Czytaj książkę: «Словно искра»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издательство благодарит команду фонда «Антон тут рядом» за помощь в работе над книгой.

Для среднего и старшего школьного возраста

Главный редактор: Лана Богомаз

Руководитель проекта: Ирина Останина

Литературный редактор: Ольга Дергачёва

Арт-директор: Таня Галябович

Дизайн обложки и леттеринг: Аля Щедрина

Корректоры: Зоя Скобелкина, Анна Гасюкова

Компьютерная вёрстка: Ольга Макаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published in United Kingdom by Knights Of under the title A kind of spark

Text and cover copyright © Elle McNicoll, 2020

Cover art by © Kay Wilson, 2020

© Наталья Александрова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Маме, папе и Джошу.

И всем детям с весёлыми руками-крылышками

Глава первая

– Это просто позор, а не почерк.

Я слышу эти слова, но как будто издалека. Как будто кричат из-за стены. Я продолжаю смотреть на лежащий передо мной лист бумаги. Я могу прочитать написанное. Могу разобрать каждое слово, хоть перед глазами всё и расплывается из-за слёз. Я чувствую, что на меня уставился весь класс. Моя лучшая подруга. Её новая подруга. Новенькая девочка. Кое-кто из мальчишек смеётся.

Я всё смотрю на свой листок. Но он вдруг исчезает.

Мисс Мёрфи схватила его с парты и рвёт на клочки. Звук рвущейся бумаги ужасно громкий. Он отдаётся прямо у меня в ушах. Герои рассказа, который я писала, умоляют мисс Мёрфи прекратить, но она не слушает. Она сминает обрывки и бросает в мусорную корзину. Промахивается. Мой рассказ кучкой лежит на шершавом ковролине.

– НЕ СМЕЙ больше писать так небрежно! – кричит мисс Мёрфи. Может, она и не кричит, но так кажется. – Тебе ясно, Аделина?! – Мне больше нравится, когда меня называют Адди. – Никогда. В твоём возрасте стыдно иметь такой почерк. Как у дошкольницы.

Вот бы здесь была моя сестра. Киди всегда объясняет мне то, что я не могу контролировать или объяснить себе сама. Она во всём находит смысл. Она понимает.

– Ты меня поняла?

Крики такие громкие, а после них так тихо. Я неуверенно киваю. Хотя и не понимаю. Я просто знаю, чего от меня ждут.

Больше мисс Мёрфи ничего не говорит. Она идёт к доске. Со мной покончено. Я чувствую, как новенькая пялится на меня, а моя подруга Дженна шепчется со своей новой подругой Эмили.

В этом году нашей учительницей должна была быть миссис Брайт, она вела у нас несколько занятий перед летними каникулами. Рядом со своей подписью она рисовала улыбающееся солнышко, а если ей казалось, что ты нервничаешь, она брала тебя за руку. Но миссис Брайт заболела, и наш класс взяла мисс Мёрфи.

Я думала, что в этом году в школе будет лучше. Что я буду лучше.

Я вытаскиваю свой тезаурус – карманный словарь синонимов. Киди подарила мне его на Рождество. Она знает, что я обожаю использовать разные необычные слова, и мы смеялись, потому что «тезаурус» звучит как название какого-то динозавра. Я читаю слово за словом, чтобы успокоиться и переварить крики и звук рвущейся бумаги.

Нахожу одно подходящее. Унижение.

⁂

В такие дни, как сегодня, на большой перемене я иду в библиотеку. Звонок звенит ужасно пронзительно, мы задвигаем стулья и выходим из класса, и я чувствую, что все смотрят на меня. От громких звуков у меня кружится голова, ощущения такие, будто сверлят чувствительный зуб. Я иду по коридорам и стараюсь дышать ровнее и смотреть только прямо. Все разговаривают очень громко, даже если идут совсем рядом. Подходят слишком близко, толкаются и шумят так, что у меня горит шея и сердце бьётся быстро-быстро.

Наконец я в библиотеке: здесь тишина. И так просторно. Одно окно открыто, чтобы впустить свежий воздух. Говорить громко здесь нельзя. Все книги снабжены этикетками и распределены по секциям.

А за своим столом сидит мистер Эллисон.

– Адди!

У него тёмные кудрявые волосы, он высокий и для мужчины – худой. Носит большие очки и растянутые джемперы. Если описывать мистера Эллисона словом из тезауруса, я бы сказала, что он добродушный.

Но мне нравится называть его приятным. Потому что он правда такой. Мой мозг всё визуализирует. Он всё переводит в картинки, и, когда кто-то произносит слово «приятный», я сразу же вспоминаю мистера Эллисона, библиотекаря.

– У меня есть кое-что специально для тебя!

Мне нравится, что он не задаёт дурацких вопросов. Его не интересует, как прошли каникулы или как дела у сестёр. Он просто сразу начинает говорить о книгах.

– Вот.

Он подходит к одному из столов и кладёт на него большую книгу в твёрдом переплёте. Недавние противные ощущения исчезают.

– Акулы!

Я тут же раскрываю книгу и провожу ладонью по первой глянцевой странице. В прошлом году я сказала мистеру Эллисону, что обожаю акул. Что для меня они – самые интересные существа, даже интереснее древних египтян и динозавров.

Он запомнил.

– Это энциклопедия, – говорит он, пока я устраиваюсь с книгой. – То есть книга, которая посвящена какой-нибудь одной теме или области знаний. Эта – об акулах.

Я киваю, слегка оторопев от восторга.

– Правда, я подозреваю, что тебе уже и так известно всё, о чём здесь написано, – говорит он со смехом, и я понимаю, что он шутит.

– У акул нет костей, – отвечаю я, поглаживая фотографию синей акулы. – И у них шесть чувств, а не пять. Они улавливают электрические сигналы окружающей среды. Сигналы, исходящие от других живых существ! И ещё они чуют кровь за много километров.

Порой у них случается сенсорная перегрузка¹. Для них всего чересчур много, всё слишком громкое.

Я переворачиваю страницу. Там фотография: гренландская акула, совсем одна, плавает в ледяной воде.

– Люди их не понимают. – Я трогаю акулий плавник. – Вообще-то, многие их даже ненавидят. Не понимают, вот и боятся. И поэтому обижают.

Мистер Эллисон молчит, пока я читаю первую страницу.

