Czytaj książkę: «Стёжки»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© ООО Издательство «Питер», 2021

© Эльжбета Чегарова, 2020

© Дарья Кучнова, иллюстрации, обложка, 2020

© Алексей Исаев, макет, верстка, 2020

⁂

Никите и Климу, разумеется

«Прежде чем разрабатывать сюжеты из чужих жизней, потрудитесь рассказать людям о том, что произошло именно с вами. Вы просто обязаны это сделать. Для этого и сложилась так ваша судьба: чтобы эта история была предана огласке».

Олег Сироткин,

сценарист и преподаватель теории драматургии

Предисловие

Вы когда-нибудь срезали путь к тротуару по траве? Даже если вы принципиально не ходите по газонам, где-нибудь в парках такие протоптанные тропинки уж видели точно. Это стёжки. Так же называются ниточки следов, которые оставляют птицы на снегу или песке. По полю колосистому человек прошел, траву смял – стезю оставил. Если никто за ним не пойдет, зарастет стёжка-дорожка, если потянутся – тропа появится. Стёжка (уменьш. от стега) – направление, проложенный путь, ведущий к основной дороге.

О чем эта книга?

Я люблю рассказывать и не стесняюсь признаться: друзья обожают мои истории. Как-то мы ехали с сыном в Финляндию, и чтобы скрасить долгую дорогу, я предалась семейным воспоминаниям. Клим обладает ценным даром – умением слушать, рассказ его увлек, но с ходу понять и запомнить, кто кому кем приходится, что случилось и кто виноват, не получалось. Он переспрашивал, уточнял, а потом сказал:

– Мама, ты должна все это записать. Напиши книгу.

Я долго вертела в голове эту идею, но не могла ухватить мысль: зачем? Кому могут быть интересны личные истории, какие мотивы могут заставить меня ими делиться?

Потом Артем Дзюба, кумир армии футбольных болельщиков, записал для меня видеопривет (спасибо, Клим!), чем совершенно растрогал и взволновал – я не смогла заснуть до утра. Лежала в каюте круизного лайнера, смотрела на звезды под шум волн и думала: а у меня ведь тоже есть своя спортивная история. Утром записала первый рассказ. После второго выяснилось, что сотни людей ждут продолжения. «Книгу, книгу!» – скандировали мои подписчики, а я все еще не могла нащупать основу, на которую можно нанизать свои рваные воспоминания, придумать, как из отдельных торчащих в памяти фрагментов вышить узор книги.

Шаг за шагом прокладывалась стёжка. Это моя первая книга, она не ради славы или заработка. Писать правду о себе – та еще пытка. Получилась не автобиография, это скорее биографические строки и россыпь фотокарточек – моя попытка показать, как сформировался один дизайнер. Вспомнить, как это было со мной, что помогло, а что мешало найти свою дорогу.

Любой опыт полезен, он учит и обогащает, дает шанс подняться, достать, достичь. Стать счастливым, наконец. Вот что – стать счастливым. Со мной это уже случилось. Я всего лишь хочу поделиться.

Не торопитесь. Книга короткая, потому что я следовала правилам композиции из «Элементов стиля» (Уильям Странк, глава 17): «Ненужные слова опускать».

1

Это была белая-белая комната. В ней стояли две железные кровати и один табурет. С кроватей свисал белый вязаный подзор, за которым мы прятались. Сквозь дырочки кружева можно было разглядывать щепки в деревянном полу. Тут, под кроватью, было темно, свет из окна проникал в наше убежище через кружевные петельки, занимая мое воображение. Узор менялся – то угасал, то разгорался снова. И все время двигался.

Это было так хорошо, так спокойно: следить за лучиками света, рассматривать нитки, из которых старая бабушка связала полоску. В некоторых местах нитки дергались в стороны и разрывали стройный ряд. Я гладила оборванцев пальчиком, чтобы им не было одиноко.

Мы-то с сестрой здесь вдвоем, это совсем другое дело. Прижимаемся друг к дружке, сильно зажмурив глаза. Я втягиваю голову в плечи и прислушиваюсь к сердцу, которое стучит в ушах. Я думаю только о нем – как оно громко бьется, – чтобы не слышать, как скрипит пол, как шагают черные кирзовые сапоги. Каждый раз, когда сапоги заходят в комнату, я леденею от ужаса и страха. Они ничего не делают плохого, только ходят по полу, останавливаются ненадолго у белого табурета. Потом, постояв, уходят.

Мы немного ждем, пока оцепенение отпустит, и вылезаем из-под кровати, чтобы забрать с табурета еду. Серая алюминиевая миска очень легкая. И не бьется. Мы тащим солдатскую миску в убежище и там едим кашу. Ложку мы не берем.

Наш Васька, который убежал в тайгу в первый же день, как мы сюда приехали, обходится без ложки. Мы теперь тоже умеем. Мама повесила объявление в магазине: «Пропал кот», и мы надеемся, что он еще найдется.

Мы уже три дня тут сидим, под кроватью. Может, Васька вернулся в нашу избушку, а нас с мамой нет.

Хлопнула дверь! Черные сапоги приближаются, останавливаются у белоснежного подзора с дырочками. Я перестала дышать. Солдат наклонился, приподнял ткань, заглянул под кровать. Мы с сестрой вжались в стенку, замерев, чтобы он нас не заметил.

Солдат усмехнулся и задвинул под полог миску с кашей. Сапоги протопали прочь, дверь захлопнулась.

Три дня назад мы праздновали день рождения. Нам исполнилось пять лет. Мы теперь совсем большие.

Подзор – оборка из ткани, окаймляющая низ кровати. В те времена, когда под спальной лавкой хранились сундуки и ларцы, подзор служил не только украшением, но и занавесом, скрывающим этот склад.

2

Ваську мама принесла с улицы. Тощий, мокрый, рыжий. Пищал около мусорного бака. Бабушка сказала, что у него могут быть блохи и его следует отнести обратно. В ее образцовом доме не должно быть грязных животных. Потом пришел папа и сказал, что кот останется.

Мы обрадовались и принялись приводить Ваську в «человеческий вид». Сначала мы с мамой мыли его в ванне, потом папа держал его на коленях и вылавливал блох пинцетом. Котенок не плакал, напротив, он был очень доволен, что попал в хороший дом.

И вот нам надо ехать. Бабушка сказала: «Кота забирайте с собой!», но мы и не думали его оставлять. Ведь мы едем к папе, а он любит Ваську, и мы все любим, мы семья, должны быть вместе. Так говорила мама и плакала, потому что мы отправлялись на «химию».

Это загадочное слово. Позже, в школе, у нас появился такой скучный предмет, а потом еще мода пришла на химические завивки. Но тогда, когда нам с сестрой было четыре, «химия» означало другое.

Папа работал проводником в поезде. Вообще, он учился в университете на юриста, и когда мы родились, ему только-только исполнился двадцать один год. Маме тоже. Поэтому летом он подрабатывал. На каком-то полустанке, где стоял поезд, местные продавали клюкву. Папа решил заработать и купил несколько ведер, чтобы в Ленинграде сбыть подороже. Кто-то сообщил в органы, и на Финляндском вокзале его уже ждали.

Теперь мы должны ехать на «химию», на север. Ваську посадили в ведро и накрыли тряпками, потому что у него не было билета. Мама так схитрила, чтобы нас пропустили в самолет. Сначала кот сидел тихо, но, когда в небе нас начало тошнить, принялся жалобно мяукать. Наверное, ему тоже было плохо.

Стюардессе стало нас жалко, она не ругалась, что мы тайком пронесли кота.

Бедный Васька был сильно напуган перелетом. Когда мы открыли крышку, он неожиданно выскочил из ведра и дал деру. Наш домик, где мама сняла чердак над баней, стоял прямо в лесу. Мы боялись туда ходить, так как он был очень большой и темный. Мы кричали: Васька, Васька! Но кот так и не вернулся. Наверное, его съел медведь или лось. Или болото затянуло.

Очень. Очень страшный лес.

3

К десятому октября снегу намело большими сугробами. Баню топили каждый день, наверху в нашей комнатке было жарко.

Чердак из-за скошенной крыши имел наклонные низкие стены. В комнате почти всегда было темно, свет едва попадал через маленькое окошко. Лампа с цветочным абажуром, по краю которого свисала бахрома, не выключалась, и на стенах плясали тени. Мы не долго там жили, всего несколько дней, но я почему-то помню уют и тепло этого домика.

В день нашего рождения мы нарядились – мама захватила с собой платья, специально купленные в Ленинграде для праздника. У них были рукава-фонарики, юбки в сборку и шелковые банты на спинках.

Пришли гости, все новые папины знакомые по зоне. Один заключенный подарил нам куклу. Это было что-то невероятное! Немецкая девочка была упакована в прозрачный пластиковый тубус, глазки с пушистыми ресницами закрывались, а какой у нее был модный костюмчик! Мы не выпускали куклу из рук, передавая друг другу драгоценную коробку по очереди.

Вдруг что-то случилось. Крики, драка, пролетела тяжелая бутылка, в каких продают советское шампанское, и разбилась. Появились кровь и осколки стекла повсюду, наша уютная комнатка превратилась в горящий ад. Кто-то схватил отбитое горлышко. Опрокинулся стол с угощениями. Другие зеки ощетинились стульями. Мама толкнула нас к выходу – бежим!

Мы не успели одеться как следует: одна натянула рейтузы, вторая вцепилась в пальто. Полуголые, мы куда-то бежали. Дальше шли. Потом сидели в сугробе. Прямо на нас мчался поезд. Он слепил меня сполохами света и истошно гудел.

Грохот обрушился сверху, нас тряхнуло волной воздуха, рельсы взвизгнули и сыпанули искрами.

