Czytaj książkę: «Девять дней начала света»

Посвящаю эту историю

памяти моей бабушки,

которая однажды сказала мне,

что Бог – это Солнце.

Первый день начала света

Впервые отец заговорил со мной о замужестве за девять дней до моего совершеннолетия. Я, конечно, восприняла это как его желание поскорее избавиться от неполноценной дочери, что и не преминула тут же озвучить. В итоге мы пустились во взаимные обвинения и наговорили друг другу много лишнего.

А ведь, как говорится, ничто не предвещало.

С утра отец через домработницу Татьяну попросил меня спуститься в столовую к завтраку. Это само по себе уже было странно, поскольку мы никогда не завтракали вместе и даже никогда не завтракали в столовой. Отец делал это у себя в кабинете за работой, а я пила кофе в постели. Поэтому неожиданное предложение встревожило и раздосадовало меня – я решила, что родитель опять заведёт разговор о протезах, и в столовую вкатилась уже ощетинившаяся, как дикобраз.

Но речь пошла о другом.

– Скоро твой день рождения, – отец кивнул на один из стульев, предлагая мне присоединиться к нему за столом.

Домработница Татьяна уже принесла для нас кофейник, сахар и сливки, а судя по доносящимся из кухни ароматам, скоро ко всему этому должна была подоспеть свежая выпечка. Есть мне не хотелось, кофе я бы предпочла выпить в одиночестве, и точно не в сияющей хрусталём и мрамором стерильно чистой столовой, которая напоминала мне операционную, пробуждая в душе самые неприятные ассоциации.

– Тебе исполняется восемнадцать лет, – продолжил отец и поднялся, явно намереваясь помочь мне пересесть на стул, но я быстро сказала:

– Не надо, я так.

И осталась в кресле.

Он, как ни странно, настаивать не стал, лишь поджал губы.

Имя моего родителя было кошачьим. Но кошачьим не ласково, а грозно, так что желающих подшучивать над этим не находилось. Лев Тимофеевич Кошурин. Я уродилась его последним и поздним ребёнком, и к моим восемнадцати годам отцу уже перевалило за шестьдесят, однако на здоровье он не жаловался. А вот характер Льва Тимофеевича с годами портился на глазах. Отец легко выходил из себя, резко краснел, на лбу вздувалась лиловая вена, и горе тому, кто в такие моменты не успевал убраться подальше. Однако я к отцовской вспыльчивости давно привыкла и благополучно пропускала его рычание мимо ушей.

Татьяна принесла корзинку с горячими круассанами, поставила на заранее приготовленную салфетку, и вышла из столовой, подчёркнуто плотно прикрыв за собой дверь.

Под непонятным взглядом отца я въехала за стол, раздвинув инвалидным креслом тяжёлые стулья с высокими спинками, и потянулась за кофейником. В торжественной тишине огромной столовой мы налили себе по чашке кофе и пригубили его. Я ждала начала разговора, ради которого была выдернута из постели, но отец почему-то медлил. За приоткрытым окном чирикали воробьи, а поодаль раздавалось мерное “вжик-вжик” ножниц Юсика, подстригающего кусты, вскоре готовящиеся распуститься первой нежной зеленью. Я подумала, что после завтрака обязательно отправляюсь в сад, пусть даже рассветная ясность неба окажется обманчивой и снаружи меня встретит почти зимняя свежесть апрельского утра. Зато скоро солнце поднимется выше и можно будет подставить под его лучи лицо, ставшее совсем бледным за долгие зимние месяцы. Может быть, у меня на носу даже появятся несколько золотистых веснушек, совсем как в детстве.

Тогда я ещё не знала, что это был последний день, когда мы радовались своему светилу, а не боялись его.

– Скоро твой день рождения, – второй раз сказал отец, так и не дождавшись от меня вопросов, – Ты уже подумала кого пригласишь?

Круассан, который я как раз поднесла ко рту, так и не был надкушен. Вместо этого мы с отцом молча таращились друг на друга несколько томительно медленных секунд. Он снова ждал моих вопросов, а я пыталась понять, что всё это значит. Мои дня рождения не отмечались уже четыре года, и я не собиралась менять это, о чём отец, разумеется, не мог не догадываться.

– Никого не приглашу, – наконец ответила я, возвращая круассан в корзинку, – Ты же знаешь, что мне некого приглашать.

Это была не совсем правда. Я собиралась пригласить Юсика и провести с ним уютный вечер в нашем домашнем кинотеатре. Для этого уже присмотрела две шикарные космооперы, отыскала в меню ближайшего ресторана гигантский сет роллов, и даже уговорила Татьяну раздобыть из погреба бутылку французского вина, не слишком давнего года выпуска, чтобы покража с меньшей вероятностью была когда-нибудь обнаружена. Отцу об этих планах я рассказывать, конечно, не собиралась, но как выяснилось минутой позже, у него на мой день рождения планы тоже были и они кардинально отличались от моих.

– Всё-таки восемнадцать лет бывают один раз в жизни, – сухо заметил он, барабаня пальцами по мраморной столешнице, – Ты становишься взрослым человеком, это стоит отметить.

– Семнадцать лет тоже бывают один раз в жизни. И девятнадцать. И двадцать. И…

– Не кривляйся! – повысил голос отец. Его шея над безупречно белым воротником рубашки покраснела, но он совладал с раздражением и лишь с укоризной посмотрел в мои невинно вытаращенные глаза.

Терпеливо повторил:

– Ты становишься взрослым человеком. И это накладывает на тебя некоторые обязательства. Например, умение вести светскую жизнь, общаться с людьми своего круга.

– Это обязательства твоей дочери, а вовсе не каждого взрослого человека, – возразила я.

Отец пропустил этот слабый протест мимо ушей и продолжил развивать свою мысль. Его тон стал привычно деловым и сухим, он больше не притворялся будто его интересует моё мнение.

– Я хочу устроить праздник, на который мы пригласим семьи моих друзей и деловых партнёров. У многих из них есть дети плюс-минус твоего возраста, вам будет полезно познакомиться. Заведёшь подруг, а может быть, и кого более близкого, а?

Отец игриво подмигнул, и это так не шло его лицу, редко выражавшему какие-либо эмоции, что я неловко отвела глаза, словно увидела нечто непристойное.

– Это что же, ты мне смотрины решил устроить? Потенциальных женихов пригласишь?

– А почему нет? – отец не смутился, – Или ты намерена до старости пялиться на небо в своём аквариуме?

Аквариумом отец пренебрежительно называл нашу с Юсиком уникальную обсерваторию. А о таком занятии как “пялиться на небо”, менее приземлённые люди обычно говорили: “увлекаться астрономией”. Но где астрономия, а где политика и бизнес, в парадигме которых он привык мыслить?

– Пап, – я опустила глаза и теперь смотрела туда, где у здорового человека находились бы колени, – Ты же прекрасно знаешь, что если кто-то и захочет на мне жениться, то только потому, что я твоя дочь.

– Чушь! – преувеличенно возмущённым тоном воскликнул отец, – Ты умна и красива, у тебя есть всё для того, чтобы любой был счастлив видеть рядом такую девушку!

– Всё, кроме ног… – ответила я так тихо, что думала, отец и не услышит, но он услышал. А может быть, прочитал по губам – его род деятельности и жизненный опыт способствовали такому навыку.

– Опять двадцать пять! – отцовский кулак грохнул по столу так, что взволновался недопитый кофе в наших чашках, – Хватит раздувать трагедию из своей… особенности!

– Ты хотел сказать – из моей инвалидности? – безжалостно уточнила я, – Но я же ничего не раздула. Ног и правда нет.

– Если бы ты не была такой упрямой ослицей и согласилась на протезы, никто бы этого и не заметил!

Вместо ответа я вытянула губы трубочкой и задудела мелодию главной музыкальной темы из старого фильма “Терминатор”. Этот приём был взят мной на вооружение три года назад, когда отец впервые заговорил о протезах, потому что протезы эти больше всего походили на оторванные ноги робота из вышеупомянутого фильма, вызывали у меня истеричное хихиканье, и, разумеется, я не хотела видеть эти жуткие механические ходули там, где раньше были мои ладные стройные ножки. Тем более что привыкание к таким девайсам оказалось бы делом не скорым и болезненным.

Но в этот раз приём не сработал. Отец не стал, как обычно, орать: “Ну и чёрт с тобой, оставайся в кресле!”, а посмотрел на меня печально, почти смиренно.

– Взросление не прибавило тебе мозгов, – заметил он, дождавшись, когда я перестану мычать известную всему миру мелодию, – Зря я назвал тебя умной.

– Красивой тоже зря назвал, – мстительно отозвалась я, – И протезы мне красоты точно не добавят.

Наконец-то отца проняло: его шея снова начала краснеть, на лбу обозначилась знакомая вена.

Одновременно с испугом и облегчением я ждала привычных воплей и ругани, которые положили бы конец нашему неудавшемуся совместному завтраку, но родитель и теперь совладал с собой. А это уже настораживало, ведь обычно он считал нужным контролировать свой буйный нрав лишь тогда, когда ему что-то действительно было нужно, когда удачный результат переговоров оказывался для него важнее возможности выпустить пар.

– Юля, я серьёзно. Пришла пора что-то менять. Ты же не собираешься всю жизнь так и проторчать в своём аквариуме, как безмозглая рыба? Тебе в равной степени доступно всё то, что и остальным… – отец осёкся и снова грохнул кулаком по столу, но на этот раз не зло, а азартно, – Да нет же! Больше! Тебе доступно гораздо больше! Миллионы людей по всему миру поменялись бы с тобой местами, будь у них такой выбор! Да, они поменяли бы свои бесполезные ноги на те возможности и средства, которыми располагает наша семья! А ты только ноешь!

– Когда это я ныла?!

– Да всегда! Протезы тебе не нужны, общаться ты ни с кем не желаешь, учиться не хочешь!

– Я хочу учиться!

– Чему?! Звёздочки считать?! Так это баловство! Оно может остаться твоим хобби, раз уж так нравится, но профессию нужно получить настоящую! И да, о будущей семье тоже пора подумать! Я не говорю, что ты должна как можно скорее выйти замуж, я хочу лишь, чтобы ты начинала рассматривать такую возможность в будущем. И общаться со своими ровесниками, с молодыми людьми нашего круга.

– Папа, – я внимательно всмотрелась в лицо отца, в его покрасневшие от лопнувших сосудов глаза, в глубокие морщины, в упрямо сжатые губы, которые так редко улыбались, – А тебе самому разве не будет обидно?

– Обидно? – он малость обмяк от неожиданности, – За что обидно?

– Ну, за то, что все эти молодые люди станут общаться со мной только потому, что это сулит им полезные связи? Что один из них однажды начнёт притворяться, будто любит меня, после того, как его папа скажет, что так нужно для их семьи? И что, если я всё-таки выйду за него замуж, то моим рогам будут завидовать все лоси на свете?

Отец тоже внимательно и долго смотрел на меня. Потом покачал головой и усмехнулся.

– Какой же ты ещё ребёнок… Правда думаешь, что, будь у тебя ноги на месте, вышло бы иначе? Что женился бы на тебе прекрасный принц по любви и оставался верным до конца дней своих? Что мои деньги и моё положение не играли бы во всём этом никакой роли?

Я почувствовала что краснею. А ведь он прав. Почти.

– Играли бы, конечно. Но тогда моему мужу хотя бы не было противно ложиться со мной в постель.

Покраснел и отец. Не от смущения конечно, а от подступающей ярости. Я снова ждала, что сейчас он взорвётся, тем самым положив конец нашему мучительному диалогу, но мои надежды не оправдались и на этот раз.

Лев Тимофеевич отвёл глаза в сторону и протёр лицо большими грубыми ладонями. Сказал, не глядя на меня:

– Ты словно бравируешь своей… особенностью.

– Инвалидностью, – безжалостно поправила я.

Он не стал спорить.

– Ну пусть инвалидностью, раз тебе так больше нравится. Ведь нравится же? Я и раньше знал, что есть люди, которые свои болячки несут над собой, как знамя, но не думал, что моя дочь окажется из таких. Или у тебя было недостаточно времени для того, чтобы свыкнуться с этим?

Я нервно дёрнула щекой.

– Ты правда думаешь, что с этим можно свыкнуться?

– Не думаю, а знаю. Не ты первая, не ты последняя. И далеко не самая несчастная. Так что, может, хватит смаковать свою беду? А то ведь и впрямь не заметишь, как жизнь пролетит, а ты так и будешь сидеть в своём аквариуме. Или с сопливым мигрантом в итоге снюхаешься. Думаешь, он просто так вокруг тебя вертится?

Две темы в общении с отцом неизменно выводили меня из себя. Когда он заговаривал о протезах и когда задевал нашу дружбу с Юсиком. Но если у отца от подступающей ярости багровела шея, то у меня краснел и набухал нос, как будто я собираюсь зареветь. Иногда и ревела, чего уж там. Но не сегодня. В конце концов, мне и правда уже почти восемнадцать лет, и пора оставить подростковые закидоны в прошлом. Поэтому я сдержала бессильную злость и даже нашла в себе силы усмехнуться:

– Юсику пятнадцать лет. А мне через девять дней восемнадцать. Так что не снюхаюсь – меня посадят.

– Ему не всегда будет пятнадцать! – мгновенно отреагировал отец, – Он тоже взрослеет. И если ты думаешь, что однажды ему не захочется воспользоваться своей близостью к тебе, то ты ещё глупее, чем показала себя до этого.

Я хотела ответить, что Юсик не такой, но говорить об этом отцу было бы так же бесполезно, как и чревато. Любое упоминание о нашей дружбе он воспринимал с показным неудовольствием, так что если эта тема и всплывала между нами, я всегда старалась как можно быстрее её закрыть.

Но сейчас этому помешали внешние обстоятельства. А точнее сам Юсик, голос которого внезапно донёсся с улицы. Очень громко и близко, так что мы с отцом вздрогнули, а потом уставились друг на друга, словно не веря собственным ушам.

– Юля! Юляаа! – крик летел с левого торца дома, от чёрного входа. Чёрным входом отец никогда не пользовался, поэтому обычно Юсик заходил именно через него. Шмыгал на цыпочках серым мышонком. И никогда, ни разу в жизни не звал меня вот так во всеуслышание, громким криком. Поэтому сейчас я испугалась. Что-то было в его голосе. Что-то помимо нервного возбуждения. Страх?

– Юсик зовёт! – быстро сказала я отцу, кладя ладонь на откидной пульт инвалидного кресла, – Я пойду!

Кресло подо мной ожило, заурчало, через ортопедическое сидение в тело передалась мягкая вибрация. Я двинула его назад из-за стола, чуть не сбила второпях один из тяжёлых стульев с высокой спинкой и покатила к дверям, прежде чем отец успел меня остановить.

Уже на пороге услышала его угрожающе спокойный голос:

– Надо ли понимать, что от моего предложения ты отказываешься?

– От какого предложения? – я не пыталась снова выбесить родителя, я на самом деле уже забыла о предмете нашего разговора, настолько встревожило меня необычное поведение Юсика и та неподдельная тревога на грани паники, что прозвучала в его голосе, – А… ты про мой день рождения?

Шея отца уже была багровой, но ответил он ровно:

– Да, но если для тебя это так незначительно, что ты не считаешь нужным помнить о нашем разговоре более минуты, то твой ответ мне уже не нужен.

– Прости, пап, – искренне сказала я, заставляя кресло протиснуться в дверной проём. Не в тот широкий, ведущий из столовой в холл, а в другой – выходящий в коридор, к чёрной лестнице, – Но мне это правда не нужно. Давай как-нибудь в другой раз.

Не знаю, хотел ли отец сказать что-то ещё, но я уже покинула столовую и, прибавив скорости, двигалась по узкому коридору к выходу в сад.

Юсик ждал меня, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу за стеклянной дверью. Открыл её при моём приближении.

– Ты чего орёшь? – шёпотом, хоть отец и не мог нас здесь услышать, спросила я, – Позвонить не мог?

– Я звонил, – Юсик развёл руками, кажется, и сам смущённый своими недавними воплями, – Ты не отвечаешь.

Ах да, айфон остался на прикроватной тумбочке, когда я спешила вниз, встревоженная тем, что отец внезапно возжелал разделить со мной завтрак.

– Ну и подождал бы немного. Мы с папой…

Юсик не дослушал, что тоже было совсем на него не похоже и от этого очень странно, если не сказать пугающе.

– Ты оказалась права! – выпалил он, тыча пальцем куда-то в сторону в вверх. Я проследила взглядом в направлении этого жеста, но увидела только бледное утреннее небо над садовыми кронами.

– Что…

– Они и правда будут! Вспышки на Солнце! НАСА только что опубликовали доклад о небывалой солнечной активности! И она растёт, понимаешь? Всё время растёт! Намечается что-то невероятное!

Я не удивилась, потому что ждала этой новости, ведь мне уже было известно то, о чём НАСА сочли нужным сообщить миру только сегодня. А ещё я своими глазами видела пятна на Солнце и знала, что они предвещают.

Коротко бросила Юсику:

– Идём! – и переключила кресло на задний ход.

Он поспешил за мной.

В нашем в доме три этажа, и на них ведут две лестницы. Одна широкая, выстланная ковролином, парадная. И вторая, со стороны чёрного хода, которой и пользуемся мы с Юсиком, но только тогда, когда этого не видит отец. Потому что на каждой площадке парадной лестницы установлены механические подъёмники для моего кресла, а на второй – нет. Когда мы поднимаемся по второй лестнице, Юсик берёт меня на руки и тащит наверх, прыгая через ступеньку. Для своих пятнадцати лет он парень рослый и сильный, чему способствуют регулярные занятия в спортзале, а я, пусть и старше его на целых 3 года (а в юности это ощутимая разница!), от природы тщедушна и миниатюрна, да и потеря ног веса мне тоже не добавила, так что Юсику не тяжело. Кресло в таком случае остаётся внизу, у подножия лестницы, но это не проблема, потому что на втором этаже есть второе, точно такое же, а в обсерватории третье, компактное и лёгкое, без электропривода, приводящееся в движение по старинке, руками. И, наконец, четвёртое, которое даже не кресло, а почти квадроцикл, с рулём и четырьмя колёсами, предназначенное для прогулок по дорожкам нашего огромного сада, – под навесом снаружи. Всё потому, что отец, поняв, что я тверда в своём намерении отказаться от протезов, компенсировал это приобретением инвалидных колясок на все случаи жизни. И, разумеется, в самом высоком ценовом диапазоне.

Докатив до чёрной лестницы, я затормозила и привычно вскинула вверх руки, давая Юсику возможность поудобнее подхватить меня подмышки. Он этой возможностью воспользовался, и я взлетела над ступенями, которые сразу понеслись подо мной вниз и назад.

На втором этаже, напуганная нашим стремительным подъёмом, шарахнулась в сторону домработница Татьяна.

– Доброе утро, тёть Тань! – на ходу поздоровался Юсик, но сердитый ответ долетел до нас уже только на площадке третьего этажа.

– Шеи свернёте же, олухи!

Она ворчала что-то ещё, но мы не боялись, что Татьяна расскажет отцу о слишком вольном обращении несовершеннолетнего садовника с его единственной дочерью. Домработница была нашим другом, насколько это, конечно, возможно при разнице в возрасте более чем в тридцать лет.

На третьем этаже никто не жил. Здесь располагались гостевые спальни, пустая оранжерея, парочка просторных гардеробных, и ещё крохотная комнатка, бывшая когда-то не то кладовой, не то помещением под так и не появившийся там санузел. Теперь же в ней не было ничего, кроме лестницы в надстройку, которую отец называл моим аквариумом, а я и Юсик – нашей обсерваторией.

История появления обсерватории, со стороны выглядевшей как вздувшийся на крыше дома мыльный пузырь, который, по жалобам отца испортил всю продуманную архитектуру здания, началась пять лет назад, примерно через год после моей встречи с Великим Червём.

Тогда мне уже исполнилось четырнадцать лет, а отец наконец перестал таскать меня по светилам медицины со всего света, будто надеялся, что найдётся в каком-нибудь затерянном уголке Земли добрый доктор Айболит, который пришьёт мне новые ножки, чтобы я опять побежала по дорожке. Не нашёлся. И Лев Тимофеевич сдался, отступил, признал свою беспомощность, возможно, впервые в жизни. Я вернулась в наш дом, который к тому моменту уже был оборудован механическими подъёмниками на лестницах, поручнями в санузлах, и расширенными дверными проёмами без порогов. Вернулась, встреченная слезами домработницы Татьяны и перешёптыванием трёх её помощниц, приходящих по особым случаям. В тот день они появились для того, чтобы навести в доме торжественную чистоту и приготовить праздничный ужин в честь моего возвращения. Ни ужин, ни чистота, ни само возвращение меня не радовали, особенно после того, как я, уже пересев в заранее купленное и дорого пахнущее кожей инвалидное кресло с ортопедическим сидением, уловила за спиной горестный всхлип одной из женщин:

– Она была такой красивой!

"Была" – эхом отозвалось во мне. Была… А теперь уже никогда не буду. Где-то в безвозвратном прошлом осталась хорошенькая девочка в джинсовых шортиках и белых кроссовках. Растаяла вместе с дымом из трубы больничного крематория, в котором сгорели её ладные стройные ножки.

Навсегда.

Кажется, именно в тот момент я наконец-то в полной мере осознала всё то, что со мной случилось. Даже не осознала, а приняла, покорно и смиренно, без тени протеста. Так же покорно и смиренно отужинала с отцом, домработницей Татьяной, и водителем Муртазой, которых Лев Тимофеевич (неслыханное дело!) пригласил за стол, как равных нам. Покорно и смиренно отправилась спать в десять вечера, совсем как в детстве, хотя даже тогда скандалила по этому поводу, желая засиживаться допоздна с папой в его кабинете.

В то время я ещё жила на втором этаже, в просторной угловой комнате, одно окно которой выходило на подъездную аллею, а другое, с торца, смотрело на растущие вплотную к дому каштаны. По весне в комнате одуряюще пахло их соцветиями, а осенью на подоконник ложились рыжие листья. Я любила свою комнату и надеялась, что после череды безликих и стерильных медицинских палат здесь мне станет лучше.

Первые дни так и было, ведь я почти всё время спала, отдыхая от перелётов, врачебных осмотров и постоянного внимания. Тогда мне просто некогда было думать о нависающих над головой бетонных перекрытиях и окружающих меня стенах из плотно сложенного кирпича. О душном замкнутом пространстве, так похожем на тесноту тоннеля под толщей земных пород.

Я не сразу распознала эту схожесть. Просто появилась вдруг неясная тревога, заставляющая меня вскидывать голову и озираться в поисках источника угрозы, о которой всё настойчивее шептало подсознание. Просто комната перестала быть уютной, и больше не защищала от внешнего мира, а угрожающе сжималась вокруг меня. Просто вся тяжесть потолка, ещё одного этажа сверху, и крыши надо всем этим, чувствовалась теперь постоянно, без возможности отвлечься, без шанса о ней забыть. По ночам, когда мне всё же удавалось заснуть, я металась в постели, как в ловушке, а резко открывая глаза в темноте, видела, что стены приблизились, потолок опустился, а окна стали меньше, постепенно отрезая меня от воздуха и простора снаружи.

Я старалась бороться с этой напастью в одиночку, потому что не хотела снова врачей, больниц и палат (на этот раз наверное мягких, поскольку теперь беда пришла уже за моей головой – ног ей, видимо, оказалось мало), но проблема только усугублялась. Днём слегка отпускало, тем более что я старалась большую часть времени находиться в саду или на открытой веранде, но вечером приходилось возвращаться в дом, в тиски замкнутого пространства, где из тёмных углов всё явственнее тянуло безжизненным запахом подземелья.

Предел моей стойкости наступил тогда, когда одной бессонной ночью, уже незадолго до рассвета, я отчётливо услышала за дверями комнаты приближающийся издалека гул, как будто коридор за ней был бесконечным тоннелем, из глубины которого за мной снова шёл Великий Червь. Застонав от ужаса, я скатилась с кровати, на локтях доползла до подоконника, непонятно как взобралась на него и, рискуя свалиться вниз, к подножью каштанов, высунулась наружу, под открытое небо, на воздух, на простор, туда, где жестокое божество рукотворных подземелий не имело власти… Так, на границе двух миров и провела остаток ночи, дрожа от утренней свежести, борясь с подступающим сном, прислушиваясь, прислушиваясь, прислушиваясь…

А следующей ночью, едва в кабинете отца погас свет, вывезла на своём кресле в сад коврик для занятия йогой, плед, подушку, и устроилась спать прямо там, у подножья старой яблони, на которую любила забираться в детстве. И спалось мне под этой яблоней тоже, как в детстве, сладко и крепко, несмотря даже на орды обрадованного нежданным пиршеством комарья.

Конечно же, утром у меня состоялся разговор с отцом, желающим знать почему его любезная дочь ночует под кустом, как бездомный щенок. Что-либо скрывать у меня больше не было сил, и после моей исповеди о приближающемся гуле из коридора и о сжимающихся в темноте стенах, в наш дом ожидаемо последовал визит именитого психотерапевта, которому не понадобилось много времени на постановку диагноза.

Острая клаустрофобия, инициированная посттравматическим расстройством.

Наверное это была полезная информация, вот только спать под крышей я всё равно не могла, а прописанное лечение не гарантировало результата. Отец крыл матом не то ни в чём не повинного психиатра, не то злодейку судьбу, но был вынужден мириться с тем, что теперь единственная дочь, выражаясь его же словами, как привокзальный бомж спит то в саду, то на веранде, то на крыше. И чтобы хоть чем-то скрасить эту неприглядную действительность, в каком-то пафосном магазине охотничьего снаряжения был срочно куплен брезентовый тент и спальный мешок на гагачьем пуху. В закромах дома нашлась раскладушка, мазь от комаров и портативный столик для ноутбука из тех, что удобно брать с собой в постель. По вечерам Татьяна тащила к моему походному лежбищу упакованные в фольгу горячие бутерброды и термос с чаем на случай внезапного ночного голода, а утром торжественно несла по росе свежесваренный кофе. Не стану врать, что такая жизнь мне не нравилась. Постепенно я окончательно переехала в сад, возвращаясь в дом лишь для того, чтобы взять там что-то из вещей и наскоро помыться. Могла даже задержаться на обед, днём это было терпимо. Во время дождей выручала веранда, а ночная зябкость и рассветная сырость были бессильны перед моим новым спальным мешком и горячим чаем из термоса. И лишь одно тревожило меня тем чаще, чем ближе становилась осень. Осень с её затяжными дождями и ночными заморозками. Долго ли я выдержу всё это под открытым небом? А что буду делать, когда выпадет снег?

Но пока я тревожилась, отец действовал.

На исходе июля по его приглашению нас навестил известный архитектор. Настолько известный, что его имя было знакомо даже мне. Архитектор обошёл дом, запросил чертежи, по которым тот был построен, поднялся на крышу, что-то набросал стилусом в своём планшете, показал отцу и исчез.

А на следующий день появились строители. Они чертежей не просили и планшетами не трясли, а сразу взялись за дело. И постепенно, но быстро над третьим этажом, "откусив" львиную часть покатой черепичной крыши, возникла куполообразная надстройка из сияющих стеклянных граней в металлических рамах.

Выглядело это дико футуристично. Как космическая база где-нибудь на Луне или на Марсе. Сам отец хранил интригу, но я, конечно, уже догадалась, что именно он задумал и для кого. И почти радовалась, представляя как буду ложиться спать в тепле и комфорте, но без угрожающих тисков замкнутого пространства вокруг себя. Почти, потому что радоваться по-настоящему ещё не могла. Ещё слишком скучала по хорошенькой девочке в джинсовых шортиках. Ещё очень хорошо помнила грохочущую темноту подземелья. Ещё не смирилась со своими утратами и не стала единым целым с креслом на колёсах.

Строительство и лето подошли к концу одновременно. Я думала, что первое сентября в этом году для меня окажется рядовым днём, ведь я больше не училась в гимназии, но с утра вместо Татьяны кофе мне под яблоню принёс отец собственной персоной. Принёс и сообщил, что моё новое жильё готово и теперь я могу высказать пожелания по поводу его обустройства.

Наверное, это был мой самый, пусть не счастливый, но светлый день после встречи с Великим Червём. Сначала мы с папой вместе пили кофе в саду, прямо на траве, что само по себе уже стало запоминающимся эпизодом, затем поднялись наверх, где я впервые изнутри увидела то, что впоследствии мы с Юсиком назовём нашей обсерваторией. Конечно, помещение не было полностью стеклянным. Прозрачный купол начинался примерно в метре от пола, зато возносился на высоту четырёх, а в диаметре имел не меньше восьми. К нему с третьего этажа, из маленькой комнаты неопределённого назначения вела лестница-подъёмник, слишком узкая для того, чтобы пропустить громоздкое кресло, поэтому позже там и появилось другое, складное и лёгкое.

– Вот, – осторожно сказал отец, снимая меня с сиденья подъёмного механизма, – Пока не очень удобно, но когда встанешь на протезы, лестница тебе будет нипочём.

Тогда я впервые услышала о протезах, но не обратила на это внимания, впечатлённая тем, сколько света и неба в моём новом жилище.

Мебель мы выбрали тут же, листая каталог в отцовском смартфоне. Идею пригласить дизайнера я отвергла – это заняло бы лишнее время, а мне уже не терпелось заселиться под прозрачный купол. И, как оказалось позже, к дизайнеру действительно обращаться не стоило, ведь всё равно пришлось всё переделывать и перестраивать, потому что скоро в мою жизнь вошли звёзды, а с ними – целый мир – неведомый и необъятный. Небесный. Взамен почти утраченного мною вместе с ногами мира земного. И по сей день я не могу сказать, какой из этих двух миров делал меня счастливее…

Сентябрь пришёл ясный, тёплый и солнечный, бабье лето удалось. Но то, что у психически нездоровых людей называется осенним обострением, не миновало и меня. Нет, моя клаустрофобия не усилилась, не в последнюю очередь благодаря тому, что жила я теперь, как Карлсон, на крыше, почти под открытым небом, если не считать прозрачного купола из особо прочного стекла, которое, по словам отца, можно было разбить разве что выстрелом в упор. И, зная, что в любой момент могу вернуться под этот купол, гораздо спокойнее чувствовала себя и в самом доме, пусть по-прежнему старалась там не задерживаться.

Но меня уже подстерегла новая напасть. Фантомные боли в несуществующих ногах, а вместе с ними – жестокая бессонница. Рассказывать об этом отцу я не стала, опасаясь нового медицинского турне по миру, и догадываясь уже, что такое не лечится, ведь как можно вылечить то, чего нет? Проблема была исключительно в моей голове, и я надеялась одолеть её один на один.

Потянулись бесконечные ночи, которые я проводила без сна, вопреки всем ранее прописанным мне седативным препаратам, слишком измученная для того, чтобы пытаться чем-то себя занять. Ноги болели и пульсировали, дёргающие судороги скручивали мышцы, которых не существовало. В попытке успокоить боль, я бессознательным жестом прикладывала ладони туда, где она гнездилась, но они встречали лишь пустоту и прохладу простыней. Созвездия сентября смотрели сквозь прозрачную крышу моего нового жилища, а о приближении спасительного утра, которое прогоняло фантомные боли, как и любые другие ночные призраки, меня оповещала яркая жёлтая звезда, появляющаяся над горизонтом там, где скоро должно было взойти солнце. Я ждала эту звезду, радовалась её ровному, без мерцания, свету, удивлялась тому, насколько она яркая по сравнению с другими звёздами. И, конечно, однажды захотела узнать как зовут мою предвестницу зари.

Это не составило труда. По запросу "яркая жёлтая утренняя звезда" Яндекс сообщил мне, что никакая она на самом деле не звезда, а планета Венера. Почему-то сей факт привёл меня в щенячий восторг, и я кинулась сначала читать о Венере то, что нашлось в Википедии, потом посмотрела пару документальных фильмов на Ютубе, и к вечеру знала о нашей ближайшей соседке по Солнечной системе столько, сколько вряд ли знала о самой Земле. И было нечто завораживающее, нечто почти сакральное в том, чтобы понимать, что за ровным золотым сиянием моей утренней звезды скрывается чуждый и враждебный мир с ядовитой атмосферой, кислотными дождями, и температурой плавления свинца под вечными тучами.

В тот день я впервые ждала ночи, а не боялась её. И, дождавшись, лежала в постели, смотрела сквозь стеклянный купол на подмосковное небо с редкими точками звёзд, и думала о том, что за каждой такой точкой скрывается целый мир, совершенно чужой, непохожий на наш, но наверняка по-своему прекрасный, как прекрасны базальтовые пейзажи Венеры в вулканическом дыму. Я думала о том, насколько невообразимо огромна и разнообразна Вселенная, и как перед ней ничтожны мы, люди, в своей ежедневной букашечьей суете. И разве важно, при таких-то масштабах, наличие или отсутствие у меня ног? Ведь с ногами я или без, а Земля и Венера всё равно будут вращаться вокруг Солнца, Солнце – вокруг ядра галактики, да и сама галактика наверняка тоже вращается на орбите чего-то совсем уж непостижимо огромного, про что я ещё не знала, но теперь имела твёрдое намерение узнать.

До утра созвездия кружились надо мной в своём извечном медленном танце, и моя голова тоже кружилась от ещё неясного и непонятного, но сладостного предчувствия счастливых перемен. А ещё до того, как над горизонтом наконец-то зажглась жёлтая искра Венеры, я спала крепким, абсолютно здоровым сном человека, вернувшего себе душевное спокойствие. Спала, ещё не зная о том, что кричащие от боли призраки моих более несуществующих ног в ту ночь были закляты и исчезли навсегда.

Отец увидел перемены во мне сразу. И не потому, что я больше ни на что не жаловалась (я и до этого не жаловалась, опасаясь нового нашествия докторов в наш дом), а по блеску в глазах, по вернувшемуся на моё лицо румянцу, по неуверенной пока ещё, но искренней улыбке. По всему тому, что и отличает живого человека от мёртвого. Наверное, сначала он боялся в это поверить, может быть, думал, что просто моё посттравматическое расстройство приняло иную форму, перетекло из депрессивной заторможенности в нервную возбудимость, но когда допытался до причины проснувшегося во мне интереса к окружающему миру, был готов на всё, лишь бы не дать ему снова угаснуть.

Так почти сразу у меня появился первый телескоп. Переносной рефрактор на треноге, простой и понятный, без автоматического наведения, без ахроматических линз, без дополнительных окуляров, но начало моим астрономическим наблюдениям было положено. Теперь я не спала по ночам уже добровольно, зато днём проваливалась в такое беспробудное забытье, словно ни с какой бессонницей никогда и не была знакома. А, едва проснувшись, даже не дожидаясь пока Татьяна принесёт мне кофе, погружалась в изучение материалов о том небесном объекте, который наблюдала ночью. Интересующей меня информации, к счастью, хватало как в интернете, так и в цветных астрономических атласах, которые скупал для меня отец, так что я сполна могла удовлетворить внезапно вспыхнувшую жажду знаний. А она была похожа на помешательство. Такая необоримая и ненасытная, словно до сих пор внутри меня царил сосущий вакуум, только и ждущий возможности заполниться. И теперь, когда такая возможность появилась, он, как чёрная дыра (которые меня теперь тоже очень интересовали), поглощал всё, попавшее в зону его притяжения.

Воспользовавшись этим, отец наконец-то поднял тему возобновления моего среднего образования. О возвращении в гимназию не могло быть и речи, я бы просто не выдержала несколько часов кряду в её плотных стенах под массивными потолочными перекрытиями, поэтому целый штат репетиторов по разным предметам стал приходить к нам домой. И среди них – по моей особой просьбе – преподаватель астрофизики. Им оказался молодой мужчина, самой что ни на есть учёной наружности. Ухоженная бородка клинышком, очки в тонкой оправе, внимательные глаза за ними, безупречно вежливая и полная внутреннего достоинства манера держаться, даже имя и отчество – Константин Эдуардович, совсем как у Циолковского, – говорили о его глубокой причастности к миру сложных наук. Меня Константин Эдуардович повергал в безграничный трепет и преклонение, что, впрочем, не мешало нам довольно легко общаться, тем более, что уже на втором занятии он попросил называть его просто Костей. И с помощью Кости я осваивала то, чего, при всей своей увлечённости, не тянула самостоятельно. В основном это были сложные формулы масс и расстояний, химический состав небесных тел и взаимодействие их материй, но говорили мы и о вещах попроще. О теориях, ещё не подтверждённых официальной наукой, но от этого не менее интересных. Об именитых астрофизиках, их открытиях и книгах. О средствах и приспособлениях, упрощающих наблюдение за небесными телами. Именно Константин Эдуардович помог мне выбрать к покупке следующий телескоп, уже не любительский, а профессиональный, предназначенный для исследования глубокого космоса.

Весил этот монстр почти восемьдесят кило, стоил как один из отцовских внедорожников, и доступен для приобретения оказался только по предварительному заказу из Италии. Ради его размещения снова пришлось вызывать инженеров и строителей, поскольку, кроме установки вращающейся платформы, это требовало подведения электричества и даже переделки самого моего прозрачного купола, который должен был теперь уметь раздаваться в стороны, открывая выпуклому глазу телескопа вид на сокровища небес. Но отец пошёл и на эти траты, и на всю связанную с ними суету. А я временно вернулась в свою старую комнату, поскольку на улице уже стояла поздняя осень с её холодными дождями и утренними заморозками. В комнате приступы клаустрофобии возобновились, но мне легче было переносить их, зная, чем я буду вознаграждена за терпение.

И результат превзошёл все ожидания! Теперь моё воздушное, светлое, стеклянное гнёздышко на крыше стало не просто оригинальным и стильным жилищем, оно превратилось в настоящую обсерваторию, мечту любого астронома-любителя! Ровно посередине её круглого пространства гнездилась такая же круглая платформа, умеющая не только вращаться вокруг своей оси, но и приподниматься над уровнем пола. Механизм подъёмника в свою очередь приводил в движение электроприводы обновлённого купола, сконструированного так, чтобы его верхняя часть распускалась наружу подобно гигантскому цветку. На одно только это можно было смотреть бесконечно! Но главным украшением и вишенкой на торте стал, конечно, сам телескоп. Устремлённая в зенит короткая, но очень толстая труба серебристого цвета, с двух сторон прочно зафиксированная массивными лапами вилочкой монтировки. И было в этой трубе всё, что нужно человеку для счастья! Система автоматического наведения, интегрированная в неё цифровая камера для астрофотографии, GPS-приёмник, отслеживающий спутниковые данные о месте и времени наблюдений, компьютеризированное управление, и многое-многое другое, в чём я пока и разобраться не могла, но чувствовала как захватывает дух при мысли об открывающихся возможностях. Наблюдая мой восторг, отец, несмотря на все затраты и хлопоты, тоже выглядел довольным и беспокоился лишь о том, что зимой я простыну во время своих астрономических изысканий под открытым куполом. Даже предлагал пристроить к моей новоприобретённой обсерватории ещё одну изолированную комнату, куда не сможет проникнуть холод снаружи. Сама по себе эта идея была хороша и практична, но я просто не могла ждать завершения ещё одного этапа строительства и вместо этого поклялась, что в холода не буду долго вести наблюдения, стану кутаться до ушей десятью пледами, а потом уходить вниз и там терпеливо ждать, когда воздух под куполом снова прогреется до комнатной температуры. Таким образом, обсерватория осталась одновременно и моей спальней, и кабинетом, и библиотекой, количество книг в которой постоянно росло, и просто единственным местом в мире, где я чувствовала себя в безопасности. Конечно, после переустройства там стало теснее, потому что почти всё свободное пространство посередине заняла платформа с возвышающимся на ней телескопом, и мне пришлось пожертвовать большой кроватью в пользу почти спартанского ложа – узкой тахты, но и сама я, лишившись ног, стала совсем компактной, так что особой разницы не почувствовала.

И началась моя новая жизнь! Жизнь, в которой больше не было места гимназии, брендовой одежде, селфи, прихорашиваниям перед зеркалом, первым неуклюжим попыткам накраситься… Зато была целая Вселенная. Та самая, которую раньше я умудрялась не замечать. Это казалось очень странным теперь, когда всё остальное выглядело незначительным и нелепым на фоне открывшихся передо мной масштабов мироздания, его незыблемых законов и неразгаданных тайн, его расстояний, таких непостижимых, что к этому невозможно было привыкнуть, что дыхание перехватывало каждый раз, когда я приникла к окуляру телескопа, что ресницы становились мокрыми от щемящего чувства не то собственной ничтожности, не то, напротив, величия, ведь я тоже являлась частицей всего этого грандиозного великолепия. Бесконечно малой частицей, пылинкой внутри пылинки, песчинкой в пустыне, которая сама была песчинкой, каплей в океане, который сам был каплей, но являлась! Наверное что-то похожее ощущают искренне верующие люди, возносясь молитвами к богу, ощущая его присутствие внутри и вовне. Вот и я, оставаясь наедине с мерцающей бездной небес, чувствовала свою причастность к чему-то неизмеримо большему и бесконечному, чем являлась сама. Необъятный простор открытого космоса стал для меня противоположностью подземной тьмы, противоположностью тяжести и спёртости замкнутого пространства, олицетворением всего того, над чем не властен Великий Червь.

И я была почти счастлива.

Костя горячо одобрил как мой новый телескоп, так и оборудованную под него обсерваторию. Заручившись этим одобрением, я осмелилась просить его о совместных ночных наблюдениях, во время которых мне не хватало учителя рядом. И даже не потому, что надеялась на его помощь с хитростями автоматического наведения, инструкция по которому прилагалась только англоязычная (по-английски я неплохо читала и говорила, но такое обилие технических терминов уже не осиливала) просто очень хотелось разделить с кем-то восторг своих открытий. С кем-то понимающим эти эмоции, потому что отец и Татьяна хоть и согласились по разу вместе со мной посмотреть на звёзды, но сделали это из вежливости, без искреннего интереса.

Костя мне не отказал, но отказал отец. И сделал это в очень категоричной форме, почти грубо. Сухо отчитал за то, что не умею видеть границы между нами – мной и им – и людьми, нас обслуживающими, которых, несомненно, нужно уважать, но никогда не забывать, что у них и у нас разные места в этом мире. И если моему репетитору заплачено за занятия со мной в оговоренные часы, то в другое время, а тем паче по ночам, делать ему рядом со мной совершенно нечего. В защиту отца могу лишь сказать, что сам он действительно всегда держался безупречно вежливо как с нашей домашней обслугой, так и с любым официантом или бортпроводницей вне дома. Не забывал говорить "спасибо" и "пожалуйста", оставлял щедрые чаевые, и даже будучи нетрезв, никогда не самодурил, как некоторые его друзья и партнёры на моей памяти. Но и, выражаясь его же словами, не забывал где их место, не допускал стирания границ между собой и этими людьми. Тот случай, когда он, я, Татьяна, и водитель Муртаза ужинали за одним столом после моего возвращения из медицинского турне, оказался первым и последним. Ни до, ни после этого отец не позволял себе такой слабости.

Не позволил и теперь.

Я мысленно топала несуществующими ногами и кричала, что Костя… ой, то есть Константин Эдуардович, великий человек, кандидат наук и профессор астрофизики, а не какой-нибудь доставщик пиццы, поэтому он ничем не хуже нас, и уж всяко умнее. Отец вопрошал, почему же тогда ему, такому умному, мы – глупые, платим деньги? Я орала, что нельзя всё мерять деньгами и что в этой стране их честно всё равно не заработать, уж отцу ли этого не знать? Отец отвечал, что до сих пор мне нигде не жало пользоваться нечестными деньгами, в том числе и на найм умного Константина Эдуардовича. Тут крыть мне стало нечем, и я позорно разревелась от обиды, но отец не дрогнул и тогда. Лев Тимофеевич умел быть упрямым в своих принципах. Пришлось смириться с тем, что в часы ночных бдений я по-прежнему останусь одинока, ведь тогда я ещё не знала, что скоро в моей жизни появится Юсик…

Взбежав по лестнице на третий этаж, Юсик всё-таки запыхался и в обсерваторию принёс меня уже шагом. Усадил за стол перед компьютером, а сам вскочил на платформу телескопа и задействовал механизм, приподнимающий её над полом. Раздалось мерное жужжание электроприводов, круглая площадка поползла вверх, стеклянный купол над нашими головами распустился диковинным цветком, под него хлынул поток свежего утреннего воздуха. Пожалуй, слишком свежего.

– Подожди, не открывай, – попросила я, непроизвольно втягивая голову в плечи, – Солнце всё равно ещё слишком низко.

Юсик послушался, хоть и пританцовывал на месте от нетерпения, как застоявшийся жеребчик. И, не имея возможности что-то сделать прямо сейчас, решил компенсировать это болтовнёй, на одном духу вывалив мне в уши всё то, что распирало его изнутри.

– Ожидаются продолжительные сверхмощные вспышки на Солнце, представляешь? Это же глобальный копец! Вся электроника полетит к чертям, будет всемирный хаос и безумие!

Последнюю фразу он произнёс с таким предвкушением, что я захихикала. Тогда мы оба ещё не верили, что подобное действительно возможно, поэтому слова про всемирный хаос и безумие звучали для нас скорее заманчиво, чем пугающе.

Между тем Юсик, продолжая расписывать прелести грядущего коллапса, метнулся к окну, выходящему на восток. Хотя правильнее будет сказать – к восточной стороне стеклянного купола, который по сути и был сплошным окном. Затоптался там, глядя на неспешно поднимающееся над горизонтом солнце, словно надеялся подогнать его своим нетерпением.

А я, уже не вслушиваясь в его болтовню, включила компьютер и открыла в браузере сайт международного центра солнечно-геомагнитных данных. Потом – в соседней вкладке – сайт центра прогнозирования космической погоды США. Затем страницу всемирной метеорологической организации. И наконец – русскоязычный форум любителей астрономии, на котором мы с Юсиком общались с себе подобными.

Все три сайта серьёзнейших научных организаций очень сухо и безэмоционально прогнозировали в ближайшие дни небывалую солнечную активность, грозящую чередой выбросов корональной массы, что в свою очередь было чревато проникновением высокоэнергетического излучения в магнитосферу Земли и повреждением электрических сетей по всему миру.

А вот на форуме любителей астрономии безэмоциональности не было и в помине, а царили там, как ранее выразился Юсик, хаос и безумие. И я было уже с интересом погрузилась в переходящий на нецензурную брань спор между сторонниками позиции "мы все умрём" и их противниками, уверенными в том, что наблюдают всего лишь очередную бурю в стакане воды, но отвлеклась на внезапно повисшую под куполом тишину. Юсик, до сих пор трещавший без умолку, вдруг замолчал.

Я обернулась к нему, но увидела только тёмный силуэт на фоне утреннего неба.

– Извини, что ты говорил? Я тут зачиталась немного.

Юсик вздрогнул при звуке моего голоса, словно успел забыть что он здесь не один, но ответил без задержки:

– Да вот, смотрю на солнце и думаю…

– Нельзя смотреть на солнце! – машинально предостерегла я, и друг поспешил оправдаться:

– Да я сквозь ресницы смотрю, совсем чуть-чуть.

– И что там видишь?

Вопрос против моей воли прозвучал иронично, ведь уж кому, как не мне, последний год интересовавшейся в основном именно Солнцем, знать, что глядя на него просто так, невооружённым глазом, не увидишь ничего, кроме ослепительного пятна света, награждающего тебя ожогом сетчатки.

Но Юсик иронии не заметил, ответил серьёзно:

– Ничего не видно. Оно такое же, как обычно. Только знаешь, что вдруг подумалось?

– Что?

– Что обычно мы ведь даже рассвета не замечаем. Просто для всех начинается новый день. Но теперь, наверно, всё изменится. Вдруг уже прямо сейчас миллионы людей тоже смотрят на Солнце? И не знают, чего от него ждать.

Я помолчала, обдумывая эту мысль. Потом неуверенно возразила:

– Да не. Ещё никто ничего не знает. NASA когда доклад опубликовали?

– Или ночью, или рано утром. Я проснулся, сразу полез читать новости, и доклад уже был.

– Обычные новости читал?

Юсик пренебрежительно двинул плечом.

– Да нужны они мне, обычные-то!

– Ну вот видишь. А научные новости мало кто читает, тем более с утра. Так что большинство людей ещё ни о чём не подозревает. А когда что-то и услышат, то не сразу поймут.

– Но ведь это очень важно! Это должны сообщить и по обычным новостям!

– Значит, скоро сообщат, – успокоила я Юсика, но сама в сказанное не особо верила. Ну не любят власти пугать народ и рассказывать ему о плохом, тем более, когда народу это ничем не поможет. Прятаться от солнечных вспышек особого смысла нет, как-то подготовиться к ним тоже невозможно. Или всё-таки возможно?

– Надо папе рассказать…

Оказалось, эту мысль я подумала вслух, потому что Юсик с готовностью подхватил:

– И дяде Муртазе! А… что они сделают?

Вразумительного ответа на его вопрос так сразу в голову не пришло, поэтому я пожала плечами:

– Им виднее. Ну хотя бы будут в курсе. В конце концов, раз уж мы одни из немногих, кто уже всё знает, нужно этим воспользоваться.

Юсик кивнул:

– Прямо сейчас расскажем? Мне позвать дядю?

Я вспомнила настроение отца, с которым оставила его в столовой, и уклончиво ответила:

– Можно и попозже. Час-другой ничего не изменит, зато может появится новая информация.

– И Солнце выше поднимется! – с прежней готовностью подхватил Юсик, – И мы на него посмотрим!

Я согласилась, хотя с практической точки зрения это никакого смысла не имело. Ну посмотрим мы на Солнце с почти двухсоткратным приближением, и что? Увидим там злорадную рожу врага человеческого, ухмыляющуюся в предвкушении грядущего катаклизма? Вряд ли. А пятна я вчера уже видела. И позавчера видела, и неделю назад тоже.

– Юсь, ты настрой пока автонаведение, хорошо? – попросила я, но друг не кинулся, как обычно, без разговоров выполнять мою просьбу. Вместо этого обеспокоенно заметил:

– Юля, ты какая-то слишком бледная. Завтракала хоть?

Я вспомнила нашу огромную стерильную столовую, так и не надкушенный мною круассан, оставшийся лежать рядом с недопитым же кофе, и покачала головой:

– Не до того было. Там папа хочет меня замуж выдать.

Восточные глаза Юсика в обрамлении длиннющих чёрных ресниц, которым обзавидовалась бы любая девчонка, комично выпучились.

– Что-о?!

Я махнула рукой.

– Да ну… Он собрался на мой день рождения пригласить сыновей своих друзей и партнёров, чтобы я там с кем-нибудь познакомилась. Я отказалась, конечно. Делать мне больше нечего…

Юсик облегчённо перевёл дух.

– Тьфу ты. А то я уже подумал… У нас в Таджикистане ведь до сих пор кое-где девушек насильно замуж выдают. А то и похищают.

– Ну нет, папа деспот, конечно, но не до такой же степени, – успокоила я его и сменила тему, – Но это хорошо, что ты про завтрак вспомнил. Как раз есть время, пока Солнце поднимается. Может, сходишь до Татьяны? Пусть принесёт сюда чего-нибудь пожевать.

Юсик бросился к лестнице, но уже с топотом сбегая по ней, успел крикнуть:

– Я сам принесу!

И мне стало неловко, потому что обслуживание, к которому я привыкла с пелёнок, для Юсика было чем-то чуждым и неестественным, и он не мог позволить пожилой женщине подносить для себя завтраки, даже зная что ей за это платят. Ведь и сам был всего лишь одним из тех, кто работал на моего отца.

Именно поэтому такой неожиданной, странной, и даже предосудительной стала для всех наша дружба.

Мы с Юсиком познакомились спустя почти два года после моей встречи с Великим Червём. К тому времени я почти смирилась с новой действительностью и уже владела собственной обсерваторией, которой и уделяла львиную долю своего времени, но по-прежнему страдала клаустрофобией, а приступы чёрной безнадёжной тоски продолжали посещать меня с периодичностью набегающих на солнце облаков.

Это был как раз один из таких дней.

С утра я выбралась в сад, надеясь, что яркий свет июньского солнца сможет разогнать сгущающуюся вокруг меня подземную тьму, но эти ожидания не оправдались. Внешний мир действительно цвёл и пах, но не ободряюще, а издевательски, напоминая о том, что это уже не мои цвета и запахи, что моё теперь только кожано-стальное кресло на колёсах, к которому я прикована до конца своих дней. Удручённая этими мыслями, я не сразу поняла, что в пение птиц вплетается ещё какой-то звук, почти такой же звонкий и ритмичный.

Прислушалась.

Неподалёку, за кустами роз, размеренно щёлкали ножницы. И я с досадой вспомнила о том, что с недавних пор у нас работает садовник, причём не приходящий по вызову время от времени, а постоянный, с проживанием. А это значит, что теперь и в самом дальнем уголке сада мне не остаться наедине с собой, не поплакать, прильнув щекой к стволу яблони, без опасения быть потревоженной в момент слабости!

Щёлканье приближалось. Садовник медленно двигался вдоль кустов, свершая своё чёрное дело. Никогда не понимала на кой ляд нужно придавать живым растениям убогую искусственную форму? И зачем нам вообще понадобился постоянный садовник, ведь как-то же обходились до сих пор без него?

Но на самом деле я знала зачем. Садовником отец якобы принял на работу племянника своего личного водителя и по совместительству начальника службы безопасности таджика Муртазы. Почему якобы? Потому что было племяннику на тот момент всего двенадцать лет и по всем законам Российской Федерации эксплуатировать его труд никто права не имел. Но когда это Льву Тимофеевичу Кошурину были писаны законы?

В подробности появления у нас в доме малолетнего работника меня посвятила Татьяна. Горестно вздыхая, поведала о том, как в далёком жарком Таджикистане, на одной из горных дорог, именуемой в народе серпантином, потеряла управление и рухнула в пропасть рейсовая маршрутка с пассажирами. И что среди них оказалась целая семья, глава которой приходился нашему Муртазе младшим братом. Он, его жена, и две дочери пяти и девяти лет погибли на месте, а в живых остался только старший ребёнок, мальчик, которого родители по какой-то причине в тот день с собой не взяли. Мальчик потерял семью, но обрёл покровительство дядюшки Муртазы, забравшего его к себе на воспитание.

Муртаза и мой отец сдружились ещё в лихие девяностые, и я даже думать не хочу, какие делишки они тогда проворачивали вместе. Но полагаю, что Муртаза был с тех времён чем-то очень обязан Льву Тимофеевичу, потому что его преданность не знала границ. Он являлся одним из тех очень немногочисленных людей, на которых отец мог положиться, как на самого себя. А возможно, что и единственным.

Выглядел Муртаза незабываемо и даже слегка карикатурно. Гора смуглых мышц вкупе с внушительным ростом, дремучей чёрной бородой, суровой монобровью и зеркальной гладкости лысиной, сверкающей надо всем этим, заставляли трепетать чужих и улыбаться своих. Но улыбаться очень осторожно, ибо гнев Муртазы был страшен, а его рассерженный голос настолько напоминал рёв доисторического чудовища, что я с малых лет про себя величала отцовского водителя не иначе, как Муртазавром.

Сам же Муртазавр относился ко мне так, как, наверное, в давние времена относились придворные вельможи к капризной принцессе. С почтением и бесконечным терпением, что заслуживало отдельного уважения, потому что, будучи совсем мелкой, я постоянно норовила ухватиться за его бороду, уж не знаю, чем она меня так привлекала. Сама я этих эпизодов не помнила, но отец любил поржать, рассказывая о восторженно пищащей Юленьке, повисшей на бороде угрюмого великана. Своих детей великан никогда не имел, женат не был, и всё его существование, казалось, было посвящено служению моему отцу. Зная это, неудивительно, что и своего осиротевшего племянника, едва только он здесь появился, Муртазавр поспешил приобщить к тому же.

И вот теперь племянник щёлкал садовыми ножницами, постепенно продвигаясь в мою сторону. Я уже видела за кустами его синюю футболку и раздумывала о том, куда теперь можно податься, чтобы продолжить депрессовать в гордом одиночестве, когда щёлканье вдруг резко оборвалось.

Повернув голову в сторону внезапно возникшей тишины, я увидела как синяя футболка удаляется по аллее в сторону ворот и решила воспользоваться моментом, чтобы, никем не замеченной, пересечь эту аллею и скрыться в другой части сада подальше ото всех. Двинула кресло вперёд, обогнула кусты роз, и заметила ножницы, оставленные на выложенной камнем дорожке. Большие садовые ножницы с прорезиненными ручками и длинными, хищно поблёскивающими лезвиями. Одновременно с этим прилетевший откуда-то ветерок поднял с земли мелкий травяной сор, качнул тени деревьев, взъерошил мои распущенные волосы и швырнул их мне же в лицо. Одна длинная прядь попала прямо в мой по-дурацки приоткрытый рот, другая полезла в глаза, и глухое раздражение, копившееся внутри меня на протяжении всего утра, наконец-то нашло выход, опередив рассудок. И лишь когда со стороны дома долетел полный ужаса крик Татьяны, я поняла что делаю.

Остервенело кромсаю волосы от корней поднятыми с земли ножницами.

Сразу откуда-то, как чёрт из табакерки, выскочил Муртазавр и уставился на меня гротескно вытаращенными глазами. А Татьяна уже летела от дома, плаксиво причитая на бегу. Ещё через мгновение ножницы оказались в её руках, а затем – на земле, отброшенные туда с таким отвращением и ужасом, словно были гремучей змеёй. Муртазавр увидел их и его лицо потемнело.