– Возьми книжку домой, Адди, на сколько хочешь.

Я поднимаю на него взгляд. Он улыбается, но только губами. Не глазами.

– Спасибо!

Я стараюсь вложить в голос всю свою радость, чтобы дать ему понять, что я правда рада. Мистер Эллисон возвращается к себе за стол, и я ныряю в книгу. После урока с чересчур шумными и буйными одноклассниками чтение успокаивает лучше всего. Можно не торопиться. Никто не подгоняет и не рявкает на меня. Все слова подчиняются правилам. Фотографии яркие и живые, но не настолько, чтобы у меня случилась перегрузка.

По ночам, пытаясь уснуть, я люблю представлять, что погружаюсь в холодные океанские волны и плаваю с акулой. Мы исследуем обломки кораблей, подводные пещеры и коралловые рифы. Всё цветное, но вокруг бескрайние водные просторы. Здесь нет толп, никто не толкается и не болтает. Я не стану хватать акулу за спинной плавник. Просто буду держаться с ней рядом.

И нам не нужно разговаривать. Мы можем просто быть.

Глава вторая

Время в ожидании сестры тянется дольше всего.

Когда я прихожу из школы, папа уже готовит ужин. Сегодня понедельник, значит, будет паста. Я люблю самую простую. Если соуса слишком много, язык в нём как будто тонет, поэтому папа делает соус бешамель для меня и какой-нибудь другой для остальных – себя, моих старших сестёр и мамы, когда она дома.

– Чай почти готов, Адди.

Папа знает, что нельзя сразу приставать с расспросами. Мне нужно привыкнуть к обстановке – так Киди сказала. Сначала она объяснила это мне, а потом папе, и тогда стало полегче.

Я помогаю накрыть на стол. Мы подбрасываем пасту к потолку: прилипнет или нет? Одна спагеттина падает, и папа ловит её ртом, со смехом съедает и кричит, чтобы Нина заканчивала сидеть перед камерой и спускалась ужинать. Он не слышит, как наверху чиркают по полу ножки стула, как жужжит, задвигаясь, объектив и как с обречённым щелчком закрывается дверь её спальни.

Но я слышу.

Нина – моя старшая сестра, она всегда дома и всегда чего-то хочет. Чего именно – не знаю. Жить в другом месте, жить идеальной жизнью, видимость которой она создаёт в своих роликах. Розово-золотой, чистой и опрятной жизни.

У Нины тёмно-рыжие волосы, но она красится в блондинку. Проколоты у неё только уши. Она носит юбки из шотландки и водолазки. В её комнате стоят камера на высоком штативе и внушительные лампы для съёмки. Через эту камеру она разговаривает с десятками тысяч людей об одежде и макияже.

Я ни разу не видела, чтобы в жизни Нина улыбалась так же, как в своих видео.

– О чём снимала сегодня?

Папа постоянно спрашивает об одном и том же. Он это называет «налаживать контакт». Считает, что людям важно чувствовать, что другие интересуются их жизнью. Вот если мне кто-то интересен, я могу задать сотни вопросов, причём самых разных.

– Просто стримила, – говорит Нина, накладывая себе маленькую порцию. От соуса, которым она чуть сбрызгивает пасту, у меня жжёт в носу. – Просмотры упали, ведь я больше не снимаю обзоры на новые коллекции.

Мама сказала Нине, что скупать каждый месяц такую кучу вещей – расточительство. Был скандал с хлопаньем дверьми, и у меня из-за этого дрожали руки.

Нина встаёт и, распахнув холодильник, ищет там сок.

– Где она?

Я заметила, что, когда Нина говорит о Киди, её голос приобретает особую окраску. У её голоса два оттенка. Тёмный и светлый. Оба – для Киди. Но мне неизвестно, что они означают.

Я жду не Нину, а Киди.

Папа не отвечает, а я знаю, что сестра обращалась не ко мне, потому что на меня не смотрела. Я накручиваю спагетти на вилку. На это нужно некоторое время.

– Что нового в школе?

Я чувствую взгляд Нины прямо у себя на плечах. И поэтому ими пожимаю. Она подсаживается к столу:

– Адди, я тебя спрашиваю.

– Нина, – мягко упрекает её папа.

– Не помню, – говорю я.

Нина сейчас скажет, что я вру, но это не так. Как только я выхожу из школы, мне трудно собрать воспоминания воедино. Они сложатся в чёткую картинку только через пару дней.

– У тебя ведь прекрасная память. – Нина так скребёт приборами по тарелке, что мне плохо. – Если она говорит, что не помнит, значит, что-то не так. – Это уже папе, не мне.

– Тебе нравится ваша учительница?

Перед глазами проносится образ мисс Мёрфи. Один из её зубов, особенно жёлтый. Длинные ногти.

– Она точно такая, как говорила Киди.

Нина резко кладёт приборы на стол.

– Слушай… Ты так считаешь только из-за слов Киди. Адди, она училась у мисс Мёрфи давным-давно. У вас мисс Мёрфи ведёт всего-то чуть больше недели, ты не можешь знать, что она за человек.

– Тогда зачем ты спросила?

Я не понимаю Нину. Она хочет извлечь из нашего разговора что-то, чего я не могу ей дать. С людьми, которые смотрят её видео, она общается так, как будто они ей нравятся. Иногда я наблюдаю за ней. На субботних занятиях психотерапевт раскладывал передо мной фотографии людей, которые носят разные лица. «Людей с разными выражениями лиц», – поправил он меня. Но ведь у них правда разные лица. Он просил меня определить, что эти люди чувствуют, но я так и не поняла, как это сделать. Как определить, как узнать, что с ними происходит.

Но я тренируюсь, и у меня стало получаться. Я наблюдала за Ниной. Она смотрит в камеру и широко улыбается. Она рада; ей нравятся те, с кем она разговаривает. Но ведь они незнакомые. Она даже их не видит. Я её сестра. Но на меня Нина смотрит с лицом, которое я не могу прочитать.

Я никогда не понимаю, чего она хочет.

И вдруг я слышу его. Тихое постукивание в большое кухонное окно. Папа с Ниной ничего не замечают, но я уже срываюсь с места, чтобы открыть раму. Я слышу, как костяшки пальцев касаются стекла ещё до того, как стук раздаётся.

