Czytaj książkę: «Юля в белом пальто»

Глава 1. Запрос

Психологи обожают слово «запрос». Как будто ты пришла не к человеку, а в МФЦ, и сейчас тебе выдадут талончик и велят ждать, пока на табло загорится твой номер. Мой номер, судя по всему, не загорается лет двадцать.

— С каким запросом вы пришли? — спрашивает Ольга Николаевна и поправляет плед на коленях.

Плед бежевый, крупной вязки, специально для камеры. У всех московских психологов такой плед, его, наверное, выдают вместе с дипломом. Мол, у нас тут безопасное пространство, можно разуться. Я и так сижу в носках, один из них с дыркой на большом пальце. Безопасней некуда.

Опоздала я на одиннадцать минут. Ссылка трижды выдала «неверный идентификатор конференции». Я переписывала ее с телефона на ноутбук, а в телефоне цифры мелкие, и одна девятка там была подозрительно похожа на шестерку. Видимо, у Ольги Николаевны в ссылке ошибка. Говорить я ей ничего не стала. Пять тысяч за сессию, пусть сама разбирается со своим софтом.

Над запросом я думала три дня. Записала в заметках четыре варианта, три вычеркнула за пафос. Оставшийся произношу так, будто он только что пришел мне в голову:

— Я, кажется, выросла из своей жизни. Как из платья. Только платье было с рынка, а выросла я в основном в ширину.

Она улыбается вежливо, процента на два. Я знаю этот процент: так улыбаются шуткам, за которые им платят. Метафоры у меня всегда заходили лучше, чем я сама.

Мне тридцать девять. Я живу в городе, где самое высокое здание — торговый центр, а самое культурное событие года — его открытие. У нас есть драмтеатр, два кинотеатра, памятник Ленину и памятник шахтерам. Шахту закрыли раньше, чем поставили памятник, так что он, по сути, поминальный. Есть вокзал, с которого все уезжают, и площадь, на которой все остаются.

Я осталась. Временно. Двадцать лет как временно.

У меня есть муж Дима. Дима хороший, это первое, что про него говорят все, включая меня. Сисадмин в областной больнице. Не пьет, не бьет, не играет в танки, сам меняет смеситель и сам потом вытирает лужу. Дима как батарея: теплый, стоит в углу, вспоминаешь о нем, только когда отключают отопление. Пятнадцать лет брака, и отопление ни разу не отключали. Я до сих пор не уверена, что это комплимент.

— Вы любите мужа? — спрашивает Ольга Николаевна.

— Я его ценю, — говорю я. Формулировка взрослая, зрелая и непрошибаемая, как бетонный забор.

Квартира у нас двухкомнатная, в ипотеку. «У нас» в том смысле, что платил Дима, а я в эти годы искала себя. Поиск себя, если кто не знает, — это работа без выходных, больничных и зарплаты. Я вкладывала в семью то, что не купишь: атмосферу, разговоры, книги на полках. Ни у кого в нашем подъезде нет на полке Набокова. А у нас есть. «Аду» я, правда, так и не дочитала, но корешок красивый.

По диплому я филолог. Красный диплом, курсовая по Цветаевой, научный руководитель говорил, что у меня «чувство слова». Чувство слова у меня правда есть. С детства я умею складывать слова так, чтобы людям становилось смешно или грустно, а мне — хорошо. Мама ставила меня на табуретку читать стихи гостям. Я читала Есенина так, что тетя Валя плакала в оливье. Посуду мыть меня не просили. А если я начинала и бросала на середине, все говорили: «Ну зато как говорит!» Юлечка у нас не руками, Юлечка у нас головой.

Я рассказываю это Ольге Николаевне как стендап. Тайминг, пауза, панчлайн про оливье. Она смеется. Глаза при этом не смеются, но, может, это камера.

После университета я пять лет была «на подхвате», как это называла мама. Потом десять лет фрилансила копирайтером. Тексты для сайтов натяжных потолков, посты для стоматологий, «Десять причин выбрать наш шиномонтаж». Про шиномонтаж я писала так, что хотелось плакать, и не от красоты. Платили мало и поздно, правили много и тупо. Один заказчик однажды вычеркнул из текста слово «экзистенциальный», и я поняла, что рынок не готов.