Поезд пронесся мимо, хотя я была уверена, что мы уже раздавлены. Когда дребезжащий стук колес окончательно увяз где-то вдалеке, нас окутала черная оглушительная тишина.

Потом нас подобрали какие-то военные. Взяли под конвой и отвели в казарму.

Женщинам и детям не место в суровом краю. Они должны находиться дома, играть на пианино и лепить печенье. Ночью в угрюмой тайге среди голодных волков их поджидает чудовищная беда.

Это была страшная ночь.

Огромный мрачный барак с сырыми стенами был заставлен железными кроватями, которые стояли одна на другой. Мне казалось, они высились в три яруса, хотя сейчас я думаю, детское воображение прибавляет размер.

Помещение представлялось мне разлинованным на железные клетки, составленные многочисленными ячейками, каждая из которых вселяла страх.

Мама была очень красивая. Толстый потный капитан давно не видел прекрасных юных дев, а за непокорность привык наказывать.

– Не хочешь? Пожалеешь! – крикнул он вслед выбежавшей из кабинета маме и приказал отвести нас в камеру к уголовникам.

Меня и сестру закинули на верхнюю койку, мама осталась внизу. Кукла была с нами. Платья с бантами и гольфы мы снимать не стали. Мы вцепились друга в друга и лежали под серым колючим одеялом не шелохнувшись. Не плакали, не кричали. Рядом не было ни одного человека, кто мог бы прийти на помощь. Да мы и не понимали, что происходит, лишь ощущали опасную и жестокую реальность, в которой мы оказались.

Потом нас поместили в белую комнату. Солдат приносил кашу и ставил ее на табурет. Мы сидели под кроватью, замерев от ужаса.

Через три дня маму выписали из лазарета, и мы все вместе вернулись в поселок. Нужно было подписать разрешение на дальнейшее проживание. Начальник колонии-поселения, увидев истерзанную, прячущую синяки женщину, кричал: «Домой! Домой, твою мать!! Декабристка!! Приехала она, с детьми, на зону, к уголовникам! Домой!!!»

Васька так и не вернулся. Жалко, что нам тогда не рассказали, как хорошо он устроился у медведя Степана. Нам было бы намного легче перенести утрату.

Вернувшись домой, мы писали отцу письма. «Папа, я учу английский. Я знаю слова apple и table».

К сожалению, после смерти отца нам не удалось забрать эти детские листочки, которые он бережно хранил всю жизнь.

Но это уже другая история, детективная.

Дом специалистов на Лесном был построен в рамках программы по превращению Ленинграда в «образцовый социалистический город» и являлся элитным как по проекту, так и по составу жильцов. Дом из трех корпусов представлял собой жилой комплекс, имеющий три внутренних двора, включая «парадный» курдонёр – к несчастью, на его месте в 1975 году построили станцию метро. До этого здесь был разбит фруктовый сад, рядом спортплощадка (зимой на ней заливали каток), справа был сквер с фонтаном и скамеечками для отдыха в окружении рябин и черемухи. Здесь же размещался встроенный детский сад с игровой площадкой. Дома (5-, 7- и 8-этажные) были оснащены лифтами, которые круглосуточно обслуживались дежурными монтерами.

Квартиры имели весьма примечательную особенность – к кухням примыкали небольшие комнатки для прислуги (в эпоху-то социального равенства!), с окном и откатной дверью. В нашей квартире это помещение было присоединено через арочный проем к кухне и являлось столовой.

Квартиры имели кладовки, встроенные шкафы, в кухне прямо в стене вмонтирован мусоропровод. Под широким окном был устроен огромный холодный шкаф – подоконник по размеру сходил за дополнительный стол.

Туалет, в отличие от обычной широко распространенной практики, размещался не в непосредственной близости к кухне, а в другой стороне квартиры и вместе с ванной был отделен дополнительным тамбуром. Высокие потолки были оформлены лепниной, полы выложены наборным паркетом.

Квартиры в доме распределялись среди деятелей науки и культуры. В обширном списке выдающихся жильцов – вернувшийся из Франции писатель Александр Куприн, художник Натан Альтман, отец советской космонавтики Сергей Королев, создатель атомной бомбы Игорь Курчатов, режиссер Михаил Ромм, капитан «Челюскина» Воронин и многие-многие другие. В довоенный период 39 жителей дома были репрессированы и расстреляны.

В 2001 году дом внесли в охранный список КГИОП.

Мы с сестрой проживали в доме на Лесном с 1967 по 1982 год.

4

Курдонёр (от фр. la cour [КУР] – двор, l’honneur [ОНЁР] – честь) – парадный двор перед дворцом/особняком между боковыми крыльями здания.

В этот дом на Лесном наша семья попала после войны. Нашему деду-генералу дали большую квартиру на четвертом этаже.

Этаж выше занимала сестра знаменитой тети Вали, той, что каждый вечер с Хрюшей и Степашкой желала малышам спокойной ночи. Мы ее видели несколько раз, когда она приезжала навещать родственницу.

В соседней парадной на втором этаже жила семья дяди Семена. Бабушка называла их местечковыми евреями. Я не понимала, что это значит, но слово мне нравилось – «местечко». Старшая дочь у них была прилежной девочкой, а младший сын Феликс – отъявленным двоечником. И разгильдяем, как говорила наша бабушка. У него были рыжие кудри, нос картошкой и куча веснушек.

В нашем дворе имелся фонтан (сейчас он покрашен зеленой краской и давно пересох), у него собиралась местная детвора. Мы встречались с Фелей и лезли на черемуху собирать ягоды.

Деревья окружали площадку с фонтаном, в мае они покрывались белыми цветами, и во дворе стоял удивительный запах. Летом было много черных ягод. Феля показал, что их можно есть, а бабушка сказала, что он нас «еще и не тому научит».

А потом мы вместе пошли в школу. Я всегда думала, что Феликс станет клоуном, потому что он всех смешил и устраивал веселые розыгрыши. Учителям он доставлял много хлопот, так как детки, открыв рты, пялились на рыжего сорванца, а не на доску с учебным материалом. За это его сажали на первый ряд под присмотр, но он и тут умудрялся сорвать урок.

В третьем классе меня назначили буксиром и пересадили к нему за парту. У нас в школе было так принято: к каждому лоботрясу приставляли отличника, чтобы он его перевоспитывал. Я давала Феле списывать, а он за это рассказывал смешные истории.

Родители купили Феле трубу, чтобы он занимался музыкой, а не бездельничал. В шестом классе мы организовали отряд барабанщиков и придумали, что оркестру не хватает горниста. Я была командиром дружины, Ника носила знамя, а Феля трубил сбор. Его четыре ноты «Слушайте все» заставляли замирать сердце. Феля важничал, так как горнист – ответственная пионерская должность.

Сейчас Феликсу за пятьдесят, у него свой джазовый клуб, и он до сих пор очень важная персона.

5 Мама нас не баловала. Так как папа считал, что работают одни дураки, ей приходилось все время трудиться, чтобы хватало на жизнь. С садиком все было не просто – туда и так большая очередь, а близнецам надо сразу два места. Чтобы взяли обеих, маме пришлось сначала пойти в ясли нянечкой, а потом и в детсад поваром. Бабушка закатывала глаза – не такой участи она желала сыну генерала! Есть же другие красивые женщины, из хороших семей. Женился на деревенщине зеленым пацаном, жизни не видел. Тетя Валя, двоюродная сестра отца, которая работала директором управления школьных столовых, поддакивала:

– И правда, Славик. Ну зачем сразу жениться? Ты ж не бывал в хороших ресторанах, не видел красивых женщин!

Мама слышала этот разговор, потому что стояла за дверью. Что за чушь она несет? Разве хороших женщин ищут в ресторанах?! С тех пор она тетю Валю недолюбливала.

Гулять с нами бабушка отказывалась, так как «дети плохо одеты».

Мы и правда носили зеленые рейтузы и оранжевые драповые пальто. Много лет подряд, потому что пальто я хорошо помню – с черным меховым воротником.

Бабушку я боготворила. Такая красивая, ухоженная. У нее были манеры, она ходила в филармонию и носила настоящие изумруды. Я обожала проводить с ней время, караулила момент, когда можно постучаться в ее дверь и получить разрешение посидеть рядом. Ее комната была как сокровищница – причудливая резная мебель, на стенах картины, стеклянная горка с китайским фарфором и статуэтками. Крыша горки – железная, в виде холма с веселым пастухом на вершине. Рядом с ним бежала собака, за спиной висел квадратный ранец, а на боку пастушья дудка.

Горка – остекленный со всех сторон шкаф. В нем хранят красивую посуду и дорогие подарки. До революции во многих домах были такие шкафчики, и свое название они получили потому, что посуду в них складывали горкой. Их прямые родственники – стеклянные витрины в музеях и магазинах.

Однажды папа пришел домой и сказал: «В прежние времена в приличных домах по субботам детей били розгами, для науки. Тоже решил, буду вас пороть».

Елочка – рисунок укладки паркета. Существует два вида елочки. Если плашки прямоугольные, то елочка классическая, если углы срезаны – французская.

Впервые укладку елкой придумали римляне, они заметили, что если дорогу замостить кирпичами, уложенными прямым углом по направлению пути, то она служит дольше. Деревянная елочка появилась в XVI веке, поначалу во французских дворцах, а позже завоевала весь мир.

Я заперлась в ванной – днем никто не мылся, можно было уединиться, сесть на скамейку и плакать. За что меня пороть?!

Я такая хорошая девочка, из школы приношу одни пятерки. В комнате у нас всегда идеальный порядок. По воскресеньям мы с сестрой моем пол в коридоре. Он такой огромный – когда у нас был трехколесный велосипед, мы ездили от входной двери до кухни, и это казалось отчаянным путешествием. А теперь мы большие, уже ходим в школу, поэтому у нас есть обязанности.

