, кожа у Марли вспыхивала красными и зелеными отсветами. Уэйлон, такой теплый и надежный, вытянулся подле нее, задумчиво водя пальцем по переливающемуся разноцветному узору на ее теле. Давая ей все, чем он обладал, и ничего не прося взамен.

– Скажи, ― заговорила Марли, пропуская пальцы сквозь волосы Уэйлона, ― а как так вышло, что у вас рифмуются имена?

– В смысле, Бэй, Уэй и Шэй?

Марли кивнула.

– Так это, чтобы рифмовалось с отцовским именем. Мик ― укороченное от МакКэй. Девичья фамилия его матери.

– Рифмовать имена Элиза придумала?

Уэйлон усмехнулся.

– Да вряд ли. Кажется, одного из нас она хотела назвать Теодором.

Казалось невероятным, что Элиза их до сих пор не обнаружила. С другой стороны, Марли начала подозревать, что миссис Джозеф уже привыкла намеренно игнорировать происходящее. На их семейных ужинах Марли не появлялась с тех пор, как порвала с Бэйлором. Она хотела позвонить Элизе и извиниться за свое отсутствие, но так и не собралась с духом. Что же касается Элизы, то один раз она уже к Марли приходила, и девушка сильно сомневалась, что та сделает это повторно.

На первом этаже большого дома открылась и захлопнулась входная дверь. Затем стали поскрипывать ступени лестницы, и Марли с Уэйлоном затаились. Потом послышалось, как закрылась еще одна дверь, и стало тихо.

– Марли, ― произнес Уэйлон, ― мне это не нравится.

Девушка похолодела.

– Что?

– То, что мы трусливо прячемся. Это нечестно по отношению к тебе. Приходи завтра на ужин, и мы всем всё расскажем.

– Но Бэйлор…

– Бэйлора я не боюсь.

Марли тоже нисколько не боялась Бэйлора. Она просто воспользовалась тем, как он тянет время, чтобы выйти наконец из созданного ею треугольника. С Бэйлором она порвала, но что она действительно потеряла ― так это некое иллюзорное содружество с Элизой. И теперь она нашла себе утешение с Уэйлоном. Как же отчаянно хотелось ей стать частью их семейной истории! Но быть частью чего-то означает также делить общие сложности. И нести общую ответственность.

– Ачего ты боишься? ― спросила она.

– По правде? Что кровельщик из меня дерьмовый. И что я разочаровываю свою семью.

– То есть для тебяэто главное? Больше всего на свете ты боишься их подвести?

Уэйлон не ответил.

– Ты вовсе не плохой кровельщик, Уэй, ― твердо сказала Марли. ― Это никак не может быть правдой.

Уэйлон пожал плечом.

– Но и неправдой не является. Бэйлор, например, рожден для рисковой работы. Он тащится от всего этого, а я нет. Никогда не понимал этой радости. Я умею это делать и делаю неплохо. Но я никогда не буду скакать по стропилам без страховки и карабкаться по шатким балкам чисто ради удовольствия.

– Так это осторожность. Разве это плохо?

– Мне там очень страшно, Мар! ― повысил голос Уэйлон, но тут же сбавил тон: ― Вот чего мне не могут простить. Всякий раз, как я лезу на крышу, меня охватывает страх.

– Уэй, мне кажется, это хорошо, что ты боишься.

– Да ничего подобного!

Но, как бы горячо ни возразил ей Уэйлон, Марли поняла, что в этом есть свой резон. Именно на его страх и полагались Джозефы. Им необходимо было, чтобы Уэйлон боялся, потому что остальным это внушало спокойствие и уверенность. Страх делал его рассудительным, твердым.Ответственным, как говорила Элиза. Боясь, что сам Мик не сумеет получать хорошие и гарантированные доходы за свой труд, Уэйлон согласился управлять семейным бизнесом. Боясь, что Бэйлор сочтет себя преданным, если брат заберет у него Марли, Уэйлон просил ее подождать. Вот только она не стала ждать. Она давила на него, пока у него не осталось сил сопротивляться, и теперь Уэйлон готов был перевернуть с ног на голову все то, на что так рассчитывала его семья, просто потому что хотел быть с Марли.