Дальнейшее произошло очень быстро, так, что я не успела сразу вмешаться. Муртазавр издал свой фирменный рёв, и, повинуясь этому рёву, перед ним моментально возник испуганный племянник. Он, смуглый и черноглазый, с растрёпанными волосами, с втянутой в плечи головой, походил на нахохлившегося воронёнка. Рёв усилился и звучал на таджикском языке, так что я не поняла ни слова, но догадалась, что мальчишка-садовник огребает от дядюшки за мою криво остриженную голову. Точнее, за брошенные без присмотра ножницы, что было, конечно, совершенно несправедливо, ведь откуда пацан мог знать, что его рабочим инструментом кто-то вдруг воспользуется в парикмахерских целях!

– Бестолочь! Недоумок! Позор своего отца! – прогремело уже по-русски, и это вывело меня из оцепенения.

– Он не виноват! Мне просто надоели волосы, я бы их и так отрезала, неважно чем!

Муртазавр умолк на полуслове и вперил в меня испытующий взгляд, словно почувствовал ложь. И я действительно солгала, потому что на самом деле свои волосы любила. Они были натурального пшеничного цвета, а летом выгорали на солнце до оттенка благородной платины, которого не в каждом салоне получится добиться. Они завивались в игривые кудряшки, лёгкие, как пух. Они быстро росли и блестели даже при тусклом освещении. Но они также напоминали мне о той хорошенькой девочке в джинсовых шортиках и белых кроссовках, которой больше не существовало. А кому и зачем нужна эта роскошь без неё? Для чего? Украшать инвалидное кресло?

Муртазавр осуждающе закачал головой и зацокал языком, зато перестал орать, а потом и вовсе по-медвежьи тяжело ушагал прочь, больше не взглянув на поникшего племянника.

Зато отмерла Татьяна. Стараясь незаметно, как ей казалось, всхлипывать, она наклонилась и принялась собирать с дорожки локоны моих волос, живописно рассыпавшиеся вокруг кресла.

– Жалость-то какая… Такую красоту… – расслышала я, и уже собралась укатить прочь, чтобы не заразиться её горьким сожалением, но тут маленький садовник, преисполненный чувством вины за то, в чём виноват не был, кинулся помогать Татьяне, и вдвоём они устроили вокруг меня такую суету, что выбраться из её круга на массивном кресле стало невозможно. Пришлось остаться и наблюдать за тем, как это странная парочка подбирает с земли каждый мой волосок, словно он представляет немыслимую ценность. Когда же наконец Татьяна выпрямилась, сжимая в руке спутанную копну неровно обрезанных прядей и забрала у мальчишки то, что успел собрать он, мне уже расхотелось возвращаться в дом. С чего бы? Погода по-прежнему стояла чудесная, а голове стало так приятно легко, что я пожалела о том, что не додумалась подстричься раньше.

– Приберу куда-нибудь, – растерянно пробормотала Татьяна, имея в виду остатки былой роскоши с моей головы, – Вдруг ещё пригодятся?

Это было смешно. Пригодиться отрезанные волосы могли разве что на продажу, но я знала, что Татьяна никогда так не поступит. Скорее уж станет хранить их, как бесценную реликвию для того, чтобы время от времени орошать слезами сожаления.

Подтверждая эту догадку, Татьяна зашагала к дому, прижимая ворох моих светлых кудрей к груди бережно, как раненую птицу.

А я осталась один на один с виноватым племянником Муртазы.

Тот топтался на месте, видимо, не смея уйти, но и не зная как нужно себя вести в присутствии чудаковатой хозяйской дочки, которая, только отвернись, кромсает себе волосы садовыми ножницами. Мне вдруг стало очень неловко перед этим смуглым пацанёнком за своё дурацкое истеричное поведение, и я уже хотела развернуть кресло, чтобы всё-таки уехать, пусть не в дом, а в другой конец сада, но побоялась, что выглядеть это будет невежливо. Особенно после того, как мальчишке влетело от дядюшки за мои выкрутасы.

– Я не знала что это ты оставил ножницы, – соврала я, а сама глядела вслед Татьяне, – Если бы знала, то не взяла их.

Пацан бросил на меня быстрый взгляд, удивление в котором яснее всяких слов говорило о том, что он не ждал от хозяйской дочки не то что подобия извинений, а вообще хоть какого-то внимания к своей скромной персоне.

А я в свою очередь не ждала от него ответа и в третий раз собралась уезжать, но маленький садовник тоже удивил меня. Заговорил на чистейшем русском языке, почти без характерного южного акцента.

– Дело не в ножницах. Просто дядя Муртаза всегда кричит.

– Почему? – спросила я после стеснённой паузы, в течение которой мы смотрели куда угодно, только не друг на друга.

– Потому что такой уж он человек, – с недетским смирением в голосе отозвался мальчишка, но сразу торопливо добавил, – Но дядя совсем не злой на самом деле! Он кричит и сразу об этом забывает. Ну и я забываю.

Последнее вряд ли было правдой, судя по его грустному лицу, но кто я такая, чтобы лезть человеку в душу? Тем не менее, обрывать разговор на этой невесёлой ноте не хотелось, и я спросила:

– Вы раньше часто виделись? До того… – с языка чуть не сорвались слова о смерти родителей мальчика, но я вовремя спохватилась и вместо этого сказала: – До того, как ты переехал сюда?

Он качнул опущенной головой.

– Нет. Почти и не виделись. Он редко у нас бывал, чаще папа к нему ездил.

Вопрос и правда был глупым – я поняла это ещё до того, как услышала ответ. Ведь кому, как не мне, было знать, что Муртазавр денно и нощно находится подле моего отца, и на моей памяти летал на родину от силы несколько раз буквально на пару-другую дней. Да и интересовало меня на самом деле другое – неужели он совсем не сочувствует своему осиротевшему племяннику, у которого здесь, кроме дядьки, никого и нет?

Но сам племянник явно был чутким и неглупым ребёнком – он прекрасно понял подтекст моего дурацкого вопроса, поэтому повторил:

–Дядя Муртаза не злой. Он сразу приехал, как только узнал что мама и папа… что их больше нет. Похоронами занимался, ещё бабушке и дедушке денег оставил… много.

– А тебя почему забрал? Разве ты не мог жить с дедушкой и бабушкой? Или не хотел?

Мальчишка пожал плечами.

– Хотел, не хотел… Меня и не спрашивали. Да я бы всё равно рано или поздно к дяде в Россию уехал, так и мама с папой говорили. У нас-то там даже работать негде, а дядя может устроить…

– Ты поэтому так хорошо говоришь по-русски? – догадалась я.

– Ну да. Мы и дома часто по-русски говорили, особенно дедушка. Он, когда молодой был, жил в Ленинграде. У него до сих пор много книг на русском языке, мы их читали вместе. Поэтому, когда мама и папа… дедушка сказал, чтобы я ехал с дядей в Москву. Что он и бабушка уже старые, а мальчику нужно настоящее мужское воспитание.

Последняя фраза прозвучала совсем печально, и я поняла, что сам мальчик настоящему мужскому воспитанию совсем не рад.

Спросила со сдержанным негодованием:

– Что за воспитание такое – всё время орать? И почему он заставляет тебя работать? Мой отец что, мало ему платит?

Мальчишка впервые посмотрел мне прямо в глаза, быстро и так удивлённо, словно услышал несусветную глупость.

– Так я сам работу просил. Каникулы же, в школу ходить не надо. Дома-то у нас хозяйство большое… было. Работы всегда хватало. А здесь что делать? Дядя и так мне всё покупает, а деньги, которые я зарабатываю, только мои.

Я почувствовала любопытство и чуть не спросила о том, какую же заработную плату выделил от щедрот своих мой отец малолетнему садовнику, но это уже точно было совсем не моё дело. О деньгах, как и о боге, всуе не говорят – одна из истин, накрепко усвоенных мною от знающего в финансовых делах родителя. Поэтому спросила я иначе:

– Тебе на всё хватает? Игрушки покупаешь?

Смуглый пацан снова посмотрел на меня с удивлением, даже улыбнулся, словно услышал шутку. И от улыбки его лицо разительно изменилось. Перестало быть таким скуластым, приобрело детские черты, свойственные его возрасту, щёки мягко округлились, а густые чёрные брови приподнялись домиком, сделав взгляд открытым и беззащитным. Я вдруг увидела, что глаза у мальчишки вовсе не чёрные, как до сих пор казалось, а тёмно-карие, цвета крепкой заварки.

– Какие игрушки? – спросил он почти снисходительно, – Я в игрушки уже давно не играю, не маленький же.

Я почувствовала, что краснею и попыталась выкрутиться:

– Я имела в виду компьютерные игры или, может, приставку? Я вот играла в твоём возрасте.

На самом деле тогда в игрушки я тогда ещё тоже играла. Были у меня и Барби, и Лего, и железная дорога, и автомобили на радиоуправлении, и коллекция динозавров. Но об этом я решила умолчать, уже поняв какая пропасть пролегает между тогдашней мной, засыпавшей в обнимку с огромным плюшевым Пикачу, и Юсиком, не знающим чем занять себя на летних каникулах, кроме работы.

– Компьютера нет, – погрустнел он, – Они очень дорогие… те, на которых можно играть. Но я коплю на Айпад.

Я одобрительно кивнула.

– Да, для Айпада тоже есть классные игры! И он дешевле игрового компа.

Честно говоря, в последнем я не была уверена, хоть у меня самой конечно был и игровой компьютер, и сразу два Айпада, и Плейстейшн, и даже очки виртуальной реальности, но их стоимости я не знала, потому что всё это покупал отец.

Но мальчишка мотнул головой.

– Мне не для игр. Мне, чтобы рисовать.

И я обрадовалась, потому что наконец-то могла высказаться о чём-то со знанием дела.

– Рисуешь в Прокрейте? Я тоже пробовала, но не умею рисовать. А прога классная!

Мальчишка азартно закивал:

– Да, это намного удобнее, чем рисовать на бумаге! Айпад же можно везде носить с собой, и не надо покупать ни скетчбуки, ни карандаши, ни краски!

Он заметно оживился, повеселел, глаза заблестели, сквозь смуглоту щёк проступил румянец. Так обычно преображаются люди, когда говорят о том, к чему испытывают истинную страсть. Интересно, а я выгляжу такой же вдохновлённой, проводя бессонные ночи у телескопа?

– Ты учишься в художественной школе? – спросила я, но сразу пожалела об этом, увидев, как племянник Муртазы снова поник, словно кто-то прикрутил фитиль сияющей внутри него лампады.

– У нас в городе такой школы не было, он маленький совсем. Я, когда сюда приехал, думал, что, может тут получится пойти учиться на художника, но дядя Муртаза не разрешил.

– Почему?! – возмутилась я и подумала, что могу поговорить с Муртазой. Не факт, конечно, что он меня послушает, но попробовать стоит. В конце концов, где это видано, чтобы запрещать человеку заниматься тем, к чему у него лежит душа? Тем более сироте, у которого, может, и других радостей в жизни не осталось!

– Потому что это несерьёзно, – ответил мальчишка опять же явно не своими словами, – Мне нужны мужские занятия. Я теперь в спортивную секцию хожу, на самбо.

– Хренамбо! – вырвалось у меня, а пальцы сжались на подлокотниках кресла. Это что же, Муртазавр выращивает из племянника подобие себя? Хочет, чтобы тот тоже стал ручным барбосом при ком-нибудь, вроде моего отца? Спору нет, денег таким образом заработать можно, но нужно ли это самому племяннику? Судя по его потухшему взгляду, совсем не нужно!

Мальчишка не испугался моего внезапного всплеска эмоций – понял, что своеобразное ругательство прозвучало не в его адрес. Махнул рукой:

– Да всё нормально! Самбо мне тоже нравится, а учиться рисовать я и безо всякой школы могу. На Ютубе полно уроков! Вот накоплю на Айпад и тогда не нужно будет даже альбомы от дяди прятать. Он и не поймёт, чем я в планшете занят.

Я не сдержала одобрительной ухмылки. Муртазавр и впрямь не дружил с техникой, он смартфонами-то более-менее научился пользоваться только тогда, когда в них появились дорожные навигаторы.

– Много ещё копить осталось?

– Почти пятьдесят тысяч. За каникулы заработаю.

Я снова почувствовала, как пальцы вдавливаются в кожу кресла. Пятьдесят тысяч! Для моего отца это не деньги, и если маленькому садовнику нужно их копить, значит, его месячная зарплата гораздо ниже даже такой смешной суммы!

Решение пришло внезапно и было таким очевидным и правильным, что по телу разлилось умиротворяющее тепло. Я даже замерла, боясь спугнуть эту почти забытую яркость эмоций. А потом, чтобы ничем не выдать своей идеи и не испортить сюрприз, торопливо сказала:

– Ладно, тебе, наверно, нужно работать? А то Муртазавр придёт и опять разорётся.

Мальчишка смешно приоткрыл рот, и только тогда я сообразила, что вслух назвала Муртазавра Муртазавром! При его родном племяннике! Прекрасно зная о том, что, кроме дяди, у него здесь нет ни единой родной души! Вот же дура!

Но не успели поспешные извинения сорваться с моего языка, как маленький садовник вдруг запрокинул голову и расхохотался. Звонкий смех разнёсся по саду, заставив примолкнуть птиц, и был таким искренним и заразительным, что я присоединилась к нему ещё до того, как поняла, что тоже смеюсь, даже не заметив, как растворился и канул в ничто приступ чёрной тоски, завладевший мною с утра.

А мальчик, справившись с первым взрывом веселья, упёрся руками в колени, и выдохнул:

– Муртазавр! Умора! Это ты сама придумала? Ой… извините…

Он округлил глаза, и сначала я не поняла причину его испуга, а потом торопливо отмахнулась:

– Да брось! Не такая уж я и старая, чтобы мне выкать.

Юсик смотрел с сомнением.

– Но вы… ты же хозяйка дома. Дочь Льва Тимофеевича.

– Ну я же не сам Лев Тимофеевич! И мне всего пятнадцать лет, поэтому давай без всяких “вы”. Ты же не обиделся, что я твоего дядю Муртазавром назвала, ну и передо мной не надо извиняться.

Мальчишка снова прыснул. Потом отдышался и пояснил:

– На Муртазавра и сам дядя бы не обиделся. Муртазвар – это ведь не обидно. Наоборот. Почти как тираннозавр.

Я подумала о том, что помимо тираннозавров на заре эпох существовало и множество других завров, далеко не таких благородных и грозных, но оставила эту мысль при себе. Вместо этого решила запоздало представиться:

– Меня, кстати, Юля зовут.

Мальчик серьёзно кивнул.

– Я знаю. Очень приятно. А я Юзеф.

Я даже моргнула от неожиданности. Имя ему совершенно не шло. Оно было слишком взрослым и каким-то… солидным что ли? К такому имени были бы уместны густые чёрные усы и выпуклый живот, но никак не острые плечи под мятой футболкой, и не взлохмаченная шевелюра с застрявшими в ней обрезками листьев. Я даже хотела спросить есть ли у этого имени какой-нибудь уменьшительный вариант, но побоялась показаться бестактной и сказала другое:

– Ты же здесь пока кусты будешь стричь? Подожди, я скоро вернусь.

И укатила в дом, не дожидаясь ответа. Поднялась в обсерваторию, выдвинула один из ящиков компьютерного стола и извлекла оттуда на свет две плоские коробки с узнаваемым изображением надкусанного яблока. Обоими айпадами я не пользовалась, мне хватало смартфона и компьютера, так что планшеты были практически новыми и для подарка вполне годились. Немного подумав, я выбрала ту модель, чья диагональ экрана оказалась больше, подумав, что это будет удобнее для рисования, и вернулась в сад к своему новому знакомому со взрослым именем Юзеф.

Но он не обрадовался подарку. Кажется, даже испугался.

Спрятал за спину руки в рабочих перчатках, упёрся взглядом себе под ноги, снова став похожим на нахохлившегося воронёнка, и спросил:

– Что это?

– Айпад. Тебе, чтобы рисовать, – я держала коробку с гаджетом в вытянутой руке и наверно выглядела глупо, – У меня их два, один валяется просто так. Бери.

Но Юзеф замотал лохматой головой.

– Не возьму! Это очень дорого. Нельзя принимать в подарок такие дорогие вещи, их нужно заработать.

– Это тебе Муртаза сказал? – теперь я чувствовала раздражение, потому что всё шло совсем не так, как ожидалось, – Ты боишься, что он узнает? Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет! – Юзеф аж вскинулся, посмотрел мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, что уязвило меня в самое сердце. Разочарование?

Моя рука с зажатым в ней планшетом так и висела между нами, я упрямо не хотела её опустить.

– Тогда почему? Мне он не нужен, правда! Просто так же лежит…

Юзеф отвернулся. Угрюмо повторил:

– Не возьму и всё.

Я наконец-то вернула айпад туда, где в иной, более счастливой реальности, находились бы мои колени. Раздражение уступило место другой эмоции, ещё менее приятной – униженности. Я чувствовала себя униженной в своих лучших побуждениях. Нужно было разворачивать кресло и уезжать, но мне почему-то очень хотелось узнать за что со мной так обошлись.

– Почему? – повторила я, внезапно осипшим голосом, – Просто скажи почему, и я отстану.

Юзеф молчал, глядя в землю, и я уже думала, что не дождусь ответа, когда увидела, что на дорожку у его ног упали и расплылись в пыли две крупные капли. Растерянно окликнула:

– Эй… ну ты чего?

И тогда он, уже не пытаясь скрыть слёз, почти закричал:

– Потому что это не подарок, а подачка! Он для тебя ничего не стоит! Ты просто меня жалеешь! А меня не надо жалеть, я не жалкий! Я и сам могу…

Он вдруг осёкся, видимо, вспомнив с кем разговаривает, и снова опустил голову. А я сидела, как оглушённая. Не потому что маленький садовник посмел на меня орать, а потому что он был прав. Потому что в этой ситуации не я, а он должен был чувствовать себя униженным! Униженным мною, моим порывом сделать широкий жест, но со стороны выглядевшим так, словно я пытаюсь приосаниться на фоне бедного сиротки. Ведь этот планшет действительно мне ничего не стоил и пылился без дела. Я могла выкинуть его в мусорное ведро и точно так же ничего бы не потеряла. Разве такими должны быть подарки?

– Извини… – выдохнула я, мучительно жмурясь от стыда перед этим мальчишкой, у которого гордости и достоинства оказалось побольше, чем у многих взрослых мужчин, – Извини, я не подумала, как это будет выглядеть… Не хотела тебя обидеть.

– Это ты извини, что я так вот на тебя… – торопливо перебил меня Юзеф, – Меня просто все жалеют, потому что я остался родителей, а я не хочу, чтобы меня жалели!

Я хмыкнула и кивнула на свои культи.

– Ну, мне о жалости можно не рассказывать, я про это знаю всё. И не в моём положении кого-то жалеть. Просто у меня другой Айпад есть, а этот и правда просто так валяется, вот и…

Я не договорила и хотела уже подать кресло назад, чтобы убраться прочь и забыть этот позорный для нас обоих эпизод, как страшный сон, но, видимо, Юзефу Айпад действительно был нужен. Он вдруг быстро спросил:

– А можно я его у тебя куплю?

– Что? – изумилась я.

– Куплю! В рассрочку, а? Сразу отдам двадцать тысяч, а остальное выплачу постепенно, до осени? Тогда я рисовать уже сейчас смогу начать! И это не будет…

Он резко замолчал, но так и не прозвучавшее слово я уже слышала. Подачка. Это не будет подачкой. И ведь не возразишь.

– Давай! – согласилась я, чувствуя небывалый внутренний подъём. Не оттого, конечно, что внезапно разбогатела на двадцатку, а потому что между мной и Юзефом больше не было гнетущей неловкости.

А он радостно подпрыгнул на месте, выкрикнул:

– Я сейчас! – и умчался по аллее.

А когда вернулся, купил у меня Айпад, пообещав, что первую цифровую иллюстрацию, созданную с его помощью, посвятит мне.

Своё обещание Юзеф сдержал на следующий же день, причём он не просто посвятил мне свой рисунок, а нарисовал меня, о чём, смущаясь, и сообщил при следующей нашей встрече в саду.

Честно говоря, услышав такое, я не обрадовалась. Не потому что стеснялась быть моделью для художника, а потому что тогда ещё не верила, что двенадцатилетний мальчишка из горного аула может рисовать так хорошо, что мне, глядя на его творчество, не придётся старательно изображать восторг, придумывать какие-то дежурные похвалы, и снова страдать от неловкости.

Но ни изображать, ни придумывать, ни тем более страдать не пришлось, потому что Юзеф оказался не только очень гордым мальчиком, что я уже накрепко уяснила, но и весьма талантливым.

Его рисунок не был идеальным в плане классического понимания живописи, если я хоть что-то в этом смыслю. Он выглядел именно любительским и детским, но я себя сразу узнала, пусть и была изображена небрежно, размашистыми мазками и пятнами. И, что самое неожиданное и даже дерзкое, изображена в момент, предшествующий нашему первому с Юзефом разговору, после того, как обрезала себе волосы садовыми ножницами.

Срезанных волос на рисунке было очень много. Они устилали землю под преувеличено массивными колёсами инвалидного кресла так густо, что казалось, будто оно плывёт по золотистым волнам. А над всем этим возвышалась тонкая фигурка в пастельных тонах, выглядевшая почти невесомой. Моя фигурка. С голыми плечами, на каждом из которых играло по солнечному зайчику, с пушистым облаком кудряшек, торчащих во все стороны после неумелой стрижки, с обращённым к небу одухотворённым профилем… Значит, вот какой тогда увидел меня Юзеф?

Я вдруг поняла, что слишком долго смотрю на рисунок, кажется, забыв даже дышать, а маленький художник нетерпеливо переминается с ноги на ногу рядом с моим креслом.

– Юзеф, это… как-то даже слишком хорошо. Я не такая на самом деле.

– Такая, – серьёзно возразил он, – Я поэтому сразу и захотел тебя нарисовать. Стоял, подглядывал из-за кустов, как дурак. А ты, пока себе волосы резала, смотрела только вверх. Так и нарисовал.

Он выпалил это на одном выдохе, сразу смутился, и засопел, уставившись в землю. А я почувствовала, что краснею и не смела поднять взгляда от рисунка.

Вот такие мы два чудика.

Чтобы прервать неловкую паузу, я вернула Юзефу айпад, и спросила:

– А другие рисунки у тебя есть? Покажешь?

– Другие только в скетчбуках и в альбомах. Этот первый, который я нарисовал на планшете.

– Ну покажи в скетчбуке и в альбомах, – проявила я бестактную настойчивость, но тут же спохватилась, – Если хочешь, конечно!

Юзеф хотел. Так хотел, что его глаза цвета крепкой заварки распахнулись и потеплели. Что и неудивительно, если подумать. Наверняка ведь каждому художнику, да и вообще любому творцу, нужен кто-то, кто оценит его творчество. А кто здесь мог бы оценить рисунки Юзефа? Не Муртазавр же.

И несколько последующих дней мы встречались в саду, в одном из его самых живописных уголков, на скамейке в тени зимней сакуры, и каждый раз Юзеф раскрывал передо мной новый скетчбук или альбом, заполненный своими рисунками, как раскрывают душу. Рисунков оказалось на удивление много, но мне не надоедало смотреть, тем более что свои работы их автор сопровождал интересными комментариями, а порой и целыми рассказами.

– Вот этот козёл жил у наших соседей. Домашний, но совсем как дикий, в горы на несколько дней уходил. Его все собаки боялись! Видишь, какие рога?

– А это сухое дерево недалеко от нашего дома стояло. Я специально внизу человечка пририсовал, чтобы видно было какое оно огромное. Целый баобаб!

– А вот смотри, бочка. Думаешь, просто так? На самом деле у неё целая история! У нас пацаны однажды придумали игру – кататься в бочке с горы… Не с настоящей большой горы, конечно, они же не дураки, а с такого пригорка, он не очень крутой был. И вот один из них залез в бочку, другие её толкнули, она покатилась и вдруг подпрыгнула на каком-то камне. Высоко подпрыгнула! Так, что пацан из неё выпал, а сама бочка выкатилась на дорогу прямо под машину! У нас городок маленький, там машины редко ездят, а тут откуда-то целый грузовик! Бочка от удара на обочину улетела и развалилась, но перед этим как будто специально пацана из себя вытряхнула. Вроде как спасла. И за это я решил её нарисовать.

Я никогда не была в Таджикистане. Много где побывала и во время путешествий с отцом в детстве, и после встречи с Великим Червём во время своего всемирного медицинского турне, но не в Таджикистане, о чём жалела теперь, когда с рисунков и слов Юзефа эта страна представала передо мной суровым горным краем, полным красот и приключений.

Людей Юзеф рисовал в удивительной манере, которая пленила меня с первого взгляда. Вроде просто россыпь разноцветных точек, мазков и клякс, а приглядишься, – и тебе лукаво усмехается смуглый усатый старик в выцветшей на солнце тюбетейке.

– Мой дедушка.

Так постепенно из рисунков и коротких рассказов я узнала о Юзефе, если не всё, то очень многое. Посиделки под сакурой сблизили нас, мы и сами не заметили как непозволительно много времени для людей из столь разных сословий стали проводить вместе.

А вот Муртазавр заметил.

Несколько раз я видела его, пристально и странно глядящим на нас то с конца аллеи, то из-за деревьев. Он ни разу не подошёл и ничего не сказал, но не приходилось сомневаться в том, что разговор с Юзефом об этом у него ещё будет. Впрочем, я особо не беспокоилась, ведь мы не делали ничего плохого.

На пятый день наших встреч альбомы, скетчбуки, и просто разрознённые листы и обрывки бумаги с рисунками у Юзефа закончились. И, кажется, мы оба растерялись от этого, потому что уже привыкли к нашим встречам, к неспешным и доверительным разговорам в тени сакуры, к другу другу, в конце концов. Мы уже тогда были друзьями, хоть ещё и не понимали этого.

Юзеф бережно закрыл последний альбом, погладил пожелтевшую от времени обложку и сказал, не поднимая глаз:

– Ну вот. Это первый альбом, который я закончил, ещё мелкий тогда был. А всё, что нарисовал ещё раньше, уже не сохранилось. Только дома мои рисунки на стенах висят, их я для бабушки с дедушкой оставил.

Его голос потускнел и я торопливо спросила первое пришедшее в голову, лишь бы не допустить паузы, во время которой каждый из нас мог бы задуматься о чём-то своём невесёлом.

– Ты им звонишь? Дедушке с бабушкой?

– Конечно. И я им звоню, и они мне. Почти каждый день.

– А в гости почему не поедешь? Каникулы же.

– Работаю же, – в тон мне ответил Юзеф и покосился удивлённо, будто услышал невесть какую глупость. Ну да, откуда мне, мимозе тепличной, знать про необходимость работы…

– Мне раньше нравилось возиться с растениями в саду, – рассказала я, словно пытаясь оправдаться, – У нас садовника тогда не было, всё само по себе росло. Кусты никто не стриг, а цветы я сама поливала. На деревья лазила за яблоками и черёмухой, здесь такие заросли были! Но однажды папа ландшафтного дизайнера пригласил, он тут всё покромсал и переделал. Да и всё равно тогда я ничего делать в саду уже не могла…

При последних словах я невольно опустила глаза на свои культи, и заметила, что Юзеф смотрит туда же. И почти сразу он, не дав мне времени на смущение, спросил:

– Что случилось с твоими ногами?

Никто и никогда не задавал мне этого вопроса. Никто и никогда даже не подавал виду, что замечает моё увечье. Никто и никогда не давал мне понять, что я не такая, как все. Никто и никогда.

Поэтому теперь от неожиданности и изумления я не успела сделать вид, будто не поняла этого вопроса или не услышала его. А может быть, просто не захотела. И ответила так же прямо и честно:

– Великий Червь откусил.

Юсик сбегал на кухню дважды. Сначала принёс кофейник и чашки (не тот кофейник и не те чашки, которые Татьяна подала нам с отцом в столовую, а попроще), потом корзинку круассанов (круассаны те самые, уже остывшие, но от этого не менее вкусные), и мы сели завтракать, наблюдая за тем, как неспешно солнце взбирается вверх по небосклону.

– Только бы облака не набежали! – пробормотал Юсик и я подумала, что наверняка вопрос облаков заботит сейчас многие учёные умы по всей Земле, ведь вряд ли когда-нибудь ещё Солнце так тревожило человечество, как сегодняшним утром. И не знаю, как другим, а нам нынче повезло – небо Подмосковья оставалось безупречно чистым от горизонта до горизонта.

– На форуме все переругались, – сообщила я Юсику, дожевав первый круассан, – Одни говорят, что это хана всему, другие, что фигня.

– Какая же фигня, если вспышки класса Икс? – буркнул Юсик, – Это будет даже не событие Кэррингтона, а похлеще.

Я наморщила лоб, вспоминая всё, что знала об упомянутом событии, и возразила:

– Да нет, тогда тоже были вспышки класса Икс.

Юсик посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал, помня о том, что среди нас двоих именно я являюсь главным знатоком Солнца, поскольку имею возможность вести наблюдения днём, в те часы, когда Юсику приходится либо посещать школу, либо работать.

В задумчивом молчании мы допили кофе и сидели теперь над пустыми чашками, почему-то не решаясь ни приступить к наблюдениям, которых ещё недавно так жаждали, ни нырнуть в интернет за свежими новостями и чужими реакциями. Я думала о предстоящем разговоре с отцом и не знала как его начать. Отец, мягко говоря, был далёк от небесных наук, а к моему увлечению ими относился как к легкомысленному хобби, которое со временем должно остаться в прошлом, уступив место более серьёзным и практичным вещам. Захочет ли он вообще слушать мои разговоры про Солнце? Особенно после того, как я сегодня утром не захотела слушать его?

Как выяснилось, Юсик тоже думал о предстоящем разговоре с дядюшкой, правда в ином ключе.

– Дядя Муртаза говорит, что я фигнёй страдаю. Постоянно бурчит, типа лучше бы в зал лишний раз сходил. Ну посмотрим, что он теперь скажет, когда станет ясно, что не такое уж это бесполезное занятие.

Я, честно говоря, сомневалась, что на Муртазавра наше предупреждение о солнечной активности произведёт большой эффект. Такие люди, как он, обычно реагируют на опасность уже по факту, а не заранее. Да и как тут реагировать? Это ведь даже не война, от которой можно спрятаться в бомбоубежище или сбежать в другую страну. Солнце везде и всем светит одинаково, вот только теперь это звучит не как утешение, а как угроза.

Я невольно опять скосила глаза за окно. Солнце светило и сейчас. Оно уже поднялось над садовыми кронами, золотило ещё голые после зимы ветви деревьев, бросало косые лучи на крышу дома. Но не было в этом свете ничего зловещего, даже после сегодняшних новостей – не было. И это ободрило меня. Я даже слегка встряхнулась, расправила плечи, зачем-то заглянула в опустевший кофейник, и сказала Юсику:

– Ну что? Ни дождика, ни снега?

Он с готовностью вскочил, подставил мне пятерню.

– Ни пасмурного ветра!

Я ударила по ней, и мы, хором затянув:

– В полночный безоблачный час! – начали привычные приготовления к наблюдениям.

Платформа под телескопом ожила, послушная приведённому в действие механизму, двинулась вверх. Створки стеклянного купола над нашими головами с гудением электроприводов раздались в стороны. В обсерваторию хлынула апрельская прохлада.

– Распахивает небо сверкающие недра! – не прекращая петь, я направила кресло к комоду, из которого выхватила заранее приготовленную толстовку с капюшоном, начала натягивать через голову, из-за чего пришлось всё -таки замолчать. Но Юсик закончил куплет без меня.

– Для зорких и радостных глаз!

Это была песня звездочёта из старого фильма “Про Красную шапочку”. Мы исполняли её каждый раз перед началом наблюдений, сделали своим гимном, доброй приметой. Повелось такое с тех пор, как Юсик случайно вспомнил диалог звёзд из припева и озвучил мне его в лицах, во время одной из наших первых совместных ночёвок у телескопа. Мне так понравилось, что я тут же загуглила полный вариант песни. Мы прослушали её два раза подряд, на третий стали подпевать, на пятый выучили наизусть, а потом уже затягивали при каждом подходящем случае. А как не затягивать? В незамысловатой на первый взгляд детской песенке говорилось именно о том, что нам обоим было неизмеримо дорого. Говорилось простыми словами, сказочно и красиво, хотя казалось бы, какое отношение к такой серьёзной и точной науке, как астрономия, имеют строки о медведе, который по Луне едет на слоне? А вот цепляло же, до мурашек по коже, до щипания в глазах.

Порой, когда ко мне из прошлого снова подступала чёрная тоска, словно сгусток той самой подземной тьмы, в которую навсегда канула хорошенькая девочка на стройных ножках, я шептала песенку звездочёта, как молитву, и тьма отступала перед мерцающими переливами манящей млечной дороги из её припева.

– Юль, всё готово! – позвал Юсик с платформы.

Я толкнула колёса кресла, заранее вытягивая руки вперёд и вверх. Юсик привычно ухватил меня за них, приподнял, помог устроиться на сделанном по специальному заказу сидении, напоминающем седло на колёсиках, и вместе с ним придвинул к телескопу. Не к огромной трубе, ради которой здесь всё и обустраивалось, а к другому телескопу гораздо меньших размеров, стоящему рядом на треноге. Его можно было бы и не заметить на фоне могучего собрата, если бы не яркий корпус – золотой, как полуденные солнечные лучи. И это неспроста, ведь и сам телескоп тоже был солнечным, спроектированным и созданным для наблюдений исключительно за нашим главным светилом. Он, бывший последней моделью знаменитой серии хромосферных телескопов ""Коронадо" СоларМакс" появился у меня с год назад, когда я всерьёз увлеклась именно солнечными наблюдениями. И пусть стоил уже поменьше внедорожника (тем более что автомобили в этот же год почему-то вдруг резко подорожали) но тоже немало. Сам отец согласился на эту покупку, мягко говоря, без восторга, скорее с плохо скрытым раздражением. К тому времени он уже не воспринимал мою страсть к астрономии с прежним энтузиазмом, уже не считал её тем, что вернуло его искалеченной дочери интерес к жизни, и уже заговаривал о том, что пора бы мне перерасти это увлечение, чтобы начать думать о делах земных. Но за золотой мой “”"Коронадо" я всё равно была ему бесконечно благодарна.

Юсик уступил мне первенство наблюдения и вовсе не потому, что всегда был таким галантным и покладистым, просто, как я уже говорила, из нас двоих именно я являлась фанаткой и знатоком Солнца, сам же Юсик больше интересовался глубоким космосом.

– Благодарю, коллега, – солидно сказала я ему.

И, зажмурив один глаз, прильнула к окуляру.

Вы когда-нибудь видели Солнце? Конечно, любой человек, услышавший этот вопрос, ответит на него утвердительно. А я скажу – нет. Вы не видели Солнца. Никогда в жизни не видели, если только не имели возможности, как я сейчас, смотреть на него через блокирующие фильтры хромосферного телескопа. В любом другом случае вы видели лишь солнечный свет. Помню, как я сама была поражена и даже испугана, узнав, что если Солнце вдруг погаснет, мы ещё целых восемь минут и двадцать секунд об этом не узнаем, потому что ровно столько времени требуется солнечному свету для того, чтобы достичь Земли. И мы, привыкшие принимать солнечный свет за само Солнце, будем думать, что это оно и есть.

Но на самом деле Солнце совсем не такое. Солнце – это не плоская слепящая окружность в небе, разбрасывающая вокруг себя снопы лучей. Солнце – это шар. Огромный выпуклый шар цвета вулканической лавы. Шар, чья раскалённая поверхность волнуется, как океан, и переливается, как тлеющие угли. Солнце никогда не находится в покое. Ежесекундно оно воспроизводит само себя в бесконечном процессе ядерного синтеза, чья мощность в миллионы раз превышает любые существующие мощности на Земле.

И единожды увидев грозный лик Солнца таким, какое оно есть на самом деле, не скрытым за собственным сиянием, не замаскированным весёлым голубым цветом земного неба, вы уже больше никогда не обманетесь на его счёт. Как перестала обманываться и я, впервые посмотрев на наше светило через линзы и фильтры своего нового телескопа “”"Коронадо", сразу и навсегда поняв и приняв непреложную истину – передо мной Бог.

Тот самый Бог, в честь которого люди тысячелетиями возводили храмы, мечети, синагоги, капища, пирамиды, и курганы. Тот самый Бог, во имя чьё приносили жертвы, вели войны и вершили геноцид. Тот самый Бог, в спорах о природе которого, сломали тысячи копий тысячи светлых умов… И все они оказались неправы, потому что Бог – вот он! Всегда у всех на виду, ослепительный и единственный. Свет наш. Тепло наше. Центр притяжения мира нашего. Сияющий, недосягаемый, грозный, всемогущий, и равно не обделяющий своей милостью ни самую ничтожную букашку в траве, ни величайшего из существующих когда-либо вершителей человеческих судеб.

И каждый последующий раз, когда я через преломления оптических линз смотрела в глаза Богу, был как первый. Да и разве можно к этому привыкнуть?

Но сегодня моё дыхание участилось не только из-за трепета перед величием Господним, но и от страха. Потому что на пылающей и волнующейся поверхности его слепящего лика плавали чёрные пятна. Как метастазы подземной тьмы. Как червоточины. Как будто сам Великий Червь оставил на нём свои зловещие отметины.

Мальчик Юзеф стал не только первым и единственным человеком, который прямо спросил меня о том, что случилось с моими ногами, но и первым, кому я об этом рассказала. Рассказала там же, в саду под зимней сакурой, где мы до этого смотрели его последний, заполненный ещё совсем детскими рисунками, альбом.

– Великий Червь откусил, – сказала я и не сразу посмотрела на Юзефа, ожидая удивлённых вопросов.

Но их не последовало. А когда я всё-таки подняла глаза от своих прикрытых пустыми штанинами культей и встретила взгляд глаз цвета крепкой заварки, то увидела в них только спокойное понимание.

Так же спокойно и понимающе Юзеф уточнил:

– Великий Червь – это из книги про метро? По ней ещё игры есть, да?

Мне стало страшно. Показалось вдруг, что этот смуглый мальчишка с вихрами чёрных, как смоль, волос, каким-то образом проник в мою голову и увидел там самое затаённое, то, о чём не мог знать ни один человек, ведь я никому никогда не говорила про Великого Червя. Никогда даже не произносила это словосочетание вслух, и была уверена, что если однажды и произнесу, то понять, о чём идёт речь, всё равно никто не сможет. Тем более вот так, сразу! Но Юзеф понял и в этом было что-то мистическое. Что-то из тех невероятных совпадений, которые спасают жизни и сводят людей вместе на долгие десятилетия.

– Ты играл в "Метро 2033'? – только и выдавила я, но тут же поняла, что сморозила глупость, потому что сама не по разу прошла все игры этой серии, и не могла не знать, что, в отличие от книги, Великий Червь там даже не упоминается.

– Нет, я только книгу читал, – отозвался Юзеф, – Поиграть было бы здорово, но у нас дома не было компьютера. То есть был, но очень старый, на таком не поиграешь.

– Можешь поиграть на моём, – машинально предложила я, всё ещё пребывая в оторопи от неожиданно встреченного понимания.

– А в игре есть Великий Червь?

– Нет, в игре нету. Но всё равно она суперская! Все игры по "Метро" классные.

Однако Юзефа сейчас интересовали не игры. Он снова покосился на мои культи и неловко, словно через силу, сказал:

– Но ведь Великий Червь, он… Он же придуманный. Как он мог откусить тебе ноги?

Да, это был хороший вопрос, уместный и правильный. Но я не знала, как на него ответить. Как озвучить события, память о которых я гоню от себя каждую минуту своей жизни, разделившейся на до и после? Как рассказать о том, чего, если совсем уж честно, и не случилось? О том, что я отчасти сама и придумала, потому что реальность оказалась слишком жестока в своей прозаичности?

Но отец всегда говорил, что если не знаешь, с чего начать, то начинай сначала. Я так и попробовала сделать.

– Меня никогда никуда не отпускали одну. Сначала со мной везде была няня, а потом водитель.

– Из-за того, что тебя могли похитить ради выкупа? – сочувственно спросил Юзеф, и я слегка озадачилась, потому что никогда об этом не думала. Просто так повелось. Другие дети нашего, как выражался отец, круга, тоже нигде не появлялись без сопровождения. Это было одним из правил жизни, вот и всё.

– Наверно. Да и вообще… Папа всегда слишком за меня тревожился.

И это была чистая правда.

Я уже говорила, что являлась последним и поздним ребёнком бизнесмена и политика Льва Тимофеевича Кошурина. Конечно, при его положении и деньгах вполне допускаю, что было у меня разбросано по миру немало единокровных братьев и сестёр, но я о них никогда ничего не слышала. Знала лишь своего старшего брата Андрея, рождённого от первой и единственной законной жены отца. Она умерла ещё до моего рождения, в девяностых. Умерла не своей смертью, и подозреваю, не в последнюю очередь по вине супруга, чей род деятельности был тогда далёк от законного. Брат рассказывал о своей матери, как о доброй и умной женщине, которая имела такое влияние на нашего отца, какого после неё не смогла добиться ни одна из его многочисленных любовниц и сожительниц, включая и мою биологическую родительницу.

Её я не помнила. Она меня, скорее всего, тоже, поскольку моё появление на свет для этой девятнадцатилетней женщины было не более чем попыткой взять на пузо “жирного папика", в лице моего отца. Но не на того напала! Предъявив отцу нежданную беременность уже тогда, когда сроки не позволяли её прервать, мамаша вместо ожидаемого предложения руки и сердца добилась лишь моментального отлучения от олигархического тела вместе с некой суммой "отступных". Сумма эта, надо думать, не оправдала её ожиданий, потому что разочарованная и обозлённая неудачей родительница оставила меня в роддоме, уведомив об этом отца кратким текстовым сообщением.

Не знаю возымело бы это на него ожидаемое действие или нет, не будь СМС продублирована также и моему брату Андрею, которому на тот момент шёл двадцать шестой год. А уже Андрей, характером пошедший, видимо, в мать, и, в отличие от отца, всегда бывший человеком мягким и совестливым, не смог допустить того, чтобы его младшая сестрёнка росла сиротой. Уж не знаю как ему удалось этого добиться, но я была признана Львом Тимофеевичем и принята в его доме на всех правах родной дочери, хотя тест ДНК он наверняка всё-таки сделал, а то и не один.

Разумеется, сам отец мною не занимался, но честно нанял целый штат прислуги, начиная с кормилицы и заканчивая личным педиатром, так что с первых дней жизни я ни в чём не нуждалась и росла как роза под стеклянным колпаком, со всех сторон окружённая трепетной заботой, помноженной на страх перед отцовским гневом. А личного общения с родителем была удостоена лишь после того, как вышла из ясельного возраста и, выражаясь его же словами, была уже человеком. Самому отцу на тот момент подкатывало к полтиннику, и, возможно, именно возраст заставил его стать более сентиментальным и восприимчивым к кровным узам. К сожалению, мой старший брат этого всплеска родительской любви не застал – к тому моменту он третий год жил в Лондоне, где владел вполне успешным бизнесом и в отцовской заботе более не нуждался. Так что тут все сливки достались мне.

К чести брата, ревности и обиды с его стороны никогда не было. Относился он ко мне очень доброжелательно, но в силу удалённости друг от друга и разницы в возрасте общались мы нечасто. Я знала Андрея как интеллигентного молодого мужчину в костюме с иголочки, с ровным пробором светлых волос, в очках с позолоченной оправой, за которыми голубели большие широко открытые глаза, словно братец был вечно удивлён той ролью и ответственностью, которые возложила на него случайность родиться у такого человека, как наш отец.

В детский сад я не ходила. До пяти лет мною занимались няни, а после я начала посещать подготовительный класс частной гимназии, где уже вместе с другими детьми в игровой форме постигала премудрости чтения и письма, танцевала, рисовала, пела, и произносила свои первые фразы на английском и испанском языках. Отец, при всей его занятости, тоже старался помочь мне познать окружающий мир, и с этой целью мы путешествовали, как по России, так и за границу. По выходным выезжали в конно-спортивный клуб, где Лев Тимофеевич гарцевал на ахалтекинских и фризских жеребцах, а я каталась на смирных мохнатых пони. Бывали и в тире, и в боулинге, и в гольф-клубе, и даже в подпольном казино, где казалось бы детям совсем не место. А временами отец брал меня с собой в офис, и пока сам был занят документами и телефонными разговорами, я сидела на безупречно чистом ковролине перед панорамным окном одного из небоскрёбов Москва-сити, глядя на кажущиеся крошечными далеко внизу автомобили и человеческие фигурки.

Но больше всего мне нравились наши редкие совместные вечера дома, когда мы, обложившись сладостями, смотрели какой-нибудь диснеевский фильм, или просто сидели в саду под яблонями, слушая пение птиц, разговаривая обо всём на свете… И пусть Льва Тимофеевича Кошурина вряд ли можно было назвать положительным человеком в общепринятом смысле этого слова, и я старалась лишний раз не думать о том, какими способами родитель добился своего положения и заработал своё состояние, но отцом для меня он был хорошим.

Ничего этого я Юзефу, конечно, не рассказала. Мал он был ещё для того, чтобы слушать про скоротечные отцовские связи с юными красотками из модельных агентств, побочным эффектом одной из которых я и являлась, как ни унизительно это признавать.

– В общем, одна я никогда никуда не ходила, но зато, когда мне исполнилось тринадцать лет, папа снял родительский контроль с моего компьютера и телефона.

Во взгляде внимательно слушающего меня Юзефа промелькнуло что-то похожее на превосходство.

– Это типа детский режим? А мне такое никогда и не ставили.

Я развела руками.

– Ну, может быть, это потому, что ты мальчик? А вот меня папа старался ограждать от всякого такого… слишком взрослого. Но в мой тринадцатый день рождения сказал, что теперь я уже сама могу определять для себя границы дозволенного, поэтому вот мне ещё один подарок. И снял все ограничения.

– И что ты тогда сделала?

Я хмыкнула:

– Да уж не полезла смотреть всё то, чего папа так боялся. Порнуху там или кровь-кишки-распидора…

Тут я прикусила язык и испуганно вытаращила глаза. Совсем забыла что разговариваю с ребёнком! С племянником Муртазавра! Слышал бы он – не посмотрел бы наверно, что я хозяйская дочка…

Но Юзеф не смутился. В его глазах заплясали бесенята, и он ответил мемом на мем:

– Мясо, матюки, убийства, и голые сиськи!

Секунду мы молча смотрели друг на друга, потом расхохотались в голос. И на этот раз я даже не удивилась тому, насколько легко и естественно у меня это получается в компании Юзефа.

В конце аллеи показалась плечистая фигура Муртазавра, пристально глядящего в нашу сторону, но я не обратила на это внимания, а, отсмеявшись, продолжила рассказ:

– Короче, плевать мне было на голые сиськи, мясо и матюки. Я полезла искать форум диггеров!

– Диггеров? – удивился Юзеф, – Это чуваки, которые лазят под землёй?

– И чувихи! Так вот, я как раз мечтала стать такой чувихой, которая лазит под землёй. А точнее, в метро. Догадываешься, почему?

– Ты прочитала книгу?

Я кивнула,решив умолчать о том, что читать тогда ещё не любила и вообще считала это занятием для душнил. Но я прошла игру по книге. Потом вторую. Потом третью. Несколько дней ходила под впечатлением, пыталась найти другие игры, похожие по атмосфере на серию "Метро", не преуспела в этом, и только тогда – от безысходности – взялась за чтение. В своё оправдание могу сказать лишь, что книги понравились мне даже больше игр. И появилась у меня тогда заветная мечта – стать отвязной исследовательницей подземных глубин.

– Представляешь, – говорила я Юзефу, – Я родилась в Москве, всю жизнь здесь прожила, но до тринадцати лет ни разу не была в метро!

– Совсем ни разу? – ожидаемо усомнился Юзеф.

– Совсем. Просто не было необходимости, всегда же на машине… И мне очень хотелось для начала хотя бы просто поездить в метро пассажиркой. Посмотреть на все эти станции, которые в книгах и играх были, побродить по переходам, покататься на эскалаторах. Но меня никогда никуда не отпускали одну.

Тут я опять немного покривила душой. "Не отпускали" – звучало так, словно это происходило против моей воли, как если бы я была пленницей в собственном доме. Но на самом деле до поры до времени меня всё устраивало, и об ином я даже не помышляла. Училась в частной гимназии, куда меня каждое утро отвозил Муртазавр, чтобы вечером забрать домой. Путешествовала с отцом, с ним же время от времени выбиралась на разного рода общественные мероприятия. А когда из Лондона в гости прилетал брат Андрей с молодой женой, ни слова не понимающей на русском языке, мы гуляли по набережным и паркам Москвы, но при этом ни разу не спускались в подземку.

– А твои друзья? Разве ты никуда не ходила с друзьями?

После этого вопроса мне пришлось потупить глаза, потому что отвечать было стыдно.

– У меня нет друзей.

– Как?! – поразился Юзеф, – Совсем?

Я развела руками и зачем-то принялась оправдываться:

– А с кем дружить? В гимназии каждый был сам по себе, каждого после занятий сразу домой увозили. Конечно мы общались на переменах, но это же не дружба.

На самом деле были когда-то две девочки, которых я считала подругами в младших классах. Мы втроём старались садиться рядом на уроках, вместе ходили на обед, и делились друг с другом смешными детскими секретами. Но чем старше становились, тем меньше у нас оставалось точек соприкосновения. Каждая была узницей своего положения и происхождения, каждая пребывала в скорлупе автономного мирка своей семьи, где не находилось места посторонним. И к тому моменту, когда мне пришлось покинуть гимназию, наше общение свелось к дежурным приветствиям и вежливым обменам впечатлениями о занятиях.

– А у тебя в школе было много друзей? – спросила я Юзефа, подумав вдруг, что невежливо говорить только о себе.

И тут же пожалела об этом, когда на его лицо словно набежала тень от облака.

– Да, были… Много. Мы все дружили, даже девчонки. Здесь так не будет…

– Ну почему же? – неловко попыталась я загладить свой неудачный вопрос, – Может, ты и здесь в хороший класс попадёшь.

Юсик глянул на меня потемневшими глазами и ответил тихо, но жёстко:

– Здесь я чурка. Гастер. Хоть куда попаду…

Я было уже открыла рот, чтобы преувеличено яростно заспорить, но вспомнила почему сама отказалась от дальнейшего обучения в гимназии. И сказала только:

– Хреново быть не таким, как все.

Мы помолчали. Неподалёку за деревьями прошёл Муртазавр, покосился на нас, но ничего не сказал. Из открытых окон кухни, как пулемётная очередь, доносился стук ножа – Татьяна готовила обед. И всё вокруг было привычным, даже уютным, а денёк стоял такой погожий и солнечный, что грустить совсем не хотелось. Тем более, что я уже смирилась со своей новой действительностью, а Юзефа от поступления в местную школу отделяло ещё почти целое лето. И он первым стряхнул с себя минутную печаль. Деловито спросил, возвращаясь к прерванному разговору:

– Ну и что, ты нашла в интернете форум диггеров?

– В даркнете, – не без гордости поправила я, – Диггерство – это ведь не совсем законно. А в некоторые места лазить и вообще… Под Москвой же не только метро, но и всякое другое… стратегически важное и даже секретное. Да там вся земля изрыта, как муравейник!

– И что в этом муравейнике такого стратегического и даже секретного, о чём можно говорить только в даркнете? – спросил Юзеф, и я увидела в его взгляде то самое жадное любопытство, когда-то охватившее и меня.

– Ну, например, подземные правительственные объекты. Бомбоубежища. Метро-2.

– А оно правда существует?

– Существует. И не только оно. Например, под МГУ есть настоящий подземный город на пятнадцать тысяч жителей. Полностью автономный, там можно годами жить, не поднимаясь наверх!

– Вау! А зачем?

– На случай ядерной войны. Его диггеры так и называют – город Судного дня. Но чаще Раменки-43. По названию адреса, где типа располагается спуск в этот город.

– Но это не точно? – лукаво прищурился Юзеф.

Я развела руками.

– Официально объект засекречен, но почему-то все про него знают. Как и про "Метро-2".

– А почему под МГУ? Это же такая махина! Не боялись, что всё провалится?

– Да не прямо под МГУ, я не так выразилась. Просто из МГУ туда проход тоже есть. А сам город рядом и над ним до сих пор огромный пустырь, там ничего не строят. Посреди престижного района Москвы, понимаешь? Пустырь там, где земля и жильё на ней золотые просто. Какие ещё доказательства нужны?

Юзеф наморщил лоб.

– На пятнадцать тысяч человек, значит? Но ведь это очень мало! Для Москвы-то!

Я вздохнула.

– На всех и не рассчитывалось. Только на самых… ну, кто у власти.

Юзеф быстро стрельнул на меня своими вытянутыми к вискам глазами, округлил губы, будто хотел что-то сказать, и тут же сжал их в прямую черту. Но я догадалась о вопросе, который так и не прозвучал. Снова вздохнула:

– Да, для моего папы место там, скорее всего, тоже найдётся. А значит, и для меня. Но это если город Судного дня до сих пор в нормальном состоянии, всё-таки построили его очень давно.

– А, может быть, такого города вообще нет и никогда не было. Люди любят придумывать всякое, чтобы интереснее жилось, – мудро добавил Юзеф.

Я не стала с ним спорить и не рассказала, как одно время настойчиво расспрашивала на эту тему отца, который в силу своего положения должен был что-то знать. Но ничего определённого он мне тогда так и не ответил, лишь посоветовал меньше играть в компьютерные игры.

Мы немного помолчали, глядя в землю, чья толща наверняка скрывала ещё немало тайн. Потом Юзеф спросил:

– А дальше что было? После того как ты нашла в даркнете форум диггеров?

– Дальше я зарегистрировалась там, и стала с ними общаться.

Для краткости рассказа я упустила тот момент, что общаться с завсегдатаями форума начала далеко не сразу. Сначала просто взахлёб читала то, что они писали, о чём разговаривали друг с другом, их отчёты о завершённых, как они выражались, залазах, и анонсы предстоящих. Набиралась диггерского сленга, пропитывалась атмосферой подземного братства, усваивала его неписаные законы. И лишь когда мне стало казаться, будто я знаю "нижнюю Москву" не хуже верхней, осмелилась оставить на форуме свой первый робкий комментарий.

– Диггеры часто устраивают тусовки, – рассказывала я Юзефу, – В смысле не под землёй, а самые обычные, в городе. Ну и прибухнуть, конечно, любят.

Юзеф осуждающе, как-то очень по-восточному поцокал языком. И я, вспомнив, что в исламе алкоголь, мягко говоря, не одобряется, решила опустить в своём рассказе тот факт, что впервые попробовала его именно с диггерами.

– На одну такую диггерскую тусовку я однажды и напросилась. В Измайловский парк.

– Тебя же никуда не отпускали одну.

– Не отпускали. Поэтому я просто сбежала.

Впрочем, слово "сбежала", тут вряд ли подходило. В конце концов, я же не в темнице сидела. Да и не ждал никто от меня такого финта ушами, а следовательно, и не караулил.

– Наверно, это были мои самые счастливые дни, – сказала я не то по-прежнему внимательно слушающему меня Юзефу, не то уже самой себе, – Я уезжала в Москву почти каждый день…

– А гимназия?

– Так каникулы же начались. Это в июне было. Ровно два года назад.

– И тебя не потеряли?

– Сама удивляюсь. Но папа тогда очень занят был, Муртаза с ним постоянно находился, а Татьяна в отпуск ушла, вместо неё мы просто пару раз в неделю клининг вызывали, а еду из ресторана заказывали.

– Всё как нарочно прям, – заметил Юсик, озвучив и мои мысли.

– Ага. Я тоже потом думала, что, может, судьба? Может быть, это и должно было случиться со мной? Знать бы ещё зачем…

– Про судьбу и я много думал. Когда родители и сестрёнки в той маршрутке разбились. Я ведь с ними должен был поехать. А не поехал, знаешь почему?

– Почему?

– Ногу подвернул, растяжение было. Просто шёл по улице, а нога как будто куда-то провалилась! Хотя дорожка ровная была, я потом специально ходил смотрел. Тоже судьба? Зачем-то нужно было, чтобы я в живых остался?

– Конечно, нужно, – осторожно ответила я, – Вот станешь известным художником, люди будут смотреть на твои картины и радоваться. Искусство – это же очень важно, не меньше,чем наука. Оно нас лучше делает.

Но Юзеф качнул головой.

– Вряд ли стану художником. Я наверно, знаешь кем стану? Твоим водителем или охранником. Как дядя Муртаза у Льва Тимофеевича. Он меня к этому и готовит.

– Он сейчас, конечно, может готовить тебя к чему угодно, однако решать это не ему, – сухо отозвалась я. Не понравилось мне, как Юзеф это сказал. Слишком покорно.

– Старшим виднее, – возразил он, – Они жизнь прожили.

– Это тебе тоже Муртаза сказал?

– Нет, так папа говорил. Они с мамой до свадьбы даже не были знакомы, их родители между собой так решили. И мама тогда сильно плакала, да и папа не хотел жениться. А потом они знаешь как полюбили друг друга? Ни разу не ссорились, никогда! Поэтому всегда нужно слушать старших в семье, они знают, как будет лучше.

От таких рассуждений я на какое-то время лишилась дара речи и только глупо моргала. Потом возмутилась:

– Средневековье какое-то! Дичь!

Юзеф не обиделся, терпеливо объяснил:

– Это так кажется. А если потом посмотреть… Вот разве тебе Лев Тимофеевич разрешил бы уезжать к каким-то там диггерам? Но ты его не спросила, и что получилось?

Наверно, я изменилась в лице, потому что он сам испугался своих слов и умоляюще заглянул мне в глаза.

– Юля, извини! Я дурак!

Признаюсь, ответить что-нибудь резкое очень хотелось. Отчасти заслуженно, потому что жестоко тыкать людям в лицо их роковыми ошибками, которых всё равно уже нельзя исправить. Но Юзефу было всего двенадцать лет, он недавно потерял родителей и оказался в чужом городе, где у него никого нет, кроме строгого дядьки… и может быть, меня?