Киди пришла.

Пригнувшись, она пролезает в кухню через окно. Я обнимаю её. Она единственная, кого я обнимаю. Она никогда не сжимает меня слишком крепко, не сдавливает. Не пользуется резкими духами, которые бьют в нос, а только нежным мылом, которое пахнет домом.

– Привет, мой самый любимый человек. – Её голос всегда одного цвета: он как прекрасное расплавленное золото.

Я улыбаюсь, уткнувшись ей в рёбра. Она ничего не спрашивает. И разжимает объятия, как только я её отпускаю.

– Может, я брошу универ и начну инфлюенсить как ты, Нина. – Киди плюхается на стул рядом с моим и выгребает остатки пасты. – Терпеть не могу своих сокурсников, и аудитории просто ужасные.

– Очень смешно. – Это сарказм, но Нина почти не улыбается. – Что не так с аудиториями?

Киди смотрит на меня и ухмыляется. Я автоматически ухмыляюсь в ответ.

– Свет плохой.

Я понимающе киваю.

– Ясно. – Нина отпивает сок. – Очередной ваш секретик.

Плохой свет – это когда лампы такие яркие, что у людей вроде нас начинает болеть голова. И глаза тоже болят – от визуального шума.

Киди и Нина – близняшки. Но Киди не такая, как Нина. Она такая, как я. Мы с ней аутичные.

⁂

После ужина мы с Киди гуляем у реки Лейт. Нам нравится, как хрустит под ногами гравий на дорожке, ведущей вниз, к илистому берегу. Я протягиваю руку к листику на дереве: скоро он поменяет цвет, а потом умрёт. Когда мама впервые рассказала мне, что происходит с листьями, у меня была истерика, но мама объяснила, что так и должно быть. И что умирать им не больно.

– Мисс Мёрфи сегодня на меня накричала. – Я пинаю камушек, он взмывает в воздух и падает в воду. – Потому что у меня неряшливый почерк.

Киди останавливается и смотрит на меня. Я знаю, что ей будет сложно прочитать моё лицо. Мы поднимаемся на мост. У меня в руках палочки, которые я приготовилась бросать в реку.

– Адди, она поступила нехорошо.

– Она не прочитала то, что я написала. Сказала, что не смогла.

– Всё дело в моторике. – Киди останавливается и ласково берёт меня за руки.

– В моторике?

– Наш мозг посылает рукам сигналы. Отдаёт им команды. – Она касается пальцем моей ладони, а потом – виска. – У тех, кто… другой, это происходит немного иначе. Рукам сложнее выполнять все команды мозга. На то, чтобы написать слова правильно и в нужном порядке, времени хватает, а на аккуратность и красоту – уже нет.

– Понятно. – Я останавливаюсь и обдумываю слова Киди.

– У меня такой же почерк. – Она подталкивает меня локтем и смеётся. – Поэтому Нина не даёт мне подписывать наши общие рождественские открытки.

Я смеюсь, вспомнив, как в прошлом декабре Нина сидела у камина, веером разложив перед собой открытки. Она очень серьёзно подошла к процессу подписывания и к упаковке подарков тоже.

– В универе я печатаю на ноутбуке, – добавляет Киди. – Мне так гораздо проще.

Я закусываю нижнюю губу:

– Вряд ли мисс Мёрфи такое одобрит.

– Не одобрит, – вздыхает Киди. – Насколько я помню, она терпеть не может всё, что облегчает кому-то жизнь.

– В этом году у нас новенькая. – Я меняю тему: мама говорит, так нужно делать, если тебе больше нечего сказать. – Она из Лондона.

– Интересно.

– Кажется, у неё ещё нет друзей.

– Тогда, может, тебе с ней подружиться? – Киди жестом показывает мне, что можно бросать палочки.

– Будет хорошо, если ей понравится библиотека. – Я кидаю первую палочку и смотрю, как в стороны летят брызги.

– А что Дженна?

– Она теперь сидит с Эмили. Мне кажется, Эмили меня не любит.

С Киди можно таким поделиться. Мама или Нина сказали бы, что я выдумываю и что мне нужно просто подсесть к ним в обед и общаться с обеими.

Просто будь милой и вежливой. Конечно, эта девочка захочет, чтобы и ты стала её подругой.

Киди знает, что всё не так просто. Что первые впечатления – это жуть. Что подружиться с кем-то нелегко. Я замечаю все шепотки, взгляды и смешки. И я знаю, что ничего хорошего в них нет.

– Тогда тебе точно стоит подружиться с новой девочкой, – говорит Киди.

Я киваю. За последние несколько лет что-то изменилось. Раньше подойти к кому-нибудь на детской площадке и предложить поиграть было легко. Теперь все сидят маленькими группками и не играют, а только разговаривают.

Я скучаю по играм.

– Знаешь, – Киди убирает с лица золотистые волосы, – в универе я никому не сказала, что я аутичная.

Я поднимаю голову. Киди такая высокая, ноги у неё, кажется, длиннее, чем всё моё тело. Я всегда смотрю на неё снизу вверх.

– Почему?

Киди никогда не скрывала, что аутичная. Как говорит папа, она заявляет об этом «громко и гордо». Ей поставили диагноз примерно в том же возрасте, что и мне, между девятью и десятью годами. Мама рассказывала, что у Нины всё было вовремя: она рано начала ходить и произносить первые слова, ей нравилась практически вся еда, она хорошо успевала в школе. Киди заговорила только в пять лет. Она шутит, что до этого ей просто нечего было сказать. Она с трудом контролировала эмоции, плохо ладила с другими детьми, препиралась с учителями. Включалась в учёбу, только если ей было интересно. Порой маме звонили из школы, потому что Киди, например, ушла посреди урока математики.

Киди всё мне объясняет. Почему у меня плохой почерк и почему от громких звуков и ярких цветов полыхает в голове.

Ей объяснить было некому.

– Многие до сих пор не понимают, Адди.

– Но… – Я вдруг чувствую сильную потребность «постимить». Этот разговор меня перегружает. – Разве постоянная маскировка не сложнее?