Каждую половицу сначала щеткой с мылом надраить, когда высохнет – намазать мастикой из желтого тюбика, а потом натирать.

Толстые деревянные щетки имели кожаные петли, которые надевались на ноги, как лыжи. Плашки пола были уложены елочкой, мы выбирали себе по линии и хорошенько их натирали – паркет блестел как каток. Раньше приходил специальный дядя-полотер, а теперь трудные времена, это наша обязанность, и мы с ней отлично справляемся. За что пороть?

Потом к нам переехала Маша и папин брат дядя Петя. Они заняли комнату с балконом, где раньше размещался генеральский кабинет. Маше было три года, ее мама-адвокат почему-то бабушку тоже не устроила, поэтому с тех пор Маша с папой жили с нами, а не в квартире на Невском.

Когда тебе десять, у тебя хлопковые колготки коричневых и серых оттенков с вечно отвисающими коленками, обязанность по субботам драить пол и «В гостях у сказки» раз в неделю по воскресеньям, как ты отнесешься к появлению маленькой сестрички, с которой можно играть в дочки-матери? Конечно, я была в восторге! Особенно мне нравилось наряжать ее, чтобы идти гулять. Какие у нее были вещички! Мы таких никогда прежде не видели. Колготки – синтетические и удивительных цветов: желтые, малиновые, даже в полоску или горошек. Трикотажные юбочки в складку-плиссе, пушистые кофточки с бантиками и сердечками. Черный резной шкаф с полками, на которых хранилось это богатство, был как волшебный ларец, рядом с ним у меня колотилось сердце. Я могла бесконечно складывать Машины платьишки в аккуратную стопку, лишь бы с ними не расставаться.

Папа с дядей Петей постоянно дрались. Это были ужасные дни. Мама уводила нас с Машей в ванную, и мы сидели там, закрывшись на крючок. За дверью стоял дикий ор. Маша плакала: «Тетя Вера, ну почему вы женились на таком хулигане, а не на моем папе?»

Эх, Маша, какая же ты была милая куколка. Кто бы мог подумать, что тебя ждет такая чудовищная беда.

6

Все бабушкины надежды рухнули. Она всегда мечтала о красивой, образованной, интеллигентной жизни.

Она родилась в многодетной деревенской семье, шутка ли – двенадцать детей и Клава среди сестер старшая. Отец Иван Иванов служил в конторе счетоводом, мама управлялась с хозяйством. Их большой бревенчатый дом в Усово всегда был полон шумной детворы – единственный на всю деревню велосипед, подаренный Владимиром Ильичом Лениным, являлся семейной реликвией, соседские мальчишки собирались у забора, чтобы кататься по очереди.

Клава ездила учиться в Москву. Каждый день на электричке туда и обратно, но ей был нужен только московский аттестат. Училась на отлично. Июнь сорок первого – последний звонок – золотая медаль – фронт.

В генеральном штабе, куда направили Клаву санинструктором, встретила деда. Двухметрового роста, огромный, могучий – погоны на сантиметр длиннее, чем у Говорова¹. Командир, кавалерист – ухо на скаку саблей срублено. Породистый, блестяще образован, генерал-майор.

В сорок пятом жили в Польше, занимали двухэтажный особняк. Садовник первым заметил беременность, когда молодая пани зачастила за солеными огурчиками. Весной сорок шестого, уже в Ленинграде, родился первенец, имя дали в честь отца – Вячеслав, через год родился второй сын, его назвали в честь деда, Петром.

Семья требовала внимания и заботы, поэтому мечты об образовании пришлось оставить. Все чаяния были направлены на любимых сыновей.

Слава рос неуправляемым и дерзким. В свои десять лет он уже ходил строем в Нахимовском училище, но к дисциплине приучить его так и не удалось. После смерти отца Славка вовсе распоясался – диплом юриста, несмотря на четыре года учебы в университете, так и не получил. Зато успел жениться на ком попало и нарожать детей.

Хотя бы младший Петя радовал – спокойный, рассудительный, послушный. Нашли ему подходящую партию, девушку из семьи потомственных адвокатов.

Родилась Маша, белокурый ангелочек.

Благодарные клиенты поощряли молодую адвокатессу подарками, преподнося коньяк и приглашая на ужины в ресторан.

Маленькая, хрупкая Наташа и сама не заметила, как жизнь без рюмки перестала существовать.

7

Ее просто вычеркнули. Не спасли, не вытащили. Она и не боролась, пришла пару раз на Лесной – не пустили на порог. Ребенок без такой матери обойдется. Наташа сгинула.

Маша страдала от тяжелейшего диатеза. Все, что любят дети (апельсины, шоколад, газировка), после трех минут праздника вызывало мучительный зуд, тело покрывалось жуткими волдырями. Маша принимала ванны с марганцовкой и чувствовала себя жалкой и несчастной.

«Тебе нельзя!» – эти слова с раннего детства преследовали малышку.

Бабушка не стала ей матерью. Не знаю, вменялись ли Маше регулярные обязанности по дому, но спрашивать разрешения выйти из-за стола после обеда точно требовалось. В духе воспитания прежних эпох, внучкам Клавдия Ивановна не хотела быть ни другом, ни психологом.

«Вся в мать!» – говорила она мне, или Маше, или Нике. Мы все трое не оправдывали ее надежд. До войны у генерала была другая семья, она дала миру великих художников, прославивших фамилию. Наши матери испортили родословную, они не соответствовали породе, а я думаю, они были воплощением того, чего бабушка больше всего боялась, в чем не хотела признаваться.

Нам было пятнадцать, Маше восемь, когда мы разъехались. Бабушка разменяла генеральскую квартиру в Доме специалистов – мы с родителями отправились в трешку на Омскую, она и Петя с дочкой переехали в двухкомнатную квартиру в сталинском доме недалеко от Лесного.

Маша была одаренной девочкой. От матери ей досталась прописка на Невском, что позволило попасть в лучшую школу города. Она свободно говорила на английском, в старших классах подрабатывала синхронным переводом. У них в почтовом ящике обязательно находился заграничный конверт или даже два – писали друзья, которыми она обзаводилась по всему миру. По программе обмена в советские годы Маша успела побывать в Италии, Америке, Англии. Сочиняла необычные стихи, вела колонку в юнкоровской газете. У нее были голубые глаза и роскошные светлые волосы. Из-за сходства с Мальвиной мы звали ее Марцеллой.

Она совсем не была шелковой. Своенравная, непослушная и дерзкая. Протестуя, могла уйти из дома и пропадать три дня, сводя любящего отца с ума. В школе тоже были проблемы – из-за плохого поведения ее перестали брать в зарубежные поездки.

Бабушка махнула рукой – гордиться нечем.

– Я птица! – сказала Маша, раскинула в стороны руки и закрыла глаза.

Это был восемьдесят восьмой. Я стояла на крыше санатория «Балтийский берег» и глядела, как сестренка, затащившая меня что-то показать, идет по выносной консоли на высоте птичьего полета, как канатоходец. В тот раз она не сорвалась, но это случилось в девяносто втором.

Из окна пятнадцатого этажа университетского общежития выпала студентка первого курса факультета журналистики. Свидетели давали сбивчивые показания. В комнате поминали разбившегося на мотоцикле товарища, было полно народу. Наркотики, обнаруженные в крови погибшей, удалось скрыть.

После кладбища мы приехали в квартиру бабушки. Блины, водка, «как дела?» – родственники давно не виделись. От нереальности происходящего я вдруг расплакалась. Бабушка спросила: «И по чем слезы?» Уже наступила ночь, за окном хлестал дождь. Мы сидели в светлой гостиной за большим столом, накрытым белой накрахмаленной скатертью, наша маленькая Маша лежала в лесу в холодной земле.

8

В восьмидесятые отец работал в отделе снабжения института Сеченова² при Академии наук. Однажды он повел нас в лабораторию с животными. Мне запомнились белые мыши в стеклянных ящиках, кролики и особенно обезьянка. У нее на голове был закреплен металлический каркас с кучей проводов. Ученый, который нас сопровождал, сказал, что опыты делаются во имя человечества, и дал мне банан, чтобы я угостила обезьянку. Она аккуратно сняла кожуру и, отламывая кусочки мякоти, съела – совсем как человек. Я потом еще долгое время путала человечество с человечностью.

В то лето, когда умер Высоцкий, родители придумали пойти в поход. На балансе института имелся резиновый плот. Папа был начальником и считал, что надо извлекать из этого выгоду. Он выписал для плота летнюю экспедицию и притащил его домой. Плот был оранжевый, как сигнальный свисток. В документах он числился спасательным средством и весил вместе с мешком семьдесят килограммов.

Сначала мы ехали на поезде, потом подпрыгивали в открытом кузове грузовика по ухабистой дороге. Еще дома папа придумал отличный маршрут. Он достал карту и обвел шариковой ручкой извилистую голубую линию. При этом он накручивал волосы на указательный палец, и они потом торчали во все стороны кольцами.

Нас высадили в точке А. Ею оказалось болото, из которого берет начало река Мста. Сначала было весело, когда надували плот лягушкой, а потом не очень, потому что пришлось залезть в грязную трясину по пояс и толкать эту махину. Плот оказался огромной лодкой с надувными бортами и перекинутой аркой – как ручка у корзинки. К арке были подвязаны полотна, из которых можно сделать палатку.

С нашими рюкзаками плот сел в болото и не собирался двигаться. К счастью, через полтора часа мы его допихали до живой воды, оседлали и замахали веслами.