Поэтому я сделала глубокий вдох и кивнула:

– Ты не дурак, ты прав. Папа не разрешил бы мне ездить на те тусовки. А уж Мстислава и близко бы ко мне не подпустил.

– Какого Мстислава?

– Из-за которого всё и случилось.

Этому парню шёл двадцать первый год. Против моих тринадцати. Скорее всего, он сразу положил глаз на малолетнюю дурёху, возжелавшую неформальной свободы, и наше знакомство с продолжением не было случайностью. И, по несчастью, совпало с тем самым периодом, который случается в жизни каждой девочки, когда она вдруг осознаёт себя привлекательной для противоположного пола. А у меня все поводы для этого имелись, поскольку внешностью я удалась в свою непутёвую биологическую родительницу, которая прыгнула в постель отца прямо с модельного подиума, то есть наверняка была весьма недурна собой, пусть я никогда и не видела её фотографий. Но иначе от кого мне достались пышные кудри цвета ржаных колосьев, трогательно голубые глаза, пухлогубое личико, и длинные точёные ножки?

Ножками я особенно гордилась – уж очень они были хороши, особенно в коротких джинсовых шортах и белоснежных кроссовках на высокой платформе. Именно в таком виде и отправилась в ту, свою самую первую мою самостоятельную вылазку в город. На алкогольную тусовку диггеров в Измайловском парке.

– Ты там, наверно, самая младшая была? – догадался Юзеф.

– Была. Но всем наврала, что мне уже пятнадцать лет. Хотя никого это и не волновало, кроме одного парня. Взрослого уже. Но ему я потом призналась.

– Это тот, который Мстислав? Его правда так звали?

Да, этого парня звали Мстиславом. Редкое старославянское имя и гармонирующая ему внешность статного русоволосого красавца с холодными серыми глазами, но тёплой обезоруживающей улыбкой – как я могла остаться к этому равнодушной? Мы вдвоём почти сразу покинули пёструю диггерскую тусовку и до вечера гуляли по Москве, разговаривая обо всём на свете. Потом он посадил меня в такси. Намекал, что не против проводить и до дома, но я не хотела отпугнуть его своим настоящим адресом, так как изначально прикинулась простой девчонкой, живущей в одном из спальных районов столицы.

На следующий день мы снова встретились. Потом ещё и ещё раз. С ним я впервые спустилась в метро, где мы катались, пересаживаясь с ветки на ветку и подолгу задерживаясь на самых исторически известных станциях, целый день напролёт. Он водил меня в кафе, дарил цветы, и говорил, что никогда в жизни не видел девушки красивее. И, конечно, мне очень льстило такое внимание взрослого парня. Тем более, что был Мстислав по-диггерски крут – на его счету числилось немало залазов в очень труднодоступные и опасные подземелья. А уж Московское метро, в том числе те его места, что неизвестны простым обывателям, он знал как свои пять пальцев.

На этом моменте моего рассказа Юзеф недоумённо повёл тощим плечом и спросил:

– Да что там может быть такого интересного в вашем метро? Это даже не пещера. Вот пещеры – это да… У нас в горах знаешь сколько пещер! Они и не изучены даже, и люди там пропадали. Нам взрослые всегда говорили, если видишь какую дыру под землю – не лезь!

– Но вы всё равно полезли? – догадалась я и Юзеф стрельнул в мою в сторону лукаво прищуренными глазами.

– Ты тоже полезла.

– Ага, – хмыкнула я и похлопала ладонью по сиденью своего кресла, – Только это вот чем заканчивается, сам сказал.

Юзеф виновато отвёл взгляд:

– Ну, значит нам повезло. Мы с пацанами нашли совсем небольшую пещеру. Просто узкий ход вниз и там вроде длинной комнаты. Как бутылка. Но всё равно интересно, мы там свой тайник потом устроили. А в метро что? Его люди строили.

– А вот и не факт! – таинственным шёпотом объявила я, – Есть версия, что метро не строили, а откопали! Что на самом деле все эти ходы – остатки древних цивилизаций. Тех, которые были ещё до людей.

Юзеф покосился на меня с большим сомнением и вдруг дурашливо сморщил нос.

– Не! Метро не от древних цивилизаций. И не люди его построили.

– А кто тогда? – глупо спросила я, меньше всего ожидавшая от своего юного собеседника новых теорий.

– Так Великий Червь же. Все эти туннели остались там, где он когда-то прополз, разве нет?

Юзеф смотрел на меня с весёлым ожиданием, он не сомневался, что я поддержу эту фантазию. И я поддержала, но вряд ли так, как он это себе представлял.

– И грыз Великий Червь камень, и пропускал его сквозь себя, и делал так тысячи лет, пока ходы его не прошли сквозь всю землю… и бил свет из очей его, и гремел гром, когда полз он, и выходили люди из чрева его…

Мне самой стало жутко, будто это и не мои губы прошептали когда-то запавшие в память строчки из книги. Прошептали монотонно, безо всякого выражения, но Юзеф жалобно приоткрыл рот, словно услышал проклятие. А я вдруг поняла, что смотрю остановившимся взглядом ему в переносицу. Усилием воли стряхнула с себя внезапное наваждение и улыбнулась, пытаясь обернуть всё в шутку.

– В общем, метро хоть и рукотворное подземелье, но загадок в нём тоже хватает. Тем более, что, кроме метро, под Москвой и всяких других подземелий полно. Не только искусственных. Огромные карстовые пустоты, например.

Миндалевидные глаза Юзефа расширились, и я удовлетворённо кивнула сама себе, обрадованная тем, что во-первых, удалось отвлечь его от своего недавнего странного поведения, а во-вторых, что ему вообще известно о такой вещи, как карстовые пустоты, чем наверняка может похвастаться не каждый мальчишка его возраста.

– Но это же опасно для города!

– Не особо опасно на самом деле. Эти пустоты ведь очень глубоко. Вообще у подземной Москвы как бы несколько этажей. Карстовые пустоты – предпоследний из них.

– А последний тогда что?

Я выдержала интригующую паузу и торжественно изрекла:

– Последний этаж – море.

– Море?! Какое ещё море?

– Древнее подземное море девонского периода.

Юзеф помотал головой и внимательно посмотрел себе под ноги, словно надеялся сквозь толщу земной породы разглядеть солёную морскую гладь. Жаль, что это у него в любом случае не получилось бы, ведь находились мы не в Москве, а в Подмосковье, пусть и ближнем. Ну или потому, что на самом деле никакого моря, в прямом смысле этого слова, под столицей не существовало, а была просто очередная городская легенда, одна из тех, интерес к которым старательно подогревали диггеры.

Первый раз про море под Москвой мне рассказал, конечно, Мстислав. Рассказал даже, будто лично знал парня, которому удалось спуститься так глубоко, что он видел это море собственными глазами. И что с тех пор сам Мстислав только о нём и мечтает, ибо нет для настоящего московского диггера цели заманчивее. Разумеется, я тоже моментально загорелась идеей увидеть древнее море, ушедшее под землю, и выразила Мстиславу полную готовность стать его спутницей в этом предприятии. Тот мою готовность оценил, но предупредил, что для начала я должна поучаствовать в залазах попроще, чтобы набраться опыта и окончательно решить моё это или нет, поскольку подземный мир не для всех, и не каждого примет.

– Мутный какой-то этот твой Мстислав, – насупившись, заметил Юзеф, – Может он сам и диггером никаким не был, а только тебе по ушам ездил?

– В чём-то, наверно, и ездил, – согласилась я, подивившись прозорливости мальчишки, – Вряд ли он был таким крутым и опытным, как про себя рассказывал, но кое-что реально знал. Знал как попасть на заброшенную станцию.

Станция эта находилась где-то в длинном перегоне между Строгино и Крылатским. Перегон этот действительно казался бесконечным, и логично было бы заложить в нём ещё одну станцию. Вот, по словам Мстислава, её когда-то и заложили, но почему-то не достроили. Так и осталась станция-призрак навсегда тёмной и безмолвной, освещаемой лишь буферными фонарями проносящихся мимо составов. Туда и должен был состояться мой первый залаз.

– Главная трудность оказалась в том, – рассказывала я Юзефу, – Что попасть на заброшенную станцию можно было только по тоннелю со станции действующей. А по нему, само собой, ходили поезда. Но Мстислав сказал, что поздно вечером, когда временные промежутки между проходящими поездами самые длинные, мы пробежим участок тоннеля до оборотного тупика, спрячемся в нём, пропустим один поезд, а потом, пока не появился следующий, рванём уже до заброшенной станции. Типа он всё просчитал и мы успеем.

Юзеф бросил невольный взгляд на мои культи и сразу виновато опустил голову. Я тоже замолчала, вдруг осознав, что теперь предстоит поведать самую тяжёлую часть истории. И, чтобы не мучить ни себя, ни своего единственного слушателя, заторопилась:

– Короче, не успели. Точнее, он успел, потому что когда понял, что поезд уже близко, то побежал дальше без меня, не стал ждать… А я растерялась… Первый раз в тоннеле, ничего не вижу, споткнулась, упала, а встать уже не смогла. Как паралич какой-то случился. Огни поезда прямо в лицо, а я даже пошевелиться не могу, только смотрю…

Всё это я выпалила на одном дыхании и замолчала, мысленно умоляя Юзефа не задавать вопросов. Он и не задавал, хотя, будучи, как я это уже усвоила, очень неглупым ребёнком, наверняка догадался о том, что я чего-то не договариваю.

Но ему и незачем было знать, что на момент своего первого залаза мне дозволялось ласково называть Мстислава Стивом, а ему, в свою очередь, можно было держать меня за руку, обнимать за талию, и целомудренно целовать в щёку при встрече и расставании, ведь я уже призналась в том, сколько мне на самом деле лет, и чего-то большего Мстислав себе не позволял.

До той минуты, пока мы не остались наедине в темноте тоннеля.

Спрыгнули с перрона пустующей в поздний час станции на уходящие в темноту шпалы и бежали по ним туда, где уже ничего не было видно, туда, откуда тянуло сухим сквозняком искусственного подземелья, когда Мстислав вдруг остановил меня, развернул к себе, и, запустив пальцы в мои тогда ещё длинные, до пояса, волосы, начал жадно целовать в губы. Это было так неожиданно, что сначала мне даже понравилось. Показалось, что первый поцелуй глубоко под землёй, где вокруг лишь темнота и опасность – это очень романтично, необычно, экстремально, и уж точно запомнится на всю жизнь. В последнем я не ошиблась. Не ошиблась бы, возможно, и в остальном, сумей Мстислав вовремя остановиться. Но останавливаться он не хотел.

Поцелуи становились всё настойчивее и бесцеремоннее, я попыталась отстраниться, не смогла этого сделать, и испугалась, вдруг осознав, что мы здесь совсем одни, а мои крики, если и долетят из тоннеля до платформы, то их вряд ли кто-то услышит в этот поздний час, когда на отдалённых станциях метро почти не остаётся пассажиров.

– Стиви… – я упёрлась ладонями Мстиславу в грудь, отстранилась и попыталась заглянуть ему в глаза, чтобы установить зрительный контакт и убедиться, что это по-прежнему он, что железное кольцо сдавивших меня рук принадлежит тому самому человеку, который ещё совсем недавно бережно заправлял мне за ухо выбившиеся кудряшки.

И тогда случились две вещи.

Я увидела склонённое надо мной лицо, выражающее что-то больше всего похожее на болезненную жажду, принадлежавшее, несомненно, Мстиславу, но в то же время словно и не ему. Увидела, но не успела испугаться, потому что раньше страха пришло удивление. Удивило то, что я вообще могу что-то видеть, ведь единственный, взятый с собой фонарь, Мстислав погасил, прежде чем начать меня целовать, и вокруг нас царила почти полная темнота, в которой слабо светился только далёкий уже выход из тоннеля на станцию. Как же в этой темноте я сумела разглядеть искажённый в странной гримасе рот и лихорадочно блестящие глаза?

– Отпусти! – попросила я, чувствуя накатывающую слабость, уже каким-то образом зная, что грядёт страшное, но ещё не распознав источник угрозы. Мне казалось что она исходит от Мстислава, от его вдруг ставших грубыми рук, от звука учащённого дыхания, от этого незнакомого взгляда, которым раньше он на меня никогда не смотрел.

А он не ответил, вместо этого снова жадно поцеловал, запрокинув мою голову назад так, что я увидела над собой закруглённый потолок тоннеля и скользящий по нему свет, который прямо на моих глазах становился всё ярче и ярче.

На этот раз я оттолкнула Мстислава изо всей силы, одновременно приседая, чтобы выскользнуть из его непрошеных объятий. Он отшатнулся и сделал шаг назад так резко, что я потеряла равновесие и с размаху села на шпалу, больно ударившись копчиком и почему-то только в этот момент услышав низкий лязгающий гул, приближающийся с каждой секундой.

Мстислав тоже его услышал. Лицо парня изменилось, словно потекло, стало прежним, таким, каким я его знала, таким, каким оно мне нравилось. Этим нормальным своим человеческим лицом, на котором больше не было пугающего выражения неутолённой жажды, он повернулся в сторону механического рёва, стремительно надвигающегося на нас из бездонной глотки тоннеля. Свет, на тот момент уже ставший ослепительным, с фотографической чёткостью обозначил каждую пору на его коже, каждый волосок в густых бровях, каждую складочку на одежде. И только тогда, глядя на эту неестественную яркость и чёткость, я поняла, что происходит.

Мы рванулись с места одновременно. Мстислав быстрее меня, потому что он стоял на ногах, а мне понадобилась лишняя секунда для того, чтобы подняться. Зато поднявшись, я смогла ориентироваться на его спину с подпрыгивающим за ней рюкзаком и видела, куда бежать.

Но пробежала недолго.

Нога в тяжёлом шнурованном ботинке с высоким берцем, которые я купила специально для этой вылазки, зацепилась за шпалу, и меня швырнуло вперёд, грудью поперёк стальной нити рельса. От удара воздух разом вышел из лёгких, и несколько мучительных мгновений я потратила на то, чтобы суметь снова набрать его, а потом выпустить отчаянным призывом на помощь.

Но тот единственный, кто мог бы мне помочь, был уже далеко впереди, а потом звать его стало бессмысленно, потому что в этот момент тоннель вокруг меня взорвался оглушительным воем и свистом. Машинист стремительно приближающегося состава увидел нас и в попытке предотвратить трагедию подал долгий оглушительный гудок и применил экстренное торможение, но было уже поздно. До самого последнего момента я так и не сумела заставить себя подняться. Лишь перекатилась на спину, лицом к слепящему свету, к оглушающему рёву… И впала в оцепенение, как и рассказала Юзефу. Не рассказала только, что оцепенела не от страха перед поездом. Поезда я бы не испугалась.

Вот только это был не поезд.

По тёмному тоннелю, от стены до стены заполнив его своим бесконечным гофрированным телом, на меня надвигался Великий Червь. Грозное божество подземелий, разгневанное вторжением в свои владения. И бил свет из очей его. И жаром дышала разверстая пасть его. И нёсся из этой пасти разъярённый рёв, лишающий воли.

Я успела увидеть вывернутые наружу ноздри чудовища, его бледно-розовую кожу, не знающую солнечного света, бугристые складки холодной плоти… А потом Великий Червь перекусил меня пополам. Он сделал это очень быстро, небрежно, мимоходом, и пронёсся мимо, уполз дальше по бесконечным подземным лабиринтам, оставив после себя только расцветающую кровавыми вспышками тьму…

Я молчала, и в повисшей тишине слышалось только беспечное пение птиц в ухоженных кронах садовых деревьев, и даже Татьяна больше не стучала ножом по разделочной доске. А потом Юзеф шёпотом всё-таки задал один вопрос. Какой-то жалобный и совсем детский.

– Очень больно было?

Я пожала плечами. Казалось бы ответ очевиден, но на самом деле боли, как таковой, я не помнила. Да и возможно ли почувствовать почувствовать боль тогда, когда весь твой мир становится болью?

– Нет, не больно. Я же сразу сознание потеряла. Даже не знаю, что было дальше.

Но кое-что я всё -таки знала. Знала, что спасением своей жизни обязана в первую очередь машинисту, который не растерялся, увидев меня под колёсами своего состава. Он сорвал один брючной ремень с себя, второй – со стажёра, по счастливой случайности в тот день оказавшегося с ним в кабине, и этими ремнями туго-натуго перетянул фонтанирующие кровью обрубки моих ног, тем самым дав мне возможность дожить до прибытия медицинской помощи. А в сознание я пришла уже гораздо позже, в клинике, после операции. Но и тогда всё было как в тумане, а запомнилось немногое. Серое, резко постаревшее лицо отца с набрякшими веками. Огромные и по-детски растерянные глаза брата Андрея за почему-то запотевшими стёклами очков. Врачи, врачи, врачи… Стерильная белизна палат, эхо больничных коридоров. И невозможная, не перестающая удивлять пустота ниже бёдер.

Спустя ещё одну продолжительную паузу Юзеф хмуро сказал:

– Всё из-за этого урода… Если бы он тебя не бросил, вы бы успели выбежать из туннеля. Он же успел?

– Успел. И из туннеля, и со станции убежать успел. Его искали потом, но так и не нашли.

– Почему?! – вскинулся Юзеф, – Ты ведь знала, кто он! Да и твой папа мог всю полицию Москвы на уши поставить!

– Не до того было, – уклончиво ответила я, но на самом деле вовсе не была уверена в том, что Мстислава не нашли. И полиция для этого не понадобилась бы, ведь пусть отец давно остепенился и вспоминать лихие девяностые не любил, но по такому случаю мог и вспомнить. Чем это закончилось для Мстислава, можно только догадываться, хотя я всё-таки надеюсь, что он, узнав из новостей о том, чью дочь бросил в тоннеле метро под колёсами электропоезда, в тот же день бежал из страны.

Сама я из новостей тоже узнала всякое, но уже позже. И про спасшего мне жизнь машиниста, и о том, что его-то отец точно нашёл и щедро отблагодарил, и как потом по метро и другим московским подземельям прокатились полицейские рейды, выметая оттуда диггеров, зацеперов, и бомжей. И о реакции на случившееся общественности, к сожалению, узнала тоже. К сожалению, потому что общественность в большинстве своём злорадствовала. Высказывания в комментариях под новостными роликами варьировались от притворно сочувственного: “Девочка расплатилась за грехи отца” до откровенно издевательского: “Богатые тоже плачут!”, и лучше бы я их не читала.

Потом были перелёты, клиники, мировые светила медицины. Великобритания, Нидерланды, Израиль, Штаты, Южная Корея… Отец возил меня по разным странам с какой-то исступлённой одержимостью, как будто не знал, что нигде, ни в одном уголке мира ещё не научились отращивать людям потерянные конечности. И никакой альтернативы этому предложить тоже не могли. Великий Червь откусил мне ноги выше середины бёдер, чуть наискось, так что одна культя оказалась короче другой, а отсутствие коленных суставов сильно осложняло возможность протезирования.

Наше с отцом медицинское турне длилось почти год, было похоже на путанный сон, и я каждую минуту ожидала, что вот-вот проснусь, чтобы подняться с кровати на своих стройных красивых ножках. А ещё всегда просила персонал очередной медклиники оставлять в моей палате свет по ночам. Потому что любая темнота была слишком похожа на подземный мрак, на чёрную глубину бесконечного тоннеля, в конце которого могут вдруг ослепительно вспыхнуть два приближающихся огненных глаза…

Юзеф ни о чём больше не спросил. Он только посмотрел на меня без жалости, так опостылевшей мне за последние два года, и сказал слова, явно подслушанные в каком-то фильме, но от этого не менее искренние:

– Мне жаль, что это случилось с тобой.

Тогда я впервые и назвала его так, как всегда буду называть в дальнейшем:

– Мне тоже, Юсик. Мне тоже.

– Ну что там? – раздался у меня над ухом нетерпеливый голос, и я спохватилась, что уже слишком долго смотрю в телескоп на плавающие по солнечной поверхности зловещие червоточины, внезапно окунувшие меня в прошлое. Ответила, медленно распрямляясь:

– Пятна.

– Дай посмотрю! – Юсик бесцеремонно откатил в сторону моё сидение на колёсиках вместе со мной, и сам прильнул к окуляру. Сосредоточенно посопел, потом воскликнул:

– Здоровые, заразы!

– Угу, – буркнула я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что знала и помнила о солнечных пятнах, – Таких ещё не было.

– Да ну, перед событием Кэррингтона, наверно, такие и были, – возразил Юсик. Он уродился перфекционистом и любил придраться к мелочам.

– Как знать, как знать, – не стала я спорить, и, перебирая руками по поверхности платформы, подкатилась к её краю, – Поможешь слезть?

О том, чтобы оказать мне какую-нибудь физическую помощь, Юсика никогда не приходилось просить дважды. Вот и сейчас он моментально спрыгнул на пол, чтобы, подхватив меня под мышки, осторожно опустить в кресло, и снова вернуться за телескоп.

А я отправилась к компьютеру и стукнула по клавиатуре, выводя его из спящего режима.

С монитора смотрел Стивен Хокинг. Он стал моим кумиром три года назад, после того как я прочитала все его книги и вдохновилась удивительным примером этого человека. И пусть мне хватало самокритики для того, чтобы не сравнивать себя с великим учёным лишь потому, что мы оба были прикованы к инвалидному креслу, но думать о том, что между нами всё-таки есть что-то общее, было приятно. Иногда, когда никого не было рядом, я даже разговаривала с его фотографией, установленной в качестве обоев на моём рабочем столе. Просила совета или делилась впечатлениями от очередных наблюдений, и мне казалось, что выражение лица Стивена Хокинга меняется в зависимости от настроения поднятой мною темы.

Сейчас он смотрел тревожно, будто хотел предупредить об опасности.

– Уже знаю, – шёпотом сказала я ему, но это услышал Юсик и поднял голову от окуляра телескопа. Уставился на меня одним глазом – второй всё ещё был зажмурен.

– Что?

– Говорю, нужно систематизировать всё то, что мы хотим рассказать папе и Муртазе! – повысила я голос, – Они же будут задавать много вопросов, а папа любит, чтобы ему отвечали сразу коротко и ясно.

– Ага, систематизируй! – отозвался друг, тем самым давая мне понять, что сам в этом участвовать не собирается. Что и справедливо, ведь это мой отец будет задавать вопросы, – Заодно глянь, что там на форуме пишут, может, какие новости есть?

Я задвигала мышью. На форуме по-прежнему срались, и, пробежав по диагонали пару страниц комментариев, я увидела, что побеждают сторонники прогноза “мы все умрём”. Правда, их тон сменился с обречённого на деловой, и теперь русскоязычные любители астрономии увлечённо обсуждали способы спастись от неизбежного ущерба или хотя бы минимизировать его в собственной жизни. При всей безнадёжности данной затеи временами высказывались довольно дельные предложения, и я сохранила текущую страницу в закладках, пока её безнадёжно не смыло вниз темы нескончаемым потоком новых комментариев потому что такой активности форумчан мне ещё видеть не доводилось. Да и в городских новостях, к моему изумлению, обнаружилась первая ласточка грядущего светопреставления, которому наверняка предстояло переплюнуть информационный хаос, творившийся в сети в начале пандемии коронавируса. Гидрометцентр осторожно информировал население о геомагнитных бурях, вызванных возможной солнечной активностью, и призывал метеозависимых людей беречь себя. Оставалось только удивляться тому, как скромно и неприметно подана, наверное, самая важная новость в человеческой истории со времён воскрешения Христа.

– В прогнозе обещают магнитные бури, – сообщила я Юсику, и он фыркнул, не отрываясь от телескопа, но явно тоже по достоинству заценив такое вопиющее преуменьшение назревающих проблем.

А я достала из ящика стола очки и нацепила их на нос. Бутафорские очки без диоптрий, поскольку на зрение не жаловалась, но почему-то думала, что в них лучше получается сосредоточиться. А ещё они делали меня чуть-чуть больше похожей на Стивена Хокинга. Выполнив этот свой маленький психологический ритуал, я создала на рабочем столе компьютера новый текстовый файл, подписала его словом созвучным названию живущей на севере белой лисы, и принялась вносить туда всё, что должна была вскоре сообщить отцу. Именно так, как он любил: коротко и ясно.

С полчаса в обсерватории висела тишина, наполненная лишь моим бряканьем по клавиатуре и вознёй Юсика, который периодически отрывался от телескопа, чтобы отметить что-то в своём смартфоне.

Когда же я наконец решила, что вся необходимая информация собрана, и пора звонить отцу, чтобы вызвать его на важный разговор, тот сам позвонил мне.

Вот что меня всегда восхищало и даже пугало в этом человеке, чья кровь текла по моим венам, так это его сверхъестественная, почти звериная интуиция. Лев Тимофеевич Кошурин чувствовал малейшее изменение мира вокруг себя, что во времена бедовой молодости не раз спасало ему жизнь. И наивно было думать, что он сам уже подспудно не знал о том, о чём я собиралась ему сообщить, не чувствовал беды, нависшей у нас над головами. Над головами – в прямом смысле слова, потому что солнце к тому моменту поднялось уже почти в зенит.

– Да, папа, – мой голос дрогнул, ведь, как я уже сказала, внезапные проявления отцовской, если выражаться его же словами, “чуйки”, пугали меня.

– Юля, ты наверху? – вопрос прозвучал небрежно, но это меня не обмануло. Отец был чем-то встревожен. Очень встревожен.

– Да, наверху. Пап, всё нормально?

В трубке раздался сухой смешок.

– Я это же у тебя хотел спросить. Мы утром… не очень хорошо поговорили. Как-то муторно теперь из-за этого.

“Тебе не из-за этого муторно, папа” – хотела сказать я, но вовремя прикусила язык, иначе бы получилось будто я не верю в то, что отец может быть расстроен из-за нашей утренней размолвки. А он мог. При всей толстокожести и внешней непробиваемости Льва Тимофеевича именно я была его уязвимым местом, его ахиллесовой пятой. И знала об этом.

– Не хочешь спуститься, дочь? Мы могли бы пообедать вместе. Просто пообедать, без всяких разговоров о важном, – в последние слова отец вложил лёгкий смешок, явно пытаясь придать своему предложению шутливый тон, но я чувствовала его напряжение. И чтобы не оттягивать неизбежное, сказала:

– Папа, боюсь, что без разговоров о важном нам сегодня не обойтись. Поэтому лучше ты поднимись ко мне. И Муртазу прихвати.

Отец наверняка был удивлён, но не подал виду. Деловым тоном уточнил:

– Это настолько важно, что при нашем разговоре должен присутствовать мой секьюрити?

– Это важно, – подтвердила я, – Но Муртаза нужен, потому что здесь со мной ещё Юсик. Мы хотим вам кое-что сообщить.

На этот раз пауза длилась дольше. Я даже успела представить, как краснеет отцовская шея над выглаженным воротником. А как краснеет Юсик, и представлять не пришлось – он сидел на платформе под огромной трубой телескопа и крутил пальцем у виска. Только тогда до меня дошло, как двусмысленно прозвучали мои слова.

– Надеюсь, вы не собираетесь рассказать нам, что ты беременна? – теперь голос отца звучал почти ласково, но я этим не обманулась, и взвыла от унизительной смеси злости и стыда:

– Нет, блин, папа, всё намного хуже! Вы можете просто прийти?!

– Ещё хуже?! – изумился отец, – Ну, в таком случае, идём. Смотрите только, не пожалейте об этом.

На угрозу я внимания не обратила. Отец всегда злился, когда речь заходила о Юсике, но сделать ничего не мог, ведь сам же и разрешил нам дружить ещё три года назад.

Юсик не захотел играть в "Метро 2033”

Сказал, что после моего рассказа у него отпало всякое желание потреблять какой-либо контент связанный с метро в частности, и с подземельями в целом.

Конечно, я тут же почувствовала себя виноватой и принялась разубеждать его, говорить, что ни само метро, ни тем более игры про метро, не виноваты в моём несчастье, но Юсик упёрся намертво. Так я узнала о том, что он не только очень талантливый и гордый мальчик, но и весьма упрямый.

До других игр, даже далёких от подземной тематики, дело в тот день тоже не дошло, потому что первое, что увидел Юсик, перешагнув порог моего стеклянного жилища, это, конечно, приподнятая над полом круглая платформа с возвышающейся над ней трубой телескопа.

– О-о-ох… – еле слышно выдохнул племянник Муртазы и замер на месте. Его рот беспомощно приоткрылся, а глаза перестали округлились, и, кажется, даже посветлели.

– Это что? Юля, это же… такая большая подзорная труба, да? В которую звёзды видно?

– Телескоп, – поправила я, и чтобы не мучить его, опередила неизбежную просьбу, – Хочешь посмотреть?

– Конечно хочу! – отозвался Юсик с благоговейным придыханием, но тут же сник, – А… сейчас ведь день. Звёзд не видно.

– Сейчас не видно, – согласилась я, покосившись на солнечные лучи, насквозь пронизывающие прозрачный купол над нами, – Но ты можешь прийти ко мне после заката. Сегодня погода вряд ли уже испортится, и звёзды ночью будут.

Юсик наконец оторвал взгляд от телескопа и посмотрел на меня с догадкой.

– Ты поэтому всегда так поздно выходишь в сад? Потому что смотришь на звёзды и не спишь по ночам?

Лично я не считала, что десять или одиннадцать часов утра – это поздно, но решила не озвучивать это мнение мальчишке, который даже во время каникул вынужден просыпаться с петухами, чтобы работать на моего отца, поэтому ответила уклончиво:

– Ну да. Я ложусь спать под утро, вот и просыпаюсь… тоже не рано. А ты сможешь ночью прийти, если тебе на следующий день на работу? Или только в выходной?

– Я когда угодно могу, – неуверенно отозвался Юсик и затоптался на ковролине, – Но что скажет твой папа?

– Папа, в отличие от меня, по ночам спит, как сурок, – отозвалась я с нарочитой беззаботностью, которой на самом деле не чувствовала, помня о том, что с давних пор вхожа в наш дом в любое время суток была только Татьяна, да и то лишь потому, что она и жила здесь, на третьем этаже, в одной из гостевых комнат. Даже Муртаза никогда не приходил без вызова или предупреждения. “Мой дом – моя крепость” – любил говорить отец, и я догадывалась, какой будет его реакция на то, что кто-то не только вторгся в его крепость посреди ночи без разрешения хозяина, но и посягнул на святая святых – спальню единственной дочери!

Но… нужно ли ему об этом знать?

– Татьяна тоже спит, – сообщила я Юсику, который смотрел на меня с робкой надеждой, – Если ночью я встречу тебя у чёрного входа и мы вместе поднимемся наверх, то никто ничего не узнает.

И, несмотря на страх перед гневом своего дяди и моего отца, Юсик не нашёл в себе силы отказаться. А я и не сомневалась, потому что уже видела в его глазах отражение всех тех звёзд, на которые он будет смотреть вместе со мной долгими ночами.

Игры отошли на второй план. Вместо того, чтобы сесть за компьютер, Юсик сначала со всех сторон обошёл телескоп, который с наглухо закрытой на день линзой объектива выглядел как уснувший робот-трансформер. Потом залип перед книжными полками, где у меня стояли в основном астрономические энциклопедии и глянцевые небесные атласы, в своё время купленные для меня отцом. И, наконец, захотел узнать историю появления у меня настоящей обсерватории. Он тогда впервые назвал так стеклянную надстройку, в своё время спасшую меня от клаустрофобии, и мне это очень понравилось. Конечно же, я рассказала ему и о сжимающихся в темноте стенах, и о мучительной боли в несуществующих ногах, которую не могло снять ни одно обезболивающее, и о вызванной ею жестокой бессоннице, и о яркой жёлтой звезде знаменующей скорый восход солнца…

Юсик слушал внимательно и впитывал каждое моё слово. Он умел слушать (редкий дар даже для взрослого человека!), а когда я закончила свой рассказ, сказал:

– Дедушка всегда говорил, что если Аллах что-то отбирает у человека, то потом обязательно даёт что-то взамен. Аллаху виднее, что нам нужно.

Тут я могла бы поспорить, потому что не давала согласия на такой обмен и не считала, что телескоп и стеклянная надстройка на крыше дома стоили обеих моих ног, но промолчала. В конце концов, Юсик всего лишь пытался меня утешить, как уж умел. Но лучше всяких слов с этим справлялось само его присутствие.

Конечно же, он пришёл ночью к чёрному входу. Я встретила его там, и мы поднялись наверх крадучись, насколько это слово применимо к передвижению на инвалидном кресле и лестничных подъёмниках, гудящих и лязгающих. Ведь тогда Юсик был ещё слишком мал для того, чтобы взять меня на руки. Он для многого был тогда ещё мал, но, заглянув в бесконечную бездну космического пространства, пересыпанную звёздной пыльцой, заболел ею так же скоропостижно и безнадёжно, как я сама.

Вместе мы стали вести наблюдения почти каждую ясную ночь. А к нашему счастью, то лето выдалось жарким и не дождливым. Изредка только накатывали стремительные трескучие грозы, но они заканчивались так же внезапно, как начинались, и тогда небо, словно умытое ливнем, казалось ещё прозрачнее. Юсик впитывал астрономические премудрости, как выжженная зноем земля – воду. Он брал у меня книги и проглатывал их за пару дней. Он скачал на свой новый айпад интерактивную звёздную карту и приложение-планетарий. Он запоем смотрел научно-популярные ролики на Ютубе, посвящённые ближнему и дальнему космосу. Он рассказал мне о том, как раньше любил ночевать на крыше родительского дома, чтобы перед сном смотреть на Млечный путь, раскинувшийся от горизонта до горизонта по южному небу Таджикистана. О том, что оно там глубокое и чёрное, а звёзды гораздо ближе, чем в Москве. О том, как в такие ночи он тянулся лучиком своего разума в бесконечную глубину Вселенной в попытках понять, почувствовать, постичь то, как она устроена. И кем? И зачем? И для чего появился в ней он – Юсик? Поэтому неудивительно, что, с ранних лет обладая столь пытливым умом, мой новый друг, едва получив возможность хотя бы одним глазком взглянуть на скрытые от обывателя сложные механизмы, вращающие мир вокруг нас, ухватился за неё, не жалея на это ни времени, ни сна.

Сколько раз в то лето бывало так, что расставались мы только под утро, когда звёзды над нами уже блекли перед наступающим рассветом, но если я могла спать до обеда, то Юсик ложился лишь на пару часов, чтобы потом выйти на работу в саду. Однажды он даже уснул прямо в траве, куда присел "на одну минутку, честно!" и огрёб за это от дядюшки. Я пыталась пораньше выпроваживать его из обсерватории, но Юсик сразу делался таким несчастным, что моё сердце не выдерживало и я отступала, вновь и вновь позволяя ему оставаться у телескопа до утра.

Но даже при такой занятости он не бросал рисование. Почти каждый день показывал то, что изобразил на купленном у меня айпаде, и даже я, максимально далёкая от художественного ремесла, видела прогресс, которого Юсик достигал, превосходя свои собственные, ещё вчерашние результаты. Видела, восхищалась, и невольно задумывалась о том, сколько таких талантливых мальчиков и девочек ярчайшими искрами вспыхивают во тьме нищих глубинок по всему миру, чтобы там же и погаснуть без возможности реализовать свой потенциал? Почему я, будучи абсолютной посредственностью, родилась у человека, способного дать мне всё, а Юсику приходится скрывать своё творчество от дядюшки только потому, что тот уготовил для племянника совсем иной род занятий?

Зная об этом, я предложила Юсику хранить его многочисленные скетчбуки и альбомы в обсерватории, где отвела для этого один из ящиков комода, тем более что и рисовал он чаще теперь тоже у меня. Так постепенно мы стали всё больше и больше времени проводить вместе, и, конечно же это не осталось незамеченным.

Вычислил нас Муртазавр. Он проследил за Юсиком в одну из его тайных ночных отлучек, понял, что тот наведывается не к кому-нибудь, а к хозяйской дочке, и, вместо того, чтобы самому поговорить с племянником, доложил об этом моему отцу, поскольку, как я уже говорила, предан ему был безгранично.

Это случилось в конце августа, А август и сентябрь, если кто не знает, лучшее время для астрономических наблюдений, два идеальных месяца, когда ночи ещё тёплые, как летом, но уже не такие короткие и по-осеннему тёмные. Вот в одну из таких драгоценных ночей, которые мы с Юсиком старались использовать по максимуму, дверь обсерватории вдруг распахнулась, и на пороге возник мой отец в сопровождении верного Муртазы. Оба – мрачнее тучи.

Юсик пискнул и выронил айпад, в котором вёл дневник наблюдений. А я скорее рассердилась, чем испугалась. Да и чего бояться? Разве мы делаем что-то плохое?

Отец прошёл на середину комнаты, где и остановился, молча глядя перед собой. Он явно чего-то ждал, и я поняла чего именно, когда Муртазавр отрывисто сказал что-то не по-русски, а Юсик сполз с платформы, и, втянув голову в плечи, побрёл к нему. Я же смотрела на его ссутуленную спину и чувствовала нарастающее возмущение, гневный протест, требующий немедленного выхода.

– Останься!

Я сама не узнала свой голос, столько в нём прозвучало категоричного, властного… отцовского. И Юсик замер на полушаге, изумлённо обернувшись через плечо. Но я глядела не на него, а пристально, в упор, – на Муртазавра. И уже ему повторила:

– Пусть останется.

Обычно безэмоциональное лицо таджика, словно вырубленное из цельного куска тёмной древесины, приняло озадаченное выражение. Он понял, что оказался в сложном положении, ведь и сам Муртаза, и его племянник, работали на нашу семью, находились в нашем доме, а значит моё распоряжение здесь и сейчас должно было иметь для Юсика больший вес, чем дядюшкино. И Юсик понял это раньше него.

Он сделал чёткий разворот, как солдат на параде, вернулся к платформе и встал подле неё, глядя на меня с таким демонстративно угодливым ожиданием во взгляде, что мне с трудом удалось сохранить серьёзное выражение лица.

Возможно, этот маленький демарш и остался непонятым для Муртазавра, но не для моего отца. Его скулы закаменели, а голос зазвучал угрожающе вкрадчиво:

– Юля, нам надо поговорить. Наедине.

Да кто бы сомневался, что наедине! Ведь мне будет велено не якшаться с обслуживающим персоналом, а Юсику – держаться подальше от хозяйской дочки, ибо не по Сеньке шапка. Разве можно озвучить и то, и другое нам обоим одновременно?

– А чего ты стесняешься? – спросила я отца, пытаясь зеркалить его вкрадчивый тон, – Если думаешь, что прав, так и скажи прямо.

У дверей нервно переступил с ноги на ногу Муртаза, который явно только и ждал, когда хозяин велит ему забрать племянника и убраться вон, тем самым поставив на место и свою дочурку, но не дождался. Потому что надо знать моего отца, который не может не принять брошенный ему вызов.

– Хорошо, скажу прямо! – предсказуемо отреагировал он, а Юсик рядом со мной снова втянул голову в плечи, – Чтобы я вас вместе больше не видел!

– Почему?

– Я что, недостаточно ясно выразился?

– Нет, ты скажи почему!

Отец замялся на долю секунды. Всего на долю секунды, но я это заметила. А ещё заметила, как Муртазавр, до этого сверливший взглядом своего племянника, опустил глаза вниз, словно готовясь услышать нечто неприятное.

И услышал.

– Потому что гусь свинье не товарищ!

Тут Лев Тимофеевич, конечно, дал маху! Сравнить мусульманина со свиньёй – это надо совсем не думать. Он, конечно, сразу понял свою оплошность, и наверняка нашёл бы способ её загладить, но я успела раньше. Иногда на меня находят такие вот интуитивные озарения, видимо, сказывается всё-таки наше близкое родство.

– Почему это я свинья?! – мой голос очень правдоподобно сорвался на визг, в глазах отца мелькнуло удивление, но сориентировался он моментально и подхватил предложенную мною игру.

– Потому что ведёшь себя по-свински! Ты эгоистка! Не спишь по ночам сама, да и чёрт с тобой, но не давать спать мальчику только потому, что тебе одной скучно в небо таращиться, не имеешь права!

Тут уже изумились все. У Муртазы беспокойно зашевелилась борода. Юсик поднял повинно опущенную голову и уставился на своего работодателя, как на восьмое чудо света. А я задохнулась от негодования. Так вот как отец решил выйти из неудобного положения! Запретить нам общаться под видом заботы о Юсике! Да кто в это поверит?!

– Что?! Я никого не заставляю! Мы ведём наблюдения вместе, потому что нам обоим это интересно!

Отец насмешливо закатил глаза.

– Ну прямо не дети, а юные Коперники! Но это ты можешь дрыхнуть до обеда,а мальчику с утра работать в саду!

– Завтра у него выходной! Мы обычно так и встречаемся – по выходным!

На самом деле бывало по всякому, но об этом я решила умолчать, ведь на самом деле отца меньше всего интересовал режим Юсика, и цели он добивался только одной – оградить свою дочь от недопустимой, по его мнению, дружбы с тем, кто ей ни разу не ровня.

Лев Тимофеевич не удостоил меня ответом, вместо этого повернулся к Муртазавру.

– А ты что скажешь, Муртаза? Поддерживаешь интерес своего племянника к небесным наукам?

Чёрная борода опять пришла в движение, но, видимо, не понимая к чему клонит хозяин, и старательно подбирая нейтральный ответ, заговорил её обладатель не сразу:

– Любая наука во благо мужчине, – отозвался он наконец с поистине восточной мудростью и уклончивостью, – Если не мешает его долгу перед семьёй.

Теперь отец повернулся к Юсику. Вопросительно выгнул седую бровь.

– А какой у тебя долг перед семьей, мальчик?

Отвечая, Юсик даже вытянулся вверх, как солдат перед генералом. И отчеканил:

– Жить так, чтобы родным не было за меня стыдно. Уважать старших. Заботиться о младших. Чтить усопших.

Такого Юсика я ещё не видела и даже залюбовалась! Интересно, он так здорово импровизирует или их этому учат?

Дремучая борода Муртазавра разорвалась на две части и я не сразу поняла, что старинный друг моего отца улыбается. Гордо улыбается, глядя на племянника, явно довольный его ответом.

Улыбнулся и отец.

– Что ж, мальчик, если твой дядя решит, что астрономические наблюдения в компании моей дочери не вредят долгу перед вашей семьёй, то можете продолжать. Только меру знайте и спите по ночам хоть немного.

Я даже кивнуть не сумела, настолько была изумлена. Вытаращив глаза, смотрела как отец разворачивается, и, кивком пригласив Муртазавра следовать за собой, исчезает за дверью. И лишь когда их шаги стихли на лестнице, мы с Юсиком вернули себе возможность двигаться и уставились друг на друга.

– Он что это, по правде? – первым нарушил Юсик наше обескураженное молчание, – Мне можно приходить сюда? Больше не надо прятаться?

Я хлопнула ладонью по платформе, приглашая его сесть рядом со мной, и принялась гадать о том, что же сподвигло отца стать вдруг таким толерантным?

Не к месту озвученная поговорка про свинью и гуся, после которой он почувствовал себя настолько неловко, что поспешил свернуть разговор? Ой, не верю.

Боязнь обидеть верного Муртазу, прямо озвучив причину своего нежелания видеть его племянника рядом со мной? Очень вряд ли. Никогда Лев Тимофеевич Кошурин не щадил чьих-то чувств. Тем более тех, кто и сам прекрасно знал своё место подле него.

Или папа просто решил не портить отношения с дочерью из-за того, что скоро само сойдёт на нет? Может быть, он думает, что мне со временем надоест новая игрушка в лице смуглого пацанёнка, по случайному совпадению разделяющего мои интересы, как надоедали в детстве бесчисленные Барби и Лего? А вот это уже больше похоже на правду.

Сразу скажу, что истинной причины внезапной отцовской благосклонности я так никогда и не узнала. Но гораздо позже пришла к выводу, что той памятной ночью в очередной раз проявила себя его звериная интуиция, что в какой-то момент, глядя на нас с Юсиком, он услышал внутренний голос, шепнувший ему о том, как в не таком уже далёком, но невероятном будущем, когда люди станут бояться солнечного света, дружба со смуглым мальчишкой спасёт жизнь его дочери.

Так или иначе, но нашему общению он больше не препятствовал, хоть и не счёл нужным скрывать своё раздражение каждый раз, когда я заговаривала с ним о Юсике. И мы оба научились делать вид, что никакого маленького садовника рядом со мной словно бы и нет. Муртаза же по отношению ко всему этому занял нейтральную позицию и не возражал против ночных бдений племянника, если это не мешало его учёбе, работе, и посещениям секции самбо.

В сентябре Юсик пошёл в местную школу, но мы не стали из-за этого реже видеться, потому что и работы в саду с приходом осени резко убавилось. Он продолжал рисовать тайком от Муртазавра и делал успехи, почти такие же, как в освоении астрономии. Я познакомила его с Константином Эдуардовичем, но, к сожалению, лишь заочно, по видеосвязи, потому что ещё весной Костя, как и многие другие молодые учёные, уехал из страны туда, где сумел найти достойную оплату своего труда. Теперь он работал в одном из научно-исследовательских институтов Канады, и общались мы нечасто, зато очень продуктивно. Нашей с Юсиком дружбе Костя искренне порадовался, ведь ему было известно о моём одиночестве, от которого не спасало ни отцовское положение в обществе, ни его деньги.

С приходом зимы наши ночные наблюдения почти сошли на нет из-за неба, обложенного низкими серыми тучами, которые неделями, казалось, даже не двигались с места. А когда всё же расступались, являя нашим истосковавшимся по космической глубине глазам бледные контуры зимних созвездий, то царивший снаружи дома мороз всё равно не позволял надолго распахивать стеклянный купол обсерватории. Как мы ни храбрились, как ни кутались в сто одёжек до глаз и ушей, но максимум через полчаса, лязгая зубами, вынуждены были сворачивать свои астрономические изыскания и поспешно спускаться в кухню, где Татьяна принималась отпаивать нас горячим шоколадом.

Но вдвоём мы не скучали даже без звёзд. Могли часами говорить обо всём на свете и никогда между нами не возникало неловких томительных пауз, которые случаются у людей, тяготящихся обществом друг друга. Часто, пользуясь тем, что больше не нужно ни от кого скрываться, мы спускались на цокольный этаж, в наш с отцом домашний кинотеатр, и там запускали какой-нибудь фильм. Обычно смотрели научно-популярные картины, но не обходили своим вниманием и художественные космооперы, а то и просто какое-нибудь развлекалово про зомби или злых инопланетян. Ну и, конечно, играли в видеоигры. Точнее, Юсик играл, а я шелестела книжными страницами в уютном кресле-мешке, придвинутом вплотную к платформе с телескопом, вела дневник наблюдений, или просто скроллила ленты соцсетей. И даже молчать, находясь рядом, нам было хорошо. Племянник Муртазы, наш маленький садовник, мальчик из далёкого жаркого Таджикистана стал первым в моей жизни настоящим другом, и я при любой возможности старалась его за это отблагодарить, но, к сожалению, не обладая никакими другими возможностями, кроме материальных, часто делала это неуклюже. Например, так и не наученная горьким опытом, пыталась дарить ему гаджеты, которые мне, не глядя, скупал отец. Зная о том, что после потери ног я стала равнодушна к одежде и украшениям, он заказывал для меня то новый смартфон, то ноутбук, то сенсорный монитор. Что-то из этого я и пыталась всучить Юсику, искренне желая его порадовать, но раз за разом натыкалась на отказы. Приходилось довольствоваться тем, что хотя бы в нашей обсерватории он пользовался моей техникой без ограничений.

Юсик тоже старался что-то делать для меня, но здесь ситуация была обратной. Лишних денег у него никогда не водилось, поэтому он брал на себя всю физическую работу, связанную с нашими увлечениями и досугом, будь то необходимость обустроить место для пикника в саду или уборка обсерватории после того, как мы запачкали пол раскрошившейся пиццей, ужиная в темноте прямо под телескопом. По праздникам красками рисовал для меня яркие открытки на самодельных холстах, а однажды, уже в апреле, перед моим шестнадцатым днём рождения, поднялся в обсерваторию не вечером, как обычно, а прямо с утра. И принёс с собой большой картонный квадрат, грунтованный акрилом, на котором не то маслом, не то гуашью был изображён глазастый котёнок, обнимающий передними лапками красную, как Марс, планету. Другие планеты, поменьше, парили вокруг него на фоне звёздного пространства.

Котёнок был такой хорошенький, что я, разглядывая его, не сразу заметила надпись, идущую полукругом поверх рисунка.

"Обсерватория Ю-Ю"

– Вот, – сказал Юсик, смущённо демонстрируя мне этот не то плакат, не то постер, – Я подумал, что мы же с тобой почти настоящее научное сообщество, а значит нам нужен свой логотип. Нравится?

Конечно мне нравилось, как нравились любые работы Юсика, хоть я и подумала, что для логотипа этот рисунок слишком красочный и детализированный.

– Очень красиво! А почему "Ю-Ю"?

– Потому что Юля и Юзеф. Классно же?

– Классно! – одобрила я, – А почему котёнок?

– А ты разве не читала в детстве про Ю-ю? Так звали кошку из рассказа Куприна, мне он очень нравился. А тут такое созвучие! Вот и подумал, что с кошкой логотип будет интереснее.

Самого рассказа я не помнила, но про литературно-классическую кошку по кличке Ю-ю знала, поэтому просто кивнула, не вдаваясь в подробности. Тем более, что с котёнком логотип и правда смотрелся очень симпатично. Котята вообще везде уместны.

Мы не могли повесить картонный квадрат с нашим новым логотипом на вогнутой стеклянной поверхности купола, которая здесь заменяла стены, поэтому просто приклеили двухсторонним скотчем к торцу комода, ведь не так уж и важно было, где ему красоваться, нас вдохновлял сам факт того, что мы теперь не просто два любителя астрономии, а пусть маленькое, зато почти настоящее научное сообщество с собственной обсерваторией, названием, и логотипом!

Позже Юсик сфотографировал свой рисунок, оцифровал его, а я заказала нам обоим футболки с нашей новоиспечённой корпоративной эмблемой. И кепки. И кружки. И магниты на холодильник. Заказала бы что-нибудь ещё, если бы не боялась, что Юсику не понравится такая трата моих средств на наши общие интересы.

А скоро к логотипу обсерватории Ю-ю добавился и корпоративный гимн. Им стала, конечно же, уже упомянутая мной песня звездочёта из старого детского фильма про Красную Шапочку. Мы пели её перед началом своих ночных наблюдений, но чаще просто так, по настроению.

И всё было хорошо.

И мы взрослели вместе.

И я совсем не ощущала трёх лет разницы между нами, а временами чувствовала себя даже младше Юсика. Особенно когда он вдруг начал быстро вытягиваться вверх, раздаваться в плечах, заговорил ломающимся баском, и стал всё чаще пропадать где-то целыми днями и вечерами. Иногда, глядя на редкий пушок над его верхней губой, я боялась того, что друг отдалится от меня, обгонит, не оглядываясь уйдёт вперёд, в свою новую взрослую жизнь, где уже не будет места увечной подружке. Но он всегда возвращался. Шумно вваливался в обсерваторию, стряхивал с себя напускную взрослость, так присущую всем мальчикам-подросткам, и становился прежним Юсиком, по-детски открытым, жадным до знаний, с душой нараспашку…

И ясные звёздные ночи по-прежнему принадлежали только нам двоим.

К семнадцати годам я экстерном закончила программу среднего образования и сказала отцу, что пока не хочу никуда поступать, дождусь совершеннолетия.

Лев Тимофеевич не возражал, ему и самому казалось, что дочь ещё не созрела для серьёзного учебного заведения, под которым, конечно, подразумевалось нечто не ниже уровня МГУ, МГИМО, а то и вовсе какого-нибудь Гарварда. Он тогда ещё не знал, что я не собираюсь рассматривать его варианты, потому что мечтаю связать своё будущее со звёздами. И оба мы не знали, что через год на Солнце появятся тёмные пятна, которые сделают неактуальным и вопрос моего дальнейшего образования, и любые другие планы на будущее.

– Сейчас придут, – сообщила я Юсику и развернула на экране компьютера схему внешнего и внутреннего строения Солнца, с помощью которой намеревалась объяснить отцу, что происходит и чем это нам грозит.

Юсик спрыгнул с платформы, поправил рубашку и пригладил волосы. Он явно робел перед встречей с хозяином дома, но выглядел спокойно, собранно, и по-взрослому серьёзно. А я запоздало подумала о том, что нужно было позвонить Косте, ведь наверняка он у себя в канадском научно-исследовательском институте знает что-то, чего ещё не афишировали у нас.

На лестнице зазвучали шаги, уверенные, но неспешные. Отец всегда передвигался именно так, даже когда спешил. Тем удивительнее, что никогда никуда не опаздывал.

Не опоздал и в этот раз. Ручка двери как раз начала поворачиваться под его рукой, когда в углу монитора замигало изображение телефонной трубки, а колонки взорвались настойчивой трелью видеовызова. Наверняка же у всех так бывало? Только подумаешь о каком-нибудь человеке, и вот он уже идёт тебе навстречу по улице, или пишет сообщение в соцсети?

– Костя! – охнула я и кликнула мышью прежде чем успела подумать о том, насколько сейчас будет уместен наш разговор.

Одновременно с этим отец перешагнул порог обсерватории. Позади него грозовой тучей маячил Муртазавр.

– Привет, Ю-Юшки!

Я и не заметила как Юсик оказался рядом со мной, и теперь появившийся в открывшемся окне мессенджера Костя мог видеть нас обоих. Увидел он и отца с Муртазавром за нашими спинами.

– Я не вовремя?

– Здравствуй, Костя! Наоборот, очень вовремя! Мы с Юсиком как раз собирались рассказать моему папе о вспышках на Солнце! Ты ведь уже всё знаешь?

Костина улыбка померкла.

– Я собственно поэтому и звоню. Хотел вас предупредить…

– Это очень серьёзно, да?!

Вот есть у меня в минуты волнения дурацкая привычка перебивать! Юсик о ней хорошо знал, поэтому сейчас успокаивающим жестом положил руку мне на плечо… чтобы сразу отдёрнуть её, как от огня, запоздало вспомнив о присутствии рядом отца и Муртазы. Но мы так и не узнали, был ли его неосторожный жест кем-нибудь из них замечен, потому что в этот момент Костя заговорил:

– Очень серьёзно, Юля. Настолько серьёзно, что, возможно, мы с вами видимся в последний раз. Будьте готовы к тому, что в ближайшие дни не станет ни интернета, ни телефонной связи. Запаситесь чистой водой, батарейками, свечами и не портящимися продуктами, потому что скорее всего электричества тоже не будет. Обналичьте деньги, банковские карты скоро станут бесполезны. Позаботьтесь о безопасности дома, добудьте оружие.

У дверей крякнул Муртазавр, и я быстро оглянулась через плечо. В густой бороде таджика зиял недоверчиво открытый рот, глаза потешно выпучились и не отрывались от Костиного лица в окошке мессенджера. Отец же смотрел только на меня. И я не увидела в его взгляде ни изумления, ни тревоги, только запоздалое понимание. Теперь он тоже знал, что вовсе не наша размолвка за неудавшимся совместным завтраком беспокоила его с утра. Знал, что прямо сейчас мир вокруг нас меняется навсегда. И очень возможно, знал это куда лучше меня, вообразившей будто могу сообщить ему что-то новое.

– Костя, что говорят у вас в институте? – спросил у меня над ухом Юсик, и я вернулась к прерванному разговору, – Эти вспышки… они будут сильнее тех, что случались раньше?

– Намного сильнее. И намного продолжительнее. Точнее сказать ничего нельзя, поскольку с угрозой такого масштаба человечество ещё не сталкивалось, но скорее всего нас ждёт длительная череда выбросов корональной солнечной массы со всё возрастающей мощностью. Сколько времени это будет продолжаться и к чему приведёт можно только догадываться, но в общем и целом дело дрянь.

– Пятна на Солнце! – вспомнила я, – Костя, пятна на Солнце, огромные!

Наш далёкий друг коротко кивнул:

– Да. По ним сейчас и строятся прогнозы, но очень приблизительно. Надейтесь на лучшее, ребята, но готовьтесь к худшему. Я буду молиться за вас.

До этой секунды мне не было страшно. Было интересно, интригующе, захватывающе, немного тревожно, словно я смотрела кино или видела удивительно реалистичный сон. Но последние слова Кости разбудили меня. Слова профессора астрофизики, материалиста до мозга костей, который пообещал молиться, как если бы ничего другого уже не оставалось.

– Костя…

– Мне пора, ребята. Ещё многое нужно успеть сделать… хотя бы попытаться. Берегите себя и друг друга. Прощайте.

– Костя!

Но окно мессенджера мигнуло и стало чёрным. Чёрным, как страшное беззвёздное небо. И мы с Юсиком смотрели в эту черноту, пока от дверей не донёсся голос отца. Удивительно спокойный, даже будничный:

– Тише, дочь. Всё всегда не так страшно, как кажется сначала.

Я хотела ответить, что спокойна, но обнаружила что мой нос набух и покраснел, глаза щиплет, и на самом деле я готова разреветься. Не от страха, не от пришедшего наконец осознания того, что всё всерьёз, а потому что Костя, мой Костя, наш с Юсиком Костя, сказал “прощайте”. Не “пока” как обычно, не “до скорого” как иногда, а коротко и безнадёжно “прощайте”. И это слово, которое всегда казалось мне слишком киношным, слишком пафосным для того, чтобы употреблять его в реальной жизни, сегодня прозвучало пугающе естественно, правильно, и уместно.

– Юзеф… – сказал от дверей Муртазавр. Сказал негромко и безэмоционально, но Юсика отнесло от меня метра на три.

И я вдруг очень разозлилась потому что весь мир собрался укатиться в тартарары, а взрослые продолжают беспокоится совершенно не о том, о чём бы надо, при этом проблемы видят исключительно в меру собственной испорченности!