Стимминг² – то, что я делаю, когда не справляюсь с эмоциями. Я быстро-быстро трясу кистями, хлопаю, руки-ноги становятся беспокойными. Иногда мне очень надо шлёпать себя ладонью по затылку. Стимминг бывает нормальным и не очень, но чаще всего приходится его скрывать. Маскировка – это когда мы притворяемся нейротипичными, то есть такими, как все. Подавляем желание стимить, хотя это помогло бы прийти в себя, и пытаемся поддерживать прямой зрительный контакт. Киди говорит, что мы как супергерои, которые вынуждены притворяться обычными людьми.

– А, это у меня получается всё лучше и лучше. – Киди подмигивает мне, её большие зелёные глаза сияют, и мне сложно прочесть её взгляд.

Люди – не то, что книги. Знакомая книга всегда одна и та же, она всегда утешит, слова и картинки в ней не изменятся. Знакомый человек бывает новым и непонятным, даже если ты пытался прочитать его много раз.

По пути домой Киди вдруг останавливается.

– Хочешь, побежим с холма?

– Да! – кричу я.

И мы бежим. Я размахиваю руками свободно и радостно, я стимлю, и никто не запрещает. Киди кричит «У-ху!» и поёт. Запыхавшись и развеселившись, мы скатываемся к подножию холма. Киди коротко обнимает меня сзади, и мы идём домой в сентябрьских сумерках.

Глава третья

– Привет, Дженна.

Все стоят под дверью класса и ждут, когда можно будет войти, и я решаю поговорить с Дженной. Мы дружим с садика, и она даже оставалась у нас дома с ночёвкой. Но летом я её совсем не видела, а всё время в школе она пока что проводит с Эмили.

– Привет, Адди.

Она избегает смотреть на меня. Я не обижаюсь: мне и самой не всегда нравится смотреть на других. Особенно когда я пытаюсь сказать что-нибудь важное. А вот Эмили на меня смотрит. Нарочито оглядывает с головы до ног, чтобы я точно заметила. И берёт Дженну под руку.

– Ты что-то хотела? – спрашивает Эмили медленно и громко, наклонив голову набок, словно немецкая овчарка.

Непонятно, зачем она всегда говорит со мной так медленно, на самом деле мне больше нравится, когда люди говорят быстро.

– Хотите сегодня пообедать со мной во дворе? – предлагаю я обеим, хотя почти не знаю Эмили.

Игровая площадка не очень большая, её почти полностью занимают мальчишки со своим футболом, но около велосипедной парковки есть кусочек газона, где потише и поспокойнее.

– М-м, – Дженна косится на Эмили и переминается с ноги на ногу.

– Нет, – отвечает за неё Эмили и гаденько улыбается. – Она не хочет. Не хочет обедать с тобой, Адди. И никто не хочет.

– Я хочу.

Мы втроём оборачиваемся. Неподалёку стоит новенькая, Одри: она, судя по всему, слышала весь разговор. Для нашего возраста она высокая, почти как Киди, у неё чёрные волосы и карие глаза.

– Вообще-то, – отвечает ей Эмили, но выглядит уже не так уверенно, как секунду назад, – мы не с тобой разговаривали. Тебя никто не спрашивал.

– Да, ты права. – Одри проходит мимо Эмили, смерив её взглядом точно так же, как Эмили оглядывала меня. – Никто.

Тут звенит звонок, и Одри заходит в класс, а Дженна издаёт такой звук, будто поперхнулась.

– Эм, она сказала, что ты никто.

Всё лицо у Эмили розовеет, и мне её немного жаль. Всякий раз, когда мне становится жаль человека, которого я плохо знаю, я теряюсь и не понимаю, что сказать. Так что я, минуя Эмили и Дженну, проскальзываю в класс. Когда я иду мимо Одри, она поднимает голову и кивает мне. Я не знаю, как себя вести, поэтому просто киваю в ответ.

Все поспешно рассаживаются, и входит мисс Мёрфи с кружкой горячего чая. Я смотрю, как она отхлёбывает чай, и меня передёргивает. Не переношу горячих напитков. Они всегда не той текстуры, всегда обжигают язык.

– Уверена, сегодня нам будет весело, – говорит мисс Мёрфи, облокачиваясь на стол. – В преддверии Хэллоуина у нас очень интересный проект. Как вы помните, на прошлой неделе я говорила, что мы, как гордые жители славного города Эдинбурга, будем изучать его исторический центр.

Не понимаю я людей в нашей деревне. От нас до Эдинбурга довольно далеко, но они изо всех сил делают вид, что это не так. И Нина тоже. Подписчикам она рассказывает про свой таунхаус в Эдинбурге, хотя на самом деле мы живём в Джунипере, в двухквартирном доме, и у нас одна ванная на пятерых. Но Джунипер – очень симпатичная деревенька. Несколько домов, церковь, наша школа, один супермаркет, одна стоматология, одна больница, одно бюро ритуальных услуг и один банк.

Почему всем так хочется быть из Эдинбурга, мне не понять.

– Ну что ж, может ли кто-нибудь ответить, – мисс Мёрфи делает секундную паузу и методично окидывает класс взглядом, – за что в стародавние времена вас могли бы окунуть в Нор-Лох?

Я знаю, что на месте эдинбургского парка Принсес-стрит-гарденс когда-то было озеро под названием Нор-Лох, но впервые слышу о том, что в него кого-то окунали.

Видимо, не я одна, потому что никто не отвечает.

– Дженна?

Дженна, которая шепталась с Эмили, поднимает взгляд, словно испуганный кролик.

– Хм-м…

– Ну ладно. – Мисс Мёрфи подходит к доске. Она рисует женщину, и, как только изображает остроконечную шляпу, многие вскрикивают:

– ЭТО ВЕДЬМА!

– Да! Давным-давно в Эдинбурге, как и во многих других местах в Шотландии, судили и казнили ведьм.

Я гляжу на мисс Мёрфи, и весь воздух как будто испаряется из класса. Одноклассникам, кажется, очень весело. Но весь мой мир словно перетряхнули и перевернули с ног на голову. Ведьмы! Настоящие ведьмы! Здесь, в Шотландии. Даже не верится: это слишком волнующе, слишком замечательно.

Я невольно вскакиваю.

– Настоящие ведьмы, мисс? – Я во все глаза смотрю на мисс Мёрфи, мне не терпится узнать больше.

– Сядь, Аделина.

– Конечно, не настоящие, тупица, – громко говорит Эмили, перегнувшись через парту, чтобы бросить на меня уничтожающий взгляд.