Наш поход длился четырнадцать дней, и за это время случилось много приключений и одна серьезная неприятность. Не помню точно, в какой день это началось, но к моменту, когда уже можно было радоваться солнечной погоде и теплой водичке, у меня заболело ухо. Я еще не забыла страдания, которые мне пришлось перенести три года назад в Феодосии – как я лежала в больнице с температурой и воспалением среднего уха, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете, а мама с Никой строили песчаные замки на пляже и кувыркались в море.

И вот сейчас опять. В моем ухе завелись адские черти, они разводили костры и палили из пушки, ядра летели мне прямо в мозг и там взрывались. Дым еще долго не рассеивался, поэтому я не могла в полной мере радоваться походу.

Мы взяли с собой радиоприемник с антенной. Если покрутить блестящую шайбу, можно было найти «Ах, Арлекино!» – по-моему, песню специально записали для подобных путешествий. В то лето ее постоянно крутили по радио; когда я вспоминаю наш сплав, звучит эта отчаянная песенка.

Из школьной истории я знала, что древние люди селились по берегам рек. Чем крупнее река и мощнее ее течение, тем могущественнее и богаче посад. Мы плыли в той части Мсты, где людям делать нечего, поэтому хилые деревни на три-пять домов встречались не так уж часто. А крупные не попадались совсем.

Из-за этого мы, сугубо городские жители, столкнулись с проблемами, которые поражали своей неожиданностью. Допустим, о том, что булки не растут на деревьях, мы знали, а вот что в сельских лавках хлеб продают по спискам только местным жителям, мы и представить себе не могли. Не помню, что за консервы у нас были на ужин, но употреблять бычки в томате или шпроты без хлеба точно невозможно. На одном привале мы нашли мусорную свалку у кострища (похоже, не так давно здесь останавливались туристы), пришлось там покопаться. Помню, какое потрясение я испытала, когда мы нашли в помойке буханку серого хлеба. Мама срезала корки с зеленой плесенью, разделила мякоть на ломтики, и мы жарили их на костре, нанизав на прутики. Особенно меня поразил тот факт, что этот хлеб я потом съела.

Много удивительного было в том походе. Я видела, как растут грибы. После легкого дождика подберезовики выскакивали из-под земли, как молодцы из ларца. Их молочные ножки перли вверх прямо на глазах, можно было сесть на траву и наблюдать.

Еще было странно обменять палку твердокопченой колбасы на молоко. Старая бабка, наверное, не знала, что дефицитный сервелат дороже, раз запросила за бидон такую цену. Нам пришлось идти на невыгодную сделку, потому что мама решила, что мне нужно пить горячее молоко. Рот у меня уже почти не открывался.

Однажды мы долго плыли вдоль зеленого берега в поиске места для ночной стоянки. Сначала не могли определиться с местом, чтобы всем нравилось, а потом подходящие места и вовсе закончились. Уже стемнело, когда мы увидели пологий берег, на который можно вытянуть плот. Мы уже были порядком вымотаны, поэтому не стали расставлять наземную палатку, решили заночевать под аркой. Рано утром я проснулась от шепота – мама с папой о чем-то взволнованно разговаривали. Оказалось, дело нешуточное. Наш плот со всех сторон окружили коровы. Они выглядели довольно равнодушными, хотя, наверное, удивились этой штуковине на родном водопое. Но здоровенный бык, их вожак, был явно не в духе и уже вскопал перед собой отличную ямку, вываляв в песке правый рог. Из ноздрей валил пар, из горла вырывался сип, а в налитых кровью глазах полыхал наш кирпично-оранжевый домик. К счастью, пастух вовремя прискакал на своей лошади и спас нас. Мы тут же спихнули плот на воду и поплыли дальше. Даже не позавтракали.

Наконец мы прибыли в Боровичи, не в точку Б, как было запланировано, а ближе, и там прервали наш замечательный поход, чтобы возвращаться в Ленинград. Добирались на перекладных, электричками. Одна из них уходила рано утром, но нам удалось попасть в нее накануне ночью. Мы залезли в спальные мешки и улеглись на деревянные лавки. Когда проснулись, поезд уже вез толпу народа – люди стояли вокруг наших скамеек, а в воздухе летали гусиные перья. У нас были самые дорогие пуховые спальники, тоже из исследовательского института.

9

Врач решительно не мог найти в моем ухе никаких чертей. Потом он залез шпателем в рот и отправил нас в Педиатрический институт. Я еще не подозревала ничего плохого, мама тоже, хотя ее оставили сидеть в коридоре. Я послушно всунула руки в халат с чудовищно длинными рукавами, который поднесли почему-то спинкой наперед. Мои руки тут же обхватили собственное тело, которое превратилось в кокон, обмотанный рукавами-завязками.

Эту железную распорку, которой мне разжали зубы, я не видела, поэтому послушно открыла рот. Здоровенная тетя обхватила меня руками и крепко прижала к своему большому животу. По-настоящему весь ужас я поняла, когда врач вскрыл абсцесс. Этот чертов ушной ад взорвался в горле. В железную миску, поднесенную ко рту, полился горячий зеленый гной. Я так кричала, что мама засомневалась, не отнялись ли у нее ноги. Врач ковырял мою разрезанную миндалину до тех пор, пока цвет в миске не поменялся с зеленого на красный. Потом меня отправили в палату, и я еще целую неделю провела на больничной койке. Если бы мне кто-нибудь сказал, что подобное ждет меня в будущем еще пять раз, я вряд ли бы полюбила этот несовершенный мир.

Педиатрический институт (1901–1905 годы) был задуман как городская больница в память священного коронования Императорских Высочеств. Первоначально под застройку был выделен участок на Петровском острове, но позже решение отменили из-за близости места к народным гуляниям, устраиваемым Попечительством о народной трезвости. Был выделен участок на Выборгской стороне по Большому Сампсониевскому проспекту, близ казарм Лейб-гвардии Московского полка.

Комплекс был спроектирован по павильонной системе – 12 зданий и сад с оградой – целый городок на 400 больничных коек и 250 единиц персонала. Для врачей построили жилой дом. Няни и фельдшеры проживали в тех же павильонах, где работали, чтобы не переносить заразу. Больница имела собственную электрическую станцию, кухню, прачечную, лабораторию с аптекой, конюшни, ледники, покойницкую с часовней. Павильоны были оснащены новейшим оборудованием того времени. Лечебный корпус на первом этаже имел открытые веранды для выхода в сад, на втором этаже – крытые балконы для лечения воздухом. Полы в палатах дубовые, в других помещениях выложены метлахской плиткой. Объем воздуха в палатах из расчета на койку почти вдвое превышал установленные нормы.

Больница приняла первых пациентов в 1905 году.

После революции прежде образцовая больница пришла в запустение, в 1925-м перепрофилирована в институт охраны материнства и младенчества.

С 1935 года здесь Ленинградский педиатрический медицинский институт – первое в мире специализированное учреждение для подготовки педиатров.

Во время ВОВ под огнем артиллерийских обстрелов в бомбоубежищах ленинградские врачи продолжали лечить детей, вести научные исследования и готовить будущие кадры. В собственном приусадебном хозяйстве выращивались ягоды, работали отдел питания и молочная станция – сотрудниками института было разработано 18 лечебных смесей из соевого молока.

Институт славился отделением недоношенных детей, где выхаживали новорожденных даже во время блокады.

В двухсветном зале кухонного флигеля на стенах висели портреты Вольтера, Бонапарта, Ньютона, Дарвина и других знаменитостей, которые появились на свет недоношенными.

В 2002 году ансамбль Санкт-Петербургской педиатрической академии включен в Единый государственный реестр объектов культурного наследия России.

Здесь 10 октября 1967 года мы с сестрой появились на свет, 27 августа 1987 года родился мой сын Никита. За детские годы и я, и сестра неоднократно проходили лечение в стенах Педиатрического института.

10

Мы с сестрой не любили физкультуру откровенно – Галина Федоровна, училка по этому отвратительному предмету, называла нас поганками, мы отвечали прогулами и вялым участием даже в «Веселых стартах». Началась наша нелюбовь, наверное, в четвертом классе. Мы играли в баскетбол, и на меня совсем неудачно упала хрупкая, почти прозрачная, отличница Сусова. Я взвыла от боли. Со стороны это выглядело позорно, так как я была одной из самых здоровенных девок в классе. Галина Федоровна подняла меня на смех, считая, что я ломаю комедию. Рентген показал перелом ноги, и потом пришлось долго лежать в гипсе. С тех пор физкультуру я считала занятием неприятным. Как-то прожили без нее до седьмого класса.

Наша школа представляла собой старое здание из двух корпусов, соединенных круглой башней, в ней размещалась парадная винтовая лестница. Как раз по ней мы спускались с третьего на второй этаж в один из тоскливых осенних дней, когда в нас вцепилась одноклассница Любка и истерично потянула в медкабинет. Бедная девочка, ее папа был генералом и жестко муштровал дочь, считая, что только из четкого солдата может вырасти хороший человек. Несмотря на большой рост (Люба на физкультуре в шеренге стояла первая, мы за ней), девка была нервной, заикалась и вздрагивала. Вскоре после школы, как я знаю, она переехала на жительство в сумасшедший дом.

Оказалось, что Любку поймали тренеры, которые пришли в школу набирать детей для академической гребли. Она стояла руки по швам, обливаясь потом и бледнея от ужаса, но, когда до нее дошло, что нужны высокие девочки, сообразила перевести стрелки на нас. Тренеры, видя, что Любка трясется как осиновый лист, согласились ее отпустить, но только взамен на высоких близнецов.

Пришлось идти. В кабинете врача сидели два высоченных мужика. Их длинные колени не умещались под столом. Внимательно оглядев нас снизу верх и сверху вниз, один из них спросил:

– Хотите, девочки, заниматься спортом?