Резко развернувшись на вращающемся стуле, я вскинула на Муртазу всё-таки намокшие глаза… но отец сделал предупреждающее движение рукой, со стороны наверняка даже незаметное, и вскипевшее во мне возмущение осталось невысказанным. Никогда, ни разу в жизни папа не ударил меня, никогда не был со мной жесток, и я сама не понимала почему в особых случаях мне хватает одного его жеста или даже взгляда, чтобы сникнуть и больше не поднимать глаз.

А отец, убедившись в том, что едва не возникший конфликт интересов исчерпан, удовлетворённо кивнул сам себе и сказал:

– Муртаза, давай-ка присядем. Кажется, сегодня у детей действительно есть что нам сказать.

Они устроились на краю приподнятой над полом платформы, там, куда падала тень большого телескопа, словно уже подсознательно избегали прямых солнечных лучей. Выжидающе молчали. Юсик скромно пристроился на краешке моей тахты, и можно было не сомневаться в том, что пока мой отец и его дядя здесь, ко мне он больше не приблизится.

А я попыталась вспомнить всё то, что так тщательно выписывала и систематизировала ещё каких-то полчаса назад, но в голове отдавалось похоронным звоном эхо прощального Костиного напутствия, а фоном к нему всплывали обрывки комментариев с форума астрономов-любителей. Самые пессимистичные, конечно. И вместо того, чтобы начать с заранее заготовленной короткой лекции об устройстве Солнца, я сказала:

– Папа, у тебя голова будет болеть. Скоро начнутся очень сильные магнитные бури.

Отец с возрастом стал метеозависим и страдал от смены погоды. И теперь я испугалась за него, потому что все былые погодные возмущения вместе взятые не шли ни в какое сравнение с тем, чем грозило нам нынче внезапно взбесившееся светило.

Кажется, Лев Тимофеевич понял, что ничего вразумительного от дочери в ближайшие минуты не добьётся, и повернулся к Юсику.

– А ты что скажешь, парень? Прав этот ваш Костя? Всё настолько серьёзно?

Юсик судорожно глотнул, но ответил спокойно, даже взвешенно:

– Да, Лев Тимофеевич. Учёные предсказали очень сильные солнечные вспышки. Таких ещё не было.

Муртазавр поднял глаза и сквозь прозрачный свод над нашими головами посмотрел на Солнце. Посмотрел внимательно, пристально, даже не прищурившись, за что наверняка поплатился ожогом сетчатки. Никогда так не делайте.

– И чем нам могут грозить сильные солнечные вспышки? – спросил отец. Спросил по-прежнему у Юсика и я была ему за это благодарна, потому что мне самой ещё требовалось немного времени для того, чтобы собраться с мыслями и совладать с эмоциями.

– Ну… сначала повреждением всякой разной электроники. Телевидение и радио перестанут работать, телефонной связи не будет, интернета тоже.

– Почему не будет? – подал голос Муртазавр, – Как это связано?

Юсик повернулся к нему, и, отвечая, склонил голову, будто извиняясь за то, что вынужден демонстрировать своё интеллектуальное превосходство над дядюшкой.

– Солнце выбрасывает заряженные частицы. В основном, протоны. Они попадают в атмосферу Земли, ионизируют её, вызывают электромагнитные колебания. А такие колебания, если они будут очень сильными, способны перегружать и сжигать электронные схемы. Обычно этого не происходит, потому что атмосфера Земли и особенно её озоновый слой служат достаточной защитой от любого космического излучения, но если вспышки на Солнце будут настолько сильными, что вызовут выброс корональной массы, то этой защиты уже не хватит.

Муртазавр собрал лоб в гармошку. Старинный отцовский товарищ вовсе не был глупым, как это, наверное, могло показаться со стороны тем, кто плохо его знал. Стереотипы, знаете ли. Сила есть – ума не надо. Смуглый бородач, спустившийся с гор, который почти всегда молчит, а если и открывает рот, то только затем, чтобы наорать на своего племянника или на кого-нибудь из подчинённых. Но это было обманчивым впечатлением. За брутальной внешностью таджика скрывался живой гибкий ум, который в своё время и позволил ему стать приближённым человеком моего отца. Вот только ум этот был сугубо житейским, заточенным на решение насущных проблем, не приученным думать пространными категориями космического масштаба. Поэтому сейчас Муртаза мало что понимал.

Зато понял отец.

– Ваш Костя сказал, что не станет электричества. Значит, солнечные вспышки будут настолько мощными, что остановят работу электростанций? Как это возможно? Неужели не предусмотрено никакой защиты?

Юсик бросил на меня умоляющий взгляд. Он нервничал и заметно тушевался перед хозяином дома, который, как все мы знали, не был в восторге от его общения со своей дочерью. А я, по праву считавшаяся в нашей маленькой обсерватории главным солнечным экспертом, и совсем недавно с умным видом конспектирующая информацию для ответов на предстоящие вопросы, теперь сидела пень пнём и лупала глазами!

Короткий толчок злости на саму себя помог побороть оцепенение. Точнее предпринять такую попытку.

– Эм… кхм…

Внезапно поданные мною признаки жизни отвлекли внимание отца и Муртазы от Юсика. Их выжидательные взгляды обратились ко мне.

– Да, Юля? – подчёркнуто внимательно сказал отец, и это помогло мне наконец заговорить:

– Защита вряд ли есть, папа, – попробовала я ответить на его недавний вопрос, – Никто же не ждал таких мощных солнечных вспышек. Всегда считалось, что это крайне маловероятно. Ну как падение второго тунгусского метеорита, например.

– Маловероятно? А разве второй такой метеорит недавно не грохнулся? На Челябинск, если мне память не изменяет.

Лев Тимофеевич злился. Не на меня, а на ситуацию в целом. Я это видела, но не смогла удержаться от того, чтобы не поправить его. Всё потому что я та ещё зануда, когда дело касается хорошо известных мне фактов.

– Ну вообще-то Чебаркульский метеорит… а его правильно называть Чебаркульским, а не Челябинским, по названию озера, в которое он упал. Так вот, он ни в какое сравнение не идёт с Тунгусским. Если бы на месте Чебаркульского метеорита был Тунгусский, то никакого Челябинска уже…

– Юля!

Я развела руками, допуская, что отвлеклась от темы, и призналась:

– Ну, если честно, я мало что могу сказать насчёт защиты электростанций, я всё-таки не электрик. Но даже если какие-то меры и предприняты, их всё равно будет недостаточно. Дело в том, что есть обычные солнечные вспышки, а есть такие, которые вызывают выброс корональной массы Солнца…

Я почувствовала знакомый азарт, заговорила увереннее, поймала волну, оседлала любимого конька, и теперь заткнуть меня было бы сложно даже отцу.

– Вот смотрите! – под моей рукой клацнула мышь, оживляя компьютер, успевший уйти в спящий режим.

На мониторе появилась заранее приготовленная мной схема Солнца в разрезе. Внимательные глаза отца и озадаченные – Муртазавра, переместились на неё.

– Солнце – это газовый шар. Он вращается вокруг своей оси, как и наша Земля. Но в отличие от Земли, Солнце не твёрдое, а как бы жидкое. Поэтому полюса Солнца движутся медленнее экватора. Из-за этого его магнитное поле закручивается так, что поднимает плазму к поверхности. В этих местах и случаются солнечные вспышки.

– Юля! – снова сказал отец, но я повысила голос:

– Папа, это важно! Вы же должны понимать что происходит!

Отец закатил глаза, но больше меня не перебивал.

– Так вот, такие мощные вспышки сопровождаются выбросами заряженных частиц, которые на огромной скорости летят к Земле и вступают во взаимодействие уже с её магнитным полем! И это может приводить к образованию сильных электростатических разрядов, они и повреждают электронику!

Я перевела дух и продолжила уже спокойнее:

– Ещё вспышки на Солнце ионизируют атмосферу Земли, вызывают в ней северное сияние. Во время события Кэррингтона северное сияние видели даже в районе экватора.

– Что это за событие? – строго спросил отец. Он был рад зацепиться за какую-то конкретику в моих пространных рассуждениях.

– Событием Кэррингтона называют сильнейшие солнечные вспышки за всю историю наблюдений. По имени астронома, который первым их зафиксировал. Это было в середине девятнадцатого века.

– В одна тысяча восемьсот пятьдесят девятом году, – негромко уточнил Юсик, верный своему перфекционизму.

– Так давно? – удивился отец, – Ну в те времена это вряд ли кому-то помешало, правда? Электроники-то не было.

– Был телеграф, – возразила я, – И он вышел из строя по всей Европе и Северной Америке. Операторов било током, а в некоторых местах из-за коротких замыканий случились пожары.

Отец помрачнел и я догадывалась о чём он думает, потому что сама думала о том же. Ведь если даже такая примитивная штука, как телеграф девятнадцатого века, пошла вразнос и причинила тогдашней цивилизации имущественный и человеческий ущерб, то что будет с нами? С нами, кто уже и шагу не может ступить без технологий? Кто жизни не мыслит без телефонной связи, без доступа в интернет, без электрического света в домах и на улицах городов?

– Выходит, что солнечных вспышек мощнее, чем тогда, зафиксировано не было? Значит ли это, что мощнее они быть и не могут? – спросил отец, как мне показалось, с надеждой в голосе. Тем досаднее было разрушить эту надежду.

– Нет, не значит. Случались солнечные вспышки раз в двадцать сильнее, чем во время события Кэррингтона. Но очень-очень давно, ещё до нашей эры.

Муртазавр поднял густые сросшиеся брови. Недоверчиво прогудел:

– До нашей эры? Тогда как о них кто-то узнал?

– Изучали ледяные керны тех времён. Обнаружили в них радиоактивный след.

Вряд ли Муртаза понял мой ответ, его смуглый лоб снова собрался гармошкой, но больше он ни о чём не спрашивал. Спросил отец:

– Ты говорила о каких-то пятнах на Солнце? Что это значит?

Я шмыгнула носом, вдруг почувствовав, что ужасно устала за этот день, который ещё только начался. Сбивчиво пояснила:

– Тёмные пятна на Солнце – это его холодные участи… ну как холодные… они, конечно, горячее всего, что только может быть на Земле, но холоднее остального Солнца. Обычно они маленькие… ну как маленькие… размером с Землю может – это ещё ничего. Но иногда появляются и большие. По-настоящему большие, понимаете? Такие, что на диске Солнца их можно увидеть невооружённым глазом, через тёмное стекло, например. А самое крупное пятно, которое наблюдали…

– Юля, – мягко оборвал меня отец, – Давай к делу. Какое отношение эти пятна имеют к нашей проблеме?

– Так самое прямое! – буркнула я, недовольная тем, что мне не дали в полной мере блеснуть своими знаниями, – Пятна прогнозируют солнечную активность. Чем больше и многочисленнее пятна, тем мощнее и продолжительнее будут вспышки.

– И сейчас у нас пятна большие?

– Ага. Особенно одно. Размером с полтора Юпитера, наверно.

– Ясно. Что ж, давайте подведём итоги? – Лев Тимофеевич обвёл взглядом нашу приунывшую компанию, – С большой вероятностью нас ожидает некий катаклизм, о масштабах которого пока можно только догадываться, так?

– Так, – подтвердила я, потому что Юсик и Муртазавр молчали.

– Сколько у нас времени для того, чтобы подготовиться к этому?

– Нужно следить за тем, что будут публиковать НАСА. У них есть обсерватория солнечной динамики. Скорее всего они первыми сообщат о вспышках.

– А тогда не будет уже поздно?

Я мотнула головой.

– Нет. Свет вспышек достигает Земли за восемь минут, тогда мы о них и узнаём. А солнечный ветер… это поток ионизированных частиц… он медленнее скорости света. Обычно это триста-четыреста километров в секунду, но когда случаются мощные вспышки скорость солнечного ветра в два раза выше, а, может быть, и больше.

– Солнечный ветер… – задумчиво повторил отец и хмыкнул, – Звучит чертовски красиво!

– Ага, – вдруг вставил Муртазавр, – Почти как золотой дождь!

Он глухо хохотнул, а мы уставились на него, потому что шутки сурового таджика были явлением не менее редким, чем солнечные вспышки, и таким же малоприятным.

Потом Юсик незаметно для дядюшки закатил глаза, а отец покачал головой и сказал:

– Продолжай, Юля.

– Ну в общем, сначала Земли достигает свет от вспышки, а только через полдня или два дня – сам выброс корональной массы. Он и может быть опасен.

– Так полдня или два дня? – нахмурился отец, – Почему такой разброс по времени?

Я развела руками.

– Зависит от мощности вспышки. Чем она мощнее, тем сильнее выброс, тем выше скорость, с которой разлетается в пространство корональная масса Солнца. Например, во время события Кэррингтона она достигла Земли через 18 часов.

– Таааак, – произнёс отец с такой угрозой в голосе, словно только что обнаружил прямо у себя под носом некое вопиющее безобразие и думал теперь, что с этим делать, – Значит, после непосредственно самой вспышки, времени у нас, может быть, быть даже меньше, чем восемнадцать часов?

– Если вспышки будут сильнее, чем тогда, то да.

– Ясно. В таком случае начинать к этому готовиться лучше уже сейчас. Что нужно делать, Юля?

Я уже приготовилась загибать пальцы, перечисляя те пункты, которые выписала для себя во время утреннего чтения форума астрономов-любителей, когда до меня дошла значимость только что произошедшего события.

Отец спросил у меня, что нужно делать. Отец! У меня! Спросил! И спросил серьёзно. Без сарказма, без иронии, без добродушной снисходительности, а как равный у равного, как у человека, чья компетенция в столь важной теме, не оставляет сомнений. А значит, он наконец признал то, что моя привычка "пялиться на звёзды" и "торчать в своём аквариуме" – никакая не подростковая блажь, а нечто не менее важное, что его любимые политика и бизнес. А может быть, и важнее.

И если бы не нависшая над всеми нами угроза, я бы возликовала всеми фибрами души, но сейчас ликовать было неуместно, да и особо некогда, поэтому я всего лишь выдержала короткую паузу, в течение которой успела мимолётно насладиться своим триумфом, и стала отвечать на заданный вопрос:

– Во-первых, надо сделать запасы. Так и Костя сказал. Чистая вода, еда, которая не портится без холодильника, батарейки, свечи, медикаменты.

Отец сделал нетерпеливое движение рукой.

– Это всё есть.

– Значит, нужно больше! Потом зарядить всё, что только можно. Закупиться внешними аккумуляторами.

– А разве они не сдохнут, как и вся остальная электроника?

Я помялась, потому что не знала точного ответа, но решила импровизировать.

– Может, сдохнут, а может и нет. Но закупиться стоит.

– Хорошо. Дальше.

– Что-то, на чём можно будет готовить еду и кипятить воду. Не электрическое.

– Закажу походную печь и газовые баллоны. Что-то ещё?

– Если полетят подстанции, отопления не будет тоже. А сейчас ещё холодно, особенно по ночам…

Отец повернулся к Муртазе.

– Помнишь, как охотились на Алтае? Сегодня съездишь, купишь несколько палаток, зимние спальники и газовые обогреватели. Да с запасом возьми! Чтобы и для всех нас, и для твоих парней, и на любой непредвиденный случай.

Муртазавр коротко кивнул и озвучил то, что профессионально беспокоило его в первую очередь:

– Этот… который детям звонил… сказал, что дом нужно защитить. Если полезет кто…

На этот раз отец ответил не сразу. Сквозь стеклянные стены покосился на садовые заросли снаружи.

– Чёрт… как же не хочется, чтобы до этого дошло! Оружия у нас достаточно, как считаешь, Муртаза?

Таджик возвёл глаза к небу и зашевелил губами – то ли молился, то ли в уме подсчитывал имеющийся в доме арсенал, и через полминуты веско подытожил:

– Хватит. Но по забору бы ещё ток пустить.

– Какой ток?! – досадливо взвыла я, – Не будет тока!

Муртазавр не стал тратить время на смущение и признание своей ошибки, а моментально нашёл альтернативу неудачному предложению. Вот что значит профессионализм.

– Тогда нужно больше людей, чтобы закрыть периметр. Могу дёрнуть сюда парней с офиса. Что скажешь, Шурави?

Муртаза был единственным человеком, которому дозволялось окликать отца его прозвищем из девяностых. Кошурин. Шура. Шурави. Я знала, что так в Афганистане называли воюющих там советских солдат, но не понимала при чём здесь мой родитель, который никогда не был на войне. Да и не хотела понимать, если честно.

– Дёргай всех, кто есть, – кивнул отец, – Лишними не будут. У кого стволы на руках, пусть с собой берут.

– Пап, – осторожно позвала я, – А эти люди… разве они не захотят в такой ситуации быть дома, со своими семьями? Защищать их, а не нас?

Он посмотрел на меня с умилением. Словно я снова была пятилетней малышкой, задающей смешные вопросы. И терпеливо пояснил:

– Среди людей Муртазы маловато семейных. А если кто и захочет уйти, дочь, то никто их держать здесь насильно не станет.

– Но вы же скажете им что происходит? Потому что ещё никто ничего не знает! В новостях предупредили только о магнитных бурях.

– Я всем плачу достаточно для того, чтобы им самим не захотелось слишком много знать! – отрезал отец. Он свято верил в силу денег, в то, что они способны решить любые проблемы. Я и сама так думала, пока не поняла, что ноги мне не вернуть даже за все деньги этого мира.

Юсик поймал мой взгляд и едва заметно покачал головой, предупреждая от дальнейшего развития этой темы. И был прав. Отец всё равно поступит по-своему.

– Человек шесть ещё смогу подтянуть, – решил Муртазавр, – Только еды и воды для всех надо.

– Докупим столько, сколько потребуется, – кивнул отец, на секунду задумался, и повернулся ко мне, – А сколько потребуется, Юля? Как долго это всё продлится?

Я уже открыла рот для ответа, когда поняла, что не знаю его. Более того, никто не знает. Более того, никто не может знать. И как будто этого мало – никто и не узнает, потому что если солнечные вспышки будут достаточно сильными и продолжительными, то вся электроника, с помощью которой можно будет хоть что-то понять и спрогнозировать, выйдет из строя задолго до конца этого светопреставления. Как и любой вид связи, позволяющий оповестить население о том, что самое страшное позади.

Наверно, лицо у меня вытянулось и поглупело, потому что отец не стал дожидаться ответа. Он всё понял сам и принял единственное решение, которое только можно было принять в условиях полной неопределённости.

– Значит так, народ, слушай мою команду! Объявляю режим ЧС на отдельно взятой территории! В границах нашего дома, если кто не понял. Муртаза, бери кого-нибудь из своих парней и отправляйтесь за походным снаряжением! Когда не станет электричества и отопления, разобьём лагерь в саду. О деньгах не думай, бери всё, что сочтёшь полезным. С запасом бери!

Черная с серебряной проседью борода горца энергично двинулась вверх-вниз. Он не задал ни одного вопроса, не промедлил ни секунды, а пружинисто поднялся на ноги и исчез за дверью, видимо, вполне серьёзно восприняв объявление режима чрезвычайной ситуации в границах дома.

А отец повернулся ко мне.

– Во сколько ты обычно ложишься спать, Юля?

Вопрос был несколько неожиданным и я промедлила с ответом, чем родитель воспользовался для того, чтобы обратиться и к Юсику:

– А ты когда встаёшь, парень?

– Без пятнадцати семь, – в отличие от меня тот среагировал мгновенно, – В восемь мне нужно быть уже в школе.

– Школа с завтрашнего дня отменяется. Я хочу, чтобы ты и Юля круглосуточно мониторили новости этой вашей НАСЫ, узнали о солнечных вспышках первыми, и доложили мне. Так во сколько ты ложишься спать, дочь? До утра ведь сидишь?

– Н… не всегда, – я почему-то начала заикаться, – Чаще ложусь в два или в три ночи.

– Ну а теперь будешь ложиться в семь утра, – буднично сообщил отец, – С семи вечера до семи утра за новостями о вспышках следишь ты. С семи утра до семи вечера это делаешь ты, парень. Вдвоём закроете сутки. И чтобы в оба глаза! Чтобы каждые пять минут информацию проверяли! Ясно или повторить?

– Ясно! – с готовностью гаркнул Юсик, чуть ли каблуками не щёлкнул. И щёлкнул бы наверно, будь на нём обувь, но по обсерватории друг обычно ходил в одних носках.

Отец же перевёл взгляд на меня, явно ожидая такого же короткого и лаконичного ответа, но я не обнаружила в себе зачатков воинской дисциплины.

– Интересно получается, папа. Муртаза по магазинам носится и охрану собирает, мы с Юсиком круглосуточно в интернете висим, а ты что делаешь?

Отец, кажется, обрадовался, будто ждал этого вопроса.

– А я, дочь, всё это спонсирую. А ещё я сейчас пойду и буду считать сколько всем нам понадобится воды и еды минимум на три месяца. Потом закажу доставку того, что насчитал. Потом приму её и придумаю где можно разместить все эти запасы.

– В подвале, где ещё, – буркнула я, поняв, что наезд не удался, – А если там места не хватит, то в гостевых комнатах.

– Разберусь как-нибудь. Вы тоже можете приступать к своим обязанностям. Парень, твоё дежурство началось. В семь вечера Юля тебя сменит.

Готова спорить, что Юсик снова мысленно щёлкнул каблуками, кивнул, бросил на меня извиняющийся взгляд, и вышел вслед за Муртазавром.

А отец, дождавшись, когда за ним закроется дверь, вдруг осел, как сугроб в первый день оттепели. Плечи опустились, уголки губ поплыли вниз, потянув за собой щёки, сразу ставшие по-стариковски дряблыми, голова опустилась.

– Папа? – испуганно позвала я, когда наступившая наступившая тишина показалась угрожающей.

– А? – он встрепенулся, замигал, словно успел задремать и теперь не понимал где находится, – Всё нормально, Юлька. Я думаю. Думаю…

– О чём? – неловко спросила я, – Вроде же всё решили. А давай вместе посчитаем сколько продуктов и воды нам понадобится? Я тоже хочу что-то сделать.

– Да, конечно, – отец поднялся, со скрипом потёр щетину на подбородке, – Будь добра, скажи Татьяне чтобы сварила побольше кофе и отнесла в мой кабинет. Сама ступай туда же. Я подойду скоро.

– Татьяна! – спохватилась я, – Ей же тоже надо всё рассказать! Она останется с нами, как думаешь?

– Не знаю, но приму любое её решение. Ещё один вопрос, дочь.

– Да, папа?

– Насколько точны все эти прогнозы? Есть ли вероятность, что произошла ошибка, и никаких вспышек не будет?

Мне вдруг стало жалко отца, пусть до этой секунды я и не думала, что такое возможно. Лев Тимофеевич Кошурин умел вызывать у меня самые разные чувства и эмоции, причём не обязательно положительные: гнев, обиду, восхищение, гордость, нежность, страх, уважение, разочарование, но никогда – жалость. Никогда – желание утешить и успокоить. А сейчас мне показалось, что ему страшно. Показалось, что он цепляется за соломинку, за крохотную надежду на то, что тревога окажется ложной, что привычный ему мир остался незыблем, что в нём невозможны ситуации, которые нельзя контролировать. Что обещанная гроза пройдёт стороной, и вообще окажется, что никакая гроза на самом деле и не собиралась, просто случайное облако набежало на солнце.

Солнце…

– Нет, папа, – наконец, сказала я, отчаянно сожалея о том, что не могу ответить иначе, – Вспышки будут. Пятна же… огромные. Но, может быть, всё окажется и не так страшно, как мы ждём.

– А может быть, и гораздо страшнее? – услышал отец то, чего я предпочла не говорить, но что логически исходило из всё-таки прозвучавшего.

Пришлось подтвердить очевидное.

– Может и страшнее. Всё может быть.

Отец подошёл ко мне. Бережно провёл большой ладонью по моим собранным в короткий хвост волосам. Волосы у меня теперь всегда были чуть ниже плеч, длиннее я их не отращивала. Они по прежнему вились, но стали темнее, чем в детстве, хоть я и осталась блондинкой.

– Ничего, Юлька, прорвёмся. Потом будем вспоминать, как готовились к апокалипсису. Будто в кино, а?

Я через силу улыбнулась. Поймала руку отца, сжала узловатые пальцы.

– Ты только не заставляй меня всё время в доме прятаться. Я тоже хочу посмотреть на апокалипсис.

Он хмыкнул.

– В доме прятаться не заставлю, тут же холодно станет без отопления. Будешь прятаться в палатке. Зашью тебя в ней, чтобы любопытный нос наружу не совала.

Этот притворно-сердитый ответ почему-то успокоил меня. Вдруг показалось, что всё действительно будет хорошо, всё пройдёт и всё забудется, станет как прежде. Я задрала голову, посмотрела в лицо отцу снизу вверх, и мы улыбнулись друг другу, ещё не зная, что это были наши последние улыбки в том мире, каким он был до сегодняшнего дня.

Второй день начала света

Последние почти четыре года я принадлежала к числу тех счастливчиков, которым не нужен будильник. Ложилась тогда, когда чувствовала приятную сонливость, а просыпалась обычно поздним утром, а то и ближе к обеду. И были мои пробуждения похожи на медленный подъём из убаюкивающих морских глубин к сияющей солнечным светом поверхности.

Но не сегодня. Сегодня я села на постели как от толчка, неожиданного и грубого. Точнее попыталась сесть, потому что сделать это без ног совсем не так просто, как с ногами, нужна определённая сноровка. И если в бодрствующем состоянии таковой я уже обладала, то спросонок тело меня подвело. В итоге я просто нелепо вскинулась под одеялом, взбрыкнув культями, только затем, чтобы снова оказаться в горизонтальном положении и непонимающе жмуриться под плотной маской для сна (а мне всегда приходится спать в маске, поскольку стеклянные стены и потолок с наступлением утра пропускают слишком много света).

– Папа? – зачем-то позвала я в пустоту, хоть и знала, что отца сейчас не может быть рядом со мной. Что он должен быть очень занят. Чем занят?

Обрушившиеся на меня воспоминания о вчерашних событиях стали такими же оглушающими, как и недавнее пробуждение. Я снова попыталась сесть, и на этот раз мне это удалось. Отбросив одеяло, сдёрнула с глаз маску, ошарашенно завертела головой, словно за то время, пока я спала, что-то вокруг уже могло неузнаваемо измениться.

Ничего не изменилось. За стеклом купола играл солнечными бликами ветреный день. По небу быстро двигались рваные облака, деревья в саду качались и шумели. В самом же доме было тихо. И пусть тихо здесь было почти всегда, ведь иначе и не бывает, когда на большой жилплощади обитают всего три человека, но сегодняшняя тишина показалась мне неправильной и даже зловещей. Разве может быть так тихо тогда, когда над всем миром нависла угроза доселе невиданных масштабов?

Выдернув из-под подушки айфон, я обнаружила что время уже порядком перевалило за полдень и это меня не удивило, учитывая что спать я легла после семи утра, передав вахту Юсику. Теперь мы, как и велел отец, по очереди несли двенадцатичасовое дежурство, отслеживая динамику солнечной активности, и вчера мне это даже понравилось. Всю ночь, не зажигая света, я провела за компьютером в компании Стивена Хокинга, глядящего на меня с рабочего стола, и методично обновляла открытые в браузере окна. Сайт NASA. Сайт международного центра солнечно-геомагнитных данных. Сайт всемирной метеорологической организации. Ну и, конечно, форум астрономов-любителей.

На последнем вторые сутки не прекращалась массовая истерика, в которой теперь преобладали панические настроения. Форумчане спорили о том, когда следует ждать отключения электричества, что может сделать правительство для того, чтобы это предотвратить или хотя бы отсрочить, насколько серьёзными будут последствия, и через какое время после прекращения солнечного шторма жизнь вернётся в привычное русло, если вообще вернётся, в чём многие сомневались. Стихийно тут и там возникали ветки обсуждений, к теме астрономии на первый взгляд не относящиеся, и в них люди делились лучшими на их взгляд тактиками выживания в грядущем катаклизме. Кто-то собирался на дачу, кто-то обзванивал и приглашал к себе близких, кто-то интересовался расположением бомбоубежищ. Я тоже написала несколько комментариев, в которых попыталась поделиться и своим опытом. А он уже был.

Весь вчерашний вечер мы с папой провели в его кабинете. Сначала я наблюдала за тем, как он подсчитывает и заказывает необходимые нам запасы продовольствия. Это почему-то успокаивало.

Потом видела из окна как на двух внедорожниках вернулся Муртазавр со своими подчинёнными. Обе машины были доверху забиты покупками для будущего лагеря, который отец собирался разбить у нас в саду после того, как в доме не станет ни электричества, ни отопления.

Затем в кабинет заглянула Татьяна, и, будь у меня ноги, я бы бросилась её обнимать, потому что глаза домработницы были красными и опухшими от слёз. Но сообщила она именно то, что мне и хотелось услышать. Что остаётся в доме, здесь, с нами. Что не поедет в Москву к своим взрослым сыновьям, потому что у тех и без неё будет о ком заботиться, и кого защищать. Я не нашлась с ответом, но поняла что слёзы женщины были именно об этом, а не о страхе перед зияющей впереди неизвестностью.

Выслушав домработницу отец тоже вспомнил о сыне, сказал, что мы должны позвонить Андрею. И мне стало стыдно за то, что весь этот безумный день я думала о чём и о ком угодно, не забыла ни Костю, ни Татьяну, а вот про родного брата даже не вспомнила! Да, мы виделись редко, да, у него давно уже была своя жизнь и своя семья в чужой для нас с отцом стране, но разве это оправдание?

Андрей ответил сразу – он ждал звонка. Знал уже и о той угрозе, что нынче равно нависла над всеми нами, вне зависимости от гражданства и часового пояса. Отец предложил ему прилететь к нам, пока это ещё возможно, чтобы встретить трудности вместе, но Андрей отказался, что было вполне ожидаемо, учитывая то, что всего пару месяцев назад его жена разродилась вторым ребёнком, а куда сорвёшься с таким малышом? Но даже если на самом деле причина была иной, отец настаивать не стал, просто попросил Андрея быть на связи до тех пор, пока это будет возможно.

Наконец, мы поужинали. Впервые за бог знает сколько времени поужинали вместе в нашей огромной и гулкой, как собор, столовой. Татьяна подавала на стол быстро и молча, её руки подрагивали. Я видела, что отец заметил это, и даже подумала, что сейчас он предложит ей разделить с нами трапезу, как это было тогда, когда я вернулась домой после бесконечных мытарств по разбросанным по всему миру медклиникам, но этого не случилось.

После ужина родитель вернулся в кабинет, чтобы там, в дыму сигар и кофейном аромате, продолжать решать какие-то важные вопросы, ведь помимо дома ему предстояло по возможности обезопасить и свой бизнес. А я отправилась в обсерваторию для ночного бдения, преследующего одну единственную цель – не пропустить новость о том, что первая мощная вспышка на Солнце уже произошла и прямо сейчас через чёрный вакуум космического пространства на нашу голубую планету несётся плотная масса высокозаряженных частиц и электромагнитного излучения, неистовый солнечный ветер, любовь и гнев Сияющего Бога.

Но никаких новостей до утра так и не поступило. Без пяти семь мне позвонил Юсик, ужасно довольный тем, что сегодня не нужно идти в школу, и я сдала ему дежурство. Стала укладываться, уверенная в том, что ни за что не смогу заснуть, но провалилась в темноту, едва лишь моя щека прижалась к подушке. И проснулась только сейчас, когда часы показывали четверть третьего пополудни.

"Вспышки?" – сообщение в мессенджере, состоящие всего из одного слова, отправилось Юсику.

И буквально через секунду пришёл такой же короткий ответ: "Нет".

Сухость переписок была нашей фишкой. Мы и во время совместных наблюдений старались общаться так же, короткими отрывистыми фразами, как хирурги над погружённым в наркоз человеком. Это казалось нам признаком профессионализма, хотя порой и служило поводом для шуток, когда Юсик вдруг называл меня сестрой и требовал скальпель, а я, лупая глазами, отвечала, что он остался внутри пациента.

Узнав, что солнечный шторм ещё не начался, я слегка расслабилась и хотела уже позвонить Татьяне, чтобы по обыкновению попросить кофе в постель, но вспомнила что вчера она была расстроена. И спустилась на кухню сама.

Честно говоря, варить кофе, сидя в инвалидном кресле, не очень-то удобно. И пусть кухня у нас достаточно просторная для того, чтобы перемещаться по ней хоть на мотоцикле с коляской, но вот высота столов комфортна лишь для того, кто стоит на ногах. Однако я справилась, хоть и забрызгала водой пижаму, которую поленилась переодеть, спускаясь вниз. А пока решала, как удобнее пристроить рядом с собой кофейник, сливки, и чашку с блюдцем, чтобы увезти всё это в столовую, вошёл отец. Нахмурился, увидев меня.

– Ты не рановато проснулась, дочь? Я думал, до вечера дрыхнуть будешь. Или ночью спала?

Я возмутилась так, что чуть не просыпала сахар:

– Не спала я ночью! Я, между прочим, не только каждые пять минут новости проверяла, как ты сказал, но и много полезной информации нашла!

Отец забрал у меня из рук кофейник, водрузил на поднос, походя объяснил:

– Татьяна в Москву уехала. Со своими повидаться и кое-какие вещи забрать. К вечеру вернётся. Пошли в кабинет, расскажешь, какую ты там полезную информацию нашла.

Но я не стала дожидаться когда мы окажемся в кабинете, и, следуя за отцом, принялась перечислять всё то, что показалось мне важным из прочитанного вчера на форуме астрономов любителей:

– Во-первых, после первой же вспышки нужно отключить телефоны, компьютеры, и вообще всё то, что может перегореть от электромагнитных возмущений. И включать только по крайней необходимости на очень непродолжительное время. Тогда мы сможем дольше пользоваться интернетом и связью.

– До тех пор, пока будет интернет и связь, – напомнил отец, придерживая для меня дверь кабинета, – Что ещё?

– Надо исключить пребывание на солнце. Днём лучше вообще находиться в помещении.

– Даже так? Хочешь сказать, что эти твои электромагнитные возмущения могут быть опасны не только для электроники, но и для человеческого организма?

Я припарковалась к массивному письменному столу, на котором царил живописный беспорядок, созданный бурной отцовской деятельностью по защите наших финансовых активов от грядущего экономического хаоса, и развела руками.

– Могут, если будут достаточно мощными. Это же не только электроны и протоны, но и ультрафиолетовое излучение. Можно обгореть.

– Как на пляже, что ли?

– Ну да. Только на пляже ты обгоришь за несколько часов, а от последствий сильной солнечной вспышки – за несколько минут.

– Ясно, учтём, – буркнул отец, – Продолжай.

– Деньги, – вздохнула я, понимая, что добралась до особенно болезненной для родителя темы, – Помнишь что Костя вчера говорил? Нужно обналичить все средства, потому что электронные платёжные системы скоро перестанут работать. Но это ты, наверно, уже и так сделал, да?

Теперь вздохнул отец:

– Дочь, ты вообще имеешь представление о том, сколько у нас денег? Даже не считая тех, что в обороте и во вкладах?

– Ну… много.

– Дал же бог наследницу… – грустно обратился отец куда-то в пространство, потом снова посмотрел на меня, – Ты бы хоть список Форбс почитала для приличия! Тебе, как девице на выданье, вроде полагается перспективных женихов мониторить. А то ведь у всех дочери как дочери, в правильном направлении мыслят, а моя только на звёздочки смотрит…

– Да? А если бы я не смотрела на звёздочки, когда бы мы узнали, что происходит? При первом отключении электричества?

– Сегодня бы и узнали. Мне с утра уже финдир звонил, истерику закатывал, тоже насчёт обнала. Тогда же я в банк съездил, и всё, что можно было, со счетов снял. Хотя конечно, это крохи, остальное в инвестициях.

От обиды мой нос начал краснеть, и меньше всего мне сейчас хотелось слушать про отцовские инвестиции, но он и сам уже это понял. Торопливо добавил:

– И всё-таки хорошо, что мы всё узнали ещё вчера. Успели закупиться.

– А сегодня бы уже не успели что ли? – мой голос звучал плаксиво, как у маленькой девочки, и, разозлившись на это, я незаметно, но больно ущипнула себя за то место, которое у здорового человека было бы верхней частью бедра.

– Продукты и воду закупить наверно успели бы. В продуктовых магазинах ажиотажа пока нет. А вот что касается газовых обогревателей и всякой походной экипировки, то это уже вряд ли

– Значит, люди ещё ни о чём не знают? Ну раз не скупают продукты и воду? Это ведь обычно в первую очередь метут. Помнишь, когда ковид начинался, ни гречки, ни туалетной бумаги в магазинах не стало? – я осеклась и задумалась, – Но кто же тогда раскупил газовые обогреватели и палатки?

Отец неуклюже разливал кофе по чашкам. Плюхнул туда сливок, забрызгал стол, и чертыхнулся.

– Раскупили те, у кого тоже имеются надёжные источники информации. И это я не тебя сейчас имею в виду, хоть твоей заслуги и не умаляю. Но существуют люди, которые получают зарплату за то, чтобы обеспечивать безопасность моих активов, в том числе и во внештатных ситуациях. Но они… в смысле, и такие люди, и активы, есть не только у меня.

Я осторожно придвинула к себе чашку, наполненную отцом так щедро, что кофе в ней почти переливался через край, и подытожила:

– Значит, в курсе происходящего только те, у кого есть деньги? А простых людей не предупредили?

– А их никогда не предупреждают, дочь. Мечущееся в панике стадо ситуации не поможет. Ты есть хочешь? Татьяна перед отъездом блинов напекла, могу разогреть.

– Папа, ну какие блины?! – взвыла я, – Ты так спокойно говоришь о том, что никто ничего не знает?! А что все эти люди будут делать, когда не станет ни отопления, ни электричества?!

Отец равнодушно пожал плечами.

– Понятия не имею. Моя забота – свою семью защитить, этим и занимаюсь… Тьфу, чуть не забыл! Тебя Андрей просил ему позвонить. Хочет, чтобы ты его просветила насчёт природы этих вспышек и чего от них на самом деле можно ждать.

Я приосанилась в кресле и бросила на родителя победный взгляд. Вот так-то! Даже человеку, живущему в стране, известной всему миру Королевским астрономическим сообществом, понадобились мои знания! Это вам не хухры-мухры!

– Сказал же, что не умаляю твоих заслуг! – буркнул отец, которому надоело то, как я сверлю его многозначительным взглядом, – Пей кофе. А я пойду всё-таки разогрею блины, и ты их съешь, ясно? А то непонятно в чём душа держится, одни глаза торчат…

Продолжая ворчать, отец вышел из кабинета, а я послушно взялась за кофе, он у меня неплохо получился. За окном солнечный свет то заливал сад, то мерк, скрытый облаками. Захотелось вернуться в обсерваторию и припасть к телескопу, чтобы увидеть увеличились ли со вчерашнего дня тёмные пятна на божественном лике светила, но я заставила себя остаться на месте, потому что прямо сейчас отец собственноручно готовил для меня еду. Ну ладно, пусть не готовил, а всего лишь разогревал, но и это давалось ему нелегко, судя по доносящемуся с кухни грохоту посуды и чертыханию. Наконец мерно загудела микроволновая печь, и я крикнула, предотвращая вопросы:

– Мне со сгущёнкой!

– Ох, ё! – донеслось в ответ, – А сгущёнку-то я вчера и забыл заказать!

– Ну, папаааа! – капризно проныла я, как назло чувствуя, что сгущённого молока и правда очень хочется.

– Да не стони уж! – донеслось из кухни, – Зайди лучше в интернет, сейчас раздобудем тебе сгущёнки.

Я двинула кресло вдоль широкого, как аэродром, стола, обогнула его и уже протянула руку к отцовскому ноутбуку, когда рядом с ним взорвался звоном стационарный телефон.

Древний дисковый телефон с тяжеленной громоздкой трубкой и спиралевидным проводом. В своё время Лев Тимофеевич не захотел менять его на более современные модели, и теперь это был уже не механический хлам, а стильный раритет, пусть и не гармонирующий с окружающей обстановкой. А уж трезвонил этот динозавр так, что мог поднять даже мёртвого.

От неожиданности я дёрнулась всем телом, чертыхнулась похлеще отца, и схватила трубку, не столько желая ответить на звонок, сколько оборвать оглушительное дребезжание.

– Резиденция Кошуриных! Юлия Львовна у аппарата!

Разумеется, я не отвечала так на все звонки. Точнее, вообще никогда так не отвечала, просто сейчас была несколько раздосадована.

Секунду в трубке царила осторожная тишина, потом очень знакомый, просто родной голос, переспросил:

– Юля, ты?

– Юсик? – я сразу сменила тон, – Юсь, а ты почему сюда звонишь? Почему не на мобильник?

– Так я Льву Тимофеевичу звоню. Он велел про вспышки сразу ему лично сообщать. По этому номеру.

Пару мгновений я осмысливала услышанное, потом закричала:

– Папааа!

Отец появился на пороге. Он был мрачен, а его светло-голубую рубашку спереди украшало жирное пятно. Видимо, задача по разогреву блинов оказалась сложнее, чем ожидалось.

Я вытянула перед собой трубку.

– Папа, это Юсик! Вспышка!

Отец стремительно шагнул к столу, при этом неуловимо преображаясь, становясь собранным и подтянутым, словно изготовившимся к прыжку.

– Слушаю. Да. Когда? Понял.

Трубка вернулась на звякнувший рычаг телефона.

– Юля, вспышка икс-класса – это у нас что?

Я переглотнула со звуком щелчка в горле. И наверняка выглядела при этом как бездарная актриса, пытающаяся изобразить внезапный испуг. Вот только испуг был настоящим, пусть я и готовила себя к таким новостям.

– Это… солнечные вспышки классифицируются по мощности буквами латинского алфавита. Икс – самые сильные, которые уже геомагнитный шторм. Там ещё цифры должны быть…

– Восемнадцать, – перебил отец, – Твой дружок сказал – Икс-восемнадцать.

– О, святые протуберанцы… – выдохнула я дурацкое и непонятно откуда взявшееся словосочетание, – Это много, папа. Это очень много!

Отец, не сводя с меня глаз, обошёл стол, сел за него, и потребовал:

– Поясни. Насколько много? Ещё больше возможно?

Я кивнула и почувствовала внезапное головокружение. Земля уходит из-под ног, так вроде это называется? Верно подмечено, даже если ног нет.

– Ну обычно вспышки икс-класса – это до икс-десяти. Всё, что выше, называют уже супер-вспышками. Самую мощную супер-вспышку на Солнце фиксировали в 2003-м году. Классифицировали как Икс-28. Но это не значит, что невозможны вспышки ещё мощнее..

Отец нахмурился.

– Подожди… 2003-й? Но почему тогда ничего не отрубилось? Технологий-то хватало, в том числе и тонкой электроники.

– Тогда нам просто очень повезло. Нам, в смысле – всему человечеству. Облако плазмы прошло мимо Земли, потому что та группа солнечных пятен, которая спровоцировала вспышку, была обращена не прямо на нас, а в сторону. Типа сбоку Солнца.

Я попыталась изобразить руками как это было, но отец нетерпеливо кивнул.

– Значит, не все вспышки могут быть опасны?

– Не все. Многие уйдут мимо нас в открытый космос.

– Уже легче, – удовлетворённо кивнул отец и покосился в сторону кухни, – Сколько у нас времени до того, как нужно будет отключить телефоны и компьютеры?

Я подумала и сказала:

– Пятнадцать часов.

Почему именно пятнадцать? А для подстраховки. На случай, если поток извергнутой Солнцем корональной массы ударится об атмосферу Земли раньше, чем это произошло во время события Кэррингтона.

Отец сокрушённо покачал головой.

– Тогда я в город. Кое-что порешать лично придётся, а то пока там эти лоботрясы копаются, Солнце не только взорвётся, но и остыть успеет… А ты позвони Андрею, он ждёт. Съешь блины. И закажи сгущёнку, чтобы прямо сегодня привезли. Ящиков пять, больше не надо, а то жопы слипнутся. Справишься?

Есть мне по-прежнему не хотелось, особенно после полученной новости, но ещё меньше хотелось обидеть родителя, который старался ради меня. Да и кто знает, когда ещё доведётся отведать горячих блинов? Ведь очень может быть, что на ближайшие недели нашим основным рационом станут консервы.

Отец уехал. Через окно я видела, как закрылись ворота за его автомобилем, вёл который, конечно же, верный Муртазавр. Потом послушно съела всё-таки остывшие блины, макая их в клубничное варенье за неимением сгущённого молока, и думала о том, что надо бы позвонить Юсику и позвать его в обсерваторию наблюдать Солнце.

Но сначала Андрей и сгущёнка.

Брат не ответил. Я попыталась дозвониться ему на один сотовый, на второй, на сотовый его жены, потом отправила им обоим сообщения с просьбой перезвонить. Приказала себе не думать о плохом и заняться сгущёнкой, но и тут меня подстерегла неудача. Приложение маркетплейса, в котором я обычно делала покупки, сообщило о техническом сбое. Другое вообще не открылось, и не думать о плохом стало труднее.

Сделав несколько глубоких и медленных вдохов-выдохов для успокоения мечущихся в голове тревожных мыслей, я вернулась в отцовский кабинет к ноутбуку, уверенная в том, что сейчас без труда найду с добрый десяток торговых точек, готовых продать мне пять ящиков сгущённого молока. И несомненно, ещё день назад, нашла бы.

А нынче сгущёнки не было.

Её просто не было. Не было в других маркетплейсах, не было в магазинах, не было ни оптом, ни в розницу, ни в банках, ни в бутылках.

Это настолько меня ошеломило, настолько нарушило привычную картину изобильного и услужливого мира, готового в любое время суток предоставить желаемое по мановению свайпа в смартфоне, что я на какое-то время зависла, бессмысленно таращась в пространство перед собой и шевеля губами.

Такой меня и застал Юсик, осторожно заглянувший в кабинет.

– Юль? Я видел, что Лев Тимофеевич уехал, и подумал, что может быть, нам… ты чего?

Я отмерла, растерянно кивнула на ноутбук и поведала другу о внезапно возникшей проблеме.

– Это что же, уже паника? Люди смели продукты?

Юсик наморщил лоб, явно озадаченный услышанным, покачал головой.

– Вряд ли. Сообщали только о геомагнитных бурях, из-за этого никто закупаться не стал бы. Можно?

Он осторожно оттёр меня от ноутбука и завладел мышью. Пару секунд сосредоточено шерстил браузер, потом растерянно пробормотал:

– Да тут не только сгущёнки нет, но и сахара, и круп, и тушёнки… вообще почти ничего из продуктов не продаётся.

– Это что же, всё разом скупили?

– Да ну… не могли так быстро. Это, видимо, маркетплейсы сами ограничили продажи. Но зачем?

Ответ лежал на поверхности.

– Думаешь, распоряжение сверху?

– Похоже на то. Там-то уже точно знают, что нас ждёт, вот и решили экономить… Ой!

– Что?! – перепугалась я.

– Планшет в комнате забыл! Мне же надо новые вспышки отслеживать!

Юсик сорвался было с места, но я ухватила его за рукав

– Да подожди! Такие мощные вспышки не повторяются слишком часто, даже Солнцу нужно время чтобы подкопить энергию. Следующая будет не раньше, чем завтра, точно тебе говорю.

– Всё равно! – обычно Юсик не разговаривал со мной таким категоричным тоном, но когда это всё-таки случалось, то переубеждать его было бесполезно, – Важно держать руку на пульсе событий! Кто предупреждён, тот вооружён.

– Хорошо, – уступила я, – Тогда пошли в обсерваторию. Будем следить за новостями с моего компьютера и заодно посмотрим пятна на Солнце.

Эта идея Юсику понравилась. Правда для меня осталось непонятным, чего ему хотелось больше; посмотреть на пятна или покинуть отцовский кабинет, в котором он, даже в отсутствии хозяина, явно чувствовал себя очень неуютно. Но мне и самой не терпелось уйти, я провела в стенах дома уже достаточное время для того, чтобы начать чувствовать на себе давление стен и потолочных перекрытий.

Вверх по лестнице Юсик нёс меня на руках, и сегодня нам не пришлось ни от кого скрываться. Дом был пуст, нем, слишком огромен для нас двоих, и от этого становилось так одиноко, что наша маленькая залитая светом обсерватория под прозрачным куполом показалась мне родной и безопасной, как никогда.

Юсик сразу сел к компьютеру, а я взобралась на платформу к моему золотому, как цветом, так и стоимостью, “”"Коронадо". И только тогда поняла, как же мне со вчерашнего утра этого не хватало!

Пятна на Солнце были. Я и не ожидала, что они вдруг волшебным образом исчезнут, но все равно испытала острую тревогу, снова увидев эти безобразные червоточины на сияющем божьем лике. Решила, что необходимо их сфотографировать, чтобы иметь возможность в последующие дни сравнивать рисунок пятен и знать, увеличиваются они или нет, благо “"Коронадо"” был оснащён специальным креплением под цифровую камеру,

– Люди начали что-то подозревать, – сообщил Юсик из-за компьютера.

Я с большой неохотой оторвалась от окуляра, потому что вся была уже там, в чёрной пустоте, в опасной близости к раскалённому божеству, и рассеянно спросила, успев напрочь забыть о пропавшей из продажи сгущёнке:

– Кто? Что подозревать?

– Не мы одни заметили, что продукты больше нельзя заказать через интернет, – пояснил Юсик, – В Москве говорят об этом.

– Откуда знаешь?

– Читаю комменты в городских пабликах, тут дурдом настоящий. Похлеще, чем в начале пандемии. Таких теорий заговора наворотили!

– А про вспышку говорят?

– Говорят и гадают чего ждать.

Воображение нарисовало мне стремительный поток солнечной плазмы, прямо сейчас с огромной скоростью несущийся к Земле через пустое космическое пространство. Стало зябко.

– Ладно, мы вроде успели подготовиться, – пробормотала я, успокаивая не то себя, не то Юсика, – Вот только без сгущёнки остались.

– Это ещё фигня! – отмахнулся друг, – Прикинь, пишут, что в некоторых странах заранее всё обесточили! Ну, чтобы оборудование на электростанциях не сгорело. Получается что люди там уже сейчас сидят без электричества? Не круто.

– Андрей! – спохватилась я и в сердцах хлопнула себя ладонью по лбу, – Андрей просил ему позвонить, а сам недоступен!

Брат оказался недоступен и сейчас, а моё сообщение, отправленное ему ранее, оставалось непрочитанным. Гугл же, на запрос о том, что происходит со связью в Великобритании, никакой однозначной информации не давал. И хотя по-настоящему тревожиться было рано, у меня пропало желание продолжать наблюдения, и я закрыла купол, тем более что в обсерватории уже стало холодно.

Юсик тоже заметно скис. Он по-прежнему снова и снова обновлял новостную страницу сайта НАСА, но в паузах между этим уже не читал комментарии в городских пабликах, а рассеянно смотрел перед собой. Потом и вовсе отошёл от компьютера, чтобы присоединиться ко мне на широком подоконнике, который тянулся, плавно закругляясь, по всему диаметру обсерватории. А за ним уже наступал ранний апрельский вечер. Небо темнело, перетекало из лилового в фиолетовый, облака на горизонте зажглись багровыми красками заката. В их пучину медленно погружалось Солнце, принявшее зловещий кровавый оттенок. И я вдруг поняла, что рада его уходу, что сгущающаяся тьма несёт в себе облегчение и спокойствие, которого я больше не смогу испытывать днём. Это было очень печальное открытие, которое усугубило мою тревогу.

После семи вечера, когда Юсик официально сдал мне дежурство, а пустой дом окутали сумерки, вернулась Татьяна. Мы увидели как она торопливо идёт от ворот, как за ней тащит объёмные пакеты один из охранников Муртазы, и заспешили вниз. Для экономии времени Юсик не стал сажать меня в кресло, так что в холл я спустилась, повиснув у него за плечами наподобие рюкзака. Руки у меня сильные и мне не составляет труда держать на них свой невеликий вес даже довольно продолжительное время.

Татьяна вошла одна, без охранника. Она выглядела усталой и подавленной, но улыбнулась нам навстречу.

– А я уже подумала, что дома никого нет – свет нигде не горит. Вы чего в темноте сидите?

– Заранее привыкаем, – попыталась я пошутить, но прозвучало это совсем невесело.

А Юсик спросил, глядя на стоящие у порога два туго набитых пакета с логотипом известного супермаркета.

– Тёть Тань, а что, продукты есть в магазинах?

Татьяна, не сняв плаща, опустилась на банкетку у входной двери, и протяжно выдохнула:

– Ох уж и есть… По две-три единицы товара на руки отпускают. У полок давка и ругань, кассы штурмом берут. Больше двух часов на покупки ушло.

Юсик осторожно опустил меня на ступени лестницы, откуда я и предположила:

– Продажи ограничили для того, чтобы люди не устроили искусственный дефицит? Как было в начале пандемии, когда смели гречку и туалетную бумагу?

Друг хихикнул – эти воспоминания его неизменно веселили. Даже Татьяна улыбнулась уголками губ. Вздохнула:

– Может и правильно. Наверно власти знают, что всё это ненадолго, вот и не хотят в торговле бедлам устраивать.

Я вгляделась в её осунувшееся лицо, пытаясь понять действительно ли она верит в то, что говорит, или пытается нас успокоить? А вот Юсик гадать не стал, спросил прямо:

– Тёть Тань, а вы сами как думаете? А ваши родные что говорят?

Оба взрослых сына Татьяны были женаты, а старший уже успел и сам обзавестись ребёнком, но она всё равно переживала за них, как за маленьких, что свойственно наверное всем матерям. Кроме моей, конечно.

– Они на дачу уехали. Как хорошо, что я старую дачу в Дубне не продала, как чувствовала! Там печное отопление, баня, вода колодезная… Тесновато им конечно будет, зато не замёрзнут и без воды не останутся.

– Это правильно! – одобрил Юсик, – Мои бабушка с дедушкой тоже в своём доме с колодцем. Да и сейчас там у нас теплее, чем здесь.

– Слухов в городе много всяких ходит, но мои мальчики – люди трезвомыслящие, – продолжала Татьяна, скорее для себя, чем для нас, – Считают, что ничего страшного не происходит. Ну посидим недельку без света, а потом всё наладится. Локдаун пережили – и это переживём!

Я порадовалась за оптимистичный настрой домработницы, хоть и не могла его разделить. А ещё вспомнила о том, как пусто и могильно тихо было в доме без её хлопотливого присутствия, и уже открыла рот, чтобы сказать Татьяне что-нибудь тёплое и ободряющее, но тут входная дверь снова распахнулась и в холл ввалился отец, мрачный, как грозовое облако.

– О! – он замер на пороге, увидев нас, – Вы чего тут столпились? Юля, а ты почему на полу сидишь?

Я сидела не на полу, а на одной из широких ступеней лестницы, к тому же покрытой толстым ковролином, но поскольку ни одного из моих инвалидных кресел поблизости не наблюдалось, выглядело это и впрямь странно.

– Да это меня ребята встречали, – торопливо пояснила Татьяна, поднимаясь с банкетки, – Я только что вернулась.

Отец заприметил стоящие на полу пакеты.

– В магазине были? Продукты ещё есть?

– Продуктов хватает, только продажи ограничены.

– Где-то хватает, а где-то уже нет. Мы с Муртазой на обратном пути в “Ашан” зарулили, а там уже ни хлеба, ни сахара, ни чая. И толпа, как на стадионе… Зато – вот!

Он сунул руку в наплечную сумку и торжественно, как призовой кубок, извлёк оттуда банку сгущёнки. Победно потряс ею в воздухе. Сказал вроде всем, но прежде всего – мне:

– Не больше двух штук в одни руки давали. Ну мы с Муртазой и взяли по паре. Блины там ещё остались?

– Тесто осталось! – подхватилась Татьяна, – Сейчас мигом нажарю, горяченьких!

Отец понёс сгущёнку на кухню, а Юсик на цыпочках метнулся за моим креслом, которое мы оставили в кабинете. Так что в столовую я явилась уже на колёсах, как и подобает приличной девушке с физическим изъяном. И думала о том, что, несмотря на происходящее вокруг, папа не забыл про то, как утром я захотела блинов со сгущёнкой. Что он заехал в дешёвый сетевой магазин, чего не делал, наверное, уже много лет, и выстоял там долгую очередь из напуганных и озлобленных людей только ради того, чтобы порадовать меня. И пусть я не росла в розовых очках, прекрасно знала, кем является Лев Тимофеевич Кошурин в миру, даже смотрела на “Ютубе” оппозиционные расследования о том, каким образом он сколотил своё состояние и чем заслужил высокое положение, но научилась любить его таким. А он любил меня. Любил ненавязчиво, незаметно, очень редко допускал проявления своей любви и никогда не говорил о ней, но за него говорили его поступки. Как сегодня.

Татьяна подала на стол высокую стопку ещё скворчащих со сковороды блинов, а Юсик засобирался уходить, но отец остановил его:

– Поужинай сначала, парень. Вы с Юлей хорошо поработали, благодаря вам мы успели на шаг опередить события. Кстати, новых вспышек не было?

– Не было и до завтра вряд ли будут, – машинально сообщила я, а сама во все глаза смотрела на отца, который только что мимоходом нарушил свои же правила и предложил Юсику отужинать с нами за одним столом!

Юсик тоже выглядел обескураженным, мучительно покраснел, но послушно пристроился на один из стульев, правда на всякий случай подальше от меня. А Татьяне и приглашение не понадобилось, она слишком хорошо знала человека, на которого работала не один десяток лет, и просто подала на стол четыре прибора вместо двух.

Мы ели обжигающие блины, макая их в тягучую, божественно сладкую сгущёнку, и некультурно облизывали пальцы, почти успокоенные домашним уютом и близостью друг друга. Потом Юсик отправился спать, а я поднялась в обсерваторию, чтобы нести дежурство до утра. И именно ближе к утру, когда уже из последних сил борясь со сном, не сводила покрасневших глаз с компьютерного монитора, на Солнце произошла ещё одна вспышка.