Именно она превратила Уэйлона в того, кем он изначально не являлся, и она всерьез опасалась, что для Джозефов это может иметь скверные последствия.

– Я не могу на это пойти, Уэйлон, ― сказала Марли. ― Это разрушит твои отношения с семьей.

– Не разрушит.

– Разрушит. Они ж не только на меня будут злиться, Уэйлон, но и на тебя тоже.

Марли не могла избавиться от растущего в ней дурного предчувствия. Ей подумалось, что она ведь сама губила Уэйлона – медленно, капля за каплей, с самого первого вечера на крыше напротив автокинотеатра. Она хоть раз за это время задумалась о его благополучии? Она обращалась с ним так же, как и его семья, и брала от него все что могла, потому что все до единого верили, что с осторожным Уэйлоном Джозефом все всегда будет в порядке.

Было бы лучше, если бы она просто самоустранилась ― так, как много раз уже делала прежде.

– Это я виновата, что мы так ускорили события, ― тихо сказала она. ― Это полностью моя ошибка.

Марли последний раз выскользнула из постели Уэйлона и оделась, как горячо он ни шептал ее имя, как ни умолял не уходить. Она побежала домой по темным улицам, как будто кто-то за ней гнался, хотя никого за спиной не было.

Влетев в квартиру, Марли выкрикнула в темноту:

– Мам! Нам пора переезжать! ― Хотя Рут в ту ночь не было дома.

Она бухнулась в кровать и вскоре провалилась в сон. Было холодно, и утром Марли проспала, не услышав будильник. Она прогуляла школу, затем пропустила и следующий учебный день.

После уроков у нее на пороге нарисовалась Джейд.

– Ты не явилась на совещание по поводу салона на выпускных, ― сказала она, решительно направившись на кухню, где Марли только-только достала из микроволновки пакет с пышущим жаром попкорном. ― Необходимо обновить данные о наших средствах, к тому же ты обещала мне помочь с устройством моегоpop-up салона.

– Послушай, Джейд, ― покачала головой Марли. ― Тебе будет лучше без меня.

– Эй! ― вскинулась подруга и, вырвав у нее из рук попкорн, кинула пакет на стол. ― Я тебе не парень, которого ты можешь просто послать на фиг!

Вот она ― цена самоустранения. Последствия, которых Марли с Рут никогда не наблюдали, поскольку нигде надолго не задерживались. А здесь это случилось, Марли не оправдала ожиданий. И ей не хотелось быть человеком, который лишь разбрасывается словами.

Хриплым голосом Марли извинилась перед подругой и тут же разразилась слезами, выплескивая ей все свои беды. Бэйлор, Уэйлон, Элиза ― и далее по кругу. Джейд пробыла с ней рядом, пока не вернулась с работы Рут. Когда Джейд ушла, Марли легла на диван, и Рут пристроила голову дочери себе на колени.

– Лапочка моя, ― утешающим голосом сказала мать, ― я тебя такой еще не видела. Тебе нездоровится? Слушай, а когда последний раз у тебя были месячные?

По панике в глазах у Марли стало ясно, что она не может этого припомнить.

Сходив в аптеку за одноразовым тестом, Марли использовала его, потом швырнула в мусорное ведро и, поглядев на мать, сообщила, что беременна.

Глава 8

Что в новом городке случайно забеременеть, что в старом ― нет никакой особой разницы, рассудила Марли. Везде говорят одно и то же: «Эта девица сама хороша, что залетела». Как будто, каким-то чудом, это случилось без участия мужчины! Рут была с этим достаточно знакома, поскольку и сама восемнадцать лет назад через подобное прошла. Вот почему Марли так боялась вклиниваться в жизнь таких людей, как Уэйлон, ― потому что когда-то уже сделала такое с матерью.

Рут снова сидела рядом с дочерью на старом разложенном диване, укрывшись вдвоем тяжелым теплым одеялом. Марли сейчас не могла даже объяснить себе, почему совсем недавно ей так хотелось покинуть это мирное и безопасное пространство. Здесь в холодильнике ждала еда, а рядом была любящая мама. И в этот момент Марли могла бы поклясться, что ей не нужно внимания ни от одного в мире мужчины ― тем более от старших братьев Джозефов.