Конечно, мы не хотели. Вообще не знали, как побыстрее отвязаться. Чего это Любка нам подкинула мороку? В этот момент в кабинет заглянула Галина Федоровна:

– Куда это вы Якутовичей вербуете? В греблю? Да не, они не подойдут, они малахольные!

Мы переглянулись:

– Записывайте адрес! Мы придем.

Школа № 104,

ул. Харченко, 37

На пустыре в Антоновском переулке (ныне улица Харченко) планировалось строительство Суворовского училища. При закладке первого кирпича в 1930 году присутствовал сам Сергей Миронович Киров. Однако планы вскоре поменялись, и в 1932 году здесь возвели школу – по проекту Владимира Оскаровича Мунца.

Внешний облик здания отличался строгостью и лаконичностью, характерными для нового направления в архитектуре того времени – конструктивизма.

В начале ВОВ здесь размещался военный штаб 5-й дивизии народного ополчения, и позже госпиталь для раненных фронтовиков. После войны до 1956 года школа была женской гимназией.

Соединяющая два корпуса эллипсовидная башня с массивными колоннами служила главным входом. В ней располагались гардероб, холл с бюстом Ленина, широкая винтовая лестница и актовый зал.

Мы с сестрой учились в 104-й школе с 1975 по 1982 год.

11

Расстояние между телеграфными столбами, как по задачке, пятьдесят метров, до первого бежим, к следующему идем. Тяжело и непривычно.

Нас послали бегать, чтобы сбрасывать вес. Но скорее, чтобы проверить серьезность намерений – тренер был удивлен, увидев нас в клубе, думал, не придем.

Секция гребли оказалась маленьким придатком спортклуба завода. Непонятно, как энтузиасты смогли уговорить профсоюз выделить средства, но им это удалось – на берегу Невки сколотили причал, построили ангар для хранения лодок и приволокли настоящий контейнер, в котором устроили штаб. В этом железном ящике проводились тренерские летучки, здесь пили чай после «воды» и отсиживались во время дождя. Я помню, почему я осталась, – после занудной школы, пропитанной пылью и консерватизмом, здесь пахло свободой и какой-то гигантской перспективой. Удивительные лодки, требующие ума и заботы; настоящие чемпионы мира, разговаривающие с тобой на равных; цели и задачи, кружащие голову, – это был другой мир, куда нам посчастливилось попасть.

Тем временем в школе произошел случай, решивший нашу дальнейшую судьбу. В седьмом классе я возглавляла пионерскую дружину и через вожатую, с которой мы были в приятельских отношениях, имела доступ к закрытой от школьников информации.

К празднику Седьмого ноября в актовом зале состоялся пионерский слет с выносом знамени под барабанный марш. Феля дудел в трубу сбор. Я, как председатель совета дружины, стояла на сцене с микрофоном и вела мероприятие согласно регламенту.

Неожиданно для всех (да я и сама очень сильно удивилась) в разгар линейки я вдруг «взяла слово»: в школе происходят непозволительные вещи! За макулатуру, которую собирают дети, школа получает талоны на дефицитные книги и распределяет среди учителей. Разве не следовало бы мотивировать пионеров и награждать отличившихся? На школу была выделена путевка в Артек³, и завуч по внеклассной работе отправила на Черное море свою внучку, в то время как девочка только закончила второй класс и не успела даже отличиться. Давайте бороться за право совместно решать, кто из дружины заслужил такой награды! И прочие справедливые вещи.

Когда преподаватели оправились от шока, микрофон отключили.

Нас с сестрой вызвали на педсовет и песочили несколько часов подряд. Особенно они давили на необходимость обучения по месту прописки, а мы только что разменяли квартиру и переехали в другой район.

Я смотрела на эти заплесневелые лица и думала: какая тоска! Мы с Никой вышли на воздух и тут же договорились поменять школу.

12

Новая школа молча проглотила инициативу насчет макулатуры, не зная, чего еще ждать от новеньких, а когда выяснилось, что половину учебного года мы проведем на спортивных сборах, с облегчением отпустила. Я не помню имен ни одноклассников, ни учителей, настолько школа перестала быть интересной.

Единственной девочкой, с которой у нас завязалась дружба, была Оля. Ее семья приехала с Украины, мама (мы называли ее тетя Оксана) устроилась дворником и получила служебное жилье в здании школы. Оля была худенькой и ловкой, мы быстро уговорили ее заняться спортом – наш клуб как раз искал рулевую.

Как-то летом мы уехали на месячный сбор в Усть-Нарву.

Мама подарила нам настоящий зеркальный фотоаппарат «Зенит», это была дорогая вещь – сто рублей. Конечно, камеру мы взяли с собой, и в первый же день ее украли. Кто-то из местной шпаны залез в комнату через форточку и стащил самое ценное.

Мы приняли решение купить новый фотоаппарат – маме говорить было нельзя. Не так важно, чего мы боялись больше – расстроить ее или понести наказание, но точно хотели, чтобы она ни о чем не знала.

Начался долгий процесс накопления капитала. Во-первых, приносила хороший доход стеклотара, которую мы собирали на пляже. Во-вторых, мы экономили на еде – кассир в столовой, если сдача была небольшой, выдавала ее деньгами. Например, если на завтрак по талону на шестьдесят копеек брали еды на сорок четыре, то получали сдачу наличными шестнадцать копеек, а если на тридцать, то могли получить талон с запиской об остатке, и в кармане не прибавлялось. Походы в столовую превратились в увлекательную игру с подсчетами.

За два дня до конца смены приехали Олины родители. Они всей семьей отправлялись на отдых и заехали по дороге забрать дочку. У них была бежевая «Волга-21».

Пока мы носили и складывали вещи в багажник, тетя Оксана сидела с сигаретой на скамейке и наблюдала. Потом она отправила мужа в магазин и позвала нас сесть рядом.

– Ну-ка, девки, что бы страшного ни случилось – как на духу, рассказывайте! – сказала женщина, затушив окурок. Ей было около тридцати пяти, стройная, в модных джинсах – они с Олей не только выглядели, но и были подружками. Мы ее обожали за искрометный юмор и заразительную легкость.

Пришлось признаться про кражу и про собранные семьдесят шесть рублей. До новой камеры как до луны. Тетя Оксана перевела дух и достала фиолетовую купюру в двадцать пять рублей.

– Пусть это будет самая большая беда в вашей жизни. Уф, напугали! – сказала она.

Сестра раскрыла маме эту историю пять лет назад, а я до сих пор думала, что она ничего не знает. С Олей после окончания школы мы никогда больше не пересекались.

13

Академическая гребля – возрастной вид спорта. Если в плавании в четырнадцать-пятнадцать лет ты ветеран и путь к Олимпу заканчивается, то в гребле в этом возрасте режутся первые зубы.

Важны антропометрические данные – высокий рост, мужской тип телосложения (узкий таз, длинные рычаги – руки, ноги, крепкая спина). Девочек с такими данными зачисляли в спортивный интернат вне конкурса.

Необходимы технический склад ума: лодка и спортсмен – единый механизм, требующий точной настройки. Нужно понимать физику движения в воде, чувствовать ее, не бездарно барабанить веслами, а использовать силу и массу воды, брать ее в союзники. Недаром академическая гребля всегда считалась аристократическим видом спорта, требующим образования и денег.

Последнее ах как немаловажно – лодки стоят целое состояние! Как и кевларовые весла, и вырезанные вручную индивидуальные банки, и легчайшие подножки (бутсы, которые фиксируют ноги спортсмена). А еще катер тренера, бензин, специальные машины для перевозки лодок между городами и странами…

Очень дорогой вид спорта!

В Ленинграде насчитывалось шесть гребных клубов. «Динамо», «Спартак», «Знамя» – самые крупные и богатые. Детей в спортивные интернаты отыскивали по всей стране, забирали вышедших в тираж пловцов и ватерполистов.

Нищий заводской клуб «Приморец» не мог похвастать ни именитым тренерским составом, ни качественным инвентарем – из нескольких лодок имелась лишь пара приличных.

У нас с сестрой отсутствовали необходимые антропометрические данные. И роста не хватало, и широкие бедра по женскому типу стирались о болты в кровь – нам приходилось поднимать полозки выше борта, что нарушало устойчивость лодки. Чего мы вообще пошли в греблю? Откуда хватало смелости бросать вызов и заявляться на старт?

Поначалу тренеры делали ставку на то, что мы близнецы. Истории известны многочисленные случаи звездных пар братьев и сестер в двойках безрульных. В этом типе лодки два гребца, у каждого по одному веслу, и от слаженности действий спортсменов зависит все. Ну, а потом уже и на характер, неожиданно проявившийся у прежде неспортивных девочек. Воля к победе брала верх над всеми недостатками.

Возможно, нас могло бы ждать олимпийское будущее, если бы не случилась беда…

14

Шестнадцать лет, нежный возраст.

Я хотела, чтобы меня пожалели, хотела уткнуться кому-нибудь сопливым носом в жилетку и рассказать про свою несчастную любовь, а они все лупили меня по лицу, по щекам, по голове, пытаясь выбить из нее дурь, кричали и снова колотили. Впрочем, я уже плохо помню.

Сначала Коля с Ваганычем, они случайно попались на пути.

Я чего-то так испугалась, что решила с ними поделиться, хотя парни были мне совсем посторонние, старше на три года и занимались у другого тренера.

Они отхлестали меня по щекам и отвезли в эту ужасную разделочную.

Там кругом была белая кафельная плитка, квадратной формы, как в бане, металлическая мебель покрыта клеенками ржавого цвета. Меня приняли две здоровые тетки в черных резиновых перчатках и фартуках. Они быстренько засунули мне в горло шланг и пустили воду. Они ругались и без всякого сочувствия нарочно делали больнее.