Самая мощная из всех, когда-либо зафиксированных.

Третий день начала света

Я не сразу легла спать после ночного дежурства, сначала дождалась, когда проснётся отец, после чего позвала его к себе в обсерваторию. Почему не сразу, как только узнала о чудовищной вспышке? Потому что пара часов уже ничего не меняла.

– Икс-38! – переспросил он, выслушав мой доклад, – Это много?

– Это очень много, папа. Это больше, чем я могла ожидать. И вряд ли хоть кто-то ожидал. NASA и другие отмалчиваются, и по-моему, они просто офигели и не знают, что сказать. А наши просят только не поддаваться паническим настроениям, типа всё под контролем.

– Ясно, – отец выглядел встревоженным, но не напуганным. То ли прекрасно владел собой, то ли не понял всей серьёзности ситуации, – Вот что, дочь, с этой минуты дежурства отменяются, смысла в них уже нет. А скоро, может, и интернета не будет. Ложись спать.

Я снова не думала, что смогу уснуть, зная, что прямо сейчас к Земле приближается поток солнечной плазмы, который вот-вот ударится о тугую подушку атмосферы, чтобы вызвать в ней электромагнитные возмущения, способные скомкать и перечеркнуть привычный уклад нашей жизни. Надолго перечеркнуть. Может быть, навсегда. Но две тревожных бессонных ночи дали о себе знать, и я всё-таки уснула, на этот раз до вечера.

А проснулась не оттого, что восстановила силы, не от внезапного шума и даже не от зова переполненного мочевого пузыря, а от удивительной неестественной тишины.

Вы когда-нибудь задумывались о звуках вокруг себя? О тех, что звучат непрерывным фоном, и уже так привычны нашему уху, что мы перестаём их замечать? Вот и я не задумывалась. До тех пор, пока они вдруг не исчезли.

Казалось бы, ну какие такие звуки могут быть слышны в огромном, добротно сложенном доме с толстыми стенами, населённом всего тремя людьми? Разве что чьи-то редкие шаги на лестнице. Но оказалось, что раньше здесь было довольно шумно. Этот едва слышимый успокаивающий фон складывался из урчания морозильной камеры на кухне, из шёпота сквозняка в вентиляции, из компьютерного бубнежа в кабинете отца, из мерного гудения ламп дневного света на цокольном этаже, из журчания канализационных труб.

А сейчас ничего этого не стало.

Я села в постели, непонимающе моргая, ещё не до конца проснувшись. Снаружи уже сгущались сумерки, обсерваторию заполняли вечерние тени. Очень глубокие, какие-то бархатные тени, в которых остатки закатного света пропадали без следа. И мне понадобилось не меньше минуты для того, чтобы понять – это оттого, что уютные фонари в нашем саду больше не бросают свои тёплые отблески на стёкла обсерваторного купола. Кроны деревьев тонули в первобытной темноте, словно ухоженный стараниями Юсика сад, вдруг в одночасье обернулся дремучим лесом.

Я протянула руку и щёлкнула выключателем маленького прикроватного торшера, которым пользовалась по ночам, потому что он бросал вокруг себя лишь маленький пятачок приглушенного света и не мешал астрономическим наблюдениям. Но сейчас даже этот пятачок не зажёгся в сгущающейся тьме, и стало вдруг тяжело дышать, словно неестественная тишина вокруг меня могла давить и сжимать, как стены подземелья.

Напуганная этим внезапным приступом клаустрофобии там, где его не должно было быть (под моим стеклянным куполом, в нашей с Юсиком обсерватории!), я отбросила одеяло, и, торопливо перебравшись с тахты в своё кресло на колёсах, заторопилась к двери, уже зная, что увижу за ней. Темноту. Непроглядную темноту коридора, под потолком которого не горит ни одна лампа.

– Папа! – крикнула я в эту темноту, без надежды на то, что отец меня услышит, лишь бы разбить пугающую тишину звуком своего голоса.

Но отец услышал, словно только этого и ждал.

– Юля! – глухо донеслось со второго этажа, от его спальни, – Юля, я сейчас подойду! Сама не выходи, на лестнице темно!

– Спасибо, уже вижу, – пробормотала я, моментально успокаиваясь от звука папиного голоса и уже не ощущая на горле сдавливающей лапы клаустрофобии.

Во тьме у лестницы замаячил свет, зазвучали шаги. А при виде отца, наконец появившегося из этой тьмы с закреплённым на лбу светодиодным фонарём, я не смогла сдержать смеха.

– Ты похож на шахтёра!

– Скоро мы все будем похожи на шахтёров, – буркнул отец, приблизился и легко подхватил меня на руки.

Я так удивилась, что даже не спросила куда мы направляемся и почему я не могла сделать это на своём кресле. Ведь только Юсик позволял себе таскать меня на руках, но не отец. Последний раз он держал меня на весу в тот вечер, когда мы вернулись домой после долгого кругосветного турне по медицинским клиникам. Тогда он нёс меня от машины до моего нового инвалидного кресла, которое уже поджидало на крыльце дома, и больше такого не повторялось.

Что же изменилось теперь, думала я, прижимаясь щекой к тёплому папиному плечу под колючим свитером, плывя по воздуху над погружённой в полутьму лестницей. Это надвигающаяся на Землю катастрофа заставила его отбросить прежние церемонии и пренебречь им же выстроенными границами? Конечно, она, что же ещё? Люди становятся ближе друг к другу перед лицом общей беды, такова наша природа.

Кстати, о беде.

– Папа, – почему-то шёпотом спросила я, – Это вспышка, да? Вчерашняя вспышка дошла до Земли и всё сломалось? Поэтому света нет?

– Отнюдь, – ответил отец и по голосу было слышно, что он улыбается, – Мы оказались умнее и сработали на опережение.

– Кто это – мы?

– Человечество, видимо. Власти додумались распорядиться заранее остановить электростанции и всё обесточить, чтобы солнечным вспышкам нечего было ломать.

Я кивнула сама себе. Это же то, про что говорил Юсик! Про отдельные страны, уже вчера сидящие без электричества! Он ещё добавил, что это не круто, и крутого здесь действительно мало, но вдруг такой шаг действительно может помочь? Ну посидим недельку в темноте, зато когда всё кончится и Сияющий Бог сменит гнев на милость, городские огни по всей стране вспыхнут, как ни в чём не бывало?

Отец принёс меня в гостиную и опустил на диван. Здесь оказалась сравнительно светло благодаря выходящим в сад панорамным окнам с пола до потолка. Через эти окна было видно, что солнце опустилось за горизонт, но его сияние ещё рассеивается в облаках и они светятся на фиолетовом небе тревожным багрянцем. Какое-то время мы смотрели на них, как заворожённые, и было странно, даже страшно понимать, что сегодня угасающее естественное освещение не сменится искусственным, как мы к этому привыкли.

– Есть хочешь?

Я вздрогнула, хотя отец спросил очень тихо, почти шёпотом. Но до чего же обостряются чувства в темноте и тишине!

– Нет, пап, не хочу. А вот кофе бы выпила. Горяченького…

На последнем слове я печально вздохнула, потому что откуда теперь взяться горячему кофе?

Но отец буднично ответил:

– Сейчас организуем, – и направился в сторону кухни, подсвечивая себе дорогу своим шахтёрским фонарём. А на моё вопросительное мычание вслед снисходительно бросил через плечо, – Походная газовая плита, дочь. Походная газовая плита и турка. Кофе, знаешь ли, может появляться не только из кофемашины.

Если я и устыдилась своего невежества, то чуть-чуть. Гораздо сильнее была радость при мысли, что какая-то часть нашей жизни осталась неизменной. Даже непривычная темнота, в которую, как на дно морское, погружался дом, вдруг перестала тревожить и показалась даже привлекательной, ведь до чего уютно будет пить горячий кофе в этой темноте и тишине, глядя в окно на первые зажигающиеся над садом звёзды, и согревая ладони о пузатые бока любимой кружки!

Согревая?

Я сжала и разжала пальцы, дохнула на них и только тогда поняла, что мёрзну. Мёрзну в гостиной нашего добротного каменного дома, в мягких объятиях плюшевого дивана, в своей тёплой фланелевой пижаме с длинными рукавами и капюшоном! Громко спросила в пространство:

– А что, отопления тоже нет?

Отец что-то буркнул из кухни, но ответ мне уже не требовался. Конечно же, нет отопления, дубовая моя голова, ведь если электростанции остановлены, то и насосы, гоняющие горячую воду по трубам, не работают! Воду?

– Папа, а вода есть?!

Снова бурчание и вот это уже хуже. Ладно, запасов питьевой воды у нас хватает, но чем же мыться? А стирать одежду? Смывать в туалете, в конце концов? Мы же тут грязью зарастём! Какой-то апокалипсис дурно пахнущий получается при ближайшем рассмотрении! Совсем не как в фильмах или в играх…

– Эх ты! – сказала я вслед скрывшемуся за горизонтом Солнцу, – А ведь такое красивое…

– Чего-чего? – отец появился из кухни в облаке густого кофейного аромата, – Ты с кем тут разговариваешь?

– Холодно! – пожаловалась я, и потянула руки навстречу вожделенной кружке, исходящей паром. Моей любимой большой пузатой кружке, оказывается отец помнил об этом!

– Да, не жарко, Не думал я, что дом так быстро выстудится, – посетовал он и в следующую же секунду выдернув откуда-то, словно прямо из воздуха, пушистый плед, накинул мне на плечи. Сам сел рядом и выключил налобный фонарь

В навалившейся на нас темноте я спросила:

– Когда не стало электричества?

– В полдень. В девять утра оповестили население, дали три часа на подготовку, а потом рубанули.

– Всё-всё рубанули? По всей стране?

– Похоже на то.

– А как же больницы? Аэропорты? Атомные станции?

Я спросила и сама похолодела от внезапно пришедшего осознания масштаба происходящего. Это что же, больше не ходят поезда, не летают самолёты, не работает телевидение, остановлены производства, закрыты магазины, а люди не пошли на работу и, как и мы сейчас, сидят в своих ставших холодными и тёмными домах-квартирах, не зная, что им теперь делать?

Мир буквально встал на паузу, а ведь это только начало!

Отец невесело усмехнулся:

– Я обо всём этом у тебя хотел спросить, дочь.

– У меня?!

– Ну а кто у нас главный специалист по солнечным коллапсам?

– Так я только про Солнце могу рассказать, а не про коллапсы. Откуда мне знать, что там с атомными станциями?

– А мне?

Я обиженно засопела, и отец вдруг обхватил меня большой рукой, притиснул к себе, взъерошил мои и без того лохматые со сна кудри.

– Да никто ничего толком не знает, Юлька. В СМИ объявили только, что всё под контролем и нужно просто немного потерпеть без электричества.

– Света нет, но вы держитесь! – нервно пошутила я, приваливаясь к надёжному, как скала, отцовскому плечу.

– Вроде того, – опять усмехнулся он, – Но обещали периодически давать электричество тогда, когда это максимально безопасно. Видимо, в промежутках между этими твоими вспышками.

Я задумалась над тем, возможно ли такое. Ведь порывы солнечного ветра, которые прямо сейчас врываются в нашу атмосферу – это не океанские волны, равномерно накатывающие на берег. Временные интервалы между вспышками не прогнозируемы, а скорость, с которой заряженные частицы устремятся к старушке Земле, зависит от мощности их выброса, следовательно и её заранее предугадать невозможно. Ой, чую сядут наши власти в лужу со своей периодической подачей электричества! Если, конечно, они не сказали это просто для того, чтобы успокоить людей, а на самом деле решили оставить страну без света и тепла до тех пор, пока солнечная активность не снизится до безопасного уровня. Вот только когда это произойдёт?

Отцу своих сомнений я решила не озвучивать, тем более что наверняка он и сам сомневался не меньше моего, а то и больше.

Облака над горизонтом, те самые, что ещё недавно отражали остатки заката, померкли, и тьма, окружающая дом, стала почти полной. В ней смутно угадывалась бесформенная масса садовых деревьев, единственное, что было темнее самой темноты.

Я попыталась представить себе, как сейчас выглядят участки соседей. А то, что вокруг них? А лежащая неподалёку огромная Москва? Сверкающая рекламными огнями, зазывающая иллюминацией баров и ночных клубов, переливающаяся разноцветными гирляндами светофоров, никогда не спящая Москва? Неужели там так же темно и тихо? Погасли рубиновые звёзды Кремля, не светится россыпь окон в домах "человейниках", не горят фонари вдоль широких проспектов, а мутные воды Москвы-реки не отражают свет фар проносящихся по мостам бесчисленных автомобилей?

Хотя автомобили-то наверняка ездят!

– Папа, а машины на ходу?

Отец поскрёб щетину на подбородке.

– Наши на ходу, про другие знать не могу. А что, и машины могут встать?

– Ну конечно, там же тонкая электроника! И, наверно, чем навороченней автомобиль, тем скорее он и сдохнет.

Плечо отца, к которому я прильнула в бессознательном поиске защиты, приподнялось и опустилось от прозвучавшего в темноте снисходительного смешка.

– Это вряд ли, дочь. Чем навороченней, как ты выражаешься, автомобиль, тем лучше он защищён, как правило. И от электромагнитных помех в том числе. По крайней мере, Муртаза сегодня весь день туда-сюда катается и тачкам хоть бы хны.

Отцовские "тачки", несколько здоровенных внедорожников, и впрямь создавали впечатление танков на колёсах, которым будет хоть бы хны даже на ядерную войну. И это успокаивало.

– А где Таня? – я вдруг поняла, что второй день подряд мы с отцом сами готовим для себя кофе, и почему-то испугалась этой мысли.

– У себя, наверно, – пожал плечами отец, – Без электричества ей и заняться нечем.

– Значит, ужинаем консервами?

– Вовсе необязательно. Можем вскипятить воду на газу и заварить Дошираки.

Я так и не поняла было это шуткой или нет, зато вспомнила что в холодильнике стоит початая банка вчерашней сгущёнки. Но…

– Пап, а холодильник ведь тоже не работает? Всё же испортится!

– С утра ещё все продукты на улицу были выставлены, – проворчал отец, – А там сейчас тоже как в холодильнике. Так что хочешь – бутерброды делай, хочешь – молоко допивай… Кофе-то остыл у тебя совсем!

Я опустила глаза на свою любимую пузатую кружку и обнаружила что до сих пор использовала её исключительно для сугреву рук. И кофе действительно остыл.

– Разиня! Сейчас ещё сварю…

– Не надо, пап. Много кофе вредно, – я несколькими глотками опустошила чашку, даже не почувствовав вкуса, и спохватилась, – А где Юсик?

– Его Муртаза на защиту дома мобилизовал вместе со своими парнями.

– А она уже нужна? Защита?

– Защита всегда нужна. Тем более, что ни камеры, ни сигнализация сейчас не работают… да и чем ещё им всем заниматься?

Заданный отцом скорее всего риторический вопрос неожиданно поставил меня в тупик. А действительно, чем теперь нам всем заниматься? Без электричества, без освещения… без интернета?

– Папа, а интернета нет? – спросила я, прекрасно зная ответ, но всё равно на что-то надеясь.

Отец хмыкнул:

– Откуда? Вышки сотовой связи тоже не от святого духа запитаны.

– Как же мы будем узнавать новости?

– Во время периодических подач электричества, вестимо.

Ага. Если они будут.

Я совсем скисла. Мысль о том, что мы оказались отрезаны от любого источника информации, удручала гораздо сильнее невозможности принять горячую ванну или смыть за собой в туалете. И кстати, кружку из-под кофе, которую я по-прежнему держу в руках, чем теперь вымыть? Питьевой водой? И почему ни мне, ни отцу не пришло в голову закупиться одноразовой посудой?

Снаружи стало совсем черно. Небо слилось с садом и теперь за панорамными окнами гостиной уже ничего нельзя было рассмотреть.

– Пап, давай что ли хоть свечу зажжём? И может, сгущёнку доедим? С чаем, а? Надо же как-то время до утра коротать.

Отец убрал руку, которой обнимал меня за плечи, поднял запястье к лицу – в темноте слабо вспыхнул циферблат часов.

– Свечу пока не надо. Глаза должны максимально привыкнуть к темноте.

– Зачем? – удивилась я, – И куда уже дальше привыкать?

Оставив мой вопрос без ответа, отец поднялся, зачем-то подошёл к окну и принялся вглядываться в царящую за ним темень, как будто хотел что-то там разглядеть. И, кажется, разглядел, потому что, удовлетворённо крякнув, вернулся ко мне.

– Пойдём-ка, дочь. Покажу тебе кое-что.

– Что пока… ой!

Не успев договорить, я взлетела над диваном в больших отцовских руках и, по-прежнему укутанная в плед, поплыла над полом из гостиной – в холл.

– Папа! Ну я же не кошка, чтобы хватать меня на руки, когда вздумается! Куда мы?

– Сейчас увидишь.

Я ожидала, что отец свернёт на лестницу или в столовую, но мы направились к входной двери.

– Что увижу?

– То, чего никогда ещё не видела. Да и я вряд ли видел.

Донельзя заинтригованная, я больше не задавала вопросов, а, обхватив отца рукой за шею, терпеливо ждала, пока мы покинем дом, минуем веранду и, спустимся с крыльца в непривычную темноту, как под воду. В этой темноте отец остановился, выдержал многозначительную паузу, а потом тепло шепнул:

– Подними голову, Юлька. Посмотри на небо.

Я посмотрела и сдавленно пискнула.

Облака, которые не так давно отражали свет заката, как оказалось, были единственными облаками на небосводе, и все они скучковались на горизонте, оставив зенит чистым. И теперь там звёздным хрусталём сиял мост Млечного Пути. Сиял так ярко и близко, как если бы не было между мной и им купола атмосферы. Как если бы я смотрела на него в телескоп. Вот только ни один телескоп в мире не даст такого безграничного угла обзора и такой свободы взгляду…

– Ну? – спросил отец, кажется встревоженный тем, как я замерла без дыхания на его руках.

Голос подчинился мне не сразу.

– Папа, что это? Это же… это потому что…

– Это то, как выглядит ночное небо без светового загрязнения, дочь. Знаешь же, что такое световое загрязнение?

Уж об этом меня можно было не спрашивать! Конечно я знала про световое загрязнение и негодовала на него, как и любой человек, не чуждый интереса к наблюдению за небесными телами. На форуме любителей астрономии многие вообще считали, что вести наблюдения вблизи Москвы – дело дохлое, даже с самым мощным телескопом. Тут я могла бы с ними поспорить, но в полной мере сумела понять чего меня лишило световое загрязнение только сейчас, когда его не стало. Когда огромная сияющая Москва вместе со всеми своими городами-спутниками вдруг погасла как свеча на ветру (на солнечном, солнечном ветру!) когда на землю опустилась первозданная тьма, и в этой ничем не разбавленной тьме я увидела ночное небо таким, каким оно было сотни и тысячи лет назад, задолго до появления электрического освещения.

Бархатно чёрным. Бездонно глубоким. Кристально чистым.

Таким бывает экран нового, только из коробки смартфона, после того, как с него снимешь мутную защитную плёнку. Странная ассоциация, далёкая от всякого космического величия, но именно она пришла мне в голову, что с нас, зумеров, взять? Мириады звёзд, которые раньше я могла наблюдать только через оптику телескопа, теперь, ничем не приглушённые, сияли мерцающими облаками алмазной пыли, образуя пересекающую небо от горизонта до горизонта туманность Млечного пути – видимой части нашей галактики.

"Там высоко-высоко кто-то пролил молоко, и получилась млечная дорога…" – зазвучали в голове строки из песенки звездочёта, гимна нашей с Юсиком обсерватории, и я вздрогнула.

Юсик!

– Папа! – говорить под этим невероятным небом, так опасно похожим на открытый космос, получалось только шёпотом, – Папа, пожалуйста, позови Юсика! Он должен это видеть!

Я ожидала, что отец так или иначе продемонстрирует своё недовольство, как это обычно бывало, когда я при нём упоминала своего друга, но ответ прозвучал ровно, даже ласково.

– Он видит это, дочь. Это же он и попросил меня обязательно показать тебе небо ночью, если не будет облаков. Прибежал сразу, как отключили свет.

– К тебе прибежал? – не поверила я, – В дом?

– Ну да, в мой кабинет. Позвонить-то уже не получилось бы.

У меня в животе стало тепло от прилива благодарности к Юсику, который так не хотел, чтобы я пропустила небывалое зрелище, что поборол свою робость перед хозяином дома, встреч с которым по возможности всегда старался избегать. А ещё я подумала о том, что мы хоть и не рядом друг с другом, но всё равно вместе, потому что он сейчас наверняка тоже смотрит в небо, и наши мысли там – высоко-высоко, где кто-то пролил молоко, на Млечной дороге…

– Ну что, Юлька, стоит это того, чтобы немного посидеть без воды и тепла? – прервал мои размышления отец, который тоже неотрывно смотрел вверх, и звёзды яркими точками отражались в его глазах.

– Чего угодно стоит! – призналась я, – Вдруг это первый и последний раз? И все следующие поколения людей смогут увидеть такое небо только из космоса. Или из самых дальних уголков Земли, где нет светового загрязнения и куда попасть-то почти невозможно. Из Антарктиды, например. Или из точки Немо.

– Откуда?

– Ну папа, ну точка Немо же! Место в Тихом океане, которое максимально отдалено от всех берегов.

– Не интересуюсь такими вещами, – буркнул отец, но не сдержал любопытства, – И что там, в этой точке?

– Да ничего. Океан. Просто вот там светового загрязнения точно нет, потому что до ближайших городов тысячи километров. Ах да, ещё там космические корабли на дне.

– Чего? Какие ещё корабли?

– Космические. Которые слишком большие для того чтобы при падении полностью сгореть в атмосфере. Ну не на головы же людям их ронять! Вот и отправляют подальше, чтобы в океане тонули. Где-то там и наша станция "Мир" лежит, помнишь про неё?

Отец покрутил головой. Этот жест я наблюдала за ним редко и означал он чаще всего то, что родитель искренне впечатлён. А впечатлить Льва Тимофеевича Кошурина непросто, знаете ли.

– Надо нам с тобой чаще общаться, дочь, – сказал он спустя непродолжительную паузу, – Ты, оказывается, интересные вещи знаешь.

Я почувствовала, что раздуваюсь от ощущения собственной значимости, прямо как голубь, который пыжится перед голубкой. Всегда забавляло это зрелище. Но сравнения сравнениями, а отец второй раз за последние удивительные дни признал мою полезность, и, надеюсь, ум. А ради этого тоже стоило посидеть без света, воды, и тепла.

При мысли о тепле мои зубы отчётливо лязгнули и я только сейчас поняла, как замёрзла. На улице было гораздо холоднее, чем в гостиной, несмотря на слова отца о том, что дом якобы быстро выстудился. Здесь плед уже не помогал.

– Папа, можешь выкатить сюда моё кресло и принести тёплую одежду?

– Ага, уже бегу, – буркнул отец и переступил с ноги на ногу. А мне стало стыдно, потому что всё это время я любовалась небом и даже мысли не допустила о том, что, наверно, ему тяжело меня держать.

Быстро сказала:

– Посади меня на крыльцо и привези кресло, пожалуйста. И фонарик какой-нибудь, да? Я оденусь потеплее и…ну папааа!

Последнее слово я капризно проныла, потому что отец развернулся и молча понёс меня в дом. А мне так не хотелось уходить из-под этого яркого и ясного, словно даже ненастоящего, как в планетарии, неба!

– Успеешь ещё насмотреться, – буркнул родитель, тяжело переводя дыхание. Видимо, и правда устал, – А сейчас плотно поужинаешь и отправишься спать.

– Спать?! Да я весь день спала!

– Значит, ещё поспишь, – последовал невозмутимый ответ, – Пора тебе возвращаться к нормальному человеческому режиму, хватит до утра торчать за компьютером.

Я подумала, что торчать за компьютером сегодня не получится при всём желании, поскольку ни интернета, ни электричества всё равно нет, и с удивлением поймала себя на том, что такие мысли больше не вызывают у меня растерянности или уныния. Всё это затмил своим небывалым сиянием мост Млечного пути. Затмил, заслонил, отодвинул, сделал незначительным. Да и что может быть значительнее того, что сегодня человечество впервые за свою новейшую историю по-настоящему увидело ночное небо над планетой?

– Папа, ну как ты не понимаешь?! Я не могу пропустить ни секунды сегодняшней ночи! Вдруг такого больше никогда не будет?! – опять попыталась я остановить отца. Он уже вошёл в дом и снова включил свой налобный фонарь, электрический свет которого теперь казался слишком резким и даже каким-то кощунственным.

– Я же сказал, насмотришься ещё! Хоть всю ночь смотри, мне нужно только чтобы ты была сыта и в тепле!

Только теперь до меня дошло, что засыпать вовсе необязательно, что вместо этого я могу со всем комфортом расположившись у себя в постели, сквозь прозрачный купол обсерватории смотреть-смотреть-смотреть на фантастическое зрелище почти открытого космоса, впитывая и запоминая его каждой нейронной клеткой мозга для того, чтобы уже никогда не забыть. И, возможно, спустя десятилетия рассказывать об этой волшебной ночи тем, кто родится уже после неё и никогда не увидит над собой столь глубокого и чистого небосвода.

Отец устроил меня на одном из стульев в столовой, а сам отправился на кухню, где вскоре ровно загудел газ походной плиты, загремела посуда.

И почти сразу в дверях затрепетал огонёк свечи, которую несла перед собой обеспокоенная Татьяна, видимо, привлечённая этими звуками.

– Юля? Лев Тимофеевич? Вы ужинать собрались? Что же меня не позвали, я бы чего-нибудь приготовила!

Я развела руками и кивнула в сторону кухни, где вовсю хозяйничал отец. Словно увидев это, он громко возвестил:

– В лихие времена продовольствием заведуют мужчины! Уж не лишайте меня этой привилегии.

Теперь руками развела Татьяна, а я указала ей на стул, приглашая разделить со мной ожидание ужина, поданного самим хозяином дома. Ожидание это, хоть и протекало в молчании, не было скучным. Я смотрела вокруг, и в слабом свете свечи, которую Татьяна поставила на стол между нами, не узнавала нашу столовую. Кажется, она стала теперь гораздо больше. Потолок поднялся, стены раздвинулись и растаяли в окружающей полутьме, а оба дверных проёма: в гостиную и на кухню, – выглядели очень далёкими, почти недосягаемыми. Стулья, стол, низко свисающая над ним хрустальная люстра и стоящие по углам массивные вазы тоже неуловимо изменились, их форма потекла, перспектива исказилась. Небывалая тишина ощущалась почти на физическом уровне и вкупе с темнотой делала привычные вещи почти неузнаваемыми. Это не пугало, но завораживало, заставляло утратить счёт времени, и я буквально подпрыгнула на стуле от неожиданности, когда из кухни в режущем свете налобного фонаря вернулся отец.

– Вот! – с нескрываемой гордостью изрёк он и водрузил на стол поднос, на котором в большой сковороде скворчала глазунья из доброго десятка яиц, растёкшихся среди помидорных долек. Тут же лежали грубо нарезанные ломти хлеба и стояла открытая банка консервированного горошка.

– Ну, я вижу, вы и без меня отлично справились! – Татьяна торопливо поднялась, собираясь уходить, но отец остановил её.

– Поужинай с нами, Таня. Я на троих приготовил.

Тонкие брови домработницы поднялись к линии волос. Мои, кажется, тоже. Второй вечер подряд отец пожелал пренебречь им же самим заведёнными порядками, это о чём-то говорит! Вот только о хорошем или о плохом?

Мы втроём поужинали при свече, сидели совсем рядышком, яичницу ели прямо из сковороды, а зелёный горошек – из банки. Отец, словно оправдываясь, сказал, что не стоит пачкать лишнюю посуду теперь, когда её толком и не вымыть, но я подозревала, что ему просто захотелось воспользоваться моментом и поесть вот так по-простецки, по-походному.

Мне это тоже понравилось. Мне вообще всё нравилось.

Удивительное небо снаружи, которое дожидалось меня и было только моим до самого утра.

Татьяна, сидящая с нами за одним столом, как полноправный член семьи.

Слова отца о том, что нам с ним надо чаще общаться.

То, как он брал меня на руки, укутывал пледом, и без малейшего раздражения в голосе рассказал, что Юсик пришёл к нему в кабинет и просил обязательно показать мне звёзды этой ночью.

То, что все мы действительно стали ближе друг к другу. Всего несколько часов темноты и тишины сделали нас ближе друг к другу! Так может быть, оно и к лучшему? Может быть, всё это вовсе не катастрофа и не коллапс, а увлекательное приключение, из которого мы выйдем лучшими версиями самих себя?

С такими мыслями после ужина я и отправилась наверх, в обсерваторию. Отец принёс туда вчерашнюю банку сгущёнки, горячий шоколад в термосе, и целую кипу одеял, из которых свил для меня что-то наподобие гнезда, пообещав, что если и завтра не будет ни электричества, ни отопления, мы начнём разбивать лагерь в саду и следующей ночью ляжем спать уже в тёплых палатках. После чего пожелал мне спокойной ночи, чмокнул в макушку, и, словно застеснявшись этого, поспешил уйти.

А я осталась наедине с зияющей надо мной бездной открытого космоса, не желая упускать ни секунды этого великолепия, уверенная в том, что не сомкну глаз до утра. Может, и правда не сомкнула, не помню. Потому что, даже уснув, видела во сне всё то же невероятное небо.

Четвёртый день начала света

Если накануне меня разбудила тишина, то сегодня я, напротив, проснулась от какофонии самых разных звуков. На улице было уже светло, солнце вспыхивало в прорехах облаков, а дом вокруг меня звучал, как внутренность гитары, по деке которой щёлкнули ногтем. Низко пели трубы отопления, шептала вентиляция, гудели провода, ворчала морозильная камера на первом этаже. Снаружи тоже долетали звуки возобновившейся там жизни, но их я разбирать уже не стала, а суетливо зашарила руками по изголовью постели.

Обычно, ложась спать, я клала свой айфон под подушку, чтобы он с помощью специального приложения отслеживал продолжительность и фазы моего сна, но в свете последних событий эта привычка отошла на второй план. И сегодня гаджет обнаружился на прикроватной тумбе, лежал там аж со вчерашнего утра, поскольку без возможности выхода в интернет как-то и не понадобился. Я дотянулась до него и снова юркнула под груду одеял, потому что наступление нового дня не принесло с собой тепла, и сейчас в обсерватории было даже холоднее, чем ночью.

Мои пальцы подрагивали – так не терпелось скорее выйти в сеть и узнать что произошло в мире за минувшие сутки! Но айфон лишь на секунду мигнул экраном и погас. Как позже выяснилось – навсегда. Напрасно я поторопилась воткнуть его в розетку, думая, что проблема лишь в разрядившейся батарее, напрасно жала кнопки включения и громкости, то все вместе, то по отдельности, – результата не было. И только тогда ко мне пришла догадка о случившемся вместе с осознанием того, на какую идиотскую глупость я оказалась способна! Я, которая считала себя главным солнечным экспертом в этом доме! Я, которая ещё совсем недавно с важным видом доносила до отца все риски грядущей электромагнитной активности! Я, которой так нравилось думать о своей принадлежности к малому проценту избранных, заранее готовых к грядущему коллапсу! Так вот, эта самая я, прекрасно зная о том, что вот-вот, уже совсем скоро, на старушку Землю обрушится первый шквал солнечного ветра, забыла выключить свой смартфон, да ещё и оставила его лежать на прикроватной тумбочке экраном вверх, под прозрачным куполом обсерватории, тем самым не оставив ему ни малейшего шанса уцелеть под воздействием обрушившихся с небес электромагнитных возмущений!

Застонав от досады, я всадила кулаки в подушку и с надеждой повернулась лицом к компьютерному столу. Компьютер я обычно всегда выключала, причём выключала не только сам системный блок, но и сетевой фильтр, от которого тот питался. И сейчас с превеликим облегчением увидела, что и на этот раз не изменила этой полезной привычке. Оставив айпад, ставший бесполезным куском стекла и пластмассы, валяться на постели, я торопливо перебралась в кресло, и, вздрагивая от холода, покатила к манящему прямоугольнику монитора.

Компьютер включился! Интернет был!

С торжествующим воплем я открыла окно браузера и забегала взглядом по новостной ленте, после чего моя радость начала стремительно гаснуть и уступать место сначала растерянности, а потом и страху.

Москва стояла в одной сплошной гигантской пробке. И не только потому что многие люди, напуганные последними событиями, решили уехать из города, а другие, наоборот, вернуться в него, но и по причине того, что большое количество автомобилей было выведено из строя вчерашним электромагнитным штормом и, следовательно, брошено своими владельцами там, где они и остановились. По этой же причине произошло множество ДТП, в том числе со смертельным исходом.

Жертвы оказались и среди метеочувствительных людей – количество инфарктов и инсультов за прошедшие сутки побило все рекорды, а поскольку медицинская помощь к ним по понятным причинам прибыть не смогла, многие такие случаи закончились летально.

У кого-то в груди вышел из строя и остановился кардиостимулятор.

Кто-то пал жертвой мародёрства и разбоя, потому что нашлись негодяи, решившие воспользоваться воцарившейся в городе темнотой, замолчавшими сигнализациями и ослепшими видеокамерами для своего незаконного обогащения или сведения старых счётов.

Метро не работало. Его, а также трамваи, троллейбусы и электрички власти решили не запускать, что наталкивало на мысль о том, что текущее включение электричества будет недолгим.

Самолёты тоже не летали. В аэропортах скопилась масса народу, которые не смогли оттуда уехать и провели ночь в темноте без еды и воды. Впрочем, в этой темноте они растащили дьюти фри, так что в убытке не остались.

Большинство магазинов не открылось. В одних разморозились и потекли холодильники, в других сотрудники не вышли на работу. На работу сегодня вообще мало кто вышел. Производства стояли.

В нескольких районах города возникли пожары, очевидно по вине наспех придуманных обывателями кустарных источников света и тепла. А уже под утро на юге Москвы вертолёт, неизвестно чей и неизвестно почему поднявшийся в воздух вопреки здравому смыслу, рухнул на жилой дом, взорвался, буквально снёс верхние этажи, но ни скорых, ни спасателей там до сих пор не было. То ли они, как и все, стояли в пробках, то ли тоже не вышли на работу.

Ещё пропала связь с космонавтами, находящимися на орбитальной станции. Но это было более чем ожидаемо, учитывая что они, в отличие от нас, не находились под защитой атмосферного слоя и приняли на себя прямой удар корональной солнечной массы. Оставалось только догадываться, почему никто не обеспокоился тем, чтобы заранее вернуть их на Землю.

И всё это были лишь новости столицы. О том, что сейчас творится в регионах, я узнать пока не осмелилась. Выключила компьютер, выключила сетевой фильтр, а затем и вовсе выдернула его из розетки. Хотела позвонить Юсику, но вспомнила, что не уберегла свой айфон (дура, дура, дура!), и вместо этого стала торопливо одеваться.

Вниз по вновь исправно работающим лестничным подъёмникам я спускалась не только облачённая в тёплый спортивный костюм с капюшоном (пустые штанины болтались между колёс кресла), но и укутанная поверх всего этого одним из тех ватных одеял, под которыми спала.

И совершенно напрасно, потому что уже на втором этаже меня встретила африканская жара.

Малость обалдев от неожиданного перепада температур, я вкатилась сначала в холл, потом в гостиную, потом в отцовский кабинет, и везде увидела массивные масляные обогреватели, работающие на полную мощность. А вот самого отца не увидела. Зато из кухни неслась целая какофония из звона посуды, гула микроволновой печи, шума льющейся воды, аппетитного скворчанья чего-то, очевидно, жарящегося на сковороде, и негромкого женского пения.

– Таня? – позвала я, направляясь туда, откуда помимо звуков доносились умопомрачительные ароматы, заставившие мой рот наполниться слюной.

Конечно это была Татьяна. С волосами, забранными под косынку, в уже чем-то забрызганном фартуке она порхала между плитой, холодильником, и раковиной. Мельком повернулась ко мне, и, не прерывая работы, приветственно махнула рукой в перчатке-прихватке.

– У нас будут гости? – глупо спросила я, окидывая взглядом шеренгу уже готовых блюд, выстроившихся на столе.

– Да не приведи господь! – Татьяна на миг остановилась и вытерла кухонным полотенцем вспотевшее лицо, – Своих бы прокормить!

– Меня и папу? – этот вопрос был ещё глупее предыдущего, но домработница сделала вид, будто не замечает того, как я сегодня безбожно туплю.

– Если бы! – вздохнула она, – Армию Муртазы! Они сегодня в трудах и к вечеру оголодают.

Я медленно двинула кресло вдоль стола, с любопытством заглядывая в кастрюли, блюда, и сотейники. А судя по их содержимому, Татьяна задалась целью накормить всех нас не только сытно, но и дорого.

– Решила приготовить всё, что было в морозилке, – пояснила домработница, угадав мои мысли, – Всё равно пропадёт без электричества. А ещё потом нужно успеть перемыть посуду. Ты, Юленька, бери что понравится, а я уж не буду отвлекаться, времени мало.

Мне нравилось всё, но есть я пока не хотела, поэтому направилась к кофемашине. Горячий карамельный капучино с плотной молочной пенкой, присыпанной сверху корицей, вот что мне сейчас нужно! В турке на походной газовой плите такого не сваришь.

– Давно электричества дали? – спросила я, когда кофемашина мерно загудела, порождая в своём механическом нутре напиток богов.

– В восемь утра. И до двух дня всего, потом опять выключат. Лев Тимофеевич с Муртазой сразу в Москву рванул по делам, а мне велел максимально обогреть дом, чтобы потом он подольше не выстудился.

– Прямо до двух дня и велел греть? Мы ж тут зажаримся!

Татьяна посмотрела на меня, укутанную до ушей, и не смогла сдержать улыбки.

– Так ты разденься. Не так уж и жарко на самом деле.

Я послушно скинула с головы капюшон спортивного костюма, потянула вниз молнию толстовки, выпростала культи из-под одеяла.

Кофемашина уже наполнила мою кружку. Но прежде чем вместе со свежесваренным капучино отправиться в отцовский кабинет, чтобы там и дождаться его возвращения, я спросила у Татьяны:

– А в каких таких трудах армия Муртазы?

– Так лагерь в саду разбивают, – отозвалась она, не отрываясь от дел, – Сегодня все будем спать в армейских палатках. Походная романтика!

– Ну и зачем тогда дом греть? – буркнула я себе под нос и на том покинула кухню.

А, проезжая через гостиную, задержалась, чтобы посмотреть сквозь панорамное окно на сад, где и впрямь кипела работа. Подчинённые Муртазы сновали между деревьями и там уже выросло несколько продолговатых палаток цвета хаки, а одна – большая, круглая, в виде шатра, как раз воздвигалась. Неподалёку от неё высилась пластиковая бочка на металлических ножках и две синие кабинки био-туалетов, а прямо у веранды появился уродливый механизм на колёсах, от которого по земле змеились пока ни к чему не подсоединённые провода.

Подивившись тому, как стремительно меняется наш быт, я хотела уже отвернуться от изуродованного сада, когда увидела Юсика, одетого в серый городской камуфляж и потому мало отличимого от остальных. Форма была ему велика, но смешным не делала. Делала незнакомым. А, может быть, и не форма была тому виной, а новое выражение лица моего друга. Жёсткое и сосредоточенное, с насупленными бровями и сжатыми в тонкую линию губами. Такого Юсика я ещё не знала, этот Юсик был взрослее, был мужчиной, а не мальчиком. И мне вдруг стало страшно. Что, если после того как солнечный шторм уляжется, ничего уже не будет как прежде? Ни наш изменившийся до неузнаваемости быт, ни мы сами?

В кабинете отца я отодвинула его дорогое кожаное кресло своим ещё более дорогим креслом на колёсах и устроилась за столом. Выпила свой капучино с уже опавшей пенкой и уставилась на закрытый ноутбук, как на затаившуюся кобру. Хороших новостей сегодня ждать не стоило, это уже было понятно. Непонятно только, насколько они будут плохими? Стоит ли вообще снова заходить в интернет? В конце концов, о самом важном мне всё равно расскажут папа и Юсик, так может и не нужно расстраивать себя лишними подробностями происходящего?

Так я терзалась минут пять, но любопытство в итоге победило. Очень уж хотелось узнать и о новых солнечных вспышках, и о том, добралась ли всё-таки помощь к разрушенному вертолётом дому на юге Москвы, к людям, находящимся сейчас под завалами, для которых темнота до сих пор не кончилась.

Оказалось, что помощь подоспела, вот только толку от этого было немного, поскольку топливо, разлившееся из баков рухнувшего вертолёта, устроило такой пожар, что не оставило никаких шансов тем, кто пережил сам момент крушения, но не сумел покинуть здание.

Произошла и новая вспышка, ожидаемо мощнее предыдущей, причём мощнее настолько, что её классификация вызывала затруднение и породила споры в научных кругах. Но простых людей страшило не это, а новые отключения электричества. В городских пабликах творился уже даже не хаос и безумие, а сущий ад. Я узнала о том, что настроения в народе самые паршивые. Что с момента появления интернета кто-то успел создать петицию с требованием не сметь больше обесточивать города, что эта петиция уже набрала двадцать миллионов подписей, и что их количество каждую секунду растёт. Что власти не смогли оставить такое без внимания и усатый пресс-секретарь президента выступил с коротким категоричным заявлением о том, что периодические отключения электроэнергии неизбежны, если, конечно, мы не хотим лишиться всей энергетической инфраструктуры уже не на несколько часов в день, а на долгие недели, а то и месяцы, которые понадобятся на её восстановление. Что бесновавшийся в сети глубинный народ его заявлением не впечатлился и начал грозить массовыми беспорядками, на что власти ответили мобилизацией всех сил полиции и Росгвардии, а в любую секунду к этому празднику жизни готовы были присоединиться и регулярные войска. Социальное напряжение стремительно росло, а на фоне него продолжали потоком литься новости о жертвах минувшей ночи.

Мне по-прежнему не хотелось знать о том, что происходит в регионах, где исторически дела обстояли хуже чем в столице, но уберечься от этой информации в кипящей бездне телеграмм-каналов не удалось. И оказалось, что всё, прочитанное мною ранее, было лишь верхушкой айсберга. Гигантского, ноздреватого, грязного, как весенний сугроб, айсберга, готового потопить Титаник государственного строя.

Правительство, которое со времён пандемии коронавируса взяло моду предоставлять главам регионов самим принимать решения относительно их зон ответственности, сделало так и сейчас, в итоге чего электричество отключали не везде и не полностью, что таки повлекло за собой повреждения энергоструктур.

Неизвестно, например, чем руководствовались в Норильске, когда решили не останавливать свои ТЭЦ. Очевидно, побоялись оставить самый северный город России без отопления, но в итоге именно это и случилось, когда ворвавшиеся в атмосферу Земли выбросы солнечной материи создали такое перенапряжение в электрооборудовании подстанций, которого те уже не выдержали. Последние отчаянные призывы о помощи из Норильска донеслись ранним утром, пока там ещё оставалась какая-то связь, а потом наступила тишина…

Аварийное отключение произошло и в Волгоградской области, тоже, видимо, понадеявшейся на "авось пронесёт". Не пронесло. Но им, по счастью находящимся гораздо южнее несчастного Норильска, замерзание не грозило, зато там произошла трагедия в местном доме для душевнобольных. По-настоящему жуткая, в духе серии видеоигр игр "Аутласт". Всё вышло из-под контроля, когда персонал и пациенты вдруг оказались в кромешной темноте. Неизвестно, поддались ли панике первые и спровоцировало ли это агрессию последних, но жертвы исчислялись десятками. Кто-то услужливо загрузил в сеть жуткие фотографии растерзанных тел с места происшествия, и они стояли у меня перед глазами ещё долго после того, как я зареклась читать новости.

События, достойные экранизации в каком-нибудь фильме-катастрофе произошли и в Казани. Татарстан не остановил свои электроподстанции и даже благополучно пережил ночь, но их накрыло утром, когда уже вздохнувшие с облегчением горожане ехали на работу, и это было куда хуже, потому что метро встало. Обесточенные электропоезда остановились в тёмных туннелях и оставались там до сих пор. Часть пассажиров выбралась на поверхность уже после этого, но потом внизу что-то случилось и из-под земли повалил едкий ядовитый дым. О происходящем можно было только догадываться, возможно, загорелся один из составов, как пробки закупоривших перегоны, но так или иначе, а судьба оставшихся под землёй сотен людей и по сей час была никому неизвестна.

Там же, в Казани, в остановившемся между этажей лифте у беременной женщины начались схватки. Она провела там несколько часов и всё это время столпившиеся в подъезде соседи беспомощно слушали пронзительные крики. А потом наступила тишина, в которой не раздалось младенческого плача…

И на Кузбассе, власти которого также проявили себя преступно беспечно, не потрудившись остановить и обесточить производства, сотни шахтёров оказались заблокированы на больших глубинах, ведь другого способа выбраться из шахты, кроме как с помощью подъёмных клетей, не существовало. Клети же, понятное дело, приводились в движение электричеством, которого не стало.

Трагедии. Несчастные случаи. Ограбления. Мародёрство. Убийства.

Жертвы, жертвы, жертвы!

Рунет плавился от человеческой боли, страха, и ярости. Телеграмм раскалился добела, паблики ВК кипели, новостные ресурсы отключали возможность комментирования, а Ютуб приостановил публикацию новых роликов, поскольку модерация не справлялась с их ежесекундным потоком.

И всё это была лишь малая часть происходящего.

И всё это была лишь Россия.

И слишком многое в этих ужасных событиях напоминало глухую безнадёжность подземелья. Внезапная темнота, удушающая теснота, невозможность выбраться, невозможность вдохнуть полной грудью…

Я захлопнула крышку ноутбука, уронила при этом уже пустую, к счастью, чашку из-под кофе, и обхватила руками голову, словно боялась что она сейчас лопнет. Меня по-прежнему окружала привычная и надёжная обстановка родного дома, в котором (если не смотреть в окно на быстро растущий в саду лагерь) словно ничего и не произошло. Как будто дом был глазом тайфуна, островком стабильности в обезумевшем мире, но теперь я понимала, что это всего лишь зыбкая иллюзия, которая не продлится долго. И неважно, идёт ли счёт на недели, дни, а, может быть, и часы, но рано или поздно я узнаю, что чувствуют сейчас замерзающие жители Норильска или попавшие в смертельную ловушку пассажиры Казанского метро. Потому что солнечные вспышки следовали одна за другой, и их мощность возрастала. Отключения электростанций не помогут. Ничто не поможет, и ничто не спасёт нас от божьего гнева. Настоящего гнева настоящего Бога, того самого, что каждое утро, явный всем, поднимается над горизонтом, а не является выдумкой лукавых попов.

Стало тяжело дышать. Горло сжала невидимая рука, стены кабинета двинулись навстречу друг другу, вытесняя воздух, а потолок навис над головой гранитной глыбой на волоске. Вокруг заметно потемнело и успокаивающие звуки живого дома отдалились, стали чем-то призрачным и нереальным.

Я оттолкнулась руками от стола, пытаясь выехать из-за него, подавая кресло назад, начисто забыв о том, что гораздо проще привести его в движение запуском электропривода. Завертела колёса, с трудом вписалась в сужающийся на глазах дверной проём, и понеслась через гостиную в холл – к входным дверям, наружу, на дневной свет, под открытое небо! Но даже там, на внезапно холодном ветру, не сразу смогла вдохнуть полной грудью, не сразу смогла остановиться. Не сбавляя скорости, пересекла веранду и чуть не свалилась со ступеней, чудом затормозив уже тогда, когда колёса кресла нависли над пустотой.

Работа перед домом остановилась и все, находящиеся там, как один, уставились на меня. А были это сплошь крепкие "ребята" Муртазы, широкоплечие, коротко стриженные, с одинаковыми цепкими взглядами почему-то всегда прищуренных глаз.

Я не любила работников отцовского ЧОПа. Не любила и даже опасалась на каком-то подспудном интуитивном уровне. Особенно после одного случая, о котором никому не рассказывала, почему-то чувствуя стыд за то, в чём не была виновата.

Это произошло около трёх лет назад. Я проезжала в своём похожем на скутер прогулочном кресле по одной из аллей сада как раз мимо двух таких молодчиков, отдыхающих на скамейке. Они молча проводили меня своими цепкими прищуренными глазами, а когда один из них решил что я удалилась на достаточное расстояние, то сказал другому:

– А ничё так у бугра дочка выросла. Я бы вдул.

Мне совершенно не хотелось слышать продолжение разговора, но в саду было тихо, а кресло двигалось почти бесшумно.

– Ага, только без ножек кобылка! – хохотнул второй, на что первый, противно растягивая слова, возразил:

– Так без ног даже лучше, ничего раздвигать не надо, засаживать удобнее.

Потом они либо замолчали, либо я наконец-то отъехала на достаточное расстояние для того, чтобы больше не слышать эту мерзость, но лицо горело так, словно меня макнули им в кипяток. На тот момент мне было четырнадцать лет и никогда прежде я не испытывала такой унизительной смеси беспомощности и стыда.

Оба говоривших были мне знакомы, оба уже давно работали под началом Муртазы, а одного, того самого, который так грязно отозвался обо мне, я узнала даже не оглядываясь, по голосу. Это был высокий парень лет тридцати, чернобровый и смуглый, но с пронзительно-голубыми глазами. Его можно было бы назвать красивым, если не обращать внимания на вечно настороженное, какое-то недоброе выражение лица, словно его обладатель ждал нападения и всегда был готов огрызнуться. И имя вспомнилось – Георгий. Гоша. Гошан. Именно так окликали его другие охранники.

Я могла рассказать о случайно подслушанном диалоге отцу и оба молодчика в тот же день лишились бы работы. Я могла рассказать Юсику, чтобы он рассказал Муртазе, и тогда они лишились бы зубов. Могла, но не стала. Помешало то самое чувство беспомощности и стыда, как будто в случившемся была и моя вина. Но с тех пор я старалась по возможности избегать любого соприкосновения с сотрудниками отцовского ЧОПа. А с Георгием – особенно, потому что при каждой нашей случайной встрече у ворот, где он обычно нёс службу, ощущала на себе его щекочущий и мерзкий, как мокрица, взгляд.

И вот сейчас, на веранде, я сидела прямо под этим взглядом, в перекрестье многих других таких же взглядов, и никак не могла набрать в грудь достаточное количество воздуха для того, чтобы перестать задыхаться.

Одна из облачённых в серый камуфляж фигур, тоньше и ниже всех остальных, вдруг сдвинулась с места и стремительно приблизилась ко мне.

– Юля! – голос Юсика, как и звуки ожившего дома, звучал издалека. Он был слишком далеко, чтобы суметь помочь мне, – Юля, успокойся!

Я схватилась за его рукав, как за спасательный круг, и принялась беззвучно, по-рыбьи, разевать рот.

Хлопнула дверь, на веранде появилась испуганная Татьяна. Предупреждая её вопросы, Юсик быстро сказал:

– У Юли приступ клаустрофобии, паническая атака. Нужна вода!

Татьяна умчалась обратно на кухню, а Юсик взял меня за плечи и ровно заговорил, пытаясь перехватить мой блуждающий взгляд.

– Юля, ты снаружи! Посмотри на небо. Посмотри на деревья. Дыши! Дыши вместе со мной.

Прежде у меня никогда не случалось панических атак в его присутствии и Юсик вряд ли знал, как нужно себя вести в таких случаях, но всё делал правильно. Шумно вдыхал и выдыхал, задавая мне нужный ритм, держал зрительный контакт, своим телом загородил меня от чужих любопытных взглядов.

Когда на веранду вернулась Татьяна со стаканом воды, я уже не задыхалась и даже смогла сделать несколько глотков. А потом жалобно попросила, с трудом выталкивая из себя слова:

– Наверх… в об… в обсерваторию…

Юсик выпрямился, зыркнул по сторонам, но колебался всего секунду. Затем выхватил меня из кресла, прижал к себе, и на глазах у подчинённых своего дядюшки унёс в дом. Татьяна за нами не последовала.

В обсерватории, в моём стеклянном убежище, в окружении любимых вещей, мне стало легче. Я лежала на тахте и сквозь прозрачный купол смотрела в небо. В прозрачное, бездонное, голубое небо, одним своим существованием опровергающее любую тьму и тесноту. Воздух почти свободно входил в лёгкие и выходил из них с еле слышным натужным свистом, но удушьем это уже не грозило. Юсик был рядом, стоял на коленях перед тахтой и обеими руками сжимал мою ладонь.

– Спасибо, – тихонько сказала я ему, когда поняла что слова не израсходуют слишком много драгоценного кислорода, – Откуда ты знал, что нужно делать?

Юсик пожал острыми плечами. В камуфляжном кителе, который был ему велик, его худоба была ещё более заметна.

– Я не знал. Просто хотел тебя успокоить. Что случилось?

– Новости… – всхлипнула я и от одного этого слова снова почувствовала себя хуже.

Юсик с досадой хлопнул себя рукой по смуглому лбу.

– Я же тебе ещё с утра написал, чтобы ты ничего не читала и не смотрела! Что про вспышки сам расскажу!

Я слабо кивнула на свой айфон, до сих пор валяющийся на тахте поверх одеяла, и поведала о том, что с ним случилось.

Юсик хлопнул себя по лбу второй раз.

– Так ты теперь без связи? Хочешь, мой телефон возьми, а мне айпада хватит.

Но я мотнула головой, потому что проблема была вовсе не в наличии аппарата. Где-то в столе у меня лежал ещё один, совершенно новый, даже не распечатанный ещё айфон последней модели, но какой теперь смысл был его доставать? Всё равно электричество вместе с интернетом вот-вот снова отключат неизвестно на какой срок. Или оно само отключится ещё раньше. Как в Норильске и в Волгограде. Как в Казани и на Кузбассе.

Я снова подняла глаза к небу. Чистому, глубокому, ветром очищенному от облаков. И вдруг очень разозлилась на себя! Валяюсь тут, кисейную барышню изображаю, дурно мне, видите ли, от новостей становится, а ведь сейчас самое время для наблюдений за Солнцем! Посмотреть на плавающие по его поверхности тёмные пятна, узнать увеличились они или нет! И если увеличились, то насколько? Может быть, даже попробовать, исходя из этого, сделать прогноз следующих вспышек, а то и увидеть одну из них собственными глазами!

Я резко села на постели.

– Телескоп!

Объяснять ничего не пришлось – когда дело касалось небесных тем, мы с Юсиком понимали друг друга с полуслова. Вот и сейчас он просто молча вскочил, и бросился к платформе.

Зажужжали сервоприводы, стеклянный купол дрогнул и начал медленно раскрываться в небесную синь. И только сейчас, наблюдая за этим, я поняла, что чуть не совершила страшную ошибку, ведь если на момент очередного отключения электричества купол будет закрыт, открыть его уже не получится! И любые наблюдения станут невозможны, потому что пытаться смотреть на небо в мощный телескоп сквозь толстое стекло также бессмысленно, как сквозь бетонную стену!

– О, чёрт… Юсь, мы дураки! Точнее я дура… Купол больше нельзя закрывать!

Друг обернулся через плечо, без удивления кивнул.

– Я об этом уже думал. Но с открытым куполом ты здесь замёрзнешь.

– Уже не замёрзну, сегодня мы будем спать в палатках! – вспомнила я, мысленно поаплодировав отцу, который так вовремя распорядился разбить лагерь перед домом.

И словно вызванный на бис этими ментальными аплодисментами, отец появился.

За приоткрытой дверью зазвучали шаги, и, не успели мы с Юсиком обернуться, как он ворвался в обсерваторию. Именно ворвался, запыхавшийся и напряжённый, будто только что вырвался из окружения. Впрочем, при виде меня заметно обмяк, расслабил мышцы лица и шумно выдохнул.

– Пап, ты чего? – подобралась я, уже готовая услышать очередную жуткую новость извне, но он лишь досадливо спросил:

– Это ты чего? Звонит мне Татьяна, говорит, Юле плохо стало, задыхается!

Юсик сполз с платформы и бесшумно заскользил к дверям. Отец на него не посмотрел.

– Да всё нормально уже! – я небрежно отмахнулась, – Был приступ клаустрофобии, я выехала на веранду, а там Юсик меня успокоил. Потом мы сюда поднялись.

Но отца не обманул мой делано безразличный тон. Да и глупо было на это надеяться, ведь клаустрофобия, хоть и продолжала меня беспокоить, но за последние годы ни разу не повергала в панические атаки.

– Что случилось? – спросил он, совсем как Юсик недавно.

И так же, как Юсику, я честно ответила:

– Новости.

Отец вздохнул. Приблизился и сел рядом со мной на край тахты. Я подумала, что сейчас он тоже скажет, что мне не нужно было ничего читать и смотреть, но услышала другое:

– Рассказывай.

И оказалось, что это именно то, что мне нужно! Я начала говорить сначала медленно и тихо, потом всё быстрее и громче. О вертолёте, посреди ночи рухнувшем на крышу жилого дома, под которой спали сотни людей. О пассажирах Казанского метро, оставшихся в тёмных задымленных тоннелях. О том, что снега Норильска этой ночью будут освещать только звёзды.

Отец слушал молча, лишь время от времени понимающе кивал. А когда я замолчала, захлебнувшись собственной болью, осторожно спросил:

– Юлька… ну что ж ты у меня всему веришь? Где опубликовали эти новости? В соцсетях? Так там любой может что угодно написать, а остальные подхватят. Народ обожает разносить слухи и сеять панику. Вспомни, что творилось, когда ковид начался! А вокруг вакцинации чего наворотили! Чипирование, зомбирование, сокращение населения, а?

Я невольно улыбнулась, потому что это было действительно смешно. Но ведь сейчас всё совсем иначе.