Тогда я решила пойти во внутренние коммуникации. Логика была железная: это ведь тоже тексты, только для своих. Пишешь рассылки, сочиняешь новости, придумываешь праздники. Разница, как мне казалось, только в том, что зарплата приходит по графику.

Три года назад меня взяли в «СтройГарант». Это наш региональный застройщик: полгорода стоит на его фундаментах, вторая половина — на его обещаниях. Хозяин, Павел Игоревич, как папа римский: что сказал, то и будет. Его жена сидит в бухгалтерии, сын в отделе продаж, племянник водителем. Семейный бизнес, сто с чем-то человек. И я — внутренние коммуникации. Корпоративная газета «Наш фундамент», праздник на День строителя, поздравления с днем рождения в общем чате. Газету читают все. Ну, берут. Прорабы ставят на нее кружки, и это, если подумать, тоже вовлеченность.

Однажды Павел Игоревич сказал на планерке: «Юля у нас креативная». При всех. Я до сих пор не решила, комплимент это был или диагноз.

— И в чем сейчас сложность? — спрашивает Ольга Николаевна.

Сложность в том, что мне тесно. Я выучила эту компанию, как таблицу умножения. Знаю, кто с кем пьет, у кого когда день рождения и у какого прораба язва. Мне нужен масштаб. Федеральная корпорация, сто тысяч человек, которым никто никогда не объяснял, зачем они ходят на работу. А я объясню.

— В корпорации меня пока никто не знает, — говорю я. — Пока.

Дальше я на автомате рассказываю про Стива Джобса без высшего образования, про то, что все великие начинали поздно, и про американское исследование: у женщин после сорока открывается второе дыхание. Исследование я, честно говоря, видела в чьем-то посте, но звучит убедительно. Я слышу себя со стороны и думаю: господи, какая пошлость. И продолжаю, потому что остановиться посреди фразы еще пошлее.

В торговом центре, на втором этаже, есть витрина. Там стоит манекен в белом пальто. Шерсть с кашемиром, тридцать четыре девятьсот девяносто. Я сфотографировала ценник и хожу мимо по субботам, как в церковь. Куплю, когда получу оффер. Не раньше. Дисциплины у меня хоть отбавляй. По крайней мере, в отношении пальто.

— Чего вы хотите от нашей работы? — спрашивает Ольга Николаевна, когда до конца остается минут семь.

Хочется сказать что-то глубокое. Глубокое у меня обычно заготовлено.

— Хочу перестать себя обесценивать.

Она смотрит на меня через экран секунды три. Я успеваю пожалеть, что не накрасилась. Потом она говорит:

— Мне кажется, вы очень себя недооцениваете.

Вот за это я и плачу пять тысяч.

Нет, правда. Подругам я бы не поверила, подруги поддакивают бесплатно. А тут профессионал, московский, с пледом. И если даже профессионал видит, что я себя недооцениваю, значит, дело не во мне. Значит, во всем остальном.

Мы договариваемся на четверг. Деньги я перевожу с Диминой карты. Он сам дал мне ее «на хозяйство», а психолог — это гигиена, то есть тоже хозяйство.

Я закрываю ноутбук, выхожу на балкон и закуриваю. Внизу кто-то орет на собаку, собака орет в ответ. За стенкой Дима смотрит ролик про ремонт ванных. Он даже не спросил, как прошло.

Впрочем, я ему и не говорила, что сегодня сессия.

Из рабочих заметок О. Н. Логиновой

Сессия 1. Ю., 39 лет. Онлайн.

Опоздание 11 минут. Со слов клиентки, ошибка в ссылке. Ссылка рабочая, сегодня по ней прошли еще двое.

Запрос сформулирован как «выросла из своей жизни». Готовая формулировка, вероятно, заготовлена заранее. Реальный запрос: подтверждение.

За 50 минут Стив Джобс упомянут четыре раза. Конкретный рабочий результат упомянут один раз: корпоративную газету «берут».