Затем палата, полная дурдома. Сначала все было тихо, каждая больная лежала со своим горем молча. Но потом пришла врач и по очереди принялась всех допрашивать: что случилось, как докатились до жизни такой.

Одна хлебнула уксуса, думала отравиться насмерть, но не ожидала, что получит мгновенный ожог гортани. Сипела про соседку по коммунальной квартире, которая ее довела.

Другая говорила быстро, отрывисто, торопясь и будто заискивая (я вспомнила Любку – она так боялась отцовской порки, что ее просьбы всегда походили на мольбу, она и на колени могла рухнуть, лишь бы ее не били). У этой было что-то похожее, то ли с коллегой, то ли с начальником, какая-то проблема. Противно слушать.

Еще одна с балкона третьего этажа кинулась, чтобы что-то доказать родственникам. Она говорила, комкая слова и захлебываясь: ничего такого делать не хотела, жизнь прекрасна, и не время с ней заканчивать. Словно боялась, что ее теперь не отпустят.

И все остальные со своими смешными историями. Я отвернулась к стенке и накрылась одеялом. Меня знобило. Не хочу ничего рассказывать. Никого мое горе не касается. Через день меня усадили в машину и увезли. Я не знала куда. Оказалось, в ад.

15

В приемном отделении я познакомилась с Ингой. Мы сидели на деревянной лавке и тихонько разговаривали. Ей было четырнадцать, родители работали в Чехословакии, поэтому они жили вдвоем с бабушкой. Мне понравилась девочка, интеллигентная, утонченная. Она рассказала, что попала сюда, потому что летом ее укусил энцефалитный клещ.

В следующий раз мы увиделись лишь через две недели, которые я провела во взрослом отделении (детское было на карантине).

Отличия строгого надзора от усиленного и общего.

Кровати панцирные железные с клеенчатыми матрасами, без белья; вместо тумбочек выдолбленные в толстой стене ниши для минимума личных вещей; отсутствие перегородки с дверью между палатой и общим коридором, наблюдательный пост медперсонала в каждом помещении, ночью – ярко включенное освещение; на окнах решетки. Уборная без перегородок с наблюдательным пунктом; настройку температуры воды в душе осуществляет медперсонал. Строгий распорядок дня, находиться в кроватях в дневное время запрещено. Прием медикаментов под надзором медперсонала с обязательной проверкой полости рта шпателем. Поведение и настроение пациентов тщательно фиксируется в журнале. Встречи с родственниками запрещены. Прогулки в небольшом дворике, окруженном бетонной стеной, полчаса в день ходьба по кругу под наблюдением персонала.

Я научилась существовать в этих правилах – не слышать истерик сумасшедших женщин и полоумных старух, дышать зловонным от испражнений воздухом, не замечать страданий буйных, привязанных ремнями к своим железным кроватям, не плакать и не смеяться, дабы медсестра не занесла в журнал соответствующую запись.

С этим всем я справлялась, кроме одного, – я часами сидела на подоконнике и ждала, когда придут Ваганыч и Коля.

Они приезжали каждый день. Без них бы я не смогла, не выстояла. Они приходили вечером после тренировки, топтались под окном, корча рожи, передавали слова и фразы смешными жестами и гримасами, дурачились, смеялись, потом махали рукой и уходили.

– Что она сидит на подоконнике? – спросила сменная сестра.

– Не знаю, она все время там сидит, – ответила санитарка.

– Давай ее свяжем?

16

Мне повезло – после первой же назначенной инъекции я отключилась. Последнее, что помню: ноги свело судорогой – лишившись внезапно сил, я прилегла на кровать и уже сквозь мглу слышала где-то далеко окрики. Потом белый коридор и свет в конце тоннеля.

Очнувшись, увидела рядом лечащего врача, молодого человека лет тридцати: «Ну, Бетси, ты нас напугала!» Здесь почему-то меня звали Бетой, по второй половине имени. Больше никогда в жизни меня никто так не называл. После этого мне отменили все медикаментозное лечение.

Период взрослого отделения мне запомнился задачей «пассивного существования». Рядом не было ни одного человека, с кем бы я общалась, – кругом одни сумасшедшие. Не знаю, где содержали политических, наверное, отдельно. Полоумные не обращали внимания на ужас происходящего, нормальные же (медперсонал), похоже, считали скотские условия для больных в порядке вещей.

Нас очень плохо кормили. Из белков была только гнилая, почти сырая селедка, овощей и фруктов не давали никогда, основной корм – жидкие каши, пустой суп и кислый хлеб. Сумасшедшие поглощали свои порции с радостью, даже шли за добавкой к бакам с отходами. Очень многим никто никаких передачек не носил.

Как-то стремительно наступила осень.

Наши уезжали на сборы, и Коля с Ваганычем пришли попрощаться.

Не знаю, как бы я дальше без них справлялась с задачей существовать, но в этот момент произошли кардинальные изменения – меня перевели на второй этаж, в детское отделение.

Здесь все было по-другому.

Начался новый, важнейший для меня период, окрашенный яркой, жестокой борьбой за жизнь.

17

Инга сидела, прислонившись к стене, взгляд отсутствовал. Из приоткрытого рта до пола тянулись ниточки слюны.

В детском отделении, куда направлялись несовершеннолетние, больных детей было совсем мало, не больше трети. Остальной контингент составляли подростки, совершившие преступления и находящиеся на обследовании. Среди них выделялись авторитетки, которые специально «гнали беса» (симулировали психическое заболевание – имея предыдущий опыт, сознательно выбирали больницу вместо колонии).

Старшей по отделению была форточница Муха. Несмотря на маленький рост, девица внушала страх холодными цепкими глазами и жестоким характером. Ходили слухи, что ночами она с подружками развлекается и насилует дурочек, которым не посчастливилось перейти им дорогу.

Форточник – вор, который попадал в чужое жилье через форточку. Обычно такую специализацию приобретали воришки маленького роста, так как средний размер форточки всего 35×40 сантиметров.

Это была больше тюрьма, чем больница, медперсонал походил на надзирателей, а курение, воровство, хамство карались принудительной терапией.

На следующее утро весь состав отделения был выстроен в линейку, и старшая медсестра учинила допрос: «Кто украл из холодильника чужую передачу?»

Никто не сознавался. Муха склабилась, но выходить вперед не собиралась. Я видела, как они ели апельсины, и меня возмутило, что у здоровых девок не хватает смелости признать вину. Тем более, было объявлено – если никто не сознается, то наказано будет все отделение, без исключения.

– Почему ты молчишь, это же ты украла! С какой стати должны страдать остальные? – дежавю, я уже стояла на сцене с микрофоном и громко пыталась улучшить мир.

Муха и девки из свиты уставились на меня:

– Ты кто, бля? Ожидай ночью трамвай⁴, переедет!

– Давай. Посмотрим, кто кого, – голос не дрогнул, хотя меня изрядно колотило.

Муху, орущую и кусающуюся, утащили в аминазиновую – чудовищную комнату пыток.

Инсулиновая кома в психиатрии: обнаженного больного привязывают к кровати, фиксируя голову простыней, зажатой между зубами; вводят препарат, в результате наступают жуткие ломки, мучительные судороги, обильный пот. Через некоторое время больной обмякает и впадает в бессознательное состояние.

Все это, что произошло с Мухой, я увидела позже. А пока я приготовилась ждать ее подружек.

18

Всю ночь я лихорадочно прислушивалась к каждому шороху, готовясь биться насмерть. Никто не пришел. Зато утром на завтраке ко мне за стол подсела главная подружка из свиты Мухи – худая, с потрескавшимися губами, похожая на пацана Икота. – Мы тут порешали, а давай ты будешь старшей? Ты сильная, мы тебя зауважали. Муха неизвестно теперь когда вернется, и это… нам же нечего делить? – Как тебя зовут? – спросила я. Я даже взяла шефство над Танькой, пыталась втолковать какие-то прописные истины, которые нужны каждому человеку, помогала писать письма. Делилась с ней передачами. Участвовала в спорах с товарками, разбирая конфликты по справедливости. На меня, в свою очередь, большое влияние оказала лечащий врач, старая Сара Ефимовна. Женщина вызывала меня на беседы и разговаривала, как старший друг. – Знаешь, зачем ты тут находишься? Чтобы запомнить навсегда, что лучше и дороже жизни нет ничего на свете! И жизнь эта – там, – указывала она на оконную клетку. Мне казалось, что ей интересно со мной разговаривать. Мы говорили о книгах, она посоветовала Ирвинга Стоуна – «Жажда жизни», «Муки радости» (позднее, на свободе, я взахлеб перечитала все его романы).

Через неделю меня отпустили. Никакого клейма мне не выписали, на учет не поставили.

Я очень боялась идти домой. Меня страшила реакция семьи, я думала, что меня будут ругать, упрекать в бессердечности или даже смеяться, какую глупость я совершила.

Сейчас я думаю, что большие деньги, которые Сара Ефимовна приняла от мамы в конверте, она отработала полностью – никто, ни дома, ни в школе, ни в спортивном клубе ни разу не заикнулся об этом периоде. Каждый, кто оказался в курсе произошедшего, вел себя так, как будто ничего этого не было в моей жизни.

В гребле закончился сезон, началась общая физическая подготовка, как у всех. В школе меня не трогали. Дома все шло своим чередом. И постепенно я забыла свои намерения сесть и записать истории сумасшедшего дома, свидетелем которых мне довелось стать.

Психиатрическая больница им. Скворцова-Степанова, Фермское шоссе, 36

Устройство в 1870 году особого приюта для неизлечимых помешанных обязано попечениям цесаревича Александра Александровича (будущего царя Александра III), который выделил из собственных средств около 60–70 тысяч рублей, кроме того, жертвовал 20 тысяч рублей на содержание ежегодно.