– Сейчас, конечно, всё иначе, – словно прочитал мои мысли отец, – И я допускаю, что частично рассказанное тобой – правда. Но только частично, вряд ли даже на четверть. А в действительности и Норильск уже открыл пункты обогрева, и пожар в метро потушили, и людей из-под завалов спасли. Но хорошие новости обычно приходят с запозданием, их ведь не так интересно обсасывать.

Голос отца звучал ровно и очень-очень убедительно. Убеждать он умел, как-никак политическую карьеру на этом построил, но сегодня я ему верила. Мне хотелось верить.

– Поэтому, прошу тебя, дочь, не надо ничего принимать всерьёз. Когда новости подтвердятся, когда заговорят официальные источники информации, тогда мы будем скорбеть и соболезновать, а пока рано. Рано, Юлька!

Я кивнула и почувствовала что стало легче. Да и почему нет? Люди ведь и впрямь склонны преувеличивать, а то и вовсе выдумывать. А если что-то оказалось правдой, то уже прошло время, достаточное для того, чтобы частично решить возникшие проблемы. Жители Норильска могли найти способ не замёрзнуть даже без отопления, на то они и северяне. Пожар в метро вовсе не означает обязательную гибель пассажиров, и, скорее всего, они уже выбрались на поверхность. Шахтёры Кузбасса спокойно дожидаются того, кто придумает способ подать электричество к подъёмным клетям. А происшествие в сумасшедшем доме Волгограда вообще похоже на чью-то больную выдумку.

Отец, который внимательно следил за выражением моего лица, одобрительно кивнул, и сказал:

– Ей богу, я уже хочу, чтобы электричество снова отключили. По крайней мере люди перестанут сеять панику, от которой обычно беды больше, чем от самих событий.

Я только сейчас заметила что родитель выглядит очень уставшим, даже постаревшим, и додумалась спросить:

– А ты в Москве был?

Он мрачно усмехнулся.

– Не доехал до Москвы. Оно может и к лучшему, представляю какой дурдом там творится, если даже за МКАДом…

Он осёкся, видимо, вспомнив про мою излишнюю впечатлительность, но я успокоила:

– Я уже в порядке, пап. Что за МКАДом? Пробки?

– Да одна сплошная пробка! Спасибо Муртазе и тому, кто придумал внедорожники – какое-то время ещё ползли по обочинам, по дворам… но всё равно бы застряли где-нибудь рано или поздно. А потом Таня позвонила, сказала про тебя, и я велел разворачиваться.

– Быстро вы развернулись.

– Так не успели уехать далеко, всё стоит. Сейчас Муртаза один попытается огородами прорваться, но тоже вряд ли.

– А чего вы вообще в Москве сегодня забыли? Зачем надо туда ехать?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – буркнул отец, но я не обиделась. Он всегда так говорил, когда ленился рассказывать про свои дела. А если я всё-таки настаивала, то дела эти оказывались неинтересными.

– Пойдём-ка вниз, – родитель зябко передёрнул плечами, хоть и был в уличной одежде, – Чего вы тут холоду напустили? Закрой свой колпак, весь дом выстудишь!

– Нет-нет! – спохватилась я, задирая голову, – Купол нельзя закрывать, мы же потом без электричества его уже не откроем!

– Ну сейчас самое время на звёзды смотреть!

Вообще-то так оно и было. Сейчас, без помех, создаваемых световым загрязнением, самое время было смотреть на звёзды! Но отцу я привела другой аргумент, более прагматичный.

– Не на звёзды, а на Солнце. Мы же должны знать, чего от него ожидать, даже если интернета не будет.

Отец покосился на меня с сомнением.

– А что, ты правда можешь посмотреть на Солнце и сказать, успокоится оно в ближайшее время или нет?

– Конечно! – я возбуждённо приподнялась на культях, – И ты можешь! Я покажу!

Уже через минуту “"Коронадо"” был нацелен на наше светило, папа терпеливо топтался рядом с платформой, а я приникла к окуляру и смотрела в лицо Бога.

Лицо хмурилось. По нему зловещими червоточинами расползались тёмные пятна. Они стали больше с того момента, когда я видела их последний раз, а некоторые соединились в уродливые кляксы. И появились новые. Устрашающее зрелище, которое, тем не менее, не повергло меня в новую паническую атаку. Скорее, напротив – успокоило. Я видела источник угрозы, я знала чего от него ждать, а это ведь совсем не так страшно, как неизвестность за пределами дома, порождающая ужасные новости.

– Ну что там? – спросил отец, заставив меня оторваться от телескопа.

– Сам посмотри.

Смотрел он долго. Кажется, даже не дышал. И безо всяких астрономических познаний всё понял правильно.

– Плохи дела, да?

– Да, папа. Вспышки станут чаще и мощнее. Никакие временные отключения электростанций нам не помогут, не будет безопасного времени. То есть, оно наверно, будет, но никто не сможет предугадать, когда именно.

– И что делать? – отец по-прежнему смотрел в телескоп. Смотрел на Бога, пусть и не подозревал об этом.

– Только отключать всё полностью до самого конца. Пока солнечная активность не сойдёт на нет.

– И когда это произойдёт?

– Знать бы…

Отец наконец выпрямился и сказал, глядя в сторону, обращаясь скорее к себе, чем ко мне:

– Что ж, надеюсь, Муртаза сегодня всё-таки доберётся до Москвы.

– А что там, в Москве?

– Много будешь знать – скоро состаришься! – повторил отец и на этот раз я хотела возмутиться, но тут раздался деликатный стук в дверь и на пороге возникла Татьяна. Усталая, но с выражением глубокого удовлетворения на лице.

– Всё сделано, Лев Тимофеевич. Вымыто, убрано, приготовлено. Можно людей кормить.

Отец кивнул:

– Спасибо, Таня. Скажи парням, что если они кухню уже оборудовали, то пусть перетаскивают всё туда и садятся обедать.

Я только сейчас сообразила, что большая палатка в виде шатра оказывается была походной кухней. Интересно, в последующие дни Татьяна будет готовить уже там? А как и на чём? Захотелось спросить об этом, но тут отец повернулся ко мне и сурово сдвинул седые брови.

– А ты сейчас спустишься со мной в столовую и съешь столько, сколько сможешь. Домашнего и горячего. Потому что скоро такой возможности может уже не быть.

Я и не подумала отказываться, только сейчас поняв, что действительно голодна. А снизу через открытую дверь долетали такие запахи, что рот заранее наполнялся слюной.

Это был королевский обед. Татьяна явно вложила в него всю душу и готовила как в последний раз (о том, что он действительно может оказаться последним, думать не хотелось). Я набила пузо до полной нирваны и жалела только о том, что со мной за столом не было Юсика. Но он обедал с Муртазой и остальными в шатре походной кухни.

Лагерь на первый взгляд был уже готов. Конусы палаток возвышались на равном удалении друг от друга, и я уже знала, что ближайшая к дому – наша с отцом, в ней мы сегодня будем спать. А глядя на подвешенный к дереву пластиковый умывальник, подумала, что надо успеть помыться, пока ещё есть горячая вода.

В ванной я провела очень много времени. И не читала там, как обычно, а просто наслаждалась тёплой невесомостью, приятными ароматами, тем, как пузырьки пены щекочут распаренную кожу, как скрипят под пальцами вымытые волосы. Три раза меняла воду, потому что она успевала остыть. Даже вздремнула, и, что примечательно, не чувствовала ни малейшего проявления клаустрофобии, хотя помещение ванной комнаты было гораздо теснее отцовского кабинета. А вынырнула из сладкой неги только тогда, когда в дверь постучалась Татьяна и напомнила о том, что запланированное отключение электричества произойдет через пятнадцать минут.

Я успела. Вытерлась, оделась и даже подсушила волосы феном, прежде чем свет погас и моё посвежевшее отражение в зеркале исчезло.

Дом снова погрузился в тишину, но то ли я со вчерашнего дня успела к ней привыкнуть, то ли потому что вокруг было очень тепло и очень чисто, тишина больше не угнетала. Ободрённая этим, я отправилась в гостиную, где устроилась на диване с книгой и использовала остаток светового дня для чтения. Изо всех сил стараясь не думать о том, что сейчас творится в стране и в городе. А когда Солнце опустилось к горизонту и читать стало затруднительно, за стеклом панорамного окна показался Юсик, призывно машущий рукой.

Мы устроились на скамье под зимней сакурой как в старые добрые времена с той лишь разницей, что сейчас деревья вокруг стояли голые, ещё не успевшие одеться в первую весеннюю листву, они не скрывали от наших взглядов ни дом, ни разбитый перед ним лагерь. Не скрывали и нас от любого, кому бы вздумалось посмотреть в нашу сторону, но теперь ни меня, ни Юсика это не беспокоило, потому что привычные правила, кажется, изменились.

– Почему ты больше не в форме? – спросила я своего друга, который был одет в джинсы и куртку с капюшоном.

– Моя смена кончилась, – ответил он и пояснил, – Дядя считает, что у нас мало людей, поэтому я теперь тоже охранник.

– И что вы делаете?

– Охраняем территорию по периметру. Без сигнализации и видеокамер сюда очень легко проникнуть. А по ночам теперь…

Он прикусил язык и виновато стрельнул глазами в мою сторону. Пришлось успокоить:

– Я уже в порядке. Можешь говорить обо всём, что знаешь или слышал.

– Точно?

– Да. Я посмотрела на Солнце и поняла, что всё это кончится ещё не скоро. Надо учиться жить в новом мире.

Последняя фраза прозвучала несколько пафосно и киношно, но ведь и всё вокруг теперь было киношным, разве нет? Палаточный лагерь перед домом, неестественная тишина, непривычная темнота, дикие новости, и даже вчерашнее ночное небо. Такого неба просто не могло существовать в реальной жизни, только в красочном кино с дорогими спецэффектами.

– Как сон вокруг, правда? – Юсик безошибочно угадал направление моих мыслей, и это не удивляло. Так всегда бывает, когда человеческие души звучат на одной волне.

– Хорошо бы и правда сон. Чтобы было интересно, а не страшно.

Друг неопределённо шевельнул плечом, но я поняла несказанное. Ему и так было интересно и не было страшно. Он надел форму охранника, чувствовал себя защитником дома и не думал ни о том, что происходит за его пределами, ни о том, что будет с нами завтра. И наверно это правильно. Акуна матата. Не беспокойся за то, на что не можешь повлиять

Заметно стемнело и похолодало. Умирающий на горизонте закат окрасил мир в зловещие багровые тона и его отблески отражались в окнах дома, как зарево пожара. Возведённый в саду лагерь пустовал, видимо, все охранники, как и сказал Юсик, несли службу по периметру нашего участка. А он немаленький.

– Придёшь ночью в обсерваторию? – спросила я, глянув в безоблачную высь, в глубине которой вот-вот должны были вспыхнуть колючими огоньками первые звёзды, – Сегодня тоже не будет светового загрязнения. Представляешь, что можно увидеть на таком небе в телескоп?

Мы ещё не знали, что сегодня увидеть на небе нам предстоит нечто совсем иное, и Юсик и энергично закивал:

– Конечно приду! Я весь день только об этом и думаю! А ты вчера что уже видела?

– Ничего, – призналась я и поспешила объясниться, – Я просто так на небо смотрела, без телескопа. Столько звёзд сразу, туманности как на ладони, а Млечный путь будто на фотографиях с орбиты! Показалось, что и это уже слишком… Не верилось даже.

Юсик кивнул. Он понял всё, что я столь неуклюже пыталась ему сказать.

– Я тоже смотрел. Меня дядя на дежурство поставил у забора, где беседка стоит, и я на её крышу залез. Там и просидел всю ночь, как филин.

Он засмеялся тихонько и как-то очень осторожно, будто боялся спугнуть волшебство воспоминаний. А я снова подумала, что несмотря на то, что прошедшей ночью нас разделяли стены дома и заросли сада, мы всё равно были вместе.

– Что ты больше всего хочешь увидеть? – спросила я, предлагая другу насладиться предвкушением предстоящих наблюдений, и он откликнулся мгновенно:

– Я? Блин, даже не знаю… Всё хочу увидеть!

– А больше всего?

– Больше всего? Больше всего… Юль, вот скажи, что быстрее скорости света?

Я не ожидала встречного вопроса, но ответила сразу, ведь вариант ответа существовал только один.

– Ничего.

– А вот и неправильно! – Юсик посмотрел на меня странными, почти светящимися глазами, – Существует то, что быстрее скорости света!

Я подумала и скривилась.

– Только не говори, что мысль! Это же подмена понятий! Мысль не материальна, она не может обладать своей скоростью, так же как плотностью или величиной!

– Нет, не мысль.

– Ну и что тогда?

– Взгляд!

Я опешила от неожиданности и Юсик зачастил, пользуясь моим молчанием:

– Посмотри прямо сейчас вон на то облачко! Доля секунды и твой взгляд уже там!

– Но…

– А если не на облачко, а на Луну? Та же доля секунды. А на звезду? А на другую галактику? Сколько времени нужно свету чтобы долететь от нашего Солнца до туманности Андромеды? Два с половиной миллиона световых лет! А взгляду? Доля секунды!

Я фыркнула и погрозила Юсику пальцем.

– Это тоже подмена понятий!

– С чего бы? Хочешь сказать что наш взгляд не материален?

– Взгляд материален, но…

– Вот! – азартно перебил Юсик, – Взгляд материален, его можно увидеть и им можно увидеть! Ты же не станешь спорить с тем, что когда смотришь на облачко, твой взгляд уже там?

– Это игра слов! Глаза-то мои остаются здесь!

– Глаза – да. А взгляд нет!

Я захлопала губами, подыскивая возражения, но друг не слушал.

– Я это к тому, о чём ты спросила. Что я хочу сегодня увидеть больше всего? Самые-самые далёкие звёздные скопления! Те, которые раньше из-за светового загрязнения даже в телескоп не было видно! Ты понимаешь что это будет означать? Что я… точнее какая-то частичка меня, пусть даже только взгляд, преодолеет расстояние… такое расстояние, какое и умом понять не получится, какое никому и не снилось! Это же как в другом мире побывать! Ради этого стоило жить, даже если я завтра умру!

Мурашки у меня по коже побежали уже на середине этой вдохновенной речи, но от последних слов обдало холодом. Я даже забыла что собиралась оспорить теорию Юсика о скорости взгляда.

– С чего это тебе завтра умирать?!

Юсик смутился, видимо, вспомнив о том, чем для меня чреваты излишние волнения, но всё-таки ответил:

– Да мало ли… Сама видишь, что творится. Вот нападут на дом мародёры, придётся с ними драться… Может же такое быть?

– А вот я скажу папе, чтобы велел Муртазе тебя и близко к охране дома не подпускать! Может же такое быть?

Юсик смеялся, его белые зубы блестели в красноватом свете почти отгоревшего заката. Но поскольку я продолжала сверлить его возмущённым взглядом, примирительно сказал:

– Да ладно, я это просто к тому, что должно быть у каждого человека в жизни что-то такое, ради чего стоит жить, даже если завтра придётся умереть.

– Звучит, как тост, – буркнула я, – Напомни в мой день рождения, мы за это выпьем.

– Точно, у тебя же скоро день рождения! – спохватился Юсик, – Прикинь, как необычно ты его встретишь, если всё это ещё не закончится?

Я вспомнила зловещие червоточины, расползающиеся по солнечному диску, и едва слышно шепнула:

– Не закончится…

– Ну вот! – ничуть не расстроился Юсик, – Потом всю жизнь будешь рассказывать как отмечала восемнадцать лет в разгар апокалипсиса!

– Ну всяко лучше, чем то, что папа предложил.

На этот раз засмеялись мы оба и наверно поэтому не сразу услышали приближающийся скрип и позвякивание. А когда всё-таки услышали и обернулись, то были вознаграждены невиданным зрелищем.

От ворот по садовой дорожке на хлипком велосипеде катил Муртазавр.

Маленький, возможно, даже детский, велосипед под ним прогибался и издавал предсмертные звуки. Сам Муртазавр сосредоточенно сопел, вцепившись в руль, и не заметил нас с Юсиком. Чёрная борода таджика воинственно торчала вперёд, нацеленная на крыльцо дома – он явно торопился к моему отцу. И я уже открыла рот, чтобы окликнуть его и спросить откуда взялся велосипед и куда делся папин внедорожник, но тут меня посетила идея получше.

– Юсь, – торопливо зашептала я, подавшись к другу, – Ты можешь тихонько пойти за Муртазой и попытаться услышать то, что он будет говорить папе?

– Зачем?

– Им сегодня было что-то очень нужно в Москве, но папа мне не говорит что! И если Муртаза до Москвы доехал…

– Понял! – Юсик по-кошачьи пружинисто поднялся и скользнул к дому вслед за своим дядюшкой. А я провожала его взглядом, чувствуя себя манипулятивной сволочью, но не в силах отказаться от задуманного, потому что мне просто необходимо было знать, каких новостей ждёт из столицы отец. Я чувствовала как это важно. Чувствовала той самой звериной интуицией, проявления который у родителя меня всегда пугали, но которую я, видимо, унаследовала от него, пусть даже частично.

Юсика не было долго. Над домом плыла тишина, закат истлел, сад погрузился в лиловые сумерки, а на небе зажглись первые звёзды. Ясные, лучистые, непривычно близкие. Я смотрела на них до тех пор пока не услышала рядом прерывистое дыхание.

– В Москве стреляют, – сообщил Юсик, не дожидаясь вопросов. Прислонился спиной к стволу сакуры и мрачно уставился перед собой.

– Стреляют? – растерянно переспросила я, – Кто? В кого?

– Да не разберёшь уже. Все во всех. Люди вышли на улицы, требуют включить электричество, менты их разгоняют. Мародёры начали громить магазины и банки. Вроде уже и военные подтянулись. А пол-москвы ломанулось в метро, там давка.

– Зачем в метро?

– Прячутся от Солнца.

– Метро же так и не запускали, там нет электричества!

– Разве толпу это остановит? Пошёл слух, что Солнце сожжёт всех, кто останется на поверхности, вот народ под землю и ломанулся.

Я невольно представила себе человеческую давку на погружённых в кромешную темноту крутых эскалаторах и мне чуть снова не поплохело.

– Как можно было поверить что Солнце кого-то сожжёт?! Таких мощных вспышек просто не бывает!

– А как можно было поверить, что через вакцину от коронавируса людьми будет управлять Билл Гейтс?

На это у меня ответа не нашлось и я решила сосредоточиться на вещах, относящихся непосредственно к нашей участи.

– Почему Муртаза вернулся на велосипеде?

Юсик виновато вздохнул, будто нёс ответственность за своего дядюшку, потерявшего где-то один из внедорожников моего отца.

– Да там жопа что творится, на подъездах к Москве. Толпы, пробки, проехать невозможно. Дяде пришлось бросить машину и идти пешком. Потом вот велик подвернулся… он не украл его, ты не думай! На дороге нашёл, кто-то бросил. Там много вещей побросали, без них идти легче.

– Куда идти? – горько спросила я, в красках представив себе описанную Юсиком картину, – Где они все надеются спрятаться? Нет безопасных мест, солнечная активность – это же не война и даже не землетрясение. Она – как конец света, сразу везде и для всех.

– Начало света! – вдруг сказал Юсик и утвердительно кивнул сам себе.

– Что?

– Я говорю, что это не конец света, а начало! Вспышки же становятся всё сильнее, всё ярче, света всё больше! Начало света.

Я вздрогнула. Если всё, что происходит сейчас – лишь начало, то что нас ждёт в конце? Как будет выглядеть мир, в котором не останется ничего, кроме света? Белого, ослепительного, безжалостного света? Чем это лучше вечной тьмы?

И, чтобы отогнать внезапный страх, я сварливо буркнула:

– Тем более глупо куда-то бежать.

– Ну, Москва и правда не лучшее место для встречи хоть конца света, хоть начала, – мудро заметил Юсик, – Чем больше город, тем жёстче в нём будет замес, если что. Да и в неотапливаемых квартирах жить теперь – такое себе. Холодно же. А у людей дети.

Стало стыдно. Комнатная мимоза, у которой под боком оборудован лагерь, годящийся даже для зимовки в тайге, а вокруг выставлена вооружённая охрана, вздумала осуждать простых горожан за решения, принятые в экстремальной ситуации!

– Дядя говорит – очень опасно сейчас в городе, – продолжал Юсик, не подозревая о моих внутренних угрызениях, – Там уже почти гражданская война! Правильно люди бегут. И это точно умнее, чем лезть в подземку.

Чтобы отогнать опять начавшие тесниться в голове образы тёмных станций и тоннелей метро, куда обезумевшие от страха люди набились как сельди в бочку, я торопливо спросила:

– Так зачем Муртаза в Москву-то ездил? Тебе удалось это узнать?

Плечи Юсика опустились.

– Нет, не удалось. Дядя об этом сказал твоему папе, наверно сразу как вошёл. А я к кабинету не сразу подкрался… Там темно, боялся налететь на что-то и зашуметь. Ну и услышал только про Москву и про велосипед…

Конечно, я была разочарована, но показать это Юсику не имела права. Не имела права и посылать его шпионить за собственным дядюшкой, который, поймав племянника за столь гнусным занятием, оторвал бы ему голову. Поэтому делано безразлично махнула рукой.

– Да и ладно! Наверно не было там ничего важного. Я сама напридумывала, а…

Продолжить не удалось, потому что в этот момент на веранде дома появился свет. Неяркий луч фонарика, который пометался из стороны в сторону, упёрся в брошенный Муртазавром велосипед, и двинулся к нему.

Стемнело на тот момент уже настолько, что разглядеть что-то помимо фонарного луча не получилось, но по лёгким крадущимся шагам я поняла что из дома вышел не Муртазавр и не отец, а значит…

– Таня!

Луч опять заметался, на этот раз по стволам окружающих дом деревьев. Но он был слишком слаб, чтобы нащупать среди них меня и Юсика, поэтому я позвала снова:

– Таня, это мы! Мы здесь!

Луч стал приближаться, а судя по сопровождающим его движение звукам, Татьяна зачем-то подняла с земли добытый Муртазой велосипед и теперь катила его рядом с собой. Мы с Юсиком дожидались её, болезненно щурясь. Удивительно, каким резким и неприятным становится электрический свет, стоит лишь самую чуточку от него отвыкнуть!

– Юля? Юзеф? Я думала, вы у себя наверху… Звёзды же сегодня яркие будут.

Звёзды уже были яркие. Млечная дорога протянулась через небосвод во всём своём великолепии и тусклый багрянец умирающего заката на горизонте почти не затмевал её сияния. Скоро можно и наверх, в обсерваторию, тут Таня права.

– Скоро пойдём, – эхом моих мыслей отозвался Юсик, – Не хотите с нами, тёть Тань? Сегодня такое увидеть можно!

Фонарик у Татьяны был налобный, такой же, с каким вчера ходил по дому отец. Поняв, что светит нам прямо в глаза, она выключила его, и тогда я увидела, что домработница одета в широкие джинсы и короткую куртку с капюшоном, что на ногах у неё ботинки на плоской подошве, а за плечами – рюкзак. Мой рюкзак. Когда-то давно я ездила с ним в гимназию. Ядовито-розовый с мультяшным принтом, он выглядел легкомысленно, но был вместительным и прочным, с широкими лямками, которые не врезались в плечи. Такой рюкзак вполне годился для того, чтобы взять его с собой в долгую трудную дорогу. Я сразу всё поняла.

– Таня, не надо! В городе сейчас очень опасно!

– Мне не в город, – тихо ответила Татьяна, – Мне на дачу к сыну. Там сейчас вся наша семья. Вам я здесь уже ничем не пригожусь.

– Пригодишься! – взмолилась я, – Скоро всё будет как раньше! Надо просто переждать несколько дней!

– Боюсь, что дольше, Юленька, – по её голосу было слышно, что Таня пытается улыбнуться, – Мы все ошиблись… Недооценили проблему. Мне нужно было сразу ехать к детям, но я рада, что провела эти дни с вами.

Юсик вдруг стал очень строгим, бесшумно поднялся.

– Тёть Тань, вы не представляете что творится снаружи. Вы не доберётесь. Это слишком опасно, дождитесь хотя бы утра, нельзя же ночью…

Таня снова улыбнулась, кажется сквозь слёзы.

– Спасибо, Юзеф. Ты хороший мальчик. Береги себя и Юлю. А ты, Юля, береги папу. Он очень тебя любит, ты у него одна.

Я не была у папы одна, у него был ещё Андрей, до которого мы так и не смогли дозвониться. Взрослый Андрей. Далёкий Андрей. Андрей, который давно не нуждался в отцовской заботе и близости. Наверное, Таня права…

– Я возьму, велосипед, можно? Надеюсь, Муртаза не будет против?

– Да он про него и не вспомнит, – потерянно буркнул Юсик, – Тёть Тань, я вас провожу.

Татьяна кивнула, шагнула ко мне и крепко обняла. А я никак не могла поверить в то, что она действительно уходит. По-настоящему уходит вот так, крадучись в ночи, с одним рюкзаком, одна! Уходит туда, где только темнота и мародёры, где больше не ходят автобусы и электрички, где вряд ли кто-то окажет помощь в случае беды, потому что в этот смутный час беда пришла ко всем…

– Таня, останься! Ну пожалуйста!

Она осторожно оторвала от своей куртки мои скрюченные пальцы.

– Прости, Юля, но в такой момент я должна быть со своей семьёй. Передай папе от меня спасибо за всё. Не поминайте лихом, и храни вас Господь!

Я не успела ничего ответить – Татьяна уже уходила. В сумерках, почти ставших ночной темнотой, с трудом различались их с Юсиком силуэты, удаляющиеся по садовой дорожке в сторону ворот. Между ними, позвякивая, катился велосипед, которому предстояло новое путешествие. А больше я ничего не увидела, потому что из глаз закапали слёзы, и пришлось сердито вытирать их рукавами, силясь унять дрожащий на губах жалобный скулёж.

Татьяна всегда была для меня больше, чем просто домработницей. Я помнила её ровно столько, сколько и себя. Её стряпню, её уют, её руки, появляющиеся словно из ниоткуда и ограждающие меня от острых предметов и твёрдых углов, её ненавязчивую, но полную любви заботу. Она не заменила мне мать потому что умела держать дистанцию и соблюдать субординацию, но родным человеком всё-таки стала. И отпускать её было очень больно. Гораздо больнее, чем думать о том, что мы потеряли связь с Андреем.

Юсик вернулся, сгорбленно сел на скамью. Сказал, будто оправдываясь:

– Я отдал тёте Тане один из дядиных пистолетов. Их ещё много осталось… А она, оказывается, умеет стрелять. В молодости в ВОХРе работала. А мы и не знали.

Не знали… Мы, наверное, многого не знали о женщине, которая все эти годы была рядом и заботилась о нас.

Я шумно подышала, чтобы высушить слёзы.

– Скажи Муртазе, что это я отдала Тане пистолет. Хотя нет… я сама ему скажу. На меня он орать не станет.

Юсик не возразил, и мы замолчали, глядя в темноту. Темноту очень плотную, какую-то спрессованную, такую, что взгляд тонул в ней безвозвратно, как в чёрной дыре. Это было неприятно, и я примостила затылок на спинку скамьи так, чтобы смотреть вверх и видеть только звёзды – единственный оставшийся у нас источник света. Юсик последовал моему примеру и теперь тоже сидел, запрокинув голову. В царящей вокруг непривычной тишине я слышала его ровное дыхание, оно совпадало с ритмом моего дыхания, и от этого почему-то становилось спокойнее. Наши взгляды, согласно теории Юсика, сейчас находились за сотни тысяч световых лет отсюда и блуждали от звёзды к звезде где-то в невообразимой глубине космического пространства. Я им завидовала.

А потом звёзды померкли.

Их мерцание потускнело, а само небо перестало быть бархатно-чёрным и приобрело зеленоватый оттенок. Что-то менялось там, наверху. Что-то зарождалось в вышине, и темнота вдруг начала отступать, разгоняемая летящими всполохами призрачного света.

Я ахнула, резко выпрямилась, и почувствовала как рука Юсика нащупала и сжала мою ладонь.

– Юля… это же…

– Северное сияние! Это северное сияние! Ну конечно! Оно и должно было… папаааа!!

В ночном безмолвии сада мой вопль прозвучал оглушительно, и почти сразу раздался топот на веранде. Не знаю что подумали услышавшие меня отец и Муртазавр, но из дома они вылетели как ядра из пушки. Вылетели, сбежали по ступеням крыльца…и замерли с поднятыми вверх лицами.

Северное сияние уже захватило половину неба. Медленно колышущиеся зелёные и фиолетовые ленты протянулись в высоте от горизонта до горизонта, заливая землю волнами скользящего прозрачного света.

За свои почти 18 лет я много где успела побывать. Без преувеличения объездила полмира, но ни разу судьба не заносила меня в те широты, где свечение верхних слоёв атмосферы является нормой, и сейчас я видела его первый раз в жизни, не считая, конечно, фотографий и видеозаписей. Но ни то, ни другое, как оказалось, не передавало и малой доли доли красоты и величия этого удивительного природного явления.

Со стороны ворот донеслись взволнованные выкрики, изрядно сдобренные матерками, – охранники Муртазы, несущие там дежурство, тоже по достоинству оценили открывшееся им зрелище. А сам Муртаза как-то незаметно оказался рядом с нами. И ничего не сказал Юсику, который по-прежнему держал меня за руку. Он тоже знал, что правила изменились.

– Это из-за Солнца? – голос таджика звучал непривычно тихо, почти робко. Взгляд был устремлён вверх, а седые волоски в чёрной бороде блестели, отражая льющийся с неба свет.

– Да, – так же тихо ответил Юсик, а затем добавил что-то неразборчивое на своём родном языке.

А я подумала о Татьяне, очень ясно представила как она сейчас остановила велосипед где-то на обочине пустой дороги и тоже смотрит в небо, забыв о том, что должна торопиться.

Подошёл отец. Глянул на наши с Юсиком сцепленные ладони, непонятно усмехнулся, но сказал о другом:

– Красиво, чёрт побери! Теперь так будет каждую ночь?

Я покашляла, прочищая горло. Оно, оказывается, совсем пересохло.

– И каждую ночь, и намного красивее, папа! Мощность солнечных вспышек возрастает, а значит и северные сияния станут ярче. Может быть, мы даже увидим такое, чего ещё никто никогда не видел до нас! Самое невероятное световое шоу в истории человечества!

Световое шоу и сейчас было что надо. Возможно, даже не каждому жителю северных широт доводилось наблюдать что-то подобное. Гигантские сияющие полотна полоскались в небесах и медленно плавились в цветовом диапазоне от изумрудно-зелёного до пурпурно-розового. Звёзды мерцали сквозь их прозрачную кисею, как затухающие искры праздничного салюта. И казалось странным, даже пугающим, что такое грандиозное действо происходит в полной тишине.

– Ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём… – прошептала я, но так тихо, что никто не услышал.

Прошли минуты, может быть, и десятки минут. Шея у меня совсем затекла, и когда я наконец опустила голову, чтобы оглядеться вокруг, то почувствовала боль. Но красиво было не только в небе, на земле тоже. От недавней спрессованной тьмы не осталось и следа, дом покачивался и плыл на волнах скользящего света, в оконных стёклах отражались голубые и зелёные огни, словно внутри завелись привидения. Садовые деревья и их тени двигались в медленном завораживающем танце, дорожки уводили в туманную бесконечность. Всё было как во сне, зыбком и переменчивом.

Первым проснулся Муртазавр.

– Юзеф, пошли. Сменишь Ахмеда, ему пора отдохнуть.

Юсик послушно поднялся, кивнул мне, и последовал за дядюшкой. Я хотела окликнуть его, спросить, а как же запланированные нами ночные наблюдения, но потом снова посмотрела на небо и промолчала, подумав, что пытаться вглядываться в глубины космоса сквозь северное сияние, наверно, ещё более бессмысленно, чем делать это из центра Москвы с её чудовищным световым и атмосферным загрязнением. Всё одно – ничего не увидишь. Да и без того есть на что посмотреть.

– Пойдем тоже, дочь, – вздохнул отец, – Перекусим на сон грядущий, пока в доме ещё сохранились остатки тепла. Успеешь небом налюбоваться, вся ночь впереди.

Мы поужинали в пустой и гулкой, как собор, столовой. При свете мерцающих на столе свечей я рассказала отцу об уходе Татьяны. Он не удивился и не рассердился, даже услышав про отданный ей пистолет. Лишь долгим взглядом посмотрел на ведущий в кухню тёмный дверной проём, словно привыкая к мысли о том, что Татьяна из него больше не появится.

Грязная посуда осталась на столе вместе со свечными огарками, никто из нас не стал убирать её ни в посудомоечную машину, ни в раковину. Мне хотелось поскорее покинуть ставший пустым и холодным дом, который без Татьяны словно лишился души, а отец выглядел усталым и явно нуждался в отдыхе.

Зато в палатке было тепло, даже жарко! Уютно гудел газовый обогреватель, чем-то похожий одновременно и на печь, и на камин. Сама палатка оказалась неожиданно просторной – отцу даже не пришлось наклоняться, входя под её полог. Внутри не нашлось спальных мешков, как я ожидала, зато стояли две низкие раскладушки с наброшенными поверх них одеялами. В изголовье каждой – бутылка воды, в изножье – складные дачные стулья.

– Папа? – спросила я, когда мы улеглись на свои места, – Муртаза добрался туда, куда ты его посылал?

Отец помолчал, но потом всё-таки ответил:

– Добрался.

Я знала, что когда он говорит так коротко и сухо, допытываться о чём либо ещё не имеет смысла, поэтому лишь уточнила:

– Значит, всё хорошо?

– Да. Спи.

Но я ещё долго не спала. Лежала в тканевой темноте палатки и думала о том, как северное сияние равнодушно освещает заснеженные крыши замерзающего Норильска. И степи Волгоградской области. И леса Кузбасса. И едкий чёрный дым, вырывающийся из вентиляционных шахт Казанского метро. И полную неведомых опасностей дорогу, убегающую под колёса Татьяниного велосипеда. И нашу с Юсиком опустевшую обсерваторию под открытым стеклянным куполом. Медленные переливы меняющего оттенки света отражаются в направленных вверх линзах телескопа и скользят по моей холодной постели, которую я сегодня так и не заправила.

Пятый день начала света

Электричество дали в шесть утра и всего на два часа, почему-то решив, что это наиболее безопасный промежуток времени между двумя приливными волнами солнечного ветра. Только электричество, не отопление и не водоснабжение. И очень хотелось верить, что причиной тому была бессмысленность делать это на столь короткий срок, а не выход из строя всех обслуживающих систем.

Меня разбудил отец. А его разбудил свет садовых фонарей, вдруг вспыхнувший снаружи палатки. Мы отправились к дому, снова кажущемуся жилым в сияньи люстр и гудении оживших электроприборов. Я хотела подняться наверх, в обсерваторию, к своему компьютеру, но вспомнила что там, под открытым куполом, теперь холодно, как на улице, и решила воспользоваться ноутбуком отца.

Но интернета не было.

Я так и сидела перед светящимся, но неживым экраном, когда из кухни долетел дразнящий аромат, а сразу за ним – довольный папин возглас:

– Кофе из кофемашины! Сегодня никаких турок! Юлька, зови Муртазу и Юсика!

И я уже направила колёса кресла через гостиную к входной двери, когда до меня в полной мере дошло услышанное. Папа назвал Юсика Юсиком! Не “твоим дружком”, не чернявым, и даже не Юзефом, а Юсиком! Воистину, правила изменились! И продолжают меняться. Например, у меня даже автоматически не возникло побуждения воспользоваться телефоном, чтобы пригласить к столу своего друга и его дядю, словно все годами выработанные и закреплённые рефлексы вдруг в одночасье стали недействительны. Вместо этого я выкатила кресло на веранду и зычно крикнула в серые предрассветные сумерки:

– Юсик! Муртаза!

А они сразу возникли передо мной, будто ждали этого, будто тоже всю жизнь реагировали не на телефонные звонки, а на такие вот вопли из пространства.

– Кофе из кофемашины! – торжественно объявила я им, и мы вместе отправились в столовую, где отец уже подавал на стол завтрак. Горячий завтрак, разогретый в микроволновке, а не приготовленный на газу походной плиты. Это ли не роскошь?

– Ночь прошла спокойно, – отрапортовал Муртазавр, одним глотком прикончив свою чашку эспрессо, – Никто даже близко не шарился.

– Кое-кто всё-таки шарился, – аккуратно возразил Юсик и посмотрел на своего дядюшку, как мне показалось, с упрёком.

Тот неласково зыркнул в ответ, но признался:

– Ну болталась у забора баба какая-то, и что? Я о том, что опасности не было.

– Она не просто болталась, – тихонько сказал Юсик, глядя в стол, – Она просила помощи.

– Что ещё за баба?– спросил отец, впрочем, без особого интереса. А мне вдруг расхотелось надкусывать один из горячих бутербродов, заботливо приготовленных вчера Татьяной.

Муртазавр отмахнулся.

– Да кто её знает? Просила пустить, чтобы дождаться утра, говорила что заблудилась. Наверно, одна из беженцев из Москвы.

Вот уж никогда не думала, что услышу это словосочетание. Беженцы из Москвы! Как такое стало возможно, и почему так быстро? Ведь всего два дня прошло с первой вспышки, всего каких-то два, чтоб их, дня!

Выслушав ответ, отец лишь равнодушно кивнул, и это покоробило меня.

– Но почему вы её не запустили? Папа!

Муртаза промолчал, склонив голову над тарелкой, вместо него ответил Юсик:

– Она всё равно никуда не ушла и остаток ночи провела у нашего забора, я видел. Нормально всё с ней. Может, и сейчас там.

Я представила себе, каково это: жаться к чужому жилью, не получив оттуда помощи, дрожать от страха и холода, ждать рассвета, чтобы хоть примерно понять, где ты…

– Папа!

– Юля, чего ты от меня хочешь? – отец устало поднял глаза от стола, но я знала, что ему известен ответ.

– Мы должны помочь этой женщине, если она ещё здесь!

– Каким образом?

– Ну… пустить, дать согреться, накормить. Расспросить в конце концов, вдруг ещё кому-то нужна помощь?

– Мы никого не будем ни пускать, ни кормить, Юля. Никому не станем помогать. Вокруг слишком много тех, кому нужна помощь. А скоро станет ещё больше. Всем не поможешь.

– Не надо всем! Но можно же…

– Нельзя! – отрезал отец тем самым голосом, возражать которому было бессмысленно, – Сейчас думать нужно только о себе и помогать только себе! Ты думаешь, я выставил вокруг дома охрану от грабителей и мародёров? Нет, это защита от тех, кто придёт сюда за помощью! Потому что получив её, они приведут других нуждающихся! А не получив, захотят взять силой! И поэтому я скорее прикажу стрелять в любого, кто подойдёт слишком близко, чем открою двери этого дома для чужаков!

Муртазавр несколько раз энергично кивнул, подтверждая слова отца, а Юсик бросил на меня виноватый взгляд, словно извиняясь за то, что признаёт их жестокую правоту. Я же просто поняла что спорить и просить бесполезно.

В молчании мы снова принялись за еду и я уже хотела попросить отца сварить ещё кофе, пока это возможно, когда из его кабинета, где остался включенным ноутбук, понеслись звуки приходящих уведомлений.

– Интернет! – взвизгнула я и схватилась за край стола, готовая оттолкнуться от него, но отец рявкнул:

– Сидеть! – и поднялся сам. Пошёл из столовой, бросив через плечо, – Кое-кому противопоказано читать новости! Пойдём, Муртаза, посмотрим что произошло в мире за ночь.

Мы с Юсиком остались вдвоём и уныло переглянулись. Никто из нас не ждал от новостей ничего хорошего, но оставаться в неведении было невыносимо! Тогда-то я и вспомнила про свой айпад, оставшийся наверху, в холодной обсерватории. Он всё это время был выключен, а значит электромагнитные возмущения, щедро доставляемые в атмосферу порывами солнечного ветра, не могли причинить ему вреда!

Через пять минут кофе было забыто, недоеденные бутерброды остывали на тарелках, а я и Юсик сидели, уткнувшись в экраны своих гаджетов и судорожно скроллили ленты городских пабликов и новостных каналов. Но новости, по сравнению со вчерашним днём, оказались довольно скупыми. Чего, вообще-то, и следовало ожидать, ведь не только мы, но и вся страна провела ночь без выхода в сеть, и у людей просто не было возможности делиться произошедшими за последние часы событиями. Тем не менее, кое-что я всё-таки узнала.

Хуже всего дела обстояли в северных регионах. Вслед за Норильском замолчал Якутск, замолчал Мурманск, замолчала Воркута. И не счесть сколько населённых пунктов поменьше. Я вдруг поняла, что они и не могли по примеру городов, лежащих южнее, остановить свои электростанции, потому что тогда остановилась бы и вода в трубах центрального отопления. Остановилась бы и замёрзла, оставив население без тепла до прихода весны. То есть у этих бедолаг изначально не было шансов…

Миллионники стояли в пробках, метро больше не работало нигде. Авиасообщение тоже было прекращено почти по всей стране за редкими исключениями. По железной дороге курсировали только тепловозы, но и они могли пройти далеко не везде по вине застрявших на путях электропоездов.

В Сибири, на Урале, на Дальнем Востоке десятки тысяч людей холод выгнал из их тёмных неотапливаемых квартир, и теперь они искали тепла в деревнях, в частных секторах, в домах с печным отоплением. И, увы, зачастую хозяева таких домов сами оказывались на улице, потому что за возможность согреться тут и там происходили ожесточённые стычки, в которых участвовали в том числе и те, кто должен был защищать людей и представлять закон. Но закона больше не существовало, и я подумала, что отец оказался прав, выставив вооружённую охрану по периметру нашего дома и отказавшись оказывать помощь кому бы то ни было. Всего лишь вторая ночь без электричества повергла страну в хаос, и если в Москве власть ещё оставалась на связи с народом, а полицейские и военные боролись за сохранение порядка, то в регионах государственность пала. И больше не было смысла обращать внимание на какие-то локальные новости, вроде вертолёта, рухнувшего на жилой дом, или шахтёров, оставшихся под землёй без возможности оттуда выбраться, потому что теперь беда была везде. А вчерашние законопослушные граждане и добрые соседи сегодня сбивались в банды, чтобы выжить ценой жизни других…

Юсик тревожно поглядывал на меня и несколько раз порывался что-то сказать, но я отмахивались, хоть и понимала, что друга пугает моя возможная реакция на творящийся ужас. Вот только зря он волновался – я была спокойна и не обнаруживала в себе ни малейшего намёка на приближение новой панической атаки. Сердце билось ровно, стены столовой не сжимались, а воздух свободно проходил в лёгкие через расслабленную гортань. Похоже, что мне удалось принять новые правила. Я даже раньше Юсика отложила в сторону айпад, решив, что на сегодня с меня достаточно.

Мы помолчали, не глядя друг на друга и меньше всего желая говорить о том, о чём только что узнали. Но тишина была тягостной и Юсик первым нарушил её:

– Северное сияние фигачило почти до утра, – сообщил он, – Я смотрел, смотрел… До сих пор шея болит.

– Оно теперь, наверно, каждую ночь будет. Пока не утихнут вспышки. Если утихнут…

– Когда-нибудь да утихнут.

Мы оба посмотрели в широкую арку дверного проёма, ведущего в гостиную. Там, за панорамными окнами, занималось утро, конусы палаток и кроны садовых деревьев были уже были отчётливо видны в его сером свете.

Слишком сером.

– Тучи что ли? – растерянно спросила я, и Юсик метнулся из-за стола.

А возвратился сам мрачнее тучи.

– Копец, всё небо в тучах, как перед дождём! И когда только наползти успели? Фиг нам теперь, а не северное сияние!

Для дождя было рановато. В первой половине апреля скорее можно было ожидать снега, но какая, к чёрту, разница, если единственный плюс последних дней – возможность наблюдать невероятное небо, будь то яркий, словно кем-то до скрипа отмытый Млечный путь, или северное сияние, – накрылась медным тазом?!

Я застонала, сложила ладони в молитвенном жесте и, обратив глаза к потолку, умоляюще прошептала:

– Ни дождика, ни снега!

– Ни пасмурного ветра! – буркнул Юсик и заглянул в свою опустевшую чашку, – Юль, а может кофе про запас сварить? А потом в термос его, а?

Это была мысль!

И мы сварили кофе, и разлили по двум термосам. А когда начали искать третий, в столовую вернулись отец и Муртазавр. Хмурые, как начинающийся день. Они увидели лежащие на столе гаджеты, и наверняка поняли, что мы тоже выходили в интернет, но ничего об этом не сказали. Только отец заметил, метнув взгляд на настенные часы:

– До выключения электричества час остался, между прочим. Поторопитесь с делами.

И я, и Юсик сразу принялись озираться в поисках дел, не обнаружили их, и потеряно уставились друг на друга. Как-то так получилось, что почти все возможные дела упирались в отсутствие даже не электричества, а воды. Душ не принять. Накопившуюся грязную посуду не помыть. Одежду не постирать. А в том, чтобы наготовить впрок еды не было необходимости – это сделала вчера Татьяна. Успеть бы ещё съесть до того, как всё испортится! В итоге мы удовлетворились тем, что поставили заряжаться всё, что заряжалось, начиная с беспроводных наушников и заканчивая роботом-пылесосом. А потом просто обречённо ждали, когда люстры под потолком погаснут, уютно бормочущий холодильник мёртво замолчит, а работающие с шести утра обогреватели перестанут выдыхать тепло. И когда это наконец случилось (на семь минут раньше срока!) все поднялись со своих мест словно даже с облегчением.

Юсик пошёл отсыпаться после ночного дежурства.

Муртазавр поскрёб бороду и убрёл куда-то вглубь сада.

Отец скрылся у себя в кабинете, плотно затворив за собой дверь.

А я сняла с зарядки айпад, больше не подключенный к всемирной сети, и, не дожидаясь когда дом отдаст окружающей среде те крохи тепла, которые успел задержать в себе за время работы обогревателей, отправилась в палатку.

В палатке было темно и душно, но стоило приподнять полог, сразу становилось холодно. Наверное, вместе с тучами пришёл северный циклон и температура воздуха резко упала. Пришлось довольствоваться угнетающим полумраком в лучших традициях апокалипсического сценария, но ничего даже отдалённо похожего на вчерашний страх, я так и не почувствовала. Вместо этого мною овладела сонная апатия и безразличие. Я то дремала на раскладушке, свив себе из двух шерстяных одеял что-то наподобие гнезда, то лениво читала когда-то давно сохранённые на айпад книги. Пару раз заглянул отец, но убедившись, что со мной всё в порядке, сразу уходил. Выглядел он неважно, очевидно сказывалось влияние чудовищной силы магнитных бурь, бушующих сейчас в земной атмосфере. Я сочувствовала отцу, но справляться о его здоровье не стала, зная, что услышу в ответ лишь дежурное “нормально”.

А когда за палаточным брезентом начало темнеть и Юсику уже пора было проснуться, я отправилась на вчерашнее место под сакуру, ждать его там. Как назло в это же время “ребята” Муртазы решили отужинать в шатре походной кухни, и мне пришлось слушать их матюки и ржач. Судя по всему, происходящее в стране и в мире этих бравых молодчиков ничуть не пугало, скорее радовало. Они азартно обсуждали, где и чем можно будет поживиться спустя недельку хаоса, после того как полиция и армия махнут рукой на служебные обязанности и займутся собственным выживанием.

И пусть я, конечно, прекрасно обошлась бы без этой информации, но своего места не покинула. В палатке было темно и душно, в доме – пусто и холодно, а сюда в любой момент мог прийти Юсик, который знает, где меня искать.

Голоса охранников наконец стихли – я видела, как их затянутые в серый камуфляж фигуры удаляются по садовым дорожкам в разных направлениях, чтобы занять отведённые им для дежурства места по периметру нашего участка. Но не успела вздохнуть с облегчением, как услышала сзади осторожные шаги по траве.

Сразу стало понятно, что это не Юсик. Он ходил мягко, как кот, и его поступь не была тяжёлой. А главное, ему совершенно незачем было подкрадываться ко мне со спины.

Резко оборачиваясь, я одновременно кинула ладонь на пульт управления креслом, будто моё тело, раньше меня почувствовав опасность, готовилось убегать. Но опасности не было. Явной, по крайней мере. Позади меня среди деревьев стоял Георгий. Гоша. Гошан. Его пронзительно-голубые глаза блестели в пасмурной полутьме сада, как осколки льда.

Я жадно втянула холодный воздух через горло, которое вдруг сжалось, препятствуя этому. Хотела спросить у Гошана, что ему здесь нужно, но не смогла разомкнуть стиснутых челюстей. И мысленно взмолилась о том, чтобы это была не паническая атака. Только не сейчас! Только не перед этим человеком!

А Георгий широко улыбнулся – к блеску глаз добавился блеск зубов.

– Привет, Юлёк! – весело сказал он, – Ты чего тут одна? Не холодно?

Я сумела расслабить мышцы лица, но продолжала молчать. На этот раз от изумления. Никогда ни один сотрудник отцовского ЧОПа не заговаривал со мной! Они даже здоровались молча, учтивым кивком головы. Не знаю, было ли это негласным уважением к моему увечью или так им наказал Муртазавр, но теперь я оказалась совершенно не готова к общению, да ещё в таком панибратском тоне.

Георгий же, не дождавшись ответа, совершенно не смутился, а так же оживлённо сообщил:

– Весь день к забору всякие убогие лезут, прикинь! Задолбались уже их отгонять. И чего людям дома не сиделось, куда попёрлись?

– Зачем лезут? – наконец разлепила я губы. Прозвучало это очень тихо, но Георгий расслышал.

– Ну как же! Погреться хотят, поесть, попить! Страшно им! Дорогу надо подсказать! И ключ от квартиры, где деньги лежат! – и он заржал так, словно выдал невесть какую удачную шутку.

Мне это шуткой, однако, совсем не показалось. Мысль о том, что за пределами нашего участка сейчас мечутся те, кто был вынужден покинуть свои холодные квартиры, бежать от грабителей и беспорядков, те, кто не может найти ни тепла, ни еды, ни защиты, те, у кого, возможно, на руках маленькие дети или пожилые родственники, – эта мысль угнетала и вызывала чувство вины.

Но Георгий расценил моё молчание иначе.

– Да ты не бойся! Пусть они хоть нахрапом лезут, а нас тут восемнадцать вооружённых мужиков – отобъёмся! Разучатся лезть!

Конечно он пытался меня подбодрить, но мне слова про восемнадцать вооружённых мужиков совсем не понравились. Они вызывали неясную тревогу и точно не успокаивали. Я вдруг подумала, что осталась единственной женщиной в доме после того, как его покинула Татьяна.

– Ладно, пойду дальше стоять на страже твоего покоя! – Георгий подмигнул, – А ты не мёрзла бы тут. Заболеешь ещё, скорая-то теперь не приедет.

Он прошёл мимо, на ходу протянул руку, и я сжалась клубком напряжённых мышц, но охранник не посмел ко мне прикоснуться, лишь похлопал ладонью по спинке кресла. Но поскольку своё кресло я давно привыкла ощущать почти частью себя, похлопывание это отозвалось во всём теле, и меня нервно тряхнуло.

Георгий это заметил. Обернулся через плечо, одобрительно кивнул:

– Шугаешься? Ну это нормально. Девушка и должна быть недотрогой.

Плечистая фигура скрылась за стволами садовых деревьев, а я так и сидела с открытым ртом и не могла поверить в то, что только что произошло.

Муртаза, Татьяна, и другие люди, работающие на нас с отцом, никогда не нарушали дистанцию, проложенную между ними и нами перепадом социальных высот. Исключением стал Юсик, но даже он никогда не позволял себе разговаривать со мной свысока, хотя это объяснялось его уважением ко мне не как к хозяйской дочке, а как к другу. Сейчас же, прямо на моих изумлённых глазах привычные границы были попраны и стёрты!

Первым моим побуждением, едва я отошла от шока, было отправиться к отцу и рассказать ему о случившемся, но… а что случилось-то? Со мной осмелились заговорить? А разве это запрещено? Мне не понравился тон разговора? Но ведь в мой адрес не прозвучало ни грубости, ни сальности. Напротив, Георгий, пусть и по-своему, но пытался меня поддержать. Может, он просто не умеет общаться иначе? Дотронулся до моего кресла? Ну не до меня же, в конце концов! Да и кресло от этого ничуть не пострадало. И выходило, что со своими жалобами я буду выглядеть глупо и истерично. Тем более сейчас, когда у нас есть проблемы, мягко говоря, посерьёзнее. Ведь как передать словами то, что я сама почувствовала лишь на уровне глубинных инстинктов? Как рассказать о неясном ощущении зреющей, но пока не обозначившей себя угрозы? Как поделиться тем, каково это, когда твоя рука сама по себе ложится на пульт управления инвалидным креслом, а тело сотрясает нервный озноб от одного лишь безобидного, на первый взгляд, жеста?

И неизвестно, к чему бы в итоге привели мои колебания, но тут снова послышались шаги по сухой прошлогодней траве, и появился Юсик. Выглядел он сонным и помятым, должно быть только что поднялся с постели, но, как я и ожидала, знал, где меня найти.

– Привет! – сказала я ему, громче, чем хотелось бы. И, наверно, мой голос прозвучал как-то неправильно, потому что друг вгляделся в моё лицо, и сразу спросил:

– Что случилось?

Я рассказала ему про Георгия. Про этот игриво-снисходительный тон, которого в отношении меня ещё никто себе не позволял. Про фразу о восемнадцати вооружённых мужиках. Про руку, похлопавшую по спинке моего кресла. Про странные и неприятные слова о том, что девушка должна быть недотрогой.

Юсик слушал и его губы сжимались тонкой категоричной чертой.

– Знаю, звучит как ерунда какая-то, – наконец беспомощно заключила я, – Но мне почему-то стало не по себе. Как будто так быть не должно…Как будто это о чём-то говорит.

Получилось ещё глупее, чем я ожидала, но Юсик отнёсся к услышанному вполне серьёзно.

– Я расскажу дяде. Этот Гошан мне никогда не нравился. Он смотрит на тебя, знаешь?

Я кивнула и поёжилась. Почему-то опять стало стыдно, будто была доля моей вины в тех взглядах, которые Георгий бросал на меня тогда, когда думал, что я этого не замечаю.

– Знаю.

– Нехорошо смотрит. Будто прицеливается.

– Но ведь смотреть не запрещено. А то, что сегодня… мне это не понравилось.

– Мне тоже, – признался Юсик, – И не только потому, что Гошан к тебе сунулся. Здесь что-то ещё…

Он наморщил лоб, но больше ничего не сказал. И мы сидели в сгущающихся тенях сада, неизвестно чего ожидая. Небо по-прежнему было затянуто низкими тучами, и ни звёзд, ни северного сияния нам сегодня не обещало.

А потом раздались выстрелы.

В былые времена, ещё на своих ногах, я не раз ездила с отцом в тир. И даже стреляла из того оружия, которое могли удержать мои детские руки. Отец же палил из всего подряд, так что я знала как звучат пистолеты, дробовики, и снайперские винтовки. Узнала звук и сейчас. Где-то неподалёку, возможно, на одном из участков соседей, с которыми мы почти не общались, живя обособленно, каждый на своей огороженной высокими заборами территории, очередями стреляли из автоматов. Отрывистый дробный стук вбивался в вечернюю тишину, как гвозди в крышку гроба нашей прежней безопасной жизни.

Юсик развернулся в сторону стрельбы, но я схватила его за руку.

– Не уходи!

– Юля, я только узнаю что там! – быстро сказал он, мягко высвободился из моей хватки, и метнулся в уже почти ночную темноту.

А на крыльце дома показался отец. Он был одет в парку с капюшоном, из-под которого снова светил налобный фонарь. Узкий луч света пометался по стволам деревьев, нашарил среди них меня и начал приближаться.

– Папа, ты слышал?!

– Слышал, не кричи. Иди в дом.

– Это мародёры, да? Они напали на соседей?

– Мародёры не нападают, они лишь тащат то, что осталось без присмотра.

– Ну грабители!

– Если грабители, то это их и отстреляли. За соседей не переживай, они вооружены не хуже нашего.

Раздался топот и учащённое дыхание. Юсик мягко прыгнул на траву рядом со мной и торопливо сообщил:

– Всё нормально. Дядя говорит, что это военные стреляют.

– Откуда здесь военные? – спросил отец и Юсик вздрогнул, только сейчас его заметив.

– Лев Тимофеевич… Дядя сказал, военные сегодня уже не первый раз колоннами по дороге проезжают. Из Москвы…

Отец пожевал губу.

– Из Москвы, значит… ясно.

– Что ясно, папа?

– Что закона в Москве больше нет. А стреляли-то в кого?

Юсик метнул быстрый взгляд на меня и пожал плечами.

– Ясно, – снова сказал отец, будто услышал ответ – Идите в дом.

– Пойдём, Юля, – Юсик по-хозяйски взялся за ручки моего кресла. И почему его сегодня все лапают?!

– Да подожди! Что тебе ясно, папа?!

– В дом иди, я сказал! – рявкнул отец, а сам быстрым шагом направился к воротам.

От обиды у меня задрожал подбородок, и, чтобы не разреветься, я стискивала зубы изо всех сил пока Юсик катил меня до крыльца, а потом через тёмный холл в гостиную, где на журнальном столике перед диваном горела одинокая свеча.

Здесь было не так холодно, как на улице, зато могильно тихо. Никогда бы не подумала, что от тишины может хотеться зажать уши, как от самого громкого крика.

– Юля, хочешь кофе? У нас есть в термосе, помнишь?

– Нет, я хочу наверх! – в моём голосе звучали слёзы, хотя глаза оставались сухими, – Хочу в обсерваторию!