Самоирония плотная, без зазоров. Смеется над собой первой, чтобы никто не успел. За каждой шуткой ни одного вывода.

Муж: «хороший», «надежный», «я его ценю». Слово «скучный» не прозвучало. Еще прозвучит.

Квартира: «у нас». Ипотеку платил муж. Сессии оплачивает тоже муж, с карты «на хозяйство».

Детство: хвалили за речь, ничего не требовали доводить до конца. Рассказывает как стендап, с таймингом. Гипотеза: слово с детства заменяет действие, и это работало, пока вокруг были зрители, которые аплодируют. Копирайтинг и внутренние коммуникации считает одной профессией. Это не так.

Собирается в корпорацию. В корпорации зрителей нет.

Вслух сказала ей: «Вы себя недооцениваете». Это правда наполовину. За вторую половину она не придет на вторую сессию.

Четверг, 19:00. Оплата прошла.

Глава 2. Оффер

Вакансии я смотрела на работе. Дома нельзя: дома Дима, а при Диме у меня все время виноватое лицо, как будто я смотрю не вакансии, а порно. На работе можно. Павел Игоревич считает, что если человек сидит перед монитором с напряженным лицом, значит, он работает. Это, кстати, единственная управленческая теория, которую я разделяю полностью.

За полгода я откликнулась на сорок две вакансии. Мне ответили четыре. Три отказа были вежливые, как открытки из ЗАГСа, а четвертое письмо было приглашением на собеседование. Федеральная корпорация, сто сорок тысяч сотрудников, «специалист по внутренним коммуникациям на период отпуска по уходу за ребенком». Удаленно.

Слово «временно» меня не смутило. Меня в этой жизни вообще все временно.

Собеседование было в зуме, и в этот раз я вошла с первого раза. Потому что попросила Диму. Дима молча открыл ссылку, молча поставил мне свет, молча ушел. Иногда я думаю, что из него вышел бы идеальный продюсер, если бы у него было хоть какое-то честолюбие.

На экране было двое. Мужчина лет пятидесяти, Игорь Валентинович, руководитель направления. Галстук, лысина, за спиной книжный шкаф, в котором стояли не книги, а грамоты. И девушка лет тридцати, Аня. Та самая, которая уходит в декрет. Живот у нее был уже такой, что камера брала его раньше лица.

Аня задавала вопросы. Короткие, неприятные, конкретные, как анализ крови.

— Как вы измеряете эффективность внутренних коммуникаций?

Я рассказала про газету. Про то, что ее берут все. Про День строителя, после которого прораб Михалыч впервые за двенадцать лет сказал вслух слово «спасибо», правда, не мне, а повару.

— Понятно, — сказала Аня. — А в цифрах?

В цифрах у меня есть только возраст и размер одежды, и ни то ни другое я не собиралась ей называть.

— Знаете, — сказала я, — я считаю, что главное в коммуникациях невозможно измерить. Атмосферу не посчитаешь в эксельке.

Аня что-то записала. Я была уверена, что слово «атмосфера».

Потом она спросила, как я буду выстраивать работу со спикерами, если у меня нет полномочий им ничего поручать. Я сказала, что умею находить подход к людям. Она спросила, как именно. Я рассказала про Михалыча. Она снова что-то записала. Мне показалось, что ей просто тяжело: тридцать лет, восьмой месяц, отеки, в голове пеленки. Женщине в таком состоянии трудно оценить чужой потенциал. Я ее даже пожалела. Про себя. Вслух я была очень профессиональна.

Игорь Валентинович за все собеседование задал один вопрос:

— А вам сколько лет, простите?

— Тридцать девять.

— Это хорошо, — сказал он. — Человек с опытом. Молодые сейчас, знаете… Ну, неважно.

Он посмотрел в телефон и улыбнулся телефону, а не мне. Потом сказал, что я им подхожу, что Аня мне все передаст, а сам он, если что, на связи. «Ну, какое-то время», — добавил он и посмотрел на свои грамоты с таким выражением, с каким смотрят на вещи, которые уже упаковывают в коробки.