Да она ведь никогда на самом деле за этим вниманием и не гонялась, так ведь? Ей хотелось постоянства, стабильности. Хотелось довести свою историю до конца.

– Ну что… ― начала Рут, сцепляя руки в замок.

Марли снова заплакала.

– Давай обо всем по порядку, ― спокойно продолжила мать. ― Во-первых, ребенок ― вовсе не повод мучиться стыдом. Запомни это.

Марли кивнула.

– Второе… ― От телеэкрана лицо у Рут отливало синевой, отчего она выглядела измученной заботами и намного старше своих тридцати шести. ― Лучшее, на что можно рассчитывать в таком городе, как Меркьюри, это на снисхождение. Когда у замужней женщины рождаются дети ― это праздник. Это предрожденчики, кассероли, воздушные шарики. Если же ты не замужем ― это, считай, обвинительный вердикт. История в назидание прочим. ― Рут помолчала. ― Это неправильно и несправедливо, но это так. А потому ты должна найти какой-то свой центр равновесия, собственную точку опоры и крепко за нее ухватиться.

Марли даже не представляла, как ей найти какой-то постоянный якорь в жизни, при том что все внутри нее сейчас было в движении. Она покачала головой, увидев жизнь своей матери в новом, доселе незнакомом свете.

– Я не такая сильная, как ты.

– Ты тоже сможешь быть сильной, ― уверила ее Рут. ― Но для начала скажи-ка мне… Как ты представляешь свою жизнь в ближайшие пять лет? Или лучше десять? Что ты видишь для себя?

Марли задумалась. Этим вопросом, должно быть, задавалась и Рут, когда ей было восемнадцать и она обнаружила беременность. Взвешивала имеющиеся опции. Марли тогда была лишь возможностью, зыбкой надеждой. Чем-то едва существующим, скорее похожим на дуновение ветерка.

Сейчас, в этой крохотной квартире, будущее Марли накатило на нее внезапно и стремительно.

– Ох, если бы я знала.

– А ты попытайся, ― настойчиво сказала Рут.

У Марли имелись, по крайней мере, кое-какие замыслы. Она любила изобразительное искусство, и ее привлекала реклама. Как и Джейд, Марли хотела создать что-то свое. Но вообразить себя в двадцать семь лет казалось совершенно невыполнимым. Тот человек, та версия Марли, которой она, возможно, станет, виделась лишь следом на песке вдоль прибоя, отпечатком, что вот-вот смоется волной. И все же одна истина для нее останется неизменной.

– Ну так что? ― спросила Рут.

– Да, нечто дурацкое, ― отмахнулась Марли.

– Уверена, что это не так, ― взяла ее за руку мать.

– Я хочу очень любить кого-то, ― заговорила Марли. ― Я знаю, что этого для жизни недостаточно. Но именно это я вижу впереди. Быть может, это мужчина, а может ― ребенок. Не знаю…

– А может быть ― ты сама, ― тихо добавила Рут.

Некоторое время они просидели в молчании. За окном квартиры кружились белые хлопья, и с улицы слышался скрежет снегоуборщика, катающегося по дороге.

– А что было, когда ты сообщила моему отцу, что беременна? ― спросила Марли.

Они никогда не обсуждали это раньше, и Марли теперь жалела, что так долго ждала. Сейчас она остро чувствовала, как быстро ускользает от нее то драгоценное время, когда она была лишь дочерью.

– Он сказал, что никакой любви ко мне не испытывает, ― ответила Рут, ― и что свое будущее он представлял без нас с тобою.

У Марли защемило в груди.

– Тебя это, наверное, подкосило.

– Да, ― кивнула Рут. ― Но это заставило меня понять, что с этим человеком я точно не хочу провести всю оставшуюся жизнь. А вот с тобой ― хочу.

Марли уже знала, что все существование Рут было посвящено тому, чтобы воплотить эти слова в жизнь.

– Ты не обязана ничего сообщать Уэйлону, пока не будешь к этому готова, ― продолжала мать. ― Или он может вообще об этом никогда не узнать. Ты можешь сама вырастить свое дитя, если захочешь. И ничего в этом страшного нет. Это в первую очередь твой собственный выбор.