Юсик с готовностью снова схватился за ручки моего кресла, но по пути к лестнице всё-таки метнулся на кухню и сунул мне в руки термос, который мы утром наполнили свежесваренным кофе из кофемашины. Теперь кофемашина стояла неживая и холодная, а разноцветные огоньки на её панели погасли.

В обсерватории под раскрытым куполом хозяйничал ветер. Он уже успел принести снаружи бурые прошлогодние листья и забросить их на мою не заправленную постель, на компьютерный стол, на платформу телескопа. Зато здесь не было такой тишины, как внизу. И темноты не было. Низкие тучи вбирали в себя свет с земли и светились сами…

Свет?

– Юсик! – ахнула я, приподнимая себя в кресле на вцепившихся в поручни руках, – В Москве дали электричество! Смотри!

Но Юсик не обрадовался. Мельком глянул на небо и буркнул, отведя глаза:

– Не электричество это…

– Как не… – я осеклась и пригляделась внимательнее.

Над близкой столицей сияло зарево. Оно сияло там всегда, сколько я себя помнила. Облака отражали свет бесчисленных огней огромного города и возвращали его земле. Но никогда в этом свете не преобладали такие зловещие кроваво-красные оттенки, как сейчас. И не стлалась под ним грязная занавесь чёрного дыма.

– Что это? – мой голос сел до хриплого шёпота, – Что это, Юсик?

– Это пожары, – друг по-прежнему не смотрел на меня, – Их больше некому тушить.

Мы замолчали, обсуждать здесь было нечего. В тишине я открыла термос, вдохнула аромат всё ещё горячего кофе, но теперь даже он не радовал. Я пожалела, что мы поднялись наверх, а не остались в гостиной, ближе к земле, подальше от ставшего вдруг таким страшным неба.

– Юль, – сказал Юсик, когда я, сделав несколько глотков, протянула термос ему, – Я понял что не так с Гошаном. Ну то есть с тем, что он тебе сказал.

– И что?

– Восемнадцать вооружённых мужиков, да? Восемнадцать. Он не посчитал ни моего дядю, ни твоего папу.

Шестой день начала света

На утро тучи не разошлись, как я надеялась, зато к ним добавился дым от пожаров. Было сумрачно, как перед грозой. В воздухе пахло гарью и ещё чем-то едким, химическим.

Мы вчетвером сели завтракать, так и не дождавшись очередного включения электричества, так что кофе из кофемашины сегодня не случилось. Горячих бутербродов тоже. Вместо этого были запаренные кипятком овсяные хлопья с клубникой, которая раньше лежала замороженная в морозильной камере, а теперь оттаяла и выглядела неприглядно, поэтому её мы решили съесть в первую очередь. Завтрак вышел вполне по ЗОЖу, только Муртазавр при виде овсянки скорчил унылую мину. Тем не менее опустошил свою тарелку быстрее всех.

А потом мы просто сидели за столом и старались не смотреть друг на друга. Никаких срочных занятий ни у кого не нашлось, не нашлось и смелости для того, чтобы озвучить один единственный терзавший всех нас вопрос: а что, если электричества больше не будет? Что, если день пройдет, а свет в доме так и не загорится? Что, если вчера подача электроэнергии прекратилась на семь минут раньше запланированного срока вовсе не потому, что были остановлены электростанции? Что если те, кто рассчитывал наиболее безопасные промежутки времени между порывами солнечного ветра, ошиблись?

Первым молчание нарушил, как ни странно, Юсик, который в присутствии моего отца обычно робел и отмалчивался.

– Ночью кто-то выходил за ворота.

– Что?! – мгновенно вскинулся Муртазавр, – Кто выходил?

– Не знаю кто. Я на посту был и только шаги слышал. Сначала к воротам, потом уже снаружи от них. А через час обратно. Кто-то куда-то сходил и вернулся.

– Сколько человек?

– Не видел. Но больше двух точно.

Муртаза угрожающе засопел и принялся сверлить племянника тяжёлым взглядом чёрных глаз, будто тот был в чём-то виноват. И я поспешила на помощь другу:

– Возьмите да посмотрите по камерам, кто выходил.

Но ещё прежде чем все уставились на меня в немом изумлении, поняла, какую глупость сморозила!

– А… ну да, камеры же не работают… И что вообще ужасного в том, что кто-то выходил?

– А то, что я запретил покидать территорию дома, – спокойно ответил отец, – Запретил даже просто открывать ворота или калитку без моего распоряжения.

– Почему?

– Потому что мы не знаем, что творится снаружи. Стрельбу помнишь?

Лучше бы не помнила. Я потупилась, признавая абсурдность своего вопроса, но отец на меня уже не смотрел.

– Что думаешь, Муртаза? Кто мог и зачем?

– Есть пара догадок, – таджик начал шумно подниматься из-за стола, – Сейчас узнаем.

Отец проводил его взглядом до двери и кивнул мне.

– Юля, ты иди пока в палатку.

Но я не сдвинулась с места. А когда отцовские брови вопросительно приподнялись, с вызовом сказала:

– Не пойду. Хочу послушать.

– Юля!

– Папа, я имею такое же право быть в курсе всего происходящего, как и ты!

– Я тебе потом всё расскажу.

– Так же, как рассказал, зачем Муртаза в Москву ездил?

Отцовская шея побагровела.

– Дочь, если ты не заметила, у нас полно забот и без того, чтобы возиться с твоими приступами паники!

Мой нос тоже начал набухать. Юсик сидел, уставившись в стол, и пытался прикинуться ветошью.

– У тебя всё равно не получится меня от этого уберечь! И пусть лучше паническая атака случится со мной сейчас, пока мы в безопасности, чем потом, в самый неподходящий момент!

Это был правильный ответ. Отец любил правильные ответы. Он подумал секунду и кивнул:

– Хорошо, оставайся. Но не вздумай вмешаться в разговор! Вообще, чтобы ни звука!

– Да больно надо, – буркнула я, пытаясь скрыть охватившее меня торжество. Всё-таки не каждый день мне удаётся вот так, парой фраз, убедить отца в своей правоте! Тем более тогда, когда он уже начал багроветь шеей.

Ждали мы недолго. Скоро в холле затопали и в столовую ввалился Муртазавр в сопровождении двух охранников, один из которых оказался Георгием.

Я сразу пожалела о своём решении остаться. Голубые глаза Георгия метнулись по столовой, остановились на мне, и сощурились. “Как будто прицеливается” – всплыли в памяти слова Юсика и я была вынуждена признать, что сравнение он подобрал очень точное.

– Говори! – Муртазавр пихнул в плечо второго охранника. Его имени я не знала, но лицо было знакомым. Рыжий и веснушчатый, он сейчас был очень бледен. Быстро посмотрел на отца и сразу уставился в пол. Забормотал:

– Лев Тимофеевич… мы… Мы ночью ходили в сторону дороги. Туда, где стреляли. Посмотреть… ну мало ли что… Это же наша безопасность.

Муртазавр пихнул его второй раз.

– Почему украдкой?

– Так вы… вы спали уже… А мы подумали, что бегом, туда-обратно. Мало ли…

Отец испустил тяжёлый вздох, надо думать, демонстрирующий долготерпение. Ровно спросил:

– И что вы там увидели?

Рыжий мелко затряс головой.

– Ничего! Мы же только до дороги! Пусто там.

Отец снова вздохнул и печально произнёс всего одно слово:

– Муртаза.

Таджик коротко размахнулся, хекнул, и всадил волосатый кулак в живот рыжему охраннику.

Тот сложился безмолвно, как сломанная кукла.

– Ух! – едва слышно выдохнул Юсик, а я вцепилась скрюченными пальцами в край стола. Но промолчала, помня об условии, на котором здесь присутствую.

Рыжий корчился на коленях, хватая ртом воздух, и продолжать разговор вряд ли мог, поэтому отец обратился с тем же вопросом к Георгию:

– Что вы там увидели?

Тот зыркнул затравленно, и весь подобрался, как перед прыжком.

– Дорогу мы там увидели. Ну и гильзы стреляные нашли…

На этот раз отцу даже не пришлось произносить имя Муртазы, а Георгию не помогло то, что он наверняка был готов к удару. Брызнула кровь, и теперь на полу корчились уже два тела.

Отец встал. Сунул руку за пазуху и извлёк оттуда маленький плоский пистолет. Ровно сказал:

– Значит так, мужики. Время сейчас очень неспокойное, и я думаю, что его уже вполне можно называть военным. А теперь скажите мне, что по законам военного времени делают с мародёрами?

Рыжий уже обрёл возможность дышать и теперь отчаянно заголосил:

– Лев Тимофеевич, мы не мародёрили! Бля буду! Ничего там не взяли!

Отец покивал.

– Конечно, не взяли. Потому что уже нечего было брать, правда? Всё уже забрали до вас.

Рыжий таращил глаза и беззвучно хлопал губами, разговора с ним явно не получалось, поэтому следующий вопрос отец снова адресовал Георгию.

– Что вы там увидели? Подробно.

Георгий был занят тем, что размазывал по лицу кровь из разбитых Муртазавром губ, и ответил не сразу. Но, скорее всего, просто тянул время, собираясь с мыслями.

– Все убиты. Никого там нет. Дом разграблен, ворота нараспашку.

– Чей дом? – испуганно спросила я, забыв о том, что должна молчать.

Георгий посмотрел на меня и ответил мне, не отцу.

– Соседей. Тех, что ближе к дороге живут. По ней из Москвы вчера шли военные, вот и завернули на огонёк.

Я уставилась на отца.

– Военные? Военные убили наших соседей?! Но это же невозможно… это какая-то ошибка, да? Там же, наверно, бандиты были?

– А военные и есть первые бандиты! – ухмыльнулся разбитым ртом Георгий, и отец холодно сказал ему:

– Заткнись.

А Муртазавр толкнул ногой рыжего.

– Кто ещё туда ходил? Сколько вас было?

Рыжий кинул затравленный взгляд на Георгия.

– Нас? Мы…

Муртазавр снова пнул его, но на этот раз сильно и снова в живот. Терпеливо дождался, когда его жертва обретёт возможность дышать, повторил вопрос. И Рыжий больше не посмел строить из себя пленного партизана – покорно назвал пять имён. Мне они ничего не сказали, но отец помрачнел лицом. Его рука, сжимающая пистолет, то напрягалась, то расслаблялась, палец играл на спусковом крючке, и мне стало страшно. Показалось, что он действительно может выстрелить в рыжего охранника, может выстрелить в Георгия… но самое ужасное, что какая-то часть меня хотела этого. Хотела, чтобы пронзительно голубые глаза закрылись навсегда и сквозящая в них неясная угроза исчезла из моей жизни.

Но отец хорошо владел собой. Он спрятал пистолет в кобуру и холодно сказал:

– Убери их, Муртаза, от греха подальше. А там… на твоё усмотрение.

Муртазавр кивнул, пинками заставил рыжего охранника и Георгия подняться с пола. Первый скулил, второй скрипел зубами. И только когда эти звуки удалились в холл, а затем были обрублены хлопком входной двери, я поняла, что всё это время не могла свободно дышать.

Отец обернулся на моё пыхтение.

– Юля?

– Всё… нормально… – вытолкнула я в паузах между жадными вдохами, – Я дышу… Папа, а откуда нам знать, что это правда были военные? Может…

– Стреляли из автоматов, – перебил отец, но я не сдалась.

– Ну и что? Разве какие-нибудь бандиты не могли убить и ограбить военных? Или растащить склад с оружием?

Отец вернулся на своё место за столом. Терпеливо посмотрел на меня.

– Дочь, да не важно, кто это сделал. Важно, что такое вообще стало возможно. Соседей жаль, но теперь нужно думать только о том, как не повторить их судьбу. В этот раз нам повезло только потому, что наш дом находится не у самой дороги.

Я плохо знала соседей лично, но всё-таки имела кое-какое представление о том, кто живёт рядом с нами. Поэтому сейчас мне не составило труда понять, о ком именно идёт речь.

– Дом прокурора Дерягина? Так, может, это было что-то личное?

– Может и личное, – не стал спорить отец, – Да только недоброжелателей и у меня хватает.

– Папа, у Дерягиных ведь дети есть! Вряд ли их тоже убили, зачем? Надо сходить и посмотреть, вдруг они до сих пор прячутся в доме? Забрать их оттуда!

– Куда забрать? – обманчиво ровным спросил отец. На его лбу вспухла лиловая вена.

– К нам забрать! Не могут же дети оставаться в разграбленном доме со своими мёртвыми родителями! Отправь Муртазу и…

Отец с размаху опустил ладонь на столешницу, словно выстрелил.

– Хватит! Хватит тут с меня одного ребёнка! Ты ещё не поняла что происходит?! Ты не понимаешь, что наши припасы ограничены, а новые брать неоткуда?! Что проблем хватает и без возни с чужими детьми! Я отвечаю за тебя, за себя, за всех нас, и видит бог, мне этого достаточно!

Я уже была близка к тому, чтобы разреветься, и наверняка разревелась бы, но тут вернулся Муртазавр. Был он мрачен, но собран. С порога отрапортовал:

– Короче, тех, кто ночью выходил, я разоружил и на губу посадил. Все они говорят одно и то же. Лазили к соседям, но ничего полезного там не осталось, по ходу военные неплохо затарились в дальнюю дорогу…

– Они детей не видели? – перебила я, игнорируя раздражённый взгляд отца.

– Каких ещё детей? – осел от неожиданности Муртазавр, – Никаких детей…

– Юля переживает за соседских детей, – пояснил отец, – Вместо того, чтобы переживать за себя.

– Никого там живых нет, – покачал головой Муртазавр.

– А дети?

Но таджик не успел мне ответить, потому что в этот самый момент под потолком столовой в блеске хрусталя вспыхнула люстра! Свет загорелся и в холле, а из кухни донёсся рокот ожившего холодильника.

Я взвизгнула. Отец и Муртазавр начали растерянно озираться, словно выдернутые из глубокого сна. Только Юсик не стал тратить время на эмоции и полез в карман за смартфоном, чтобы торопливо воткнуть его зарядное устройство в ближайшую розетку.

– Юсь! – тут же взмолилась я, – Принести из палатки мой айпад, пожалуйста! А я пока нормального кофе нам сварю! Из кофемашины!

– Нормальный кофе – это как раз из турки, между прочим, – проворчал отец, но вполне благодушно. От его недавнего раздражения не осталось и следа. Он, как сытый кот, жмурился на сияющую люстру и чуть ли не мурлыкал.

Я проводила взглядом метнувшегося за двери Юсика и направила колёса кресла на кухню, где занялась очень приятной, как оказалось, вознёй по хозяйству. Запустила кофемашину, сунула в загудевшую микроволновку остатки того, что приготовила Татьяна, до упора открутила краны холодной и горячей воды, чтобы не упустить тот момент, когда она появится.

Отец и Муртазавр в столовой о чём-то разговаривали, понизив голоса, и если бы я прислушалась, то наверняка могла узнать что-то нам с Юсиком недосказанное, но в ярком электрическом свете это вдруг стало неважным. Сияние люстр под потолком и успокаивающие гудение кухонных приборов развеяли тревогу, сделали недавние события незначительными, как если бы они произошли во сне, а теперь быстро забывались, как и полагается снам.

Вскоре я позвала всех к столу, и ни отец, ни Муртазавр, ни вернувшийся с моим айпадом Юсик от второго завтрака не отказались. От кофе из кофемашины и от еды из микроволновки. Это теперь стало роскошью, а кто же отказывается от роскоши?

Очень удачно к тому моменту, когда мы как раз заканчивали эту роскошную трапезу, появился и интернет. Мой айпад, смартфон Юсика, водонепроницаемый и ударопрочный, похожий на кирпич телефон Муртазавра, и ноутбук в кабинете отца запиликали и завибрировали одновременно, принимая уведомление из всемирной сети, а мы безропотно подчинились этому зову, послушно уткнувшись взглядами в светящиеся экраны.

На этот раз новостей было совсем мало, в основном из официальных источников, что однако совсем не располагало им доверять. Власти просили население не поддаваться панике и оставаться дома. Совсем как в разгар пандемии короновируса. Спасибо, хоть маски не требовали надеть.

Ленты городских пабликов в ВК и новостные каналы в Телеграмме, ещё вчера пестревшие новостями одна страшнее другой, с тех пор так и не обновлялись, видимо, их админам стало не до своей аудитории. А те крохи информации, которые за прошедшие сутки всё-таки попали в сеть, были слышны только из Москвы да из Санкт-Петербурга. Регионы молчали, и теперь о том, что там происходит, можно было только догадываться.

И один за другим мы выныривали из глубин всемирной сети, которая теперь была уже далеко не всемирной и совсем неглубокой. Сначала Муртазавр, чертыхнувшись, брякнул своим телефоном-кирпичом об стол. Потом вернулся из кабинета отец. Юсик со вздохом убрал смартфон обратно в карман куртки. Наконец и я отодвинула айпад, с тоской глянув вверх, на сияющую над головой люстру, свет которой больше не радовал, потому что безмолвие интернета оказалось страшнее любых самых ужасных новостей. Никогда не думала, что в присутствии близких мне людей: отца и Юсика, буду чувствовать такое одиночество, такую изоляцию, такую оторванность от остального мира. Мира, который раньше, оказывается, весь был рядом, прямо под рукой, в паре свайпов по экрану смартфона, в паре кликов компьютерной мышью, а теперь вдруг отдалился на невообразимые и неизвестные, полные опасностей дали. Совсем как в те давно забытые времена, когда люди уплывали на деревянных кораблях в пугающую и ещё неизведанную пустоту открытого океана, не зная, что ждёт их за горизонтом.

Отец обвёл нас медленным взглядом.

– Ну что, ребята? Все прониклись ситуацией? Понимаете, что с этой минуты рассчитывать мы можем только на себя и свои силы? Государства больше нет.

– Бред какой-то… – буркнул Муртазавр. Подумал и пожал широкими плечами, – А нам и не впервой на себя рассчитывать.

– Всё произошло слишком быстро, – покачал головой отец, – Цивилизация оказалась чертовски хрупкой штукой, я не ожидал. Думал, ей понадобится больше времени для того, чтобы развалиться.

– Пока ещё не всё развалилось! – горячо заспорила я, – Мы же не знаем, что происходит в других странах! Вдруг они контролируют ситуацию? Хоть кто-то ведь должен суметь это сделать!

Муртазавр хмыкнул.

– Даже если так, то нам от этого не легче.

Но мне было легче. Мне было легче, когда я думала, что где-то сохранилась привычная жизнь. Пусть хоть за океаном, хоть на другой стороне Земли, хоть там, где люди живут совсем иначе, чем мы, но всё осталось по-прежнему! Например в тех краях, где всегда тепло, временное отсутствие электроэнергии точно не возымело такого разрушительного эффекта, как у нас, правда?

– Если бы не было туч, – прошептал Юсик, – Мы бы хоть примерно знали чего ждать дальше.

Да, тучи здорово мешали. Помимо того, что усугубляли общую атмосферу безысходности, они не давали посмотреть на Солнце. Посмотреть и увидеть продолжают ли тёмные пятна расползаться по его поверхности или нет? Будет ли всё ещё хуже, чем сейчас, или череда вспышек небывалой интенсивности скоро начнёт слабеть для того, чтобы в итоге прекратиться?

– Не советую обнадёживаться раньше времени, – предупредил отец, – Даже если вдруг завтра Солнце успокоится, понадобятся месяцы для того, чтобы жизнь вернулась в прежнюю колею. И эти месяцы ещё нужно как-то пережить.

– У нас мало людей, – буркнул Муртазавр, – От какой-нибудь банды оборванцев мы отобьёмся, но если будет вооружённый налёт, как на соседей, то…

Отец предупреждающе стрельнул глазами в мою сторону, и таджик замолчал на полуслове. Я хотела сказать, что всё в порядке, что не нужно при мне ничего замалчивать, но раньше меня заговорил Юсик:

– Много людей тоже плохо, – тихо заметил он, – Если им что-то не понравится… или есть старые обиды…

Я как наяву увидела перед собой прищуренные голубые глаза Георгия и тряхнула головой, прогоняя этот образ. Нет, всё и так слишком страшно, чтобы думать ещё о том, что опасность может подстерегать нас не только снаружи дома, но и внутри!

– Есть и такие риски, – согласился отец, – Поэтому я хочу, чтобы вы осознали всю серьёзность ситуации. Помощи нам ждать неоткуда. На полицию я и раньше особо не рассчитывал, но были люди, которые…

Он не договорил, потому что в этот момент за приоткрытыми дверями кабинета, вдребезги разбивая уже привычную тишину опустевшего дома, взорвался оглушительным звоном старинный дисковый аппарат!

Я, Юсик, и Муртазавр уставились друг на друга, не веря своим ушам. Телефонный звонок прозвучал словно из другой реальности, из кажущегося уже очень далёким прошлого, когда мир был нормальным, Солнце добрым, а твоих соседей не убивали те, кто должен был их защищать.

Не изумлённым до шокового состояния выглядел только отец. Его седые брови приподнялись, но скорее удовлетворённо, чем с удивлением. Он кивнул сам себе, что-то буркнул, и быстрым шагом удалился в кабинет. Даже дверь за собой не забыл закрыть, как обычно это делал, занимаясь там своими делами.

В столовой же повисла звенящая тишина. Мы не пытались подслушать разговор за закрытой дверью, просто ещё не обрели дара речи. Причём, не знаю как Юсик или Муртазавр, но я лишилась и дара мысли. В голове царила абсолютная пустота, тот самый межзвёздный вакуум, который мне так нравилось наблюдать в телескоп. Не было ни страха, ни надежды. Даже удивление сошло на нет, ведь, наверно, у него тоже существуют свои пределы, и за последние дни я их исчерпала.

А звонящий, кем бы он ни являлся, был очень краток. Отец вернулся быстро. Садиться не стал, вместо этого тяжело опёрся руками на стол, обвёл нас испытующим взглядом и как-то слишком буднично сообщил:

– Электричества больше не будет. Готовьтесь, мы завтра уезжаем.

А поскольку ответом ему лишь была тишина и бессмысленные взгляды, добавил, повысив голос:

– Вы слышали? Заряжайте свои смартфоны-планшеты, лезьте в интернет, варите кофе, или без чего там ещё жить не можете? Электричества не станет в любой момент!

И тут же, будто отец это накаркал, свет под потолком прощально мигнул и погас, а доносящееся из кухни уютное урчание холодильника смолкло.

– Ну вот… – расстроился родитель, – Не успели… Всё, не будет вам больше света. Ладно хоть генератор есть, пора его запускать.

Ко мне наконец-то вернулся дар речи, но всё на что его хватило, это тупо переспросить:

– Как не будет больше света?

Отец развёл большими ладонями.

– А вот так. С сегодняшнего дня в стране остановлены все электростанции до тех пор, пока не стабилизируется солнечная активность. Иначе слишком велик риск потерять их, как это уже произошло в северных регионах.

– Это тебе по телефону сказали?

– Да. Цивилизация встаёт на паузу. Продолжительность паузы неизвестна. А наша задача – пережить её, поэтому завтра мы уезжаем.

– Куда?!

– В одно очень надёжное и очень закрытое место, в которое нам оказана честь быть приглашёнными. Там мы будем в безопасности и сможем переждать всё это безумие в относительно комфортных условиях. В тепле, с электричеством, и с горячей водой.

Я начала догадываться, о чём идёт речь, но догадка эта меня совершенно не обрадовала.

– В бункере что ли?!

– Ну, бункер – это слабо сказано. Скорее, подземный город.

Я вцепилась руками в подлокотники кресла и приподнялась на них, как кобра перед броском. В упор посмотрела на отца и сказала скорее утвердительно, чем вопросительно:

– Раменки-43!

Тот кивнул.

И тогда, плюхнувшись обратно в кресло, я завопила:

– Серьёзно, папа?! Город судного дня?! Ты же говорил, что это выдумки диггеров! Помнишь, я расспрашивала тебя о Метро-2, о секретных правительственных бункерах, и о подземном море под Москвой? А ты надо мной посмеялся, сказал что меньше надо в игры играть!

– А что я должен был сделать?! – отец тоже повысил голос, – Разболтать своей малолетней дочери государственные тайны? Чтобы ты их по всему интернету понесла?

– Да кто бы мне поверил? – буркнула я, уже понимая что отец прав, – Значит, Метро-2 тоже не выдумка?

– Не выдумка. И не такая уж тайна.

– А… подземное море?

– Дочь, ну ты критическое мышление-то включай иногда! Нет никакого моря. Есть местами водонасыщенный грунт, откуда, видимо, и пошли эти байки.

Я вздохнула. И пусть ни в какое море под столицей и раньше не верила, но всё равно было грустно окончательно прощаться с такой красивой городской легендой.

– А где эти ваши Раменки? – нетерпеливо спросил Муртазавр, которого меньше всего заботили легенды, – Как мы туда доберёмся?

– Под МГУ! – поспешила я блеснуть осведомлённостью, и дядюшка Юсика нахмурился.

– Плохо. Не проедем. К МГУ не проедем, Шура! В Москве все дороги сейчас – одна сплошная пробка!

– К МГУ и не надо, – успокоил его отец, – Нам лишь до ближайшего метро.

– Метро не работает! – напомнила я.

– Знаю. Придётся идти по тоннелям до красной линии. Там переход в метро-2, а уже из него попадём и в подземный город. Муртаза, сколько у нас машин на ходу?

– Все, кроме той, которую я позавчера на МКАДе бросил. Мы их попрятали от прямого солнца, как ты и сказал. Две твоих Тойоты, мой Крузак, и ещё четыре, на которых пацаны приехали.

– Хорошо. Скажи всем, что сегодня собираемся и отсыпаемся, а завтра на рассвете выезжаем. Много вещей с собой не брать, а вот оружия по максимуму… Юля, что с тобой?!

А что со мной? Со мной ничего, это пространство столовой вдруг потемнело и вытянулось так, что две её противоположные стены стремительно отдалились, исчезая в сгущающейся темноте, скругляя углы, превращаясь в бесконечный тоннель… в каждом из концов которого в любой момент могли вспыхнуть два ослепительных немигающих глаза. Вспыхнуть и начать приближаться.

– Юля!

Это Юсик. Где-то далеко-далеко Юсик просит меня дышать. А я дышу. Просто воздух какой-то спёртый и неживой. Воздух глубокого подземелья.

– Её надо наружу!

Меня подбрасывает к потолку тоннеля, щека трётся о крупную вязку свитера, и темнота расступается перед родным успокаивающим запахом. В лицо бьёт холодный ветер, надо мной низкие серые тучи, подо мной – ломкая прошлогодняя трава. Я уже не в туннеле и даже не в столовой, я – на газоне перед домом.

– Юля, дыши!

Отец стоит на коленях рядом со мной, за ним Юсик и Мураза с вытянувшимися лицами. Большая отцовская ладонь хлопает меня по одной щеке, по другой. Осторожно, но чувствительно. За спиной что-то твёрдое и бугристое. Ствол каштана, к которому меня прислонили, опустив на землю.

– Юля!

– Я дышу…

Звук собственного голоса помог мне окончательно прийти в себя. Я упёрлась руками в землю, занимая более устойчивое положение, через силу сделала несколько глубоких вдохов-выдохов.

И разрыдалась.

Ни отец, ни Юсик не спросили меня о том, почему я плачу. Они это знали. Только помочь ничем не могли.

– Папа! – слёзы, а вовсе не ещё одна паническая атака, душили меня, и выталкивать из себя слова получалось лишь маленькими порциями, – Папа, я не смогу… пойти в метро! Я там умру! Я просто не смогу… никогда! Идите вы, я останусь! Я не смогу!

Отец обернулся через плечо, кивнул Муртазавру, тот хлопнул по плечу Юсика, и оба быстрым шагом ушли по садовой дорожке. Муртазавр смотрел прямо перед собой, но Юсик оглядывался, пока его не скрыли от нас деревья. А папа наклонился ко мне, взял в ладони мои мокрые щёки, прижался своим холодным лбом к моему горячему лбу, и убеждённо сказал:

– Юля, ты сможешь. Ты всё сможешь и всё сделаешь, потому что у нас нет выбора.

Я попыталась замотать головой из стороны в сторону, но отец держал меня крепко, так что получилось лишь слабое трепыхание.

– Ты сможешь! – настаивал он, – Я буду рядом. Мы будем рядом. Я дам тебе успокоительное. Ты будешь дышать, не станешь смотреть по сторонам, и ты сможешь. Это будет совсем недолго, я понесу тебя на руках, и всё кончится быстрее, чем ты думаешь.

Слёзы катились из моих глаз на пальцы отца и по ним стекали вниз.

– Ничего не кончится! Я не не смогу жить под землёй! Я даже в доме… долго не могу! А под… а глубоко… просто умру!

– Ты не умрёшь. Ты привыкнешь. Ты будешь дышать и ты привыкнешь. А потом, рано или поздно, всё это закончится, и мы вернёмся домой. Веришь мне?

Но я не верила. Я продолжала плакать и больше не слышала того, что мне говорил отец. Тогда он снова взял меня на руки, чтобы отнести в палатку. Положил на раскладушку и укрыл одеялом, под которым я сразу легла ничком, уткнувшись лицом в подушку. И просто сидел рядом, держа ладонь на моём трясущемся от рыданий плече до тех пор, пока эти рыдания не начали стихать. Не потому что мне стало легче, но я просто устала. Безумно устала за этот едва-едва начавшийся день.

– Знаешь, какая погода была в тот день, когда тебя привезли из роддома? – спросил отец, когда мои всхлипы стали такими редкими, что между ними стало возможно произнести целую фразу.

Я не ответила, но больше от растерянности, чем от нежелания отвечать. Отец никогда не затрагивал тему моего появления в этом доме. Наверное, просто не хотел вспоминать о том, что появление это состоялось по сути против его воли.

– Погода была прямо как сейчас. Абсолютно серый день. Снег уже растаял, но и зелени ещё не было. Такое унылое отсутствие цвета. На меня как раз свалилась куча дел, я с раннего утра работал в кабинете, и, признаться, даже забыл что Андрей за тобой поехал. А он злой тогда на меня был из-за того, что я сам ничего не сделал, чтобы тебя забрать. И когда вернулся, в кабинет вошёл без стука. Вошёл и положил тебя прямо на стол, поверх бумаг, с которыми я работал, представляешь? А ты была в таком розовом конвертике, знаешь же, в каких младенцев носят? Я от неожиданности вскочил, а Андрей сказал: “Твоя дочь”, и вышел. А я стою, как пень, понятия не имею что делать, и смотрю на тебя. И ты тоже на меня смотришь. И глазки у тебя голубые-голубые, а волосы – золотые кудряшки. Я помню ещё удивился, потому что всегда думал, будто все дети лысыми рождаются. И вот за окном эта серость, в кабинете сумрачно, и только ты яркая! Голубое, золотое, розовое! Словно кроме тебя ничего настоящего в этом мире нет, одни тени. Я протянул к тебе руку и пальцем погладил бровки. Сначала одну, потом другую. А они тоже золотистые, как рожь под солнцем! И тут ты мне улыбнулась. Смешно так агукнула и улыбнулась. И знаешь, Юлька, в тот момент я понял, что за тебя и убью, и умру. Что если понадобится, защищать буду до последней капли крови! Буду, веришь? Поэтому ничего не бойся, пока я рядом. Я тебя не то что через метро – через ад на руках пронесу так, что ни один волос с твоей головы не упадёт! Ты главное – дыши. И я буду жить, пока ты дышишь.

Отец наклонился ко мне, не то поцеловать хотел, не то сказать что-то ещё, но я отбросила одеяло и крепко-крепко обняла его за шею. Уткнулась лицом в теплую грудь под вязаным свитером, и снова плакала, и чувствовала, как он одной рукой прижимает меня к себе, а другой гладит по волосам. И пусть мне не удалось перестать бояться, но теперь казалось что я смогу контролировать свой страх, не позволю ему скомкать себя, чтобы снова швырнуть в безвоздушную темноту замкнутого пространства. По крайней мере, постараюсь не позволить. Ради папы.

Убедившись в том, что я успокоилась, отец ушёл обсуждать с Муртазой детали предстоящего путешествия, перед этим занеся мне бутылку Фанты из наших запасов. И я цедила апельсиновую сладость до тех пор, пока снаружи не раздались лёгкие шаги, а брезент палатки не дрогнул от лёгкого прикосновения.

– Заходи, Юсик! – позвала я. Голос был сиплым от недавних слёз, но уже не дрожал.

Друг сел рядом со мной на раскладушке, как недавно сидел отец. Я ожидала вопроса о своём самочувствии и уже заготовила дежурное “нормально”, но услышала другое:

– Мой телефон всё. Я забыл его выключить после того, как лазил в интернете, потому что… ну, за тебя испугался. А когда вспомнил, он уже не работал.

Я подумала о том, что и мой айпад остался лежать не выключенным на столе в столовой, и очень может быть, он теперь тоже “всё”, но не обеспокоилась, только мрачно подытожила:

– Значит, вспышки продолжаются.

– Жаль, что нельзя посмотреть на Солнце, – опять посетовал Юсик, – Так хоть знали бы чего ждать.

Мы замолчали, слушая мерное гудение газового обогревателя. Снаружи никаких звуков не доносилось, и это казалось странным. Разве вся наша доблестная охрана не должна сейчас собираться в дорогу? Готовить машины, таскать в них вещи, просто возбуждённо галдеть и материться в предвкушении перемен? Или после сегодняшней нахлобучки от Муртазавра они ходят на цыпочках, а разговаривают шёпотом?

– Юль, – смущённо позвал Юсик, – Я тебя попросить хотел… если ты уже лучше себя чувствуешь.

– Да?

– Расскажи мне про этот подземный город, куда мы едем? А то дядя про него ничего не знает, а интернета нет.

Я заранее приоткрыла рот, в ожидании того, что воздух опять уплотнится и станет трудно проталкивать его в лёгкие, но этого не произошло. Тем не менее заговорила я медленно, делая между фразами глубокие запасливые вдохи:

– Юсь, да тут и рассказывать особо нечего. Этот город… он же секретный. Вся информация только по слухам.

– Ну, расскажи по слухам.

– По слухам это очень большое подземное сооружение, на пятнадцать-семнадцать тысяч людей. Совершенно автономное, поэтому всё необходимое там есть. Еда, вода, медикаменты, электричество, вентиляция, даже система переработки отходов.

– Солнечные вспышки не достают под землёй? Этот город так глубоко?

Ох, не надо бы про глубину… Но дышалось по-прежнему свободно, и я продолжила:

– Точно не знаю, но должен быть глубоко. Кроме того, там наверняка есть дополнительная защита от электромагнитных импульсов, он ведь строился на случай ядерной войны. А электромагнитный импульс от близкого ядерного взрыва будет покруче, чем от сотни солнечных вспышек…

– Я тоже думал о том, как это похоже! – возбуждённо перебил Юсик, – Получается ведь, что Солнце – это и есть один бесконечный ядерный взрыв! Процесс ведь тот же?

– Не совсем, но в нашем случае особой разницы нет, – не стала я вдаваться в подробности солнечного синтеза, – Главное, что в городе Судного дня вся электроника будет работать. Иначе в нём и смысла не было бы.

– Не вовремя же я без телефона остался.

– Возьмёшь мой какой-нибудь или папин. Дома их куча валяется. Да и зачем тебе телефон под землёй? Сотовой связи и интернета там точно не будет. А для того, чтобы рисовать, читать, или фильмы смотреть, у тебя айпад есть.

– Чтобы фотографировать! – азартно отозвался Юсик, – Это же такое приключение! Засекреченный город под Москвой!

– А думаешь, тебе разрешат фотографировать? – засомневалась я, – Может, там вообще любую технику на входе отбирают.

Юсик помрачнел, и я решила закругляться:

– А больше мне про Раменки-43 и рассказать нечего. Да я тебе уже как-то рассказывала, помнишь? Когда мы только познакомились.

– Помню конечно, потому и интересно. Я тогда ещё подумал, что вот здорово было бы попасть в такой подземный город, увидеть всё своими глазами! Желания сбываются, ага?

– Моё желание – остаться здесь, – прошептала я и Юсик сразу сделался виноватым. Отвёл взгляд.

– Юль, нельзя оставаться. То, что случилось с соседями…

– Вовсе необязательно случится с нами! – перебила я, – Соседям просто не повезло, потому что они жили у самой дороги. И дом у них такой, что сразу видно – там есть чем поживиться.

– Ваш – тоже, – жёстко ответил Юсик, – А голодных и замерзающих людей с каждым днём будет становиться всё больше и больше. И всем им прекрасно известно, где богатеи живут. Народ не любит богатеев. Сюда придут даже не грабить, а мстить.

– За что нам мстить?!

– За то, что вы красную икру на круассаны мазали, пока они до зарплаты деньги занимали, чтобы детей накормить.

Я хотела сказать, что никто не мажет красную икру на круассаны, но посмотрела в ставшее жёстким лицо Юсика и лишь беспомощно развела руками.

– Ну мы же не можем со всеми поделиться… А папа занимался благотворительностью! Он детским домам деньги давал и разные социальные проекты спонсировал.

Юсик неловко отвёл глаза, и я поникла, догадавшись, как жалко выглядят мои попытки оправдать отца, построившего политическую карьеру и сколотившего состояние в стране, в которой ни первое, ни второе невозможно сделать, не нарушая при этом закона.

– Сюда обязательно придут, – повторил Юсик, – Дядя правду сказал, что от какой-нибудь банды мародёров мы ещё отобьёмся, но от военных или ментов – нет. А даже если они не появятся, то у нас самих тоже рано или поздно кончатся припасы, и что тогда будем делать? Сами пойдём на соседей?

– Но это же всё не навсегда! – воскликнула я, не в силах больше выносить мрачные картины, которые одну за другой рисовал друг, – Может, активность Солнца уже сейчас идёт на спад, и следующие вспышки будут слабее и слабее? И прекратятся совсем ещё до того, как у нас закончатся припасы? Тогда всё наладится и…

Юсик рассмеялся незнакомым злым смехом.

– Что наладится, Юля? Думаешь, после последней, самой слабенькой вспышки сразу откроются магазины? И свет загорится, и тепло дадут, и вода из крана потечёт? И все люди такие: “Ой, домой пора! Чего это мы тут склад грабим и охранников убили, на работу же завтра!”

Я прикусила губу, чтобы снова не разреветься. Юсик был прав, во всём прав, но признать его правоту значило окончательно смириться с необходимостью отправиться под землю, оказаться там, откуда не бывает видно звёздного неба, где нет ничего кроме тесноты и темноты, где власть Великого Червя безгранична… Однажды у меня получилось вырваться из его пасти, даже оставив там почти половину своего тела, но удастся ли сделать это снова?

Юсик увидел слёзы на моих глазах и мгновенно стал прежним, без незнакомой взрослой жёсткости в голосе и во взгляде. Тихо сказал:

– Блин… да мне просто страшно. За себя, за дядю, но больше всего за тебя. Ты не знаешь, что опасность… она ближе, чем кажется. И бояться нужно не через неделю, и даже не завтра, а сейчас. Особенно тебе.

– Почему мне?

Юсик заёрзал и, кажется, покраснел, но в полутьме палатки трудно было бы утверждать это точно.

– Потому что ты девушка. Красивая. И ты нравишься Гошану.

На этот раз, кажется, покраснела я. Фыркнула:

– С чего бы? Ему здоровых девчонок мало? В безногую влюбился?

– Он не влюбился, Юль, – Юсик упорно избегал моего взгляда, – Это другое. А то, что ты… что у тебя ног нет, ему, наверно, даже нравится. Убежать не сможешь. И вообще сопротивляться.

Меня нервно тряхнуло. Совсем как тогда, когда Георгий похлопал по спинке моего кресла.

“Девушка должна быть недотрогой”, – сказал он. Разве я уже в ту минуту не почувствовала, что за этой фразой кроется нечто большее, чем доброжелательное снисхождение? Нечто, не сулящее мне ничего хорошего. Удовольствие? Предвкушение?

– Он не посмеет!– против моей воли прозвучало это как-то очень свысока, даже надменно. Вспомнилась сказка о раке-отшельнике и морской розе: “Никто во всём мире не смеет ко мне прикоснуться!” Вот только у морской розы действительно имелось оружие, позволяющее ей так утверждать, а что есть у меня, кроме отцовских денег? Которые теперь вряд ли чего-то стоят.

Наверное Юсик догадался в каком направлении текут мои мысли, потому что ответил:

– Раньше бы не посмел. Когда боялся твоего папу.

– Он и сейчас боится! – упрямо возразила я, сама страстно желая в это поверить. И Юсик не стал спорить.

– Пока ещё боится, но это ненадолго. Закона больше нет, а значит, только сила имеет значение. А Гошан и остальные… они с каждым часом всё больше чувствуют свою силу, я вижу это в их глазах. Ты же знаешь, кто они, откуда дядя их понабрал? Тут и бывшие военные из горячих точек, а у них и в обычное-то время фляга свистит… И те, кто раньше сидел, и просто всякие отморозки. Думаешь, почему они здесь, а не со своими семьями? А потому что нет у них никаких семей, им никто не нужен и они никому не нужны! А такие люди – как волчья стая, всегда проверяют вожака на слабость. И если увидят слабость, то набросятся и разорвут. Их восемнадцать, а нас всего четверо. Зачем им подчиняться тем, кто слабее?

– Но мы же им не враги! Мы все тут в одной лодке!

– Не нужны мы им в этой лодке. Они ненавидят нас.

– За что?!

– Да за то же, за что и все остальные. Твоего папу и тебя, потому что вы богатые и им приходится на вас работать. Моего дядю – за то, что командует ими. А сейчас у них появилась возможность отомстить, и поэтому у нас очень мало времени. Я, если честно, думал, что всё произойдёт уже сегодня, когда дядя велел отдать оружие тем пятерым, которые к соседям мародёрить ходили.

– Что произойдёт? – у меня пересохли губы потому что я уже знала ответ.

А Юсик наконец перестал прятать взгляд и посмотрел на меня в упор:

– Они убьют моего дядю, меня, и твоего папу. Заберут себе припасы, оружие, дом, лагерь… и тебя. Тебя они, наверно, тоже убьют, но потом. Или сама умрёшь от того, что с тобой сделают.

Я первая отвела глаза в сторону, почему-то сразу поверив, что всё именно так и произойдёт. Но страха не было, лишь глубокое внутреннее опустошение. Слишком легко оказалось принять тот факт, что люди, которые ещё вчера вежливо здоровались с тобой кивком головы, завтра станут убийцами и насильниками. Теперь так будет всегда? Теперь это наш мир?

– У нас очень мало времени, Юль, – повторил Юсик, – Эти люди… эти волки – они как бомба замедленного действия, и никто не знает, когда она рванёт. Может через неделю, а может уже сегодня. Твой папа правильно решил уезжать. Это единственный способ их подчинить.

– Почему ты думаешь, что они подчинятся?

– Потому что без нас им в убежище не попасть. А там тепло, и еда, и электричество, и безопасность. И пока они ещё не настолько одичали, чтобы отказаться от всего этого ради возможности грабить и насиловать. Пока в них ещё больше человеческого, чем волчьего. Но надолго ли?

Я молчала. Не из упрямства, не потому что подвергала сомнению услышанное, а всё от того же чувства внутренней опустошённости, какой-то доселе мне неведомой усталости, словно за последние дни прожила целую жизнь и успела состариться.

– По ночам страшно, – поделился Юсик, глядя в сторону, – Я дежурю справа от ворот, на углу, где беседка. Прямо на её крышу залезаю и сижу. За забором ничего не видно, там темень жуткая, но то, что иногда слышно… Я даже представить не могу откуда эти звуки берутся. Как в зоопарке, знаешь? Какие-то крики, визг, рёв. Как будто звери снаружи дома рыщут…

– Да откуда здесь звери?

– А звуки такие откуда? А ещё иногда слышно лязг и гул. Он далеко, но такой мощный, словно это работает какой-то гигантский механизм. Огромный станок там… или пресс.

– Электричества-то нет, – напомнила я, – Не может никакой механизм работать. Тем более гигантский.

– Знаю, – Юсик поёжился, – От этого ещё страшнее. Но самое страшное знаешь что? Будто этот лязг и гул… он ближе становится.

Теперь поёжилась я.

– Ты специально меня пугаешь? Чтобы согласилась ехать в город Судного дня? Как будто у меня есть выбор!

– Никогда бы я не стал специально тебя пугать, – с лёгким укором отозвался друг, – Тем более когда тебе и без того страшно. А мне ещё страшнее. Потому что вот раньше, если где-то что-то случалось, всегда можно было зайти в интернет и прочитать об этом, видео с места событий посмотреть, рассказы очевидцев, и всё такое … А теперь кругом неизвестность. Совсем рядом может происходить что угодно, но мы об этом даже не узнаем.

– Например, из-под земли поднялся гигантский робот и идёт по земле, всё крушит и всех убивает? – расфантазировалась я, – Он подходит ближе и ближе, а мы тут сидим как дураки.

– Ага, – мрачно отозвался Юсик, – Даже о таком не узнаем, пока этот робот прямо перед нами не окажется.

Конечно, про робота я сказала не всерьёз, но почему-то вдруг очень ясно представила огромный угловатый силуэт, вдруг вырастающий над домом. Когда-то давным-давно он был создан несуществующий ныне цивилизацией. Допустим, его убаюкивала наша человеческая возня. Но вот всё стихло. Смолк шум больших городов, гудение проводов, рёв тысяч самолётов, рассекающих небо над планетой. Теле-и радио-волны перестали насыщать пространство непрекращающимся информационным фоном, а окутавшая мир глобальная паутина интернета вдруг распалась и осела на землю невесомыми волокнами, тающими в утренней росе… Тогда робота разбудила наступившая мёртвая тишина. Он взметнул над собой укрывающий его до поры слой почвы и поднялся во весь свой внушительный рост, внезапно вспомнив, зачем его создали. Он наверняка уже близко, но мы успеем уехать. Когда робот появится здесь, дом будет пуст, наш лагерь будет пуст, и только шальной весенний ветер останется играть в саду прошлогодними листьями… Хотя, скорее всего сюда уже кто-нибудь придёт. Мародёры или просто те, кто ищет себе укрытие от холода.

– Юсь? – медленно озвучила я вопрос, ответ на который и так знала, – Вот мы уедем в подземный город и будем там жить… сколько надо. А как же остальные люди? Те, кого туда не позвали и не пустят?

Юсик вздохнул и поделился:

– Я всё время думаю про бабушку и дедушку. У нас там сейчас тепло, и они не замёрзнут, но тоже, наверно, творится всякое.

– А мы с папой так и не смогли дозвониться до Андрея… Наверно, в Лондоне связь пропала раньше, чем у нас. Теперь уже и не дозвонимся.

Мы замолчали потому что утешать друг друга в такой ситуации смысла не было. А жаловаться тем более, ведь по сравнению с остальными, со всеми, кто останется на поверхности, нам очень повезло. Мы вошли в те самые не то пятнадцать, не то семнадцать тысяч человек, на которых и было рассчитано подземное убежище под столицей.

Меня вдруг осенило.

– Юсь, я знаю, зачем Муртаза ездил в Москву! Зачем им с папой так нужно было туда попасть! Они хотели добраться до кого-то, кто разрешит нам допуск в подземный город. Точнее, подтвердит, ведь папа наверняка уже знал, что место там ему положено!

– Куплено, – поправил Юсик, – Как в том фильме про всемирный потоп, где можно было спастись только на гигантских кораблях, помнишь? Билеты на них стоили целое состояние.

Я помнила. Одно время мы оба увлекались тематикой апокалипсиса и пересмотрели кучу кинокартин об этом, но ни в одной из них человечество не погибало от Солнца, от гнева нашего Сияющего Бога, дарящего всему живому свет и тепло. Наверно, потому что это неправильно и дико, всё равно что быть убитым собственными родителями.

За брезентовыми стенами палатки наконец-то раздались звуки. Зазвучали голоса, ожил и назойливо затарахтел дизельный генератор. Мы с Юсиком тоже задвигались и завертели головами, стряхивая с себя зябкое оцепенение.

– Пойду я, дядя велел готовиться в дорогу, надо помочь. Тебе бы тоже собрать вещи, пока светло.

Я кивнула, пусть и понятия не имела, что может мне понадобиться там, где всем правит Великий Червь. Но, конечно, кое-что взять с собой всё-таки нужно, тут Юсик прав.

Но оказалось, что отец уже обо всём позаботился. Он ввалился в палатку, едва я осталась там одна. Перевёл дух и сообщил:

– Я взял для нас смену одежды, мыльно-рыльное, и пожрать в дорогу. Что ещё по мелочи захватить, сама смотри. Но именно по мелочи, багажа брать с собой разрешено не больше десяти кэгэ на человека.

– Прямо как в самолёт, – кисло улыбнулась я, – Тесно там, да? В подземном городе?

– Там всё необходимое и так есть,– преувеличенно бодро отозвался родитель, – Нечего пространство захламлять. Мы слишком зависимы от вещей.

– Будем жить как солдаты в казарме? У каждого только койка и тумбочка?

– Вот ещё! За те бабки, что я отвалил, нам, как минимум, положена отдельная комната.

Ага, значит, Юсик снова прав.

– Ты купил нам место в убежище заранее? Ты что-то знал?

Отец опустился на свою раскладушку, дёрнул вниз молнию пуховика.

– Ну, во-первых, не купил, а вложился в реставрацию подземного города. Он, как ты знаешь, строился давно, и требовал полного переоборудования. А во-вторых, ничего я не знал. В смысле, про Солнце. Но существовала одно время высокая вероятность ядерного конфликта, вот и стелили соломку.

– Кто ещё там будет?

Отец посмотрел на меня с досадой:

– А сама не догадываешься? Не беспокойся, случайных людей не звали. Все свои, всё на должном уровне. Ты идёшь собираться или нет?

Я нехотя кивнула и подвинулась к краю раскладушки.

– Отнеси меня в обсерваторию, пожалуйста.

Под открытым куполом было холодно, и от этого единственное помещение в доме, где я никогда не чувствовала на себе давления стен, выглядело нежилым. Оба телескопа слепо смотрели в затянутое плотными тучами небо, ниже которых стлался грязный дым от бушующих то тут, то там пожаров. Возвышающийся над столом компьютерный монитор выглядел куском бесполезного пластика, каковым он теперь, собственно, и являлся. На полу копился принесённый ветром мелкий сор.

Отец отправился руководить сборами в дорогу и оставил меня наедине с этим запустением. Я сразу пожалела о том, что не додумалась позвать с собой Юсика, но теперь, когда механические подъёмники на лестницах больше не работали, спуститься вниз без посторонней помощи возможности у меня не было, и пришлось остаться.

Вручную вращая колёса кресла, я медленно объехала обсерваторию. Зачем-то заправила постель. Погладила нарисованного котёнка на постере с эмблемой обсерватории Ю-Ю. По одному выдвинула и задвинула ящики стола, так и не найдя там ничего, что стоило бы взять с собой под землю. Почти все мои до сих пор милые сердцу вещицы утратили свою функциональность без элементарных бытовых удобств. Зачем теперь нужен фен? В убежище у меня будет достаточно времени для того, чтобы сушить волосы естественным способом, что там ещё делать? Зачем большая стеклянная кружка с двойными стенками, если в ней не будет горячего шоколада, растопленного и замешанного с молоком заботливыми руками Татьяны? Зачем плюшевая пижама с капюшоном, украшенным заячьими ушками, если к ней не прилагается моя узкая, но такая удобная тахта? Зачем большие астрономические энциклопедии и красочные каталоги небесных объектов, если там, куда мы едем, их даже некуда будет поставить?

В конце концов, я удовлетворилась тем, что сложила во взятый с собой рюкзачок набор линеров и два пухлых линованных ежедневника (буду в них вести дневник, всё-таки события нынче происходят исторические), компактный ночник со светящимся циферблатом и функцией будильника (сомневаюсь что в нашей с отцом подземной комнате найдутся часы), расчёску и горсть резинок для волос, крем для лица, крем для рук, маленький розовый термос “Хелло Китти”, когда-то подаренный мне на Новый год Юсиком, пачку влажных салфеток, наушники. Старую, но любимую толстовку с начёсом, которую обычно надевала во время ночных наблюдений под открытым куполом. И новый, ещё не распечатанный айфон последней модели для Юсика, чтобы фотографировал подземный город, если это будет разрешено.

На том вместительность рюкзачка иссякла. Взвесив его в руке, я пожала плечами, напомнила себе не забыть уложить туда же айпад вместе с зарядным устройством, и остановила задумчивый взгляд на телескопах.

О том, чтобы взять с собой основной, закреплённый на платформе азимутальной монтировкой Добсона, весом под двести кило, чей гордо поднятый к небу объектив возносился выше человеческого роста, не могло быть и речи. Но солнечный мой “”"Коронадо"! Компактный и лёгкий, который, убрав в чехол, можно повесить через плечо и так унести куда угодно? Конечно, очень странно тащить телескоп в подземелье, но неужели я оставлю его здесь? Чтобы пришедшие грабить дом мародёры, не способные понять истинной ценности этой вещи, небрежно столкнули мою золотую трубу ногой с платформы?

Я развернула кресло, по-прежнему не сводя глаз со стекла, хрома, и алюминия совершенных приборов, созданных для того, чтобы придавать самой высокой скорости в мире – скорости взгляда, ещё большее ускорение. Это ли не настоящее чудо? И место этому чуду здесь, под открытым небом, под солнцем и звёздами, до конца. Даже если конец наступит очень скоро, рукой ли мародёра или первым весенним дождём, пролившимся на чуткую оптику. Унести “”"Коронадо" с собой в царство вечной тьмы – всё равно что посадить в клетку вольную птицу! Нет, птица должна летать в небесах, а телескоп – смотреть в открытое небо, потому что в этом его предназначение.

Последний раз я обвела взглядом место, в котором была счастлива, место, подарившее мне смысл в жизни, место, где всегда было достаточно света для того, чтобы на меня не падала тень Великого Червя… и не стала прощаться. Просто молча сидела, откинув голову на спинку кресла, пока за мной не поднялся отец.

Гораздо позже, уже в темноте, когда осталась позади суета сборов, когда нагруженные вещами и припасами автомобили, готовые к завтрашнему путешествию, дожидаясь утра, стояли на подъездной дорожке у ворот, когда все восемнадцать пока ещё подчинённых Муртазе вооружённых мужиков поужинали и отправились кто на отдых, кто на дежурство, я снова сидела под сакурой одна-одинёшенька.

И на этот раз не ждала Юсика, потому что он уже ушёл спать, вымотанный этим сумасшедшим днём, а смотрела на небо. Смотрела неотрывно, в отчаянной надежде на то, что непроницаемый войлок сплошных туч вдруг разойдётся, что появится в нём рваная прореха, и тогда я хотя бы на миг снова увижу невероятное звёздное небо нового мира, смогу с ним попрощаться. Потому что, если всё пойдёт по плану моего отца, следующую ночь мы встретим уже под землёй, откуда поднимемся, возможно, ещё очень нескоро. И всё это время видеть небо я буду только во сне. Если вообще сумею уснуть там, где каждую секунду меня будут давить и душить сотни метров земной толщи над головой. Где не будет свободного пространства ни для мысли, ни для взгляда, ни для вздоха. Где я снова окажусь во власти Великого Червя.

Со стороны лагеря, где уже смолкло назойливое дребезжание генератора, раздался взвизг резко расстёгнутой молнии палаточного полога и за этим – голос отца:

– Юля! Спать иди! Завтра всех подниму ещё до рассвета!

– Иду, пап! – отозвалась я, но не двинулась с места, решив дать тучам над собой ещё пять минут на то, чтобы сжалиться и показать мне хотя бы маленький кусочек ночного небосвода.

Но тучи оказались безжалостны и скоро я, тяжело вздохнув, опустила голову, позволив своему взгляду вернуться с высоты в наш тёмный сад, где единственным источником света служили окна шатра походной кухни, в которой кто-то оставил горящую свечу.

Тогда и услышала пришедший со стороны звук. Тот самый, о котором говорил утром Юсик.

Звук этот был очень далёким, но в нём чувствовалась угрожающая мощь чего-то невообразимо огромного. И мне он не показался похожим на работу гигантского механизма, напоминал скорее металлический скрежет, словно где-то там, за горизонтом, по твёрдой и ровной поверхности рывками волокли что-то невообразимо огромное и тяжёлое.

– Папа! – позвала я почему-то шёпотом, которого отец, разумеется, не услышал. Может и к лучшему, потому что мне бы не хотелось, чтобы он увидел, как я напугана.

Так напугана, что впервые чувствую облегчение при мысли о завтрашнем отъезде.

Седьмой день начала света

Отец разбудил меня, как и обещал, ни свет ни заря, когда за брезентовым пологом палатки было ещё по-ночному темно. Непривычная к таким ранним подъемам, я застонала и перевернулась на другой бок, намереваясь продолжить прерванный сон, но уже в следующую секунду была буквально вытряхнута из одеяла, в которое завернулась как в кокон.

– Поднимайся, дочь. Нас ждут великие дела и великие люди.

Услышав о великих делах, я как-то сразу, залпом, вспомнила и вчерашние события, и всё то, что нам предстояло сегодня. Это было похоже на хлёсткую пощёчину. Сон как рукой сняло. Нелепо взбрыкнув культями, я попыталась сесть, и обязательно рухнула бы обратно в подушку, но отец проявил чудеса реакции – протянул руку и успел задержать меня в вертикальном положении.

Сам он был уже одет, собран, и даже по-армейски безупречно заправил свою раскладушку, словно ещё собирался сюда вернуться.

– Умывайся! – рядом со мной упала пачка влажных салфеток, – И если всё пойдёт как задумано, то, может быть, уже сегодня ночью сможешь принять настоящий горячий душ.

Я подумала о том, что там, куда мы направляемся, глубоко под землёй, в царстве Великого Червя мне точно будет не до душа, но оставила эту мысль при себе, не желая расстраивать отца, который и без того за меня переживал. Сердито отбросила одеяло и принялась тереть влажной салфеткой заспанное лицо.