Автором проекта будущего приюта стал академик архитектуры Иван Васильевич Штром.

Первые деревянные корпуса с мезонинами и церковь были выполнены в «сельском» стиле и украшены изящной резьбой. Благоустроенные павильоны на 110 мест имели домашнюю обстановку.

Представителей дворянского, духовного и купеческого сословий больница принимала на платной основе (около 500 рублей в год).

Благодаря этому, а также пожертвованиям родственников больных, приют расширялся – в конце XIX века появились каменные дома на 350 мест. Некоторые состоятельные пациенты содержались в отдельных домах, например, графы Орловы для больного брата построили небольшой особняк.

В 1904 году были возведены два новых корпуса – женский «Фрейлинский» и мужской «Офицерский» (для офицеров и фрейлин императорского двора) – шедевры северного модерна архитектора Высочайшего двора Григория Люцедарского. Здания были оснащены по последнему слову инженерной мысли: теплый воздух подавался по трубам благодаря вентилятору, на окнах, даже в комнатах для буйных больных, не было решеток – использовалось сверхпрочное корабельное стекло, способное выдержать револьверный выстрел. Из 100 телефонных линий, проведенных в Санкт-Петербурге в 1904 году, две принадлежали «фрейлинскому» корпусу.

После революции все здания на территории приюта были объединены в психиатрическую больницу № 3, которой в 1931 году присвоено имя большевика И. И. Скворцова-Степанова. Памятник попечителю приюта Александру III был снесен, а церковь, переустроенная под склад, в 1950-е годы лишилась кровли и горела.

В наши дни психиатрическая больница продолжает жить и, несмотря на тяжелые ассоциации, связанные с недугом, является одним из самых живописных мест Санкт-Петербурга.

Восстановлен и возобновил службы храм Святого великомученика Пантелеймона, в 2007 году открыт новый памятник Александру III. Правда, на многократные просьбы коллектива вернуть лечебнице историческое название «больницы имени Александра Третьего» власти пока отвечают отказом.

Я застала самые мрачные времена Скворцово-Степаново (так жители города называют больницу) и провела там 21 день в августе и сентябре 1984 года.

19

В наших гранитных берегах сезон для гребли короток. Надо ждать, когда последние льдины уплывут в Финский залив, прежде чем спустить лодку на воду. Потом настает черед предварительных и отборочных соревнований, в августе-сентябре – главные старты, октябрь – закрытие сезона.

Пока Нева в плену, питерские гребцы занимаются общей физической подготовкой, бегают на лыжах и тягают штангу, наращивая силу и выносливость.

Лучшим результатом прошедшего лета для нашей двойки стала серебряная медаль на первенстве ВЦСПС (то же первенство страны, но без участия армейских и динамовских клубов, у которых проводились свои соревнования). Полученные гранты позволили провести несколько зимних сборов в теплых республиках.

Первой регатой весны в нашем клубе традиционно разыгрывались лодки. Все спортсмены, и парники и распашные, шли пятикилометровый марафон в одиночках в надежде выиграть лодку получше. Победитель получал имеющийся на балансе роскошный желтый «Эмпахер», второму доставалась белая «Дзинтарс», лучшая лодка из отечественных. Конечно, она проигрывала немцу, как «Волга» «Мерседесу», но остальные лодки, имеющиеся на балансе нашего нищего клуба, были вовсе деревянными «Запорожцами».

В ту весну восемьдесят пятого Ника выиграла гонку, я была второй. Нике выдали «Эмпахер», а «Дзинтарс» отдали Ляминой, которая пришла третьей.

Тренер делал на девочку ставку. Она начала заниматься очень рано, в одиннадцать лет – жена тренера посоветовала своей подружке, коллеге по работе, отдать дочку в греблю, чтобы та не болталась под ногами, мол, муж присмотрит. Он и присмотрел – уже в пятнадцать лет отдал ей мою заработанную лодку, а еще через три года взял ее замуж.

Не знаю, осталась ли брошенная жена подругой матери Ляминой, но я была оскорблена предательством и несправедливостью настолько, что решила бросить спорт навсегда.

20

В советской школе выпускников готовили к взрослой жизни. В последнем классе урок домоводства, где девочки пекли эклеры, а мальчики сколачивали табуреты, заменялся на УПК – учебно-производственный комбинат. Идея была в том, чтобы школьники, получив рабочую специальность, были готовы к труду сразу после школы.

В конце года наряду с сочинением и математикой следовал квалификационный экзамен, в результате которого к аттестату зрелости прилагалась профессиональная путевка в жизнь.

План отличный, если специальность из разряда мечты или хотя бы полезная, например водитель транспортного средства или фотограф. Может, другим школам повезло больше, у нас выбор был настолько скудный, что пришлось идти в маляры.

Обучаться нас отправили на старейшую мануфактуру Выборгской стороны – прядильно-ткацкую фабрику «Октябрьская».

Нам выдали косынки, наушники (там громыхало, как в преисподней) и поставили невыполнимую задачу – отмыть перед побелкой потолок трепально-чесального цеха. Мы задрали головы вверх: поверхность выглядела как туманный ландшафт пуховых колоний, где живут споры смертельных болезней. Площадь помывки удручала размерами, зато отлично демонстрировала, что такое «авгиевы конюшни». Собственно, это было единственным новым знанием, полученным за время обучения малярному ремеслу на фабрике «Октябрьская».

Следом шел экзамен по профессии, и он выпал на май. Хотя мы уже не жили в доме с фонтаном, тот солнечный день вошел в список любимых майских воспоминаний с ароматом черемухи.

Нас направили на Поклонную Гору, и это было гораздо удачнее, так как потолок, который предстояло покрасить, находился в пищеблоке детского сада.

К окончанию школы мы выглядели почти взрослыми, поэтому заведующая приняла нас за надежных работников:

– Я вас закрою тут, чтобы никто не шлялся. Как закончите, позвоните дворнику, он вас выпустит.

Экзамен выпал на пятницу, заведующая торопилась без проволочек уехать на дачу. Организаторы подгадали, чтобы за выходные краска высохла и к понедельнику помещение сияло как новенькое.

Здесь и так все сверкало, никакого сравнения с прядильной фабрикой. Повсюду стояли надраенные до блеска алюминиевые баки, в одном из них плавали чищеные овощи. Перекусив хрустящей морковкой, мы принялись за дело.

Посреди варочного цеха стояла здоровенная плита с чугунной поверхностью, над ней высился металлический колпак с вентиляцией. Чтобы было удобнее, мы поставили ведро с краской на табурет и водрузили все это на плиту. Сами залезли на стремянки.

Все шло хорошо, мы отлично справлялись, пока я случайно не задела ножку табурета. Стоящее на нем ведро покачнулось и опрокинулось. Краска распласталась по плите как огромная ядовитая медуза.

Первую секунду мы в оцепенении смотрели на белую тягучую массу, а потом кинулись черпать ее ладонями, чтобы затолкать обратно в ведро. Через полчаса пришлось признать, что мы обречены. Как назло, плита торчала в центре кухни и на ее черной поверхности резко выделялось чудовищное бельмо. Мы представили, какая будет боль в глазах заведующей в понедельник утром, и решили бежать через окно. Дворника звать не стали, форточка оказалась подходящего размера.

– Представляешь, – сказала сестра, когда мы перелезли через забор и территория садика вместе со всем ужасом, который произошел, остались позади, – что скажут поварихи, когда придут с утра варить кашу? Я не смогу забыть этот позор никогда.

Знаешь, не ты одна, Ника.

Фабрика «Октябрьская»

Начало развития текстильной промышленности России произошло в царствование Николая I. В связи с огромным дефицитом госбюджета была введена жесткая таможенная политика, иностранные товары допускались на рынок с очень высокими пошлинами, чтобы они не могли подрывать русское производство, а ввоз такой продукции, как хлопковые ткани, вовсе оказался под запретом.

С 1830 по 1860 год в Санкт-Петербурге и Москве были построены крупнейшие прядильные фабрики, позже ставшие флагманами советской текстильной промышленности.

В 1836 году была основана Сампсониевская мануфактура. Она занимала целый квартал между Большой Невкой и Большим Сампсониевским проспектом, ограниченный улицами Фокина и Гренадерской.

Основателями Товарищества стали друзья Иван Сергеевич Мальцев, представитель прославленной промышленной династии, владевший стеклянными и хрустальными заводами, и Сергей Александрович Соболевский, поэт, друг А. С. Пушкина, вложивший в это дело весь свой капитал.

Соболевский изучал за границей работу ткацких станков, собирал образцы пряжи, посылал чертежи и оборудование в Россию. По делам Сампсониевской мануфактуры он находился в Париже, когда в феврале 1837 года получил от Мальцева письмо с известием о смерти Пушкина. Многие современники считали, что только влияние Соболевского могло бы удержать поэта от рокового шага.

В 1838 году фабрика заработала на полную мощность и начала приносить доход, продукция пользовалась большим спросом. Мальцев и Соболевский даже проживали здесь, устроившись на фабрике со всеми возможными удобствами и принимая на Выборгской стороне петербургских приятелей.

После страшного пожара в 1851-м, буквально превратившего в дым большие деньги, компаньоны продали фабрику. Несмотря на сильные повреждения, предприятие было восстановлено, еще несколько десятилетий продолжало работу и в 1919 году было национализировано.

В советские годы прядильно-ткацкая фабрика «Октябрьская» оставалась флагманом текстильной промышленности, после 1993 года переименована в АООТ «Петербургский текстиль» и вскоре перестала существовать. Оборудование было продано в Пакистан, Египет, Индию, а площади сданы в аренду.