Тестовое задание я делала три дня. Нужно было написать приветственное письмо для новых сотрудников. Я написала эссе. Там была цитата из Экзюпери, метафора корабля и абзац о том, что каждый из нас — нота в симфонии корпорации. Девять тысяч знаков с пробелами. Аня ответила через час: «Много, но живо». Я перечитала ее ответ раз десять. «Живо» — это когда в тексте чувствуется человек. «Много» — это просто зависть к человеку, у которого есть что сказать.

Через неделю пришел оффер. Ведущий специалист. В корпоративной вертикали, если вы не знаете, это почти руководитель. Ну, в пятом грейде из одиннадцати. Ну, почти середина. Но почти середина федеральной корпорации — это вам не вершина регионального застройщика. Зарплата больше моей нынешней в полтора раза. Дима, когда услышал цифру, сказал: «Нормально». Только это. «Нормально». Я тогда подумала, что человек, который говорит «нормально» про главное событие в жизни жены, просто не умеет радоваться. А может, не хочет. Мужчины вообще плохо переносят, когда женщина начинает зарабатывать.

Из «СтройГаранта» я уходила как Ахматова из Царского Села. Написала заявление от руки, хотя можно было в электронке. Зашла к Павлу Игоревичу без записи. Сказала, что ухожу в федеральную корпорацию, что благодарна за все, что здесь я выросла, но выросла настолько, что здесь мне больше не поместиться.

Я готовилась, что он будет уговаривать. Предложит прибавку. Может быть, даже обидится, хлопнет дверью, скажет что-нибудь про неблагодарность. Я заготовила на этот случай ответ про птиц, которых нельзя держать в клетке.

Павел Игоревич подписал заявление и сказал:

— Ну, удачи. Газету кому передашь?

Газету я передала Свете из отдела продаж. Света ни разу в жизни не написала ничего длиннее сообщения в вотсапе. Через месяц я узнала, что прорабы по-прежнему ставят на газету кружки. Никто не заметил разницы. Это многое говорит о прорабах.

В субботу я поехала в «Галерею». Пальто все еще висело на угловом манекене — шерсть, кашемир, ценник, похожий на номер телефона. Девочка-консультант с идеальными бровями мазнула по мне профессиональным взглядом сверху вниз — оценивала, стоит ли подходить.

На мне оно, конечно, село не так. В примерочной был безжалостный верхний свет, который подчеркнул и складку над джинсами, и то, что эту неделю я почти не спала. Но я затянула пояс, выпрямилась, насколько смогла, и заставила себя поверить, что этот силуэт в зеркале — теперь я. Человек с окладом в полтора раза выше прежнего. Почти Москва.

Оплатила долями: четыре платежа по восемь семьсот пятьдесят. Это не кредит. Это финансовое планирование.

Дома Дима спросил:

— Не маркое?

Я даже не стала отвечать. Есть вопросы, которые говорят о человеке больше, чем ответы.

Из блога Юли, 1 140 подписчиков

Ну что, котики. Сорок без одного, и я начинаю жизнь с понедельника. Буквально.

Три года я была голосом маленькой стройки в маленьком городе. Писала газету, которую читали прорабы (между нами: подкладывали под кружки, но это тоже форма любви). Устраивала праздники для людей, которые говорят «спасибо» раз в двенадцать лет. Я выросла. Я выросла из этого фундамента, как бамбук из бетона.

С понедельника я ведущий специалист по внутренним коммуникациям в федеральной корпорации. Сто сорок тысяч человек. Сто сорок тысяч историй, которые никто никогда не рассказал. Я расскажу.

Название компании не скажу. В корпорациях за лишние слова, говорят, увольняют, а я пока не готова к такому повороту сюжета.

P. S. Да, я купила белое пальто. Да, в нашем городе. Да, я знаю, что у нас нет асфальта. Женщина в белом пальто не ходит по асфальту. Она над ним парит.

Из рабочих заметок О. Н. Логиновой

Сессия 4. Ю., 39 лет.

Получила оффер: декретная ставка, пятый грейд из одиннадцати. Называет его «почти руководитель».

Про собеседование: интервьюер задавала вопросы про метрики. Клиентка считает, что та завидует. Руководитель, со слов клиентки, «скоро уходит» — сказано между делом, значения она этому не придает.