Марли спрятала голову под подушку. Рут положила ладонь ей на поясницу.

– Еще минуточку. Какое-то время я буду для тебя не столько матерью, сколько медсестрой. Договорились?

Марли не шевельнулась.

– Если ты не хочешь оставлять беременность, мы можем попытаться найти хорошую клинику. Ехать придется далеко, поскольку, как мне известно, в радиусе двухсот миль никто эту процедуру безопасно не сделает. Так что если мы решим отправиться в дальний путь, то сделать это следует как можно скорее. Хорошо?

Марли под подушкой кивнула.

– Если тебе нужно больше времени на решение, ― продолжала Рут, ― то поблизости полно агентств по усыновлению и людей, которые вырастят твое дитя как собственное. И в этом тоже нет ничего постыдного.

Марли даже не находила слов, чтоб описать всю силу духа своей матери. Когда Рут была молода и точно так же нуждалась в помощи, у нее не было такой нежной заботливой мамы, какой впоследствии стала она. Рут все для себя сделала сама и продолжала делать до сих пор.

– И кое-что еще, ― услышала она приглушенный подушкой, но твердый голос Рут, ― завтра ты обязательно вернешься в школу.

Марли подчинилась. На следующее утро она украдкой пробиралась по школьным коридорам. Уэйлон рыскал глазами с одной стороны школы, Бэйлор ― с другой. Сгорбившись за партой, она просидела весь английский, затем ― урок машинописи. Потом была «Финансовая грамотность», где настала ее очередь представлять отчет о доходах и убытках. Перерыв на ланч она переждала в рекреации возле уборной. В спортзале на кикболе пристроилась в самом конце очереди для так называемого выхода к бите. Едва закончились уроки, Марли запорхнула в подсобку, где Джейд цветными маркерами размечала объявления в газете. Схватив подругу за руку, Марли потащила ее в соседнюю дверь, в кладовку музыкантов и хористов, и плотно закрыла дверь.

– У меня две новости, ― сказала она, не включая в помещении свет. ― Первая: у меня в сумке есть все необходимое для сбора средств на выпускной. Я в деле. Давай составлять проект твоегоpop-up салона.

– А вторая?

– Я беременна.

– Ф-фигасе! ― аж присвистнула Джейд. ― От Бэйлора?

– От Уэйлона.

Даже в потемках было видно, как у подруги изумленно выпучились глаза.

– Вот же черт… А Уэйлон в курсе?

– Нет, ― покачала головой Марли.

– И как ты себя чувствуешь?

– И глупо, и страшно.

Мгновение помолчали. Потом Джейд взяла ее за руку, переплела их пальцы.

– Хочешь оставить? ― прошептала она.

Марли хотелось сейчас сбежать, оставив позади лишь свою телесную оболочку.

– Если бы и не хотела ― куда бы я здесь с этим пошла?

– Не знаю, ― упавшим голосом сказала Джейд.

Вместе они опустились у стены на пол.

– Знаешь что? ― заговорила Джейд. ― То же самое случилось когда-то с двумя моими тетушками и с тремя двоюродными сестрами. Люди поначалу будут исходить на говно, а потом позабудут. Тебе просто надо это пережить.

– А они тоже встречались с двумя братьями, которые постоянно грызлись?

Джейд подумала немного.

– Вот уж не знаю.

Марли легонько стукнулась головой о стену.

– Уехать бы из этого города и никогда не возвращаться!

– О господи… ― Джейд глубоко вдохнула. ― Еще и Элиза!

– Она вообще меня убьет!

– Не говори так, Марли! ― стукнулась ей плечом в плечо Джейд. ― Ты ведь знаешь, что ты больше не одна. Помнишь? У тебя есть я.

И тут над ними послышался кашель. Подруги замерли, и Джейд быстро включила свет. В комнате никого не было. Вдвоем они поглядели на отдушину под потолком, которая соединялась с вентиляцией в соседней подсобке.

– Вот блин! ― ругнулась Джейд.

Кто-то в подсобке слышал весь их разговор!