Однажды мисс Мёрфи отчитала кого-то из мальчиков за то, что он назвал другого «тупицей», но Эмили она не отчитывает.

– Правильно, Эмили. – Мисс Мёрфи продолжает урок, а я неуверенно сажусь. – Конечно, это не могли быть настоящие ведьмы, ведь их не существует.

– Почему тогда их судили и казнили? – спрашиваю я, не раздумывая.

Каждая клеточка моего тела ожила и горит желанием выяснить всё. Если мне что-то интересно, мне нужно узнать абсолютно всё и сразу. По-другому я не могу. В такие моменты мне кажется, что информация поступает слишком медленно.

– Аделина, я не разрешаю выкрикивать, – отрезает мисс Мёрфи. – Помолчи.

Руки у меня начинают сами собой выкручиваться. Для моего возбуждённого мозга она объясняет слишком медленно.

– В ведьмовстве могли обвинить по самым разным причинам. Например, если человек – левша. Даже такой мелочи было достаточно, чтобы попасть под подозрение. У нас в классе есть левши?

Одри, новенькая, поднимает руку.

– Значит, тебя, девочка моя, – мисс Мёрфи указывает на неё мелком, – могли бы объявить ведьмой.

Судя по всему, Одри такое заявление совсем не радует. У меня тысяча неотложных вопросов, и я ёрзаю на стуле, пытаясь удержать их в голове.

– Ведьм «купали» в Нор-Лох – так называлось испытание. Им связывали запястья и лодыжки и бросали в воду! Если они всплывали, значит, были виновны в колдовстве. А если тонули, то невиновны. Тех, что всплывали, доставали из озера и везли на улицу Каслхилл, где сжигали или вешали.

– Но ведь такой суд нельзя выиграть! – снова встреваю я, и мисс Мёрфи закатывает глаза. – Они в любом случае погибали.

– Да, – признаёт мисс Мёрфи. – Это каверзное испытание.

Я чувствую… чувствую, что злюсь. В животе засело тяжёлое, как камень, ощущение несправедливости. Я представляю, как страшно и одиноко было женщинам, когда их с громким плеском бросали в холодную воду: или тони, или жди новых страданий.

– Иногда их даже пытали. И некоторые женщины, которых судили за ведьмовство, жили в нашей деревне!

Я смотрю на остальных. Обычно мне трудно читать лица, но сейчас я не понимаю, почему никто не взволнован так же, как я. Руки у меня дрожат, их срочно нужно куда-то деть, и я как можно крепче сжимаю тезаурус.

– Единственное, что могли сделать местные женщины для своей безопасности, – это быть неприметными.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Эмили.

Мне хочется сказать, что быть неприметной – значит быть обычной и не выделяться, но я молчу. Моё возбуждение слишком сильно. Ноги готовы мчаться в библиотеку, чтобы я прочитала о ведьмах как можно больше, а потом скорее нести меня из школы к Киди.

– Да-да, – самодовольно усмехается мисс Мёрфи. – Если ты не такая, как все, тебя бы, скорее всего, судили и признали виновной.

– Тогда Адди бы сожгли, – хихикает Эмили.

Остальные смеются, и мисс Мёрфи тоже. Я их почти не слышу. Я представляю книги, которые хочу прочесть.

– Мисс, в Джунипере казнили много женщин? – Я привстаю со стула, практически зависаю над ним.

– Точное их число нам неизвестно. – Улыбка исчезает с лица мисс Мёрфи. – Но, судя по источникам, как минимум пятьдесят, и не только в Джунипере, но и в окрестных деревнях.

Я вспоминаю, как на главной дороге, ведущей в Джунипер, случилась авария. Люди приносили цветы и фотографии жертв. Прошёл уже год, но этот мемориал до сих пор существует. Ещё я вспоминаю военный мемориал, где среди имён других погибших выбито имя моего прадедушки. Это всё, что от него осталось. Мозг стремительно показывает мне эти картинки, и из них рождается вопрос.

– А в Джунипере есть… – я пытаюсь как можно скорее подобрать нужное слово, – …памятник этим ведьмам?

– Конечно, нет. – Мисс Мёрфи качает головой и строго смотрит на меня. – Что ещё за нелепость.

– Но если погибло так много женщин…

– Достаточно. Ты уже достаточно меня перебивала.

Урок идёт дальше, а я мысленно уношусь в библиотеку. Чувствую, как Одри смотрит на меня, даже когда звенит звонок, но меня как ветром сдувает со стула.

⁂

– Что случилось, Адди? Ты, кажется, запыхалась.

– Всё хорошо, – отвечаю я мистеру Эллисону, ворвавшись в библиотеку. – Пожалуйста, дайте мне все книги о ведьмах, которые у вас есть.

– Все книги! – Мистер Эллисон смеётся, сложив руки на груди, и направляется к секции художественной литературы.

– Нет, мне нужны исторические книги о судах над ведьмами в Шотландии, – уточняю я, торопясь за ним.

– А, понял. – Мистер Эллисон отходит от полок и обводит взглядом всё помещение. – Думаю, парочку смогу найти. Вам мисс Мёрфи обо всём рассказала?

– Не обо всём, – уныло отвечаю я. – Она рассказала совсем немного.

– Если я хоть сколько-нибудь тебя знаю, – говорит мистер Эллисон, снимая с полки толстый справочник, – ты не успокоишься, пока не узнаешь абсолютно всё.

Я беру томики, которые он для меня отобрал, и сажусь за стол. Мистер Эллисон никогда надо мной не насмехается. Не закатывает глаза и не спорит. Он понимает.

– А как дела с акулами? – спрашивает он, пока я раскладываю перед собой новые книги.

– Хорошо, – отвечаю я и ставлю на стол ланчбокс. – Ни одна большая белая акула не выжила в неволе. Они почти сразу умирают.

– О. – Мистер Эллисон слегка хмурится. – Это не очень хорошо.

– Вообще-то, хорошо, – говорю я. – Из-за этого люди перестали их ловить. Белые акулы могут жить спокойно.

– Да, жить в неволе наверняка невесело.

Я качаю головой:

– Совсем невесело.

– Не забудь поесть, Адди.

Иногда я так сосредоточиваюсь на чтении, что забываю о еде. Мистер Эллисон, очевидно, это заметил.

