Czytaj książkę: «Сашенька...»

— Стройтесь! Что плетётесь, как пленные румыны в сорок третьем! Шевелитесь! — голос Михайловой резанул сырость, привычный, без злобы, будто просто держал этот день от распада.

Ветер тёр по коже, как наждачная бумага, не давая ни секунды передышки: пробирался под воротники, шевелил края платков, заставлял втягивать головы в плечи. По периметру двора зечки стояли сплошной усталой линией — не строем, а живой изгородью из согнутых спин и опущенных глаз. Они держались так близко друг к другу не ради дисциплины — просто рядом было чуть теплее, чуть тише.

А в центре, ровно посреди этого серого прямоугольника, стоял Сашенька. В левой руке — пачка карточек, потрёпанных, с загнутыми уголками. Надзиратель читала фамилии, и по двору тут же прокатывалось гулкое эхо — женщины выкрикивали свои имена так, будто вбивали в воздух своё право быть учтёнными:

— Латышева! — Александра Николаевна! — голос прозвучал твёрдо, хоть и с хрипотцой, будто каждое слово приходилось выталкивать сквозь холод.

— Цой! — Баина Геннадьевна! — чуть резче, будто хотела, чтобы этот звук не утонул в ветре.

Карточку переворачивали, и Сашенька спокойно укладывал её вниз стопки. Без спешки, без лишних движений — будто сам этот ритм перекладывания не давал дню рассыпаться.

Света и Лиза стояли рядом. Света, будто между делом, тихо бросила:

— Опять он этот пистолетик крутит. Видела? В пальцах вертит, будто без него стоять не может.

Лиза чуть наклонила голову, всматриваясь сквозь морось:

— Говорят, от родителей остался. Единственная вещь, что не отобрали.

— Ну да, — хмыкнула Света. — А ещё болтают, будто он из тех румын, что тут в войну сидели. Потомок, мол.