– Постой-ка! ― поглядела на подругу Марли. ― Тебе слышно было наш разговор, когда мы с Уэйлоном уединились тут пару недель назад?

Джейд кивнула.

– Почему ж ты ничего мне не сказала?!

– Потому что это частное дело, ― горячим шепотом ответила Джейд.

Однако это частное дело недолго оставалось конфиденциальным. В маленьких городках подобная информация распространяется подобно эпидемии. Уже к концу следующего дня все в городе ― включая Элизу Джозеф ― успели прослышать, что Марли обрюхатил один из отпрысков Джозефов, Уэйлон.

У Марли хватило ума, чтобы на следующий день, когда мать уехала на работу, остаться дома и прогулять школу. Заняла она себя рекламной почтовой рассылкой к предстоящему в конце маяpop-up-салону красоты. Они с Джейд уже подготовили стопку флаеров идеального размера, чтобы проскальзывали сквозь щель в шкафчики девушек, а также конверты из кремовой бумаги с вытесненной буквой J, которые следовать отправить по почте матерям выпускниц. Марли нравилось, как скромно они смотрелись: четкие, без вычурности, линии, обещание чего-то очень хорошего и добротного. Ей требовалось чем-то занять руки, пока она пыталась набраться храбрости и прийти наконец к дому Джозефов.

Вообще-то, она собиралась встретиться с Уэйлоном раньше, чем до него дойдет новость. Но в тот вечер, когда Марли планировала снова забраться к нему в окно, она в семь тридцать крепко уснула, положив голову матери на колени.

Теперь же, когда Марли наконец оказалась у них на крыльце, ей даже не потребовалось звонить: из гостиной донеслись дикие крики, и девушка ворвалась внутрь. Двое братьев, мертвой хваткой вцепившись друг в друга, вылетели перед ней в прихожую и рухнули на пол у подножья лестницы. Обувь, обычно аккуратно, длинным рядком расставленная на ковре возле входной двери, теперь разлетелась по всей прихожей. Локоть Уэйлона был испачкан белой пылью, поскольку он пробил дыру в гипсокартонной перегородке. Заметив Марли, оба брата от неожиданности замерли и вылупились на нее, и всякое чувство вины и стыда, сидевшие в душе у Марли тяжким грузом, мигом улетучились. Это не она натворила дел ― это сделали Бэй и Уэй.

Элизы видно не было, а потому Марли на этот раз сама ― уверенно и с достоинством ― вмешалась в драку братьев.

– А ну-ка, поднимитесь! ― велела она.

Те встали, конфузливо поглядывая на девушку.

– Марли, ― сказал наконец Уэйлон. ― Могу я поговорить с тобой наедине?

– Наедине?! Нет, вы слыхали?! ― тут же завопил Бэйлор, ни к кому конкретно не обращаясь. Вид у него был, как только что с поля боя ― со всклокоченными волосами и пунцовыми полосами на щеках. ― Уэйлон, да ты отродясь ничего не получал такого, что сперва не было бы моим!

– Прекрати, Бэйлор! ― прикрикнула на него Марли. ― Я никогда твоей не была.

Она вернулась к двери и приоткрыла створку:

– Уэйлон, я хочу с тобой немного прокатиться.

Кивнув, Уэйлон нашарил в кармане ключи, и вдвоем они вышли из дома.

В молчании они направились к самой окраине Меркьюри. Под колесами хлюпала снежная каша. На большинстве домов, что они проезжали мимо, с водосточных желобов свисали по краям сосульки. На дорогах, казалось, не было никого ― было слишком холодно, чтобы куда-то ездить. В какой-то момент машина пошла юзом. Сбавив газ, Уэйлон медленно и осторожно поехал дальше, пока они наконец не очутились на стоянке возле старого кладбища, где все, собственно, и началось. Или это началось немного раньше, когда Уэйлон поглядел на Марли над ободком стакана за семейным ужином? Или еще раньше ― когда Уэйлон смотрел, как она удаляется с бейсбольного поля к фургону брата? Они даже не замечали, как между ними медленно воцаряются доверие и преданность, грозившие сорвать все то, что Уэй уже пообещал своей семье.