Он не против, чтобы я обедала в библиотеке, главное – ничего не запачкать, поэтому я аккуратно жую сэндвич из серого хлеба с курицей и майонезом, не отрываясь от энциклопедии об Эдинбурге. Я читаю очередную главу, когда рядом с моим ланч-боксом оказывается другой и в поле зрения возникает чья-то фигура.

Одри.

– Ищешь информацию о судах над ведьмами? – спрашивает она. Похоже, ей и правда интересно. Просто иногда кажется, что кто-то спрашивает искренне, но на самом деле издевается. Поэтому я настороже.

– Да, – отвечаю я. – Мисс Мёрфи рассказывала недостаточно подробно. Я хочу разобраться.

– Мне жаль, что в классе такое про тебя говорили.

У неё не такой акцент, как у всех нас. Не такой резкий и колючий. Но и не такой, как у англичан, которые ведут новости по телевизору.

Я отмахиваюсь.

– Ничего. Они всё время так говорят.

Я лихорадочно переворачиваю страницу, чтобы проглотить следующую.

– Можно с тобой? Поищем вместе.

Я поднимаю взгляд и пытаюсь прочитать её лицо. Сейчас я слишком взбудоражена, чтобы маскироваться как следует. Но, кажется, она и правда хочет помочь.

– Хорошо.

Одри улыбается, открывает ланч-бокс и придвигает свой стул поближе. Мы сидим рядом и молча читаем.

Глава четвёртая

– Что мы вообще здесь делаем?

Мы с мамой, папой и Киди сидим в третьем ряду в зале дома культуры Джунипера. Люди потихоньку стекаются на собрание комитета, которое проводится раз в два месяца. Я соврала о том, во сколько оно на самом деле начинается, чтобы мы пришли пораньше. Мама с папой не слишком довольны.

Нина, чьё лицо почти скрыто вязаным шарфом, только что вошла. Взгляд у неё недоуменный. Она пробирается через весь ряд к нам и садится рядом с Киди.

– Мы здесь, – отвечает ей Киди, – потому что Адди хочет кое-что предложить.

Нина смотрит на меня, а затем перегибается к маме с папой, которые сидят с другой стороны:

– Что предложить?

– Не спрашивай. – Мама ещё не отдохнула после смены в больнице и еле сдерживает зевоту. – Адди не признаётся. Нас всех сюда загнали после ужина.

Я смотрю, как члены комитета рассаживаются, смотрят на часы и пожимают друг другу руки. Пятеро мужчин и одна женщина, все – ровесники моих бабушки и дедушки.

– Адди, – говорит Нина своим взрослым тоном, – это ведь не какая-нибудь глупость?

– Уж не глупее, чем зарабатывать разговорами о косметике на камеру, – тихо говорит Киди, не глядя ни на кого из нас.

Я довольно включена в происходящее, поэтому успеваю заметить, как на лице Нины мелькает обида, прежде чем она закатывает глаза. Мне её жаль, я не считаю, что её влог – это глупо. Мне кажется, у Нины здорово получается, и, судя по всему, многие смотрят её с удовольствием.

– Нина, это не глупо, – говорю я как можно более спокойным голосом.

– Именно так мы с мамой и хотели провести время после долгого рабочего дня, – шутит папа.

Мама смеётся. Даже я слегка улыбаюсь, хотя и волнуюсь.

Наконец все в зале расселись, и мистер Макинтош занимает место во главе стола, за которым сидят члены комитета. Я не знаю, как зовут остальных, знаю только мистера Макинтоша, потому что он работает в школе.

Собрание начинается, и я слегка разочарована тем, как долго приходится ждать, пока дело дойдёт до «инициатив». Комитет обсуждает изменения в расписании автобусов и план дорожных работ и предоставляет слово жителям деревни. И мне.

В воздух взлетают сразу несколько рук, в том числе и моя, и по залу проносится всеобщий стон. Мистер Макинтош, однако же, очень доволен тем, как много людей хотят высказаться, и указывает на сидящую в первом ряду Лизу Макларен. Она живёт через три дома от нас, и у неё трое детей. Лиза встаёт с большим достоинством.

– Для молодежи в парке нужно ввести комендантский час.

Её заявление встречают озадаченным перешёптыванием, и я слышу, как Киди глубоко вздыхает. Я смотрю на неё и улыбаюсь. Она скосила глаза к носу и сделала вид, что съезжает со стула. Нина хватает Киди за локоть и пронзает её взглядом.

– Они постоянно там околачиваются. – Лиза не дожидается разрешения продолжить. – Они курят, что-то жгут и вообще ведут себя шумно и ужасно нагло. Я предлагаю ввести комендантский час и запретить всем в возрасте от десяти до восемнадцати собираться в парке по вечерам.

– Вы что, – кричит Киди прежде, чем Нина успевает её остановить, – собираетесь вышибал у качелей поставить?

На нас неодобрительно косятся, мама с Ниной шикают на Киди, а мы с папой смеёмся.

– А смотритель пусть звонит в полицию, если кто-нибудь ошивается в парке или ведёт себя подозрительно, – добавляет Лиза, не обращая внимания на Киди и с видом хищной птицы осматривая членов комитета.

– Лиза, я думаю, что мы можем выгонять детей из парка, только если они действительно нарушают закон. – Мистер Макинтош явно смущён. – Но мы, разумеется, рассмотрим возможность усилить патрулирование парка в тёмное время суток. Кто следующий?

Лиза садится на место с выражением полного неудовлетворения на лице. Следующим встает мистер Лэрд, взгляд у него диковатый, а усы подрагивают.

– Гуси на джуниперском пруду, – гремит он, – совершенно несносны.

Слышатся несколько вздохов и пара одобрительных возгласов.

– И что вы предлагаете, Роберт? – спрашивает мистер Макинтош таким же усталым голосом, как у мамы.

– Съесть их!

– Нет. Кто следующий?

Дальше зачитывают письменное обращение священника, который убедительно просит натурщиков и натурщиц, позирующих на занятиях живописью по четвергам, не раздеваться, пока помещение не покинут прихожане.

– Ага, тогда попросите его включать отопление, – ворчит кто-то с задних рядов.

Старенькая мисс Флаэрти просит, чтобы единственную автобусную остановку в деревне перенесли подальше от банка, а потом в зале вдруг повисает тишина.