Сейчас в зданиях старейшей на Выборгской стороне ткацкой мануфактуры расположены деловой и торгово-строительный центры.

Мы с сестрой проходили на фабрике школьную практику в 1984 году. По моим наблюдениям, современный торговый центр имеет низкий рейтинг и не пользуется популярностью у горожан. Я здесь бываю редко, и когда случается, вспоминаю почти забытые названия – поплин, маркизет и батист…

21

Первый раз я вышла замуж по расчету: два месяца поживем и потом разведемся. К моменту бракосочетания я уже точно знала, что нам не по пути. Отменить свадьбу было бы слишком смелым шагом, я струсила и пошла на сделку.

С Колей мы познакомились в круизе. В июне восемьдесят пятого я стала свободным человеком – закончила школу и бросила спорт. Надо было что-то делать, и мама решила, что лучшей сменой пейзажа будет трехнедельный речной круиз по Волге – из Ленинграда до Астрахани и обратно.

За 383 рубля у меня появилось место в самой дешевой каюте. Соседками оказались две умудренные опытом тетки, которые троллили меня всю дорогу на тему бесперспективности связи с официантом Колей. Возможно, они пытались уберечь вчерашнюю школьницу от греха, но мне казалось, что они обесценивают мою привлекательность.

Старые тетки, которым уже было почти под сорок, смеялись: «Он, дурочка, на тебе не женится».

Парень был интересный – старше меня на три года, имел вызывающе модный крашеный чуб и дизайнерские штаны производства «сампошив».

Коля жениться не планировал, он даже маме своей обещал, что до двадцати семи лет ни-ни.

На судно Коля устроился по нескольким причинам. Во-первых, романтика. Во-вторых, статью за тунеядство еще никто не отменял, а служба в речном пассажирском флоте позволяла работать четыре месяца в году. Основным же занятием молодого человека являлось познание. Нет, учебу в кулинарном техникуме по специальности «повар» Коля уже закончил, от службы в армии он как-то откосил, теперь его необыкновенно вдохновляли творческие встречи, во время которых он впитывал высокие духовные материи.

Все это я узнала, когда закончилась навигация. Пока же пароход курсировал между Валаамом и Астраханью, я караулила дни захода в Ленинград. В одну из таких коротких встреч на Речном вокзале произошла забавная история.

Дело в том, что Ника в младенчестве переболела пиелонефритом новорожденных, отчего была поставлена на диспансерный учет. Когда мы пошли в школу, ее сразу освободили от физкультуры и ежедневно выдавали молоко в треугольных пакетиках (что очень забавляло папашу. Мы были девками крупными, поэтому Ничка с молоком «для ослабленных» стала вечной мишенью его насмешек). До четырнадцати лет рецидивов у нее больше не случалось, и после обследования в Педиатрическом институте, куда я приходила навещать сестру, диагноз сняли как ошибочный. Ей особенно было обидно, что пришлось глотать шланг с лампочкой.

В одну из встреч с Колей, когда его теплоход зашел в Ленинград на пересменку, меня неожиданно скрутило. Боли случились такие чудовищные, что пришлось вызывать неотложку. Проход на судно посторонним воспрещался, Коля провел меня тайком, поэтому приезд кареты скорой помощи на причал был крайне нежелателен. Видимо, я чуть не умерла, потому что меня таки вынесли по трапу на носилках, а Коля отправился на ковер к капитану.

В больнице выяснилось, что почки, которые стали причиной колик, имеют давнишние рубцы.

– Ты раньше болела пиелонефритом, это точно, – сказал врач.

– Нет, я никогда не болела, а вот моя сестра… – и тут я осеклась в страшной догадке. Неужели нас перепутали, когда мы были младенцами?! Так кто же из нас Эля, а кто Ника?

Ленинградский речной вокзал (ныне не существует, ранее пр. Обуховской Обороны)

Там, где располагался Ленинградский речной вокзал, по документам 1500 года значилась деревня Койска на Неве. В петровские времена слобода Кайкуши, как она тогда называлась, принадлежала царевичу Алексею Петровичу – здесь даже стоял мазанковый дворец наследника.

Во времена Пушкина в трактире «Александрия» на берегу Невы по Шлиссельбургскому тракту подавали блюда из оленины и медвежатины, а в соседнем саду Куракиной дачи запускали воздушные шары.

В 1970 году на этом месте был введен в эксплуатацию речной вокзал, здание в стиле советского функционализма (арх. группа Попов, Кусков и Розенфельд).

Через четыре года за зданием вокзала возвели 16-этажную гостиницу «Речная». Гранитная набережная с причальной стенкой была соединена с вокзалом подземным переходом. На втором этаже гостиницы размещался ресторан с видом на Неву. В 2012 году вокзал и гостиницу снесли. На их месте в 2014 году был возведен 23-этажный жилой дом «Мегалит».

Несмотря на то что я не одобряю архитектурный облик нового здания, именно здесь в 2013 году я купила квартиры для своей семьи, мамы и сына.

22

К началу октября навигация закончилась, и скрывать наши отношения уже было невозможно – я перестала приходить домой на ночь. Мама ахнула: как не стыдно, что скажут родственники?! Если вы такие взрослые, тогда женитесь!

В принципе, мне эта идея нравилась – хотя бы мысленно утереть нос тем соседским теткам. Как только мне стукнуло восемнадцать, мы подали заявление в ЗАГС.

Наша семья в это время разъехалась кто куда. Сестра месяцами пропадала на сборах, мама только что вышла замуж, а отец, крайне уязвленный, не хотел никого из нас видеть.

Так как именно мы настояли, чтобы мама решилась наконец выйти из тяжелых, давно изживших себя отношений («ради детей» – мы давно уже выросли, мама!), мы с отцом находились во враждебных лагерях.

Он занял трехкомнатную квартиру, которую наша семья получила после размена генеральской квартиры на Лесном, для нас же начался период «без жилья», бесконечный черед арендованных квартир.

Коля с родителями проживал в небольшом поселке под Колпино. Папу его я почти не помню, тихий скромный колхозник, а вот мама была такая большая «деревня», что попала в мою коллекцию типов людей. Она заявляла, что они «не деревенские, а полугородские», так как их поселок имел статус городского типа.

Городской поселок – так назывались все поселки городского типа в Ленинградской области СССР. В отличие от сёл, не менее 85 % жителей городских поселков должны быть заняты вне сельского хозяйства. Раньше такие поселения назывались посадами или местечками.

Коля, видящий себя среди поэтов и композиторов, стеснялся глупости и напыщенности матери. Поэтому мы зависали на каких-то квартирниках, ночевали у друзей, местных полугородских художников и музыкантов. Для меня это был новый пугающий мир под покровительством плана⁵ и Led Zeppelin.

Среди разных съемных квартир была одна почти постоянная – однокомнатная на Удельной, мамин муж Сева снимал ее много лет для коротких встреч (у них были долгие отношения, в которых оба находили прибежище от своих неудачных браков). Так как началась учеба, мне приходилось рано вставать, дорога из рабочего поселка занимала больше двух часов. Мама, чтобы я могла высыпаться и вовремя попадать на занятия, отдала эту квартиру нам, будущим новобрачным.

До свадьбы оставалось три месяца, столько тогда требовалось ждать после подачи заявления в ЗАГС.

И тут начался ад, так как весь пригородный план и Лед Зеппелин переехали к нам, в город.

23

Коля пребывал в эйфории. Своя «хата» в Ленинграде, рядом метро. Круг друзей значительно расширился. Начался беспробудный тяжелый рок. Велись умные беседы, инсталлировались художественные перфомансы. Собирались поэты, музыканты и художники.

Дым стоял коромыслом. В кухне на газовой плите «вечный огонь» не выключался – в алюминиевом ковшике варили маковое молочко, цедили через марлю, вводили в вену. Добравшиеся «до вселенной» утихали, обмякнув в каком-нибудь свободном углу. Голодные рыскали по шкафам в надежде найти хоть крошку. Другие вели горячие споры о духовном. Обстановка была приподнятая, творческая.

Я была единственным чужеродным звеном. Коля старался найти оправдание невесте: училась на художника-модельера и лежала в дурке. Плюс у меня были деньги. Кроме стипендии я подрабатывала, шила маме и ее подругам одежду. У нас можно было «пожрать», картошка стоила десять копеек за килограмм, а квашеная капуста – шестнадцать. Пусть я не участвовала в оргиях и отказывалась от шприца («Эх, что ты понимаешь! Ты ж не бывала в космосе…»), но у меня всегда можно было взять пять копеек на метро.

Утром я пробиралась через тела, лежащие грудами на полу, в кухню, ставила чайник. Потом говорила «пока» осоловевшим друзьям, кто еще не ложился, и выходила на свежий воздух. Осень стояла морозная, но солнечная.

Восемнадцатого января мы поженились. Я сшила себе черное бархатное платье, Коля был весь в белом. Ехали на метро, пассажиры, до которых доходило, что это свадьба, ахали. Родители вскладчину оплатили стол в ресторане «Невский».

Зимой мне предложили путевку в санаторий-профилакторий, преподаватели посчитали, что я слишком болезненная. Я с удовольствием согласилась и вместо свадебного путешествия переехала в здание общежития рядом с техникумом.

Какое это было счастье! Я жила в отдельной комнате, вставала в 8:30 – получаса хватало, чтобы позавтракать в столовой и спуститься к занятиям. А кислородный коктейль? Еще меня отправляли на лыжные соревнования, нагружали созданием плакатов и стенной газеты, в общем, дел было столько, что за три недели ни я ни разу не съездила к мужу на Удельную, ни он ни разу не навестил меня на Звездной.