Купила пальто. Говорила о нем одиннадцать минут. О будущих обязанностях — четыре.

Сказала ей: «Вы заслужили этот шаг». Это правда. Шаг она заслужила. Следующий шаг — вопрос.

Четверг, 19:00.

Глава 3. Доступы

В корпорацию нельзя просто войти. Сначала ты должна доказать, что ты существуешь.

Мне прислали письмо с логином, временным паролем и инструкцией на шести страницах. Инструкцию я пролистала: я филолог, я понимаю тексты с первого абзаца. Первый абзац был про безопасность. Дальше, судя по всему, тоже.

Временный пароль выглядел так, будто его придумал человек, который ненавидит людей. Двенадцать символов, заглавные, строчные, цифры и какая-то закорючка, похожая на запятую, которая упала с лестницы. Я ввела его. Система сказала, что пароль неверный. Я ввела еще раз. Система сказала то же самое, но, как мне показалось, с раздражением.

На пятый раз учетку заблокировали.

Я написала в техподдержку. Через сорок минут мне ответил живой человек по имени Тимур. Тимур спросил, правильно ли я ввожу логин. Я ответила, что я взрослый человек с высшим образованием и логин свой ввести в состоянии. Тимур попросил скриншот. На скриншоте в логине вместо «yu.» было «yu,», запятая вместо точки. Тимур ничего не сказал, просто разблокировал учетку и прислал новый временный пароль. Я считаю, что он сделал это с подтекстом.

Новый пароль я ввела с третьего раза. Потом система попросила придумать свой. Свой я придумала красивый, со смыслом: девичья фамилия бабушки, год окончания школы и восклицательный знак. Система сказала, что такой пароль не безопасный, потому что находится в базе слитых паролей. Я ни разу в жизни не была в этой системе. Кто-то в корпорации из ста сорока тысяч человек тоже окончил школу в том же году и тоже любил свою бабушку. Это меня, честно говоря, тронуло.

Через два дня я поняла, что нового пароля не помню. Браузер его запомнил, я нажимала «сохранить». Но браузер был дома, на компьютере. А я в тот день работала из кафе, с ноутбука, потому что дома Дима проводил совещания по работе и громко говорил слово «сервер». Я написала Тимуру и спросила, где на сервере можно посмотреть мой пароль, который сохранился у меня в браузере. Тимур ответил одним словом: «Нигде». Без смайлика. Мужчины в айти не умеют в коммуникацию, это известно.

Аня передавала мне дела три недели. Каждый день созвон по часу. Она шла по списку, как по анамнезу: процесс, ответственный, сроки, где лежат шаблоны. Записывала встречи на видео. Объясняла, как прогонять записи через нейросеть, чтобы получать расшифровку и потом задавать ей вопросы. Скинула папку. В папке было сто сорок файлов, разложенных по подпапкам с названиями вроде «Дайджест_шаблон_v4_ФИНАЛ» и «Спикеры_контакты_актуально». Я посмотрела на папку и почувствовала то, что, наверное, чувствует человек, которому вручили ключи от квартиры, а квартира — это Эрмитаж.

Нейросетью я не воспользовалась ни разу. Мне кажется, текст, который пережевала машина, теряет живое. Видео я тоже не пересматривала. Зачем, если Аня рядом и можно спросить.

Аня рядом была не всегда.

— Юля, это есть в записи от вторника, — говорила она.

— Юля, шаблон лежит в папке «Рассылки».

— Юля, я это объясняла в понедельник, давайте я еще раз расскажу завтра, но коротко.

«Давайте я еще раз, но коротко». Вы слышите интонацию? Я — да. Так говорят с ребенком, который в третий раз уронил ложку. У Ани вообще была эта манера: вроде вежливо, вроде на «вы», а ощущение, что тебя отчитали. Я понимаю, гормоны. Восьмой месяц переходил в девятый. Но я-то в этом не виновата.

По четвергам я рассказывала Ольге Николаевне, как на меня каждый день наезжают. Ольга Николаевна кивала и говорила, что адаптация — это всегда стресс.