Киди подталкивает меня локтем, и я хватаюсь за эту возможность, вскакиваю и объявляю:

– Нам нужен новый памятник.

На мгновение мистер Макинтош изнурённо закрывает глаза и жестом велит мне продолжать. Я чувствую: все смотрят на меня и слушают, но отступать уже поздно.

– В Джунипере казнили за ведьмовство больше женщин, чем в любой другой деревне в южной части Шотландии. Множество женщин подверглись пыткам и умерли без единого шанса на справедливый суд. У них нет могил. Их не помнят.

Все молчат. Во рту у меня пересохло.

– И чего же ты хочешь? – спрашивает один из членов комитета. Я не могу различить оттенок его голоса.

– Памятник или мемориальную доску, чтобы увековечить тех, кто был несправедливо приговорён к смерти.

В зале по-прежнему тишина. А затем – перешёптывание.

– Не думаю, – говорит наконец мистер Макинтош, не глядя на меня, – что памятник каким-то ведьмам пойдёт деревне на пользу. У нас есть туристический потенциал, юная леди, и не хотелось бы запятнать репутацию деревни.

– Вы что, серьёзно? – Рядом со мной вдруг оказывается Киди, чей голос звучит громко и отчётливо. – Да все обожают ведьм! Нашей деревне стоило бы чем-то отличиться. В парке есть мемориальная доска, на которой написано, что здесь проезжал Красавчик принц Чарли³ с солдатами. Точнее – что он, возможно, здесь проезжал. Если этот факт заслуживает идиотской таблички и того, что об этом постоянно вспоминают, то почему не заслуживают ведьмы?

– Красавчик принц Чарли здесь проезжал! – очень обиженно выкрикивает кто-то с задних рядов.

– А вы лично видели? – кричит в ответ Киди.

Мама с Ниной шикают, чтобы она села на место.

– Я… – Из-за волнения и пересохшего горла мне трудно говорить. – Мне кажется, сэр, что это было бы правильно. Если… если бы я была одной из тех ведьм, мне бы хотелось, чтобы меня помнили.

Киди пожимает мою ладонь.

– Простите, юная леди, – качает головой мистер Макинтош. – Это прекрасно, что такая молодая особа интересуется политикой, но комитет вынужден отклонить ваше предложение.

Ещё одна дверь. Она была приоткрыта. А теперь захлопнулась.

⁂

– Адди, пусть тебе и отказали, ты сделала всё возможное. Это очень важно, – говорит папа, когда мы возвращаемся с собрания домой.

Я молчу.

– Ох, Адс. – Мама гладит меня по волосам. – Не расстраивайся. Через пару недель попытаешься снова.

– Она не расстроена. – Киди вешает пальто. – Она просто смирилась. Вот что выходит, когда с тобой постоянно обращаются как с ничтожеством.

– Так! – Голос у мамы тёмный и бурный. – Достаточно.

– Но это правда, – говорит Киди. Её лицо для меня как раскрытая книга. Она злится и расстроена. – Эта деревня застряла в Средних веках. – Она поворачивается ко мне. – Адди, я считаю, ты всё сделала потрясающе. Так спокойно держалась и так хорошо маскировалась, хотя эти дурацкие лампы мигали как сумасшедшие.

Ну конечно, Киди заметила. В конце собрания лампы на потолке то включались, то выключались, из-за этого нервы у меня искрили, а в глазах щипало. Остальных это не беспокоило. Но мне как будто тыкали в веки иголками.

Мама с папой остаются в гостиной. Киди идёт в душ, а я поднимаюсь по лестнице, как вдруг меня зовёт Нина. Я оборачиваюсь.

– Хочешь, сниму тебя в своём видео?

Я никогда об этом не думала. Нина снимает про макияж и причёски, а меня это, возможно, никогда не заинтересует. Но она неожиданно кажется такой открытой, что мне не хочется ей отказывать.

– Хорошо.

Мы садимся перед камерой, с которой Нина разговаривает как с подругой. Представляет ей меня.

– Это моя младшая сестра Адди. Она аутичная и не слишком интересуется темой бьюти. – Перед камерой Нина делает такое лицо, что я не могу его расшифровать. – Поэтому сегодня я проведу для неё экспресс-курс.

Нина придвигается ко мне и берёт расческу.

– Я быстренько тебя причешу, чтобы волосы в лицо не лезли.

Волосы у меня такие же длинные, как у Нины. Мама говорит, светло-каштановые с золотом. Нина расчёсывает меня быстро, но аккуратно. Я очень долго терпеть не могла мыть голову и расчёсываться. Не любила эти ощущения. Мама с папой уже не знали, что и делать. Но Нина всегда хорошо управлялась с волосами, она дважды в неделю мыла мне голову и заплетала французские косички.

Только она понимала, как надо.

– Адди, хочешь рассказать моим подписчикам что-нибудь об аутизме? – спрашивает Нина.

– Хм-м. – Я смотрю в объектив. – Не очень.

– Ну ладно. Так, тогда давай приступим к макияжу…

– Нина?

– Да?

– Как думаешь, у Киди всё нормально?

Нина тяжело вздыхает.

– Адди, мне придётся это вырезать, постарайся говорить только о том, что мы сейчас делаем.

– Но как ты думаешь?

– Университет – это большие перемены, – признаёт Нина, перебирая кисти. – Она будет больше уставать, выматываться.

– Ты поэтому решила не идти в универ?

Нина рассматривает многочисленные баночки с консилером.

– Адди, я вот этим зарабатываю.

Нина сильно расстраивается, когда ей говорят, что влог – не настоящая работа, поэтому я молчу. Она делает глубокий вдох, и на её лице снова появляется широкая улыбка.

– Я подберу нужный тон и нанесу консилер Адди под глаза.

И Нина приступает.

Она разговаривает и с камерой, и со мной, пока красит мои веки и щёки. Это ужасно. Очень неприятно, как будто на меня и правда нанесли краску. Но мы так близко друг к другу, и Нина такая спокойная и добрая. Я не хочу всё испортить, поэтому сижу смирно и не сопротивляюсь.

Я так рада, что она хочет побыть со мной. А остальное неважно.

Глава пятая

Я не могу думать ни о чём, кроме ведьм.