В корпорации все люди похожи друг на друга. Это не метафора, это наблюдение. У всех одинаковые аватарки в одинаковых рубашках на одинаковом сером фоне, и все называются Вадимами, Павлами и Дмитриями. На второй неделе мне нужно было попросить у Вадима Сорокина цифры для новости. Я написала Павлу Строкину. Павел Строкин ответил: «Добрый день. Это не ко мне». И все. Ни «к кому», ни «чем могу помочь», ни «рады видеть вас в команде». Я написала Ане, что меня обхамили. Аня ответила: «Вам нужен Вадим Сорокин, не Павел Строкин. Павел из закупок». Без смайлика. Я начала подозревать, что смайлики в корпорации запрещены приказом.

Первое настоящее задание мне дали на третьей неделе. Игорь Валентинович уходил из компании. Тихо, без скандала, «по собственному, в связи с переходом». Нужно было написать прощальную новость от его имени на внутренний портал.

Так я узнала, что человек, который меня нанимал, через месяц после этого уходит. А женщина, которая меня учила, через неделю рожает. Получалось, что в этой корпорации меня ждали ровно два человека, и оба уже стояли одной ногой в дверях. Я тогда подумала: какое совпадение. И, как обычно, придумала красивую формулировку: «Меня взяли, чтобы передать эстафету». Мне понравилось. Я записала ее в заметки, для блога.

Новость я писала два дня. Там был образ капитана, который сходит на берег, но оставляет корабль в надежных руках. Там была цитата из Бродского. Там было слово «экзистенциальный» — на этот раз никто не мог его вычеркнуть.

Игорь Валентинович прочитал и ответил: «Юля, спасибо, но давайте покороче и без Бродского. Я просто ухожу на другую работу». Сократил сам, до четырех абзацев. Опубликовали. Под новостью сорок человек поставили сердечко.

Под моим вариантом, я уверена, было бы двести.

В пятницу Аня устроила последний созвон. Она сидела дома, на фоне стояла детская кроватка, еще в пленке. Лицо у Ани было серое, как будто она не спала с самого лета.

— Юля, — сказала она. — Я ухожу. Все, что я знаю, в папке и в записях. Вот контакты людей, которые помогут, если что. Дальше вы сами.

— А если я не разберусь? — спросила я. Не всерьез. Риторически. Чтобы она сказала: «Да что вы, конечно, разберетесь».

Аня помолчала.

— Значит, не разберетесь, — сказала она. — Извините. Я правда сделала для вас все, что могла.

И отключилась.

Я сидела перед черным экраном и думала: вот она, корпоративная культура. Вот как здесь обращаются с людьми. Человек пришел к ним с открытым сердцем, с опытом, с чувством слова. А ему: «Дальше вы сами».

Я встала, сходила на балкон, покурила. Вернулась. В почте было тридцать два непрочитанных письма. Я закрыла ноутбук и открыла вакансии на телефоне.

Не потому что собиралась уходить. Просто посмотреть, что вообще есть на рынке. Взрослый человек должен понимать свою рыночную стоимость.

Из рабочих заметок О. Н. Логиновой

Сессия 7. Ю., 39 лет.

Три недели в корпорации. Ключевые слова сессии: «наезжают», «обхамили», «никто не помогает».

По ее же рассказу: предшественница три недели ежедневно проводила созвоны, записывала их на видео, передала папку со ста сорока файлами и список контактов. Клиентка не пересматривала записи и не открывала папку. Считает, что ей не помогли.

Ошибки в логине, адресате и пароле описывает как ошибки системы, коллег и техподдержки. Ни одна не описана как своя.

Нанимавший руководитель уходит, предшественница в декрете. Клиентка назвала это «передать эстафету». На деле эстафету некому передавать и некому принимать. Ей никто не сказал, что ее взяли, потому что всем было все равно. Я тоже не скажу.

Сказала ей: «Адаптация — это всегда стресс». Это правда. Это также самое дешевое, что можно было сказать.

Личное, не для карты. Сегодня снова письмо от моего бывшего руководителя клиники: «Оля, вернешься?» Не вернусь.

Четверг, 19:00.