Я иду по джуниперскому лесу и представляю, что у меня есть магические силы. Я заговариваю деревья и воду. В моих больших наушниках играет музыка, и я кружусь и стимлю среди деревьев. Может, этой тропой и ходили ведьмы? Может, они пытались скрыться в лесу, чтобы их не поймали?

Киди идёт позади меня и смеется. Я делаю вид, что накладываю на неё заклятие, и она шлёпается прямо на тропинку. Я кричу от восторга.

Она встаёт, и мы идём дальше, наушники висят у меня на шее.

– Ты рассказала в универе, что ты аутичная?

– Кхм. – Киди втягивает носом воздух и любуется кронами у нас над головами. – Пока нет. Думаю, не стóит.

– Но ты же всегда говоришь, что важно не скрывать и не стесняться этого.

– Я и не стесняюсь, – говорит Киди, и я вижу, что она старательно подбирает слова. – Но в школе мне было нелегко, Адди. Меня иногда сильно травили.

– В университетах тоже бывает травля?

– Ну, вроде того. – Киди срывает с ветки лист и скручивает его в ладони. – Травят не только дети в школе. Взрослые тоже так делают.

В мои четыре года у нас была ужасная няня – это одно из моих самых ранних воспоминаний. У мамы с папой не совпадали графики, и иногда по вечерам с нами сидела миссис Крейг. Мама говорила, что выбрала её, потому что раньше миссис Крейг работала в социальной службе.

Киди тогда было столько, сколько сейчас мне, и ей приходилось трудно. Любая мелочь могла спровоцировать у неё срыв или паническую атаку. Как только мама уходила на смену, миссис Крейг менялась до неузнаваемости. Она постоянно рявкала на Киди и называла её мерзкой избалованной девчонкой. Однажды Киди не понравилась еда, которую миссис Крейг приготовила на ужин. Я помню, что мне тоже не понравилось. Даже Нина, которая всегда делала то, что велят взрослые, ковырялась в тарелке.

Когда дошло до того, что Киди больше не могла проглотить ни кусочка, миссис Крейг взбесилась. Она отшвырнула тарелку и набросилась на Киди.

И тогда в моей сестре что-то сломалось.

Она истошно завопила. Я до сих пор помню этот звук. Она кричала, плакала и колотила себя по голове, будто пытаясь выбить оттуда все слова, которыми её обзывали. Миссис Крейг, осыпая Киди ругательствами, перешла к решительным действиям и использовала свой немалый вес, чтобы усмирить её. Она прижала руки Киди к полу и наклонилась прямо к её лицу.

– Прекратите! – закричала Нина. С тех пор я больше никогда не видела её такой напуганной.

Давнишние воспоминания не всегда отчётливы, но только не это. Я могу прокрутить его как сцену из фильма. Помню всё, что тогда чувствовала, – так же живо, как и лицо Киди, перекошенное от боли и страха.

– Перестань сейчас же, ты, маленькая поганка, – прошипела миссис Крейг. Но она не казалась злой. Она казалась довольной.

Я помню то красное чувство. На меня накатила волна жара, сердце стучало так, что было больно.

Я рванулась к миссис Крейг.

Словно мчащийся поезд, я всем телом врезалась в неё и впилась зубами в мясистое плечо. Она взвыла, завизжала и отпустила Киди, чтобы освободиться от меня. Киди вся тряслась от рыданий.

Киди с Ниной говорят, что, если бы в то мгновение в дверь не постучала наша соседка Джеки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Позвонили маме с папой, а Джеки глаз не спускала с миссис Крейг.

Когда пришли родители, меня сразу увели с места происшествия. Я помню крики, но Нина закрыла мне уши. Она лежала со мной в кровати и, чтобы меня отвлечь, шептала всё, что в голову взбредёт.

Киди не выходила из своей комнаты несколько дней.

Я смотрю на сестру. Она красивая. Её длинные волосы как будто сказочные, осеннее солнце подсвечивает золотистые пряди. Эта уверенная в себе девушка – моя старшая сестра, на которую я всегда могу положиться. Не верится, что та дрожащая девочка тоже она.

Если кто-то захочет обидеть Киди, я, наверное, и сейчас покусаю этого человека.

– Расскажи мне ещё о своих ведьмах.

Она знает, что самый действенный метод – заговорить о том, чем я увлечена. Я тоже срываю с дерева лист.

– Я читаю о Мэгги, одной ведьме из Джунипера. Люди думали, что она замужем за дьяволом.

Киди хохочет:

– Что это дьявол забыл у нас в Шотландии? Для него, пожалуй, здесь холодновато.

– Люди сочиняли всякую чушь, чтобы была причина называть этих женщин ведьмами, – говорю я с горечью.

– Точно, – говорит Киди. – Так оно обычно и бывает.

– Мне кажется, Мэгги просто не знала, как отвечать. В книге, которую я читаю, о ней написано не так много. В конце концов её вынудили признаться в том, что она ведьма. Хотя это была неправда.

Киди ласково мне улыбается:

– Это и правда очень грустно. Бедная Мэгги.

– Эмили сказала, что меня объявили бы ведьмой и сожгли, – вдруг признаюсь я.

– Ну, знаешь ли, – говорит Киди решительно, – эта ваша Эмили, похоже, мерзкая девчонка. Не понимаю, что Дженна в ней нашла.

– Ну, она любит всякие девчачьи штуки больше, чем я. Они делают друг другу причёски, красят ногти и так далее. – Я сминаю свой лист. – А у меня не получается красить ногти. Дженна уговорила меня попробовать, когда ночевала у нас, и я только все пальцы измазала.

– А Дженна хоть раз соглашалась поделать что-нибудь, что хотелось тебе?

Я задумалась.

– Не знаю. Это я делала всё, что хотела она.

Киди останавливает меня и показывает на крепкое старое дерево в конце тропы, рядом с мостом через реку:

– Видишь его?

– Да.

– Некоторые люди совсем как деревья. Ветер может дуть сколько угодно, но они не сдвинутся. Будут стоять всегда.

Я смотрю на Киди. Она улыбается и кивает на лист в моей руке:

– Разожми пальцы.

Я разжимаю.

– Теперь подними вверх.

Я поднимаю руку, лист лежит у меня на ладони. Через несколько секунд налетает порыв ветра и сдувает его. Я ахаю.