А тем временем родитель, то ли не замечая моего мрачного настроения, то ли делая вид что не замечает, преувеличенно бодрым голосом говорил:

– Сейчас позавтракаем и сразу двинем. У нас на ходу семь машин, так что пойдём колонной, которая распугает всякую мелкую мародёрскую шушеру.

– А не мелкую? – буркнула я, снова думая о наших несчастных соседях, – Что если мы встретим… другую колонну?

– Надеюсь, что не встретим. Тут ехать-то всего с десяток километров. До первой станции метро.

Я нервно скомкала использованную салфетку.

– Папа, а ты уверен, что мы сможем пройти по тоннелям аж до МГУ? Знаешь, как там темно!

Я хотела добавить, что пусть сама и провела в таком тоннеле всего ничего, но та угольная подземная темнота оказалась была такой плотной, что до сих пор до конца не рассеялась вокруг меня, но не подобрала правильных слов. Да и голос опасно дрогнул, а реветь сейчас было бы ну совсем некстати.

Но, кажется, отец и так всё понял. Твёрдо сказал:

– В этот раз темноты не будет, дочь. У нас есть мощные фонари, их с запасом хватит на всю дорогу.

– А если там люди? В метро же куча народу набилась, чтобы спрятаться от Солнца!

– Не думаю, что они до сих пор там. А если и так, то мы достаточно хорошо вооружены, чтобы ни у кого не возникло желания нам препятствовать.

Я кусала губы, пытаясь оживить в памяти всё то, что узнала об устройстве метрополитена в пору своего увлечения диггерской тематикой.

– Грунтовые воды! Ведь насосы, которые обычно их откачивают, больше не работают!

Но отец опроверг и это опасение.

– Почва ещё мёрзлая. Да и маловато времени прошло для того, чтобы метро затопило. Нормально будет, Юлька. Мы с Муртазой всё продумали. А для тебя у меня есть сильное успокоительное, примешь перед спуском. Лучше вещи свои перепроверь, вдруг что забыла.

Я мрачно кивнула. Рюкзак стоял в изножье кровати, и даже айпад уже был в него упакован вместе со всеми милыми моему сердцу вещичками, которые я посчитала необходимым взять с собой в царство Великого Червя, как будто там они чем-то мне помогут. Впрочем, мысль о неизбежном спуске под землю уже не вызывала во мне вчерашнего ужаса. Не то чтобы я успокоилась, скорее чувствовала себя как смертельно больной человек, уже смирившийся со своей участью, и лишь благодарный судьбе за то, что с ним до конца будут его близкие. В конце концов, что бы там ни случилось со мной по дороге в подземный город, зато папа и Юсик окажутся в безопасности, в тепле и в сытости, а это по нынешним меркам уже очень много.

Снаружи послышались возбуждённые голоса. Наши бравые восемнадцать вооружённых мужиков проснулись и теперь гомонили в походной кухне. Отец тоже услышал это, удовлетворённо кивнул.

– Кажется, все в сборе. Одевайся, дочь, пойдём завтракать.

Я замерла с комком влажных салфеток в руке.

– В смысле, завтракать? С ними?!

– Со всеми, – уклончиво ответил родитель, – Плотный общий завтрак перед долгой и трудной дорогой. Попробуем уничтожить двухнедельный запас еды в один присест, а?

Отец подмигнул, но я не разделила его игривого настроя.

– Папа, я не хочу завтракать с этими… в толпе! Они…

Я осеклась, не зная, стоит ли передавать отцу содержание нашего вчерашнего разговора с Юсиком, или нет. Разумеется, он и сам всё прекрасно знает, но, может, ему спокойнее будет думать, будто не знаю я? Может, лучше сделать вид, что мне просто не хочется сидеть за одним столом с… эээ… простолюдинами? Он же вроде всегда был сторонником классовых разделений, такое должно ему понравиться.

Брезгливо сморщив нос, я попыталась отыграть эту роль:

– Они все чавкают и воняют! Может, лучше ты принесёшь мне завтрак сюда?

Но уловка не сработала, отец слишком хорошо меня знал. Вздохнул и терпеливо пояснил:

– Дочь, нам всем предстоит трудная и, возможно, опасная дорога, которую мы должны пройти вместе. Сплочённой командой, одним целым. И чем раньше мы этим одним целым станем, тем лучше. А ничто другое не объединяет людей так, как совместный приём пищи, недаром же издревле существуют обычаи жрать как на праздниках, так и на похоронах. Поэтому одевайся.

Моральных сил на дальнейшие препинания мне уже не хватило. И пусть я знала, что мне кусок в горло не полезет под прищуренным взглядом Георгия, в присутствии всех этих людей, которые только и ждут от нас проявления слабости, чтобы ударить в спину, но присутствовать на “совместном приёме пищи” всё-таки смогу.

Спала я в одежде, так что осталось лишь набросить на плечи куртку, натянуть на уши шапку, да пересесть с раскладушки в кресло на колёсах, чтобы быть готовой хоть к завтраку, хоть к выезду.

Отец расстегнул и откинул в сторону полог палатки, впуская в неё студёный воздух раннего апрельского утра, а я привычно положила руку на пульт управления креслом, но за этим не последовало привычной вибрации мотора, отдающейся во всё тело через ортопедическое сиденье. Безуспешно вдавив кнопку включения ещё несколько раз, я растерянно пробормотала:

– Не работает…

– Разрядилось?

Эта мысль и мне пришла в голову, и первое, что я сделала абсолютно автоматически, посмотрела на индикатор заряда батареи, который обычно тускло светился на левом подлокотнике кресла. Обычно светился… но не сегодня.

– Заряда должно было хватить ещё на несколько часов, – сообщила я отцу упавшим голосом, уже понимая что на самом деле произошло. И какая же я всё-таки дура, раз совсем забыла о том, что электронная начинка моего транспортного средства точно так же уязвима к колебаниям электромагнитного поля, как и вся остальная техника! Сначала айфон, теперь вот кресло! Ничему меня жизнь не учит…

Отец посмотрел на мою поникшую голову и развёл руками.

– Вот видишь, всё выходит из строя. Здесь нельзя оставаться.

И на этот раз мне уже не захотелось с ним спорить, разве что чуть-чуть поправить. Отец сказал, что всё выходит из строя, но я бы выразилась иначе. Всё умирает. Весь мир вокруг умирает, становится неживым, безмолвным, тёмным и пыльным. Как декорации после завершения спектакля. И нам, актёрам, пора эти декорации покидать.

Отец взялся за ручки моего умершего кресла и вместе со мной выкатил его в утреннюю темноту. Рассвет ещё не побелил небо на востоке, было холодно и, к счастью, тихо. Вчерашнего звука, так напугавшего меня, не слышалось. Вообще ничего не слышалось, кроме голосов, доносящихся из шатра походной кухни. Его мутные клеёнчатые окна празднично сияли сквозь окутавшую сад первобытную тьму.

Освещение внутри и правда оказалось праздничным, там горело какое-то неимоверное количество свечей, расставленных где только можно, и это было как в фильме о рыцарских походах, турнирах, и пирах. Нам и предстоял пир, потому что единственный в кухне длинный стол ломился от выставленных на него угощений. Правда при ближайшем рассмотрении выяснилось, что состояли они в основном из консервов и снеков, но их обилие всё равно поражало. А ещё сильно пахло пережжённым кофе.

Наше с отцом появление было встречено одобрительными возгласами. Я невольно съёжила плечи под множеством взглядов, и сама принялась вглядываться в обращённые ко мне лица, надеясь отыскать среди них Юсика или, на худой конец, Муртазу, но увидела Георгия. Он широко скалился, а когда мы встретились глазами, подмигнул. Пересилив себя, я кивнула ему и даже смогла улыбнуться, как мне хотелось бы верить, непринуждённо.

Отец подкатил моё кресло во главу стола, оставленную свободной, надо думать, специально для нас, что позволяло надеяться на то, что мы по-прежнему занимаем главенствующее положение в местной иерархии.

– Как настроение, бойцы? – спросил отец неожиданно зычным голосом, перекрывшим весь царящий в походной кухне гомон.

Ему ответили бодрыми возгласами, уверяющими, что все готовы к труду и обороне, а едва мы уселись за столом, появились и Муртаза с Юсиком. Мужчины обменялись рукопожатиями, а Юсик едва заметно улыбнулся мне уголками губ. Мне бы хотелось, чтобы он был ближе, но они с дядюшкой сели в противоположном торце стола, в нескольких метрах от нас.

– Зацени-ка, дочь, такого ты ещё не пробовала. Тройной эспрессо по-армейски! Секретный рецепт.

С этими словами отец поставил передо мной жестяную кружку, доверху наполненную, судя по запаху, кофе. Правда выглядел он очень странно, – слишком чёрный, слишком густой. Сливок к нему не прилагалось. В прошлой жизни я бы ни за что не стала такое пробовать, но теперь, как мы помним, правила изменились, поэтому я осторожно пригубила тягучий, как патока, напиток, и охнула. Похоже, секрет рецепта эспрессо по-армейски заключался в том, чтобы кофе в нём было больше, чем воды!

При виде моего ошарашенного лица мужики вокруг заржали, впрочем, вполне добродушно. А отец, тоже отхлебнув из своей кружки, сморщился:

– Ну, знаете, это уже даже не тройной эспрессо, а какой-то кофейный чефир!

– Да меня просто жаба задавила, – со смехом пояснил крупный круглолицый охранник, которого я чаще других видела на воротах, – Решил сварить сразу побольше. Хороший же кофе, а придётся бросить.

– Ага, лучше им сердце посадить! – буркнул Муртазавр, но от своей порции кофейного концентрата не отказался.

И только Юсик додумался разбавить его кипятком из чайника.

Я же ограничилась несколькими сделанными через силу глотками и отодвинула кружку, чтобы приступить непосредственно к завтраку. Аппетита не было от слова совсем, но под строгим взглядом отца пришлось заставить себя умять банку сахарной кукурузы и пару бутербродов с сыром. Сыр был твёрдый, заветрившийся, однако портиться ещё не начал.

Остальные ели охотно, даже жадно, видимо, по поводу еды, которую придётся оставить, их тоже давила жаба. Хрустели чипсы и сухарики, шуршали обёртки армейских пайков, со звонким чпоканьем вскрывались консервы. А когда все заморили первого червячка, настало время разговоров.

Начало ему положил, как ни странно, обычно немногословный Муртазавр. Впрочем, он всего-навсего спросил остальных о том, как прошла последняя ночь в доме, но охранники разом загомонили, наперебой рассказывая про то, что снова в темноте у забора кто-то шастал, что со стороны дороги слышались выстрелы, а неподалёку лаяла стая собак, которых в ней, судя по звуку, было штук тридцать. Круглолицый охранник с видом знатока предположил, будто животные гораздо быстрее сориентировались в изменившихся обстоятельствах, образовали банды побольше человеческих, и, кажется, уже начали охоту на вчерашнего царя природы. В это верилось с трудом, потому что бродячих собак в Подмосковье всегда хватало, по крайней мере во время наших ночных наблюдений мы с Юсиком каждую ночь слышали их лай, так что по этому поводу я бы не стала волноваться.

Куда больше беспокоило другое.

Вчерашний жуткий и непонятный звук, напоминающий всеобъемлющий металлический скрежет, и доносящийся откуда-то издалека, не то из-под самого неба, не то из недр Земли. Сейчас мне очень хотелось списать его на собственное разыгравшееся воображение, но такого уровня мастерства самообмана я ещё не достигла. А никто из собравшихся за столом о странном звуке ничего не сказал, хотя не слышать его, всю ночь находясь снаружи, они не могли. И значит, либо звук этот был чем-то очень обыденным и недостойным упоминания, либо же, напротив, пугал даже отмороженных “ребят” Муртазы настолько, что они предпочитали говорить о чём угодно, только не об этом.

И за разговорами о чём угодно стол медленно, но верно, пустел, запах пережжёного кофе выветривался из-под шатра походной кухни, а за клеёнчатыми окнами начало сереть. Отец заметил это первым и поднялся со своего места. Сразу упала тишина, со всех лиц сбежали ухмылки. Это выглядело даже пугающе, ведь только что меня окружали расслабленные смеющиеся люди, и вот они уже собраны, напряжены, и неподвижны. Как… да, как волки, учуявшие добычу и ожидающие только сигнала вожака к атаке. Всё-таки здорово у Юсика получается подбирать сравнения!

Отец обвёл обращённые к нему лица медленным взглядом, обронил всего одно слово:

– Пора.

И тут же всё пришло в движение. Я и опомниться не успела, как в палатке остались только мы вчетвером. Я, папа, Муртозавр и Юсик.

– Как прошла ночь? – повторил отец вопрос, который ранее задавал всем остальным, но теперь обращался только к Муртазе. И узнать хотел, как выяснилось, другое.

– Порядок! – отозвался бородач, – Никто не возбухал, все по струнке ходили. В убежище хотят. Не совсем ещё конченые.

– Хорошо, – кивнул отец и положил руку мне на плечо, – Тогда в путь, семья!

Вчетвером мы вышли в предутреннюю серость и я сразу увидела, что небо по-прежнему обложено непроницаемым ковром низких серых туч. Было зябко, безветренно, и очень тихо. В этой тишине не гремели выстрелы, не лаяли собаки, не звучали шаги за забором, и не слышалось из-за горизонта жуткого механического дыхания, чем бы оно ни было. Предрассветный час, совсем как раньше, в счастливые спокойные времена, оставался самым тихим часом в сутках, и это успокаивало.

Отец толкал моё кресло, а я всё оглядывалась назад, на оставшийся открытым полог шатра походной кухни. За ним мы оставили такой бардак, что было стыдно перед теми, кто неизбежно появится здесь после нас. Утешало лишь то, что помимо беспорядка, они найдут и много чего съедобного, потому что уничтожить двухнедельный запас еды в один присест нам так и не удалось.

А вот на дом я оглядываться не стала, это было бы слишком грустно. С домом я попрощалась вчера. Но всё равно чувствовала спиной печальный взгляд его тёмных окон всё то время, которое понадобилось отцу, чтобы преодолеть расстояние от нашего ставшего ненужным лагеря до закрытых ещё ворот.

Перед ними выстроились в два ряда семь автомобилей. Все – массивные чёрные внедорожники с тонированными стёклами, как в каком-нибудь сериале про бандитов. Я узнала наши Тойоты и Крузер Муртазы, а ещё четыре автомобиля с незнакомыми номерами увидела впервые, но они были точно не дешевле наших. И если действительно принадлежали кому-то из охранников, то мне бы не хотелось знать какими такими трудами они на них заработали.

Муртаза и Юсик сели в одну из Тойот, стоящих во главе готовой к выезду колонны. Муртаза за руль, Юсик рядом с ним. Нам же с отцом полагались места на задних сидениях, как и было всегда, когда мы вместе выезжали куда-нибудь. Я запоздало вспомнила об оставленных в палатке вещах, но они уже оказались кем-то погружены в багажник.

Отец помог мне пересесть с кресла в автомобиль, хлопнул дверцей. Кресло осталось одиноко стоять на асфальте под серым безнадёжным небом, и мне вдруг стало до слёз его жаль. Пришлось опустить голову, чтобы никто не заметил моих намокших ресниц, и я не видела, как остальные рассаживались по машинам. Лишь по звукам догадывалась, что вот кто-то вручную откатывает тяжёлые створки ворот, открывая нам дорогу в серую предрассветную хмарь, вот один за другим заводятся мощные моторы готовых к выезду автомобилей, вот Муртаза, кладя смуглые руки на руль, бормочет себе в бороду едва слышное:

– Бисмиллях…

А отец эхом отзывается ему:

– С богом!

Я могла бы сказать им, что не надо привлекать к нам внимание Бога. Что Бог сейчас как раз готовится подняться над горизонтом, но его ослепительная любовь, обрушиваясь на планету обжигающими порывами солнечного ветра, несёт с собой лишь убийственную тишину. Что моторы наших автомобилей тоже замолчат навсегда, если вдруг на них обратится божий взгляд…

Могла бы, но не сказала. Не потому что испугалась быть не понятой, но ведь Сияющий Бог мои слова мог услышать тоже.

И я молчала, и ни разу не оглянулась, лишь вдавливала пальцы в кожаную обивку сидения, пока мы выезжали за ворота, пока разворачивались, пока, медленно набирая скорость, двигались мимо знакомого до каждого кирпичика забора, за которым тянулись к серому небу кроны садовых деревьев. Ветра по-прежнему не было, но мне казалось, будто их ветви раскачиваются, кланяются нам вслед. Прощаются или зовут обратно?

Отец почувствовал моё состояние, протянул руку, и осторожно заправил мне за ухо упавшую на лицо кудряшку.

– Мы вернёмся, Юлька. Однажды мы обязательно вернёмся. Это наш дом.

Я заставила себя кивнуть, а потом не выдержала и всё-таки оглянулась, но увидела только горящие фары следующих за нами автомобилей. Зачем они горят? Уже достаточно светло для того, чтобы обойтись без этого, ведь единственный источник света в округе обязательно привлечёт чьё-нибудь внимание, которое, скорее всего, окажется нежелательным. Хотя, может, расчёт на то, что один вид нашего бандитского кортежа кого угодно остановит от необдуманных поступков?

Справа, перед выездом на шоссе, за высоким забором, показалась крыша особняка, ещё совсем недавно принадлежавшего нашему соседу, прокурору Дерягину. Не помог ему забор… Я торопливо отвела глаза, чтобы не видеть зияющего провала распахнутых ворот, и стала смотреть на приближающуюся пустоту асфальтового полотна. Странно было видеть его пустым, без мчащихся в обе стороны машин, без сияния фар, без света фонарей… но это же и хорошо, правда? В рамках новых, до неузнаваемости изменившихся правил, очень хорошо что дорога свободна и кроме нас здесь никого нет.

На первый брошенный автомобиль мы наткнулись почти сразу, едва только выехали на шоссе и начали набирать скорость. Он стоял на разделительной полосе и своими распахнутыми дверцами почему-то напомнил мне насекомое, готовящееся взлететь. Внутри никого не было.

– Чем ближе к Москве, тем больше их будет, – сообщил Муртазавр, взял с приборной панели рацию, сказал в неё что-то неразборчивое. Тут же один из следующих за нами внедорожников вырвался вперёд и занял место в авангарде колонны. Мне показалось, что за тонированными стёклами блеснули голубые глаза Георгия, но я не была в этом уверена.

– Почему люди бросили свои машины? – спросил отец, когда мы в очередной раз вильнули по дороге, объезжая такой автомобиль, – Проезд же свободен.

– Солнце, – ответила я. Голос сорвался на хрип, и пришлось прокашляться, – Вспышки сожгли электронику их машин и они просто не смогли ехать дальше.

Отец нахмурился.

– Это и с нами в любой момент может произойти?

– Да.

Больше никто не задавал вопросов, лишь Муртазавр проворчал, пытаясь ободрить не то нас, не то самого себя:

– Да тут ехать недалеко совсем, не угонятся за нами никакие вспышки.

Далеко или нет, но скорость нашего передвижения постепенно падала. Брошенных машин на пути попадалось всё больше, и теперь я видела, что не все из них были остановлены воздействием электромагнитного импульса. У некоторых оказались сдуты шины, некоторые упирались разбитыми капотами в отбойники, словно вдруг на ходу потеряли управление.

– Муртаза, скажи передним, чтобы снизили скорость и на дорогу смотрели в оба! – велел отец негромким, но донельзя напряжённым голосом.

И пока Муртазавр выполнял этот указ, я догадалась, почему он был отдан. Всё-таки масса прочитанных книг и просмотренных фильмов на тему постапокалипсиса чему-то меня научили.

– Тут может быть засада, да? Кто-то что-то бросил на дорогу, чтобы нам прокололо колёса, и когда мы остановимся…

– Если такое произойдёт, – не дал мне договорить отец, – И нам действительно придётся остановиться, то они об этом очень пожалеют.

Муртазавр впереди согласно крякнул, Юсик промолчал, а я стала внимательнее смотреть в окно.

Рассвет набирал силу даже несмотря на обложившие небо сплошные тучи, и теперь я хорошо видела тянущийся вдоль дороги знакомый индустриальный пейзаж ближнего Подмосковья. В нём почти ничего не изменилось, если не считать всё тех же брошенных то тут, то там машин, да непривычного безлюдья. Впрочем, последнее можно было бы списать на ранний час. Те же редкие человеческие фигуры, которые мой взгляд иногда всё-таки выхватывал из пасмурной серости, замирали при нашем приближении и не двигались до тех пор, пока не исчезали из виду. Это выглядело пугающе, напоминало фильмы про зомби, которые так же реагировали на любое движение перед тем, как броситься в атаку. Я поймала себя на том, что уже продолжительное время судорожно рыскаю взглядом от куста к кусту, от здания к зданию, от автомобиля к автомобилю в поисках очередных неподвижных силуэтов, и испугалась того, что если не заставлю себя отвлечься, получу ещё одну паническую атаку. Заставила себя отвернуться от окна, уставилась в спинку переднего сидения, и заговорила о том, что первое пришло в голову:

– Вы ночью ничего не слышали? Странный звук издалека?

Юсик уставился на меня в зеркало заднего вида. Он сразу понял, что я имею в виду, а вот отец и Муртазавр не поняли.

– Какой звук, дочь? Выстрелы?

– Нет, не выстрелы. Такой далёкий рокочущий гул. Как будто что-то скрежетало вдали, очень большое. Очень-очень.

Муртазавр оглянулся, но в коротком взгляде его чёрных глаз я увидела лишь глубокое недоумение.

– Ничего такого не слышал.

– Пап?

Отец был единственным кто не посмотрел на меня после того, как я задала свой вопрос, и это настораживало.

– Папа? – добавляя в голос настойчивости, я давала понять что твёрдо намерена таки получить ответ на свой вопрос. Обычно это работало. Сработало и сейчас, но не совсем так, как я ожидала.

– Юля, – устало обронил родитель, – Тебе знакомо такое выражение, что если долго всматриваться в бездну, она начнёт всматриваться в тебя?

– Ну знакомо, – растерялась я от неожиданности, – И что?

– Замени слово “всматриваться” на слово “вслушиваться”.

– Ты тоже это слышал? – догадалась я, – И молчал?!

– А зачем про такое говорить? – ровно отозвался отец, – Мы всё равно вряд ли когда-нибудь узнаем об источнике этого звука. Нам он вреда не причинил и то ладно.

– Но что это может быть?

– Да что угодно. Это может быть что угодно, а значит и не должно нас беспокоить.

Я понимала, о чём хочет сказать отец. Вчера в палатке мы с Юсиком говорили о том же, просто другими словами. О том, что теперь, совсем как в давние-давние времена, всё, что находится за пределами нашей видимости, стало неизведанным и непознанным, как далёкие острова в океане, которые людям ещё только предстоит открыть. Или не предстоит. В любом случае острова эти не имеют значения до тех пор пока остаются не открытыми. Это острова Шрёдингера, они есть и в то же время их нет. Точно так же со всем остальным. За горизонтом, за пеленой тумана, за любым поворотом могут бродить огромные роботы или доисторические чудовища, но поскольку мы о них не знаем, они для нас и не существуют ровно до того момента, пока не появятся прямо перед нами.

Казалось бы, такие мысли должны пугать, но они напротив странным образом успокаивали, приносили облегчение. Может быть, потому что сужали для нас зону ответственности?

Меня мягко повлекло вбок – мы поворачивали. Посмотрев в окно, я увидела, что за ним уже нет загородного шоссе, вместо него тянется тихая улица с коттеджами и деревьями по обе её стороны.

– Объезжаем затор, – пояснил отец, перехватив мой вопросительный взгляд, – На съезде перед МКАДом огромная пробка из брошенных машин.

Конечно, ему было виднее, но на узкой улице я чувствовала себя в меньшей безопасности, чем на широком шестиполосном шоссе. Заросшие кустами обочины вплотную подступили к нашей колонне, которая теперь двигалась ещё медленнее, и я вдруг подумала, что надо было попросить у отца какое-нибудь оружие. Пусть самый завалящий пистолетик, но с ним я бы чувствовала себя увереннее.

Юсик тоже нервничал. Вертел головой, зыркая вперёд-назад, влево-вправо, словно фотографировал местность короткими быстрыми взглядами. И правильно, ведь будь я сама каким-нибудь грабителем, то скорее устроила бы засаду здесь, чем на открытом пространстве.

– Уже совсем недалеко, – успокоил отец, почувствовав мой страх, – Главное – перевалить за МКАД, а там уже ерунда останется.

И за МКАД мы перевалили, причём в прямом смысле этого слова. Ехали сначала по узким улицам и дворам, потом и вовсе безо всяких дорог через пустыри, кусты и газоны, петляли между деревьями и гаражами для того, чтобы в итоге, натужно ревя моторами, взобраться по крутому склону на широкое асфальтовое полотно, забитое неподвижными автомобилями, и, буквально растолкав их массивными капотами наших внедорожников, съехать по другую его сторону вниз. В Москву.

– Есть! – азартно ударил кулаком по рулю Муртазавр, – Я же говорил, что как колбаса в масле прокатимся! Тут после ремонта дороги отбойники ещё не поставили, я это место запомнил!

– Красавец, брат, – устало похвалил его отец, – Только не колбаса, а сыр.

– Какой сыр? – изумился бородач, видимо, уже успевший напрочь забыть свой недавний эмоциональный речевой оборот, и мы с Юсиком хихикнули.

А потом на приборной панели ожила и захрипела рация. Я ничегошеньки не разобрала в этом хрипе, но отец нахмурился и велел:

– Муртаза, езжай впереди всех теперь. По обочинам, по дворам, по головам, если надо! Здесь наверняка будут люди, возможно, много людей, но останавливаться нельзя, топи!

Я было хотела возмутиться отцовскому предложению ехать по головам, но тут Муртазавр втопил, и меня откинуло на спинку сиденья.

Заложив лихой вираж, мы обогнали идущую впереди машину (на этот раз я точно разглядела за тонированным стеклом прищуренный взгляд Георгия) вырулили на тротуар, и помчались по нему мимо застывшей на дороге пробки из брошенных автомобилей. К счастью, по головам ехать не пришлось, по эту сторону проезжей части тянулась промзона, и людей здесь либо не было, либо они прятались при нашем приближении. Зато были собаки, которые прятаться даже не думали. Пробегая по улице ленивой трусцой, с приоткрытыми пастями, с поднятыми флагами хвостов, они выглядели очень уверенно и явно чувствовали себя хозяевами положения. Их жёлтые глаза косили в нашу сторону, а зубастые ухмылки говорили: “Ваше время кончилось, люди. Сияющий Бог велит вам убираться под землю и оставить этот мир нам, четвероногим. Мы были до вас и мы будем после вас. Мы станем жить под небом из чистого звёздного хрусталя, которое вы уже не затмите своим искусственным светом, и которого вы больше никогда не увидите”

– Юля, мы почти на месте, – встревоженный голос отца вывел меня из оцепенения, больше похожего на сон наяву, – Тебе лучше принять успокоительное сейчас, тогда оно подействует до того, как мы спустимся в метро.

– Что? – я тряхнула головой, прогоняя из неё образ злорадных собачьих оскалов, и посмотрела на протянутую ко мне отцовскую ладонь, в которой белели два кругляша таблеток, – А, успокоительное… Как оно действует?

– Хорошо оно действует, – отец нетерпеливо потряс рукой, – Будешь невозмутима, как удав.

Я взяла таблетки, зачем-то понюхала их, но в рот не положила.

– Я стану сонной? Заторможенной?

– Дочь, мне их знающий человек посоветовал, и в обычной аптеке такие не купишь, так что пей смело.

Если отец думал, что эти слова убедят меня принять лекарство, то он ошибся. Да, я была почти в панике от перспективы снова оказаться в царстве Великого Червя, я очень боялась подземелья и царящей там темноты, но ещё больше боялась оказаться лицом к лицу со всем этим, не владея собой, возможно, даже не в полной мере осознавая происходящее. Мне жизненно необходима была хотя бы иллюзия контроля над ситуацией.

Аккуратно опустив таблетки во внутренний карман куртки, я извиняющимся тоном сказала:

– Потом, папа, ладно? Я выпью их, если почувствую что без этого никак, но сначала попробую справиться сама. Вдруг и не будет так уж страшно?

Отец хмыкнул и отвернулся, но я успела увидеть в его глазах что-то очень похожее на гордость. Ну да, такое решение могло ему понравиться, он ведь не знал, что оно тоже было проявлением страха.

– Трупы! – сказал впереди Юсик, и мы тут же забыли о таблетках.

Промзона осталась позади, и теперь наша колонна двигалась вдоль одинаковых серых многоэтажек. Всё ещё по тротуару, поскольку проезжая часть так и оставалась одной сплошной пробкой. На тротуаре валялись брошенные вещи, многие из которых были одеждой и обувью, словно здесь произошла давка или массовая драка, в которой люди падали и теряли предметы гардероба. Бампер внедорожника с треском отбросил в сторону детскую коляску, из неё вылетело что-то ярко-голубое с растопыренными ручками-ножками, и я едва не вскрикнула, прежде чем поняла, что это всего лишь пустой детский комбинезончик.

А вот то, что лежало дальше, одеждой уже не было. Несколько неподвижных человеческих тел распростёрлись у перекрёстка, где в блеске битого стекла замерли, уткнувшись друг в друга разбитыми капотами, два автомобиля: потёртый китайский кроссовер и полицейский УАЗ Патриот.

Вольно или невольно, но Муртаза замедлил скорость поравнявшись с мертвецами, и я успела разглядеть засохшие брызги крови на асфальте, восковые лица, и неестественно вывернутые конечности.

– Что здесь произошло? – дрогнувшим голосом спросил Юсик, и, к моему удивлению, ему ответил отец:

– Кто-то напал на полицейских. А может быть, это полицейские напали на кого-то. Какая теперь разница?

– Разницы и раньше не было, – буркнул в бороду Муртазавр, – Что бандиты, что менты – всё одно.

– А вот и живые! – воскликнула я почему-то радостным голосом, хотя повода для радости от встречи с другими людьми в нашей ситуации точно не было.

Те люди думали так же. Небольшая группа мужчин с рюкзаками замерла на другой стороне улицы, не сводя глаз с нашего, как я надеялась, устрашающего вида кортежа.

– Мало живых, – настороженно отозвался отец, – Очень мало для этого района. Куда все делись?

– Все у себя по квартирам сидят, – высказал своё мнение Муртазавр, – И правильно делают. Лучше сидеть, чем валяться, как эти…

Он мотнул бородой назад, на оставшиеся позади тела в брызгах крови, а я подняла глаза на окна проплывающих мимо многоэтажек. Сотни, тысячи окон! И теперь мне казалось, что я чувствую на своём лице щекочущие взгляды всех тех, кто из них смотрел. Взгляды людей, оставшихся в своих холодных обесточенных квартирах, людей, непонятно чего выжидающих, непонятно на что надеющихся. Тех, кого не ждали оплаченные места в подземном городе Судного дня, кто не попал в ту долю процента счастливчиков, которые смогут в тепле и безопасности переждать приступ божьего гнева, чтобы потом подняться из-под земли и попытаться начать всё заново. Чем же мы заслужили такую привилегию? И заслужили ли?

Словно в ответ на эту мысль вдруг смолко успокаивающее урчание мотора, погасли огоньки на приборной панели, в салоне наступила странная, какая-то подводная тишина, и, сбрасывая скорость, наша машина начала съезжать с тротуара на газон.

– Муртаза? – встревоженно окликнул отец, и бородач оглянулся на него с незнакомым, совершенно не свойственным ему выражением беспомощности во взгляде.

– Мы заглохли, Шура. Мы… – он остановил внедорожник, не дав ему упереться капотом в фонарный столб, и развёл руками, – Всё просто вырубилось!

Я оглянулась назад, уже догадываясь что увижу. Все следующие за нами автомобили тоже тормозили, забирая кто влево, кто вправо, словно их водители вдруг ослепли. Ослепли…

– Это Солнце, папа.

– Никогда такого не видел, – всё с тем же беспомощным видом пробормотал Муртозавр, – Тачка просто… умерла.

Конечно, умерла. Одна из приливных волн солнечного ветра только что беззвучно прокатилась над нами и сквозь нас. Мы, люди, этого даже не почувствовали, а вот сложная электронная начинка автомобилей сгорела. Мгновенно и необратимо.

Ожила рация, и на этот раз в её надсадном хрипе никто из нас не сумел разобрать ни слова.

– По ходу, связи тоже кирдык, – мрачно подытожил Муртазавр, слушая безобразное электронное скрежетание, которое вдруг оборвалось пронзительным писком.

Отец повернулся ко мне.

– Дочь, есть смысл пытаться завестись?

– Нет! – отрезала я и вдруг почувствовала дурацкую надежду на то, что наш спуск в метро теперь не состоится. Что-то подобное испытывала в детстве при первых признаках простуды, когда надеялась, сославшись на них пропустить учебный день в гимназии.

– Значит, дальше пешком, – вздохнул отец, развеяв мои инфантильные чаяния, – Но мы и так почти на месте, можно сказать, приехали. До метро осталась пара кварталов.

Он замолчал, и все продолжили сидеть без движения, хотя уже не было никакого смысла оставаться в навсегда остановившейся машине. Но,, наверно, каждому из нас было трудно решиться первым покинуть уютный салон, создающий иллюзию безопасности.

Сзади раздались хлопки дверей. Охранники с растерянным видом выбирались из автомобилей, многие нервно сжимали в руках оружие. При виде их, Муртазавр мгновенно вернул себе привычный решительный вид, воинственно вздёрнул бороду, и выскочил из машины, как чёртик из табакерки. Юсик оглянулся на меня и поспешил за дядюшкой. Мы с отцом остались вдвоём, и тогда он позволил себе проявление слабости. Придвинулся ко мне, обнял, на миг зарылся лицом в мои растрёпанные кудряшки, и я почувствовала в его дыхании запах страха. Но ни на миг не усомнилась, что страх этот – только за меня.

– Твоего кресла нет, Юлька. Но я вчера смастерил кое-что, чтобы мне было удобнее тебя нести.

С этими словами родитель покинул машину, обошёл её, и открыл дверцу с моей стороны. Снаружи сильно пахло гарью, гораздо сильнее чем это ощущалось у нашего дома. И стояла пугающая, совершенно неестественная для такого большого города тишина.

– Вот, – отец достал из багажника и продемонстрировал мне сложную на вид конструкцию из нескольких скреплённых друг с другом ремней, – Что-то вроде седла, ага? С его помощью я смогу нести тебя за плечами, так нам обоим будет удобнее. Давай-ка попробуем. Муртаза!

Таджик оставил своих подчинённых, которым что-то в втолковывал, и поспешил к нам. За ним хвостом следовал Юсик. Оба уже забросили за спины рюкзаки и вооружились. У Юсика на поясе виднелась кобура с торчащей из неё рукояткой пистолета, а Муртазавр повесил на плечо короткий автомат из тех, с которыми ходят по городу полицейские.

– Ну-ка! – отец уже влез в “седло” застегнул его ремни у себя на груди и теперь повернулся спиной ко мне, вплотную придвинувшись к раскрытой дверце автомобиля, – Сможешь сама забраться? Муртаза, помоги ей, если понадобится.

– Я помогу! – Юсик опередил дядюшку и приподнял меня над сидением так, чтобы я смогла ухватиться за отцовские плечи и сунуть культи в подготовленные для них ременные петли.

– Подгоните там по размеру! – командовал отец, – Юль, ты говори чтобы тебе нигде не тёрло и не давило! Ну как, нормально?

Я поёрзала в импровизированной упряжи. Конечно, идеально не было, вес распределялся неравномерно, приходилось держать в напряжении спину, чтобы не заваливаться назад, но когда я обняла отца за шею, стало гораздо удобнее. А ещё мне понравилось, что мои губы оказались совсем рядом с его ухом, что давало нам возможность общаться так, чтобы больше этого никто не услышал.

– Нормально! А как же наши вещи?

Оказалось, что отец предусмотрел и это.

– У нас с Муртазой один рюкзак на двоих, будем его и тебя нести по очереди. А ты свой надеть можешь, не думаю, что он много веса добавит.

– Я могу понести Юлин рюкзак! – снова вызвался Юсик, и дядюшка глянул на него неласково, зато отец ответил вполне добродушно:

– Ну неси, рыцарь. Если, конечно, Юля не против.

Я не была против, хоть и не хотела нагружать Юсика лишней тяжестью, но удерживаться на отцовской спине даже при поддержке ремней и без того стоило мне усилий. Не хватало ещё чтобы я начала с неё сползать, ныть, и тем самым всех задерживать.

Но какое-то время мы всё равно потратили на то, чтобы Юсик при помощи Муртазы сумел взвалить на себя дополнительную ношу, не утратив при этом возможности в случае чего выхватить оружие. Я снова подумала о том, чтобы попросить у отца какой-нибудь пистолет и прицепить его на пояс, но решила сделать это позже, в более удобный момент. А сейчас все и так ждали только нас. Стояли полукругом, смотрели, и от генерируемого ими в пространство нетерпения хотелось провалиться сквозь землю.

– Двигаем! – сказал отец, когда сборы, наконец, завершились, а Муртазавр с готовностью рявкнул:

– Марат, Абдулла, Игорь, Валера, Стас, идёте впереди со мной! Гошан, Вахид, Серый и Жека, по бокам! Остальные замыкают! Не толпиться, но и не растягиваться! И чтобы в оба!

Своего племянника он не назвал, и Юсик остался рядом со мной и отцом, чему я была очень рада. А вот чему не рада, так это тому, что Георгий пристроился слева от нас и мне постоянно казалось, что я чувствую щекой косящий взгляд его льдисто-голубых глаз.

Так мы и двинулись по улице, образовав довольно длинную процессию, в середине которой оказались мы с отцом, не то как самая уязвимая, не то как самая ценная часть группы. Наверно, всё-таки последнее, учитывая то, что именно мы являлись для всех остальных ключом от дверей в подземный город – единственное сейчас безопасное место, сохранившее блага цивилизации.

Семь громоздких внедорожников остались стоять на тротуаре за нашими спинами. Я оглянулась на них только один раз и поспешила отвернуться, потому что глаза вдруг защипало от подступивших слёз – такими неожиданно беззащитными показались мне эти брошенные автомобили! Их распахнутые дверцы напоминали руки, умоляюще протянутые нам вслед. Тогда, чтобы прогнать грустные мысли и быть хоть чем-то полезной остальным, я решила взять на себя обязанности часового и начать внимательнейшим образом наблюдать за окрестностями, ведь мне единственной из всех не нужно было отвлекаться даже на то, чтобы двигать ногами.

Группа мужчин, которую мы недавно заметили, уже исчезла, но это вовсе не означало, что мы здесь одни. Люди были. Людей просто не могло не быть среди плотной многоэтажной застройки, рядом с одной из станций московского метрополитена. И царящая вокруг обманчивая пустота этого не опровергала, но давала возможность предположить, что наша процессия выглядит достаточно грозно для того, чтобы любой её увидевший, предпочёл остаться незамеченным. Наверняка ведь за минувшие дни большинство горожан уже успело понять, чем чреваты встречи с такими вот вооруженными группами.

Но при этом за нами наблюдали, это я знала точно. Наблюдали из-за углов, из-за застывших на проезжей части машин, из многочисленных окон, из темноты приоткрытых подъездов. А все подъезды, которые попадались мне на глаза, были открыты, что выглядело непривычно и даже зловеще до тех пор, пока я не поняла, что просто с отключением электричества размагнитились и перестали работать дверные доводчики.

А метро и правда оказалось совсем рядом. Не скажу точно, сколько времени мы двигались по некогда оживлённой улице, мимо разбитых витрин и ставшей никому не нужной рекламной пестроты, но красную букву “М” впереди я увидела даже до того, как ремни изобретённого отцом импровизированного седла начали причинять мне заметное неудобство. И что-то там было неправильно под этой буквой, что-то вызвало тревогу даже на том расстоянии, на котором и разглядеть ещё ничего толком не получалось.

– Папа, метро! Но оно…

Я не успела договорить. Шагающий во главе нашей группы Муртазавр вдруг резко поднял вверх правую руку, и все остановились.

– Вход разрушен, что ли… – растерянно начал было чей-то голос, но на него шикнули. А зоркий Юсик, который даже в условиях подмосковного светового загрязнения невооружённым глазом видел на ночном небе звёзды пятой величины, приподнялся на цыпочки и сказал:

– Вход не разрушен. Он сгорел.

Теперь и я видела траурную черноту пепелища там, где полагалось быть блеску стекла и металла.

– Это что же, здесь нам в метро не попасть? Надо идти к другой станции? – спросили сзади и мне показалось, что я узнала голос рыжего охранника. Того самого, что на пару с Георгием получал от Муртазавра люлей в столовой нашего дома.

– Да с чего бы? – ответили ему, – Дырка-то под землю не сгорела.

– Там не только пожар был, – снова сказал Юсик, чьи глаза уже слезились, так пристально он всматривался в конец улицы, где над замершим потоком автомобилей висела, как мираж, красная “М”, – Там перед входом ещё…

– Подойдём ближе! – перебил его отец, и все снова двинулись вперёд, медленно и напряжённо. Но прошло не меньше трёх минут, прежде чем и мне удалось разглядеть то, что увидел Юсик.

Вестибюль метро, ранее бывший стеклянным и прозрачным, совсем как купол покинутой мною обсерватории, теперь представлял из себя обугленную металлическую конструкцию с зияющим провалом там, где полагалось быть дверям. И перед этим провалом виднелось что-то похожее на сваленную в кучу одежду. Мой испуганный взгляд выхватывал из этой кучи то рваный рукав, то торчащий ботинок, то синюю джинсовую ткань в тёмных пятнах, то…

– Папа… – я бессознательно впилась скрюченными пальцами в отцовские плечи, и он дёрнул мышцами спины.

– Тише, дочь. Я вижу.

– Там тоже мёртвые! Целая… целая гора!

– Тише, говорю. Не смотри на них. Муртаза! Возьми нескольких ребят, и сходите проверьте что там.

А когда группа из отобранных Муртазавром десятка человек двинулась дальше по улице, отец попросил Юсика помочь мне спуститься с его спины, что было очень кстати. Ременные петли ощутимо врезались в тело, и спину уже ломило от напряжения, так что я с большим облегчением расположилась на прошлогодней траве газона, куда меня опустил Юсик. Трава была холодной и колючей, но я надеялась, что долго ждать не придётся, ведь сгоревшая станция метро уже совсем рядом, а наши до зубов вооружённые охранники во главе с Муртазой как раз приближаются к ней. Приближаются, осматриваются, обходят вокруг сваленных в кучу тел перед обугленным входом, и… по-одному исчезают внутри.

– Папа…

– Всё нормально, они только проверят, свободна ли дорога.

Я посмотрела на Юсика и увидела, что он кусает побелевшие губы, явно переживая за своего пропавшего из виду дядю. Остальные, те, кто остался с нами, тоже выглядели напряжёнными до предела, стояли в одинаковых позах, подавшись вперёд, будто сторожевые псы, учуявшие чужака на своей территории, и явно ничего хорошего не ждали. А как можно было ожидать чего-то хорошего, глядя на эту груду мёртвых человеческих тел?

Потянулись томительные минуты бездействия. Зловещая тишина висела над утренней Москвой вперемешку с дымом близких и далёких пожаров. Чтобы хоть как-то скоротать время я стала прислушиваться к себе, но вчерашнего страха перед неизбежным спуском под землю не обнаружила. Не обнаружила вообще каких либо ярких эмоций. Разве что удручали по-прежнему висящие над головой постылые тучи, из-за которых, даже несмотря на переходящее в день утро, казалось будто вокруг сгущаются вечерние сумерки. Неужели мне суждено уйти в темноту, так и не увидев глубокого голубого неба, не попрощавшись с ним?

Раздались выстрелы.

Очень далёкие, приглушённые расстоянием и толщей земли, но в тишине затаившегося мегаполиса они всё-таки были нами услышаны. Меня тряхнуло нервным ознобом с головы до ног, а вот остальные, включая отца и Юсика, даже не вздрогнули, будто ждали именно этих звуков.

– Папа… – жалобно позвала я, пытаясь приподняться на культях, чтобы дальше видеть. Как же мне сейчас не хватало моего кресла на колёсах, оставшегося стоять на асфальте подъездной дорожки у ворот нашего опустевшего дома! Я словно второй раз лишилась ног, но осознала это только сейчас, посреди одной из московских улиц, сидя на сухой прошлогодней траве посреди газона, который грядущим летом вряд ли кто-то подстрижёт.

– Всё нормально, Юля, – отцовская ладонь легла мне на плечо, – Сейчас Муртаза с ребятами расчистят дорогу, и мы тоже спустимся вниз.

Расчистят дорогу. Это прозвучало так буднично, будто речь шла об уборке снега, а не о…

Я посмотрела на Юсика, но он не сводил взгляда с того, что ещё совсем недавно было стеклянным вестибюлем метро, а теперь напоминало скорее спуск в преисподнюю. И спустя ещё одну чудовищно долгую минуту, в течение которой до нас продолжали всё реже и реже доноситься выстрелы, там показалась человеческая фигура с закинутым на плечо автоматом. Фигура, встопоршив чёрную бороду, призывно махнула рукой, и Юсик испустил долгий вздох облегчения.

– Парень, помоги Юле забраться мне на спину, – попросил его отец, тоже заметно расслабившись, – Кажется, порядок.

Вдвоём они уже почти привычно закрепили меня в ременном седле, я обхватила руками отцовскую шею, и все мы двинулись к станции метро, к ждущему нас возле сгоревшего вестибюля Муртазавру. Очень не хотелось видеть приближающиеся с каждым шагом сваленные друг на друга тела, поэтому мой взгляд блуждал по сторонам. И в этом даже был смысл, ведь никогда не знаешь, откуда может появиться опасность.

Опасность не появилась. Мы без приключений достигли сгоревшего вестибюля, где к Муртазавру уже присоединились остальные мужчины, успевшие подняться из темноты неработающего больше метрополитена. Они стояли, закинув оружие кто на плечо, кто за спину, и выглядели чем-то очень довольными, но их расслабленные позы и широкие улыбки не обманули меня. Это были уже почти волки, в них осталось совсем мало человеческого.

– Всё путём, Шурави, – отрапортовал Муртаза, – Там не так много людей оказалось, да и вооружены они были кое-как. Зато понтов!

Он презрительно фыркнул, а мне захотелось зажать уши и зажмурить глаза. Тогда, может, получилось бы представить, что всё это, – и подёрнутая дымом пожарищ замолчавшая Москва, и груда мёртвых тел, небрежно сваленных друг на друга, и недавняя стрельба под землёй (ведь я и до слов Муртазы прекрасно знала, что она означает!) – всего лишь сон. Просто очередной кошмар, один из тех, что время от времени возвращаются ко мне эхом из бесконечного чёрного туннеля.

Но зажмуриться не получилось, потому что отец уже нёс меня сквозь обугленный дверной проём и под его ногами хрустели осколки битого стекла. Я в последний раз обернулась на обложенное серыми тучами небо, на бесконечную пробку мёртвых автомобилей, тянущуюся по улице в обе стороны куда хватало взгляда, на дома с сиротливо распахнутыми подъездами. Заметила в одном из таких подъездов суетливое движение, как будто кто-то быстро высунулся наружу и тут же спрятался обратно, боясь быть замеченным. Но это уже не имело значения, потому что мы уходили. Уходили из человеческого мира в царство Великого Червя.

Внутри сгоревшей коробки бывшего вестибюля гарью пахло так, что у меня запершило в горле. Толстым слоем копоти и пепла были покрыты турникеты, автоматы продажи проездных билетов, вещи, в беспорядке разбросанные на полу. Вещей здесь было много, но мусором они не выглядели. Чьи-то сумки и рюкзаки, предметы одежды, недопитые бутылки с водой… опрокинутая детская коляска под рамкой металлоискателя. Люди бежали в метро с вещами и с детьми, возможно, в панике, в давке, теряя то, что взяли с собой. Такой сценарий произошедших здесь событий был, несомненно, ужасен, но я решила придерживаться его, потому что иной вариант, тот, который объяснял трупы у входа и пожар в вестибюле, пугал меня меня гораздо больше.

– За эту станцию война была, что ли? – шёпотом спросил Юсик о том, о чём спрашивать для нашего же душевного спокойствия не следовало. Я даже хотела шикнуть на него, но не успела.

– Ага! – радостно отозвался Георгий (и кто бы сомневался что это будет он!), – Сначала в метро тупо кто попало набился и сидели там, тряслись. Потом уже пришли другие, гораздо лучше организованные. Выкинули первых, устроили на станции свой лагерь. Но бумеранг им прилетел-таки.

– Сколько их там было? – спросил отец, и мне снова захотелось зажать уши.

– Человек тридцать или поболе, – ответил за Георгия другой охранник. Высокий, худой, он был абсолютно седым и почти всегда молчал, – Но с огнестрелом только четверо. Они и стрелять начали. Вместо приветствия.

– Ну! – опять встрял Георгий, – Мы-то просто пройти хотели, на кой хрен нам сдалась их станция, а они сразу за стволы! Вот и получили.

– Это были мародёры? – спросил Юсик, как мне показалось не из искреннего интереса, а чтобы я услышала, что погибли отнюдь не невинные люди, – Это они убили всех тех, кто лежит у входа?

– Думаю, да, – кивнул седой, – Может, это было такое предупреждение для всех, чтобы не совались, что эта станция занята.

– У них там целый склад, – робко заметил рыжий охранник, который старался держаться поближе к Георгию после того, как их на пару отметелил Муртазавр, – Наверно, магазины чистили, квартиры…

– Ну и земля им стекловатой, – буркнул отец, останавливаясь перед неподвижной лентой эскалатора.

А уводила она во тьму.

Серый свет пасмурного дня, проникающий снаружи, ложился на ступени и слабел, спускаясь по ним вниз, чтобы наконец раствориться в непроницаемой черноте. В которой скоро бесследно растворимся и мы. Как можно было решиться на это безумие?

Отец поднял руки и я увидела, что он натягивает на голову ремешок уже знакомого мне налобного фонаря. Юсик и Муртазавр последовали его примеру, у некоторых охранников фонари оказались прикручены прямо к стволам их автоматов, и таким образом без личного источника света осталась только я. Хотела сказать об этом, но вспомнила, какое зрелище поджидает нас внизу и решила, что пока обойдусь и так.

Отец сделал шаг вперёд, и мы стали опускаться в чёрный колодец эскалатора, как тонущие люди в бездонную пучину. Ступени подо мной проплывали назад и вверх, туда, где кружок пасмурного дневного света становился всё дальше и меньше. На ступенях тоже попадались потерянные вещи и просто мусор. Чья-то кепка, скомканный лист бумаги, пакет из-под чипсов, кофейный стаканчик, красная туфелька на тонком каблучке… Увидев туфельку, я торопливо отвела глаза, чтобы не думать о том, что стало с её хозяйкой. Плохую же обувь она в тот день выбрала. Лично мне так никогда и не довелось походить на каблуках, но не думаю, что я стала бы их фанаткой. Никогда не понимала зачем усложнять себе жизнь неудобной одеждой и обувью?

Отец шёл сразу за Муртазой, а перед ним двигались ещё человек десять, которые загораживали мне обзор, поэтому о том, что наш спуск закончен, я узнала только когда вдруг оборвались тянущиеся по обе стороны от меня поручни эскалатора, а его полотно сменилось плиткой.

– Юля, закрой глаза! – велел отец, но опоздал, потому что в мечущихся лучах двух десятков фонарей я уже увидела разбросанные по станции тела. Лежали они неуклюже, в каких-то неправильных позах, как будто были тряпичными куклами, внезапно брошенными кукловодом в самый разгар кукольного представления. На одежде кукол виднелись рваные отверстия, вокруг которых расплывались пятна чего-то вязкого и густого. Конечно, это была кровь, но на кровь она почему-то не походила, напоминала скорее застывший битум.

Все убитые оказались молодыми мужчинами. Рядом с некоторыми виднелись куски арматуры, монтировки, и прочее, видимо, служившие им оружием, с которым они напали на Муртазавра и его бойцов. Большая ошибка.

– Может, стоит пошариться тут? – предложил кто-то из идущих впереди, – Можно много полезного найти. Жмурики сюда до хрена чего стащить успели!

Действительно, успели. Вдоль обеих пустых платформ громоздились коробки и ящики с консервами, крупами, снеками, водой и алкоголем. Поверх них была кучами свалена одежда, как летняя, так и зимняя. Тут же виднелась разнообразная техника, в основном телевизоры и компьютеры, но заметила я также пару стиральных машин, ноутбуки, игровые приставки, и даже холодильник. Не то мародёров настолько обуяла жадность, не то они одурели от вседозволенности, но, как сороки, тащили в своё гнездо всё подряд. Ну серьёзно, зачем нужна бытовая техника на обесточенной, погруженной во тьму станции метро? Может, они хотели запитать её от бензогенератора и пользоваться прямо здесь? Или рассчитывали когда-нибудь всё это продать? Теперь уже не спросишь…

– Вот же хапуги, да? – шепнул рядом Юсик, с которым мы, как обычно, мыслили в одном направлении, – А на тот свет с собой ничего и не забрали…

– Некогда шариться! – отверг Муртазавр прозвучавшее ранее предложение, – Да и на кой нам это барахло? В убежище будет всё необходимое.

Мертвецы остались позади, украденные ими при жизни вещи, тоже. Теперь по обе стороны от нас тянулась пустая платформа, обрывающаяся в чёрные провалы туннеля. Тогда я и почувствовала первые симптомы надвигающегося приступа клаустрофобии. Дыхание стало прерывистым, сердце забилось беспорядочно, как пойманная птица о прутья клетки. Отец почувствовал это, остановился.

– Таблетку выпьешь? Дать воды?

Желание ответить утвердительно было велико, но я нашла в себе силы покачать головой.

– Пока не надо.

И думала, что отец попробует уговорить меня всё-таки принять лекарство, возможно, даже рассердится на моё упрямство, но он неожиданно согласился:

– Правильно, потерпи немного. В экстремальных условиях организм человека мобилизует скрытые ресурсы, по себе знаю. И может быть, именно экстремальных условий тебе всегда и не хватало для того, чтобы победить свой страх.

В его словах был смысл. Ведь и впрямь легко страдать от давящего ощущения сжимающихся вокруг тебя стен, зная, что в любой момент можно выйти в сад или подняться под прозрачный купол обсерватории, а что делать здесь и сейчас, под многотонной толщей земли, в кромешной темноте? И кто знает, вдруг именно это заставит мою фобию капитулировать, просто потому что ни у неё, ни у меня не будет иного выбора?

– Нам туда, Шурави, – сказал Муртаза и продемонстрировал отцу тускло светящийся экран своего телефона-кирпича с развёрнутой на нём картой московского метрополитена.

Надо же, наш неглубокий и прямой, как единственная извилина Муртазавр, с его сугубо житейским складом ума сумел сделать то, что не удалось мне, возомнившей себя солнечных дел знатоком. Уберечь свой смартфон в условиях непрерывно бушующей вокруг нас электромагнитной бури. Моё почтение.

– Идём! – велел отец, и все мы направились к правому краю платформы, за которым, словно разверстая пасть чудовища, непроницаемой чернотой зиял вход в тоннель.

Я зажмурилась и в такт шаркающим вокруг меня шагам стала отсчитывать по четыре секунды на каждый вдох и выдох. Не открыла глаз даже тогда, когда поняла по звукам, что мужчины один за другим начали спрыгивать вниз, на рельсы, только сказала:

– Папа, ты не прыгай, там лестница должна быть, у самой стены.

Мой совет был услышан, и мы воспользовались лестницей. Я боялась, что отцу будет трудно спуститься по ней со мной на спине, но он словно и не заметил лишнего веса, а вот мне пришлось приложить усилия, чтобы удержаться в своём импровизированном седле.

Полукруглый свод тоннеля надвинулся, поглотил нас, свет фонарей отразился от близких стен и темноты стало даже меньше, чем на станции, но я этим не обманулась и обречённо ждала первых признаков удушья и ледяных тисков ужаса. Даже заранее сунула руку под куртку, ближе к внутреннему карману, в котором лежали таблетки, чтобы суметь одним движением отправить их в рот до того, как потеряю контроль над собой.

Один, два, три, четыре – вдох.

Один, два, три, четыре – выдох.

Дышать. Просто дышать и ни о чём не думать. Не думать о тысячах тонн земной породы над головой. Не думать о спрессованной темноте за пределами действия наших фонарей. Не думать о километрах извилистых тоннелей впереди. Не думать о тёмных станциях, полных не то затаившихся там людей, не то их мёртвых тел. И ни в коем случае не думать о том, кто или что ещё может скрываться здесь, в царстве Великого червя, где единственным действующим законом является его чёрная воля.

А ещё изо всех сил надеяться, что в словах отца про скрытые резервы организма, которые мобилизуются в экстремальных ситуациях, окажется даже больше смысла, чем он сам в них вкладывал.

Мы шли вперёд, всё глубже в кишку тоннеля и звук шагов вокруг меня изменился, его больше не отражало эхо гулкого пространства станции. Теперь шаги моих спутников звучали глухо, вязли в тесноте низкого потолка и близких стен. В этом было что-то зловещее, и, наверно, так показалось не только мне, потому что наши молчаливые обычно охранники, вдруг захотели поболтать.

– А кто-нибудь читал книжку про метро после ядерной войны? Забыл автора. По ней ещё игры есть, – раздался в темноте голос, в котором я с удивлением узнала Георгия. Вот уж не думала что он читает книги, да ещё те же, что и я!

Ему отозвались несколько голосов, утверждающих, что читали, что играли, что не читали, но играли, а кто-то даже фильм видел, правда непонятно какой.

– Там похоже на нас сейчас, ага? – продолжал Георгий, ободрённый поддержкой, – Тоже люди ходили по тоннелям между станциями.

– Не совсем похоже, – возразил кто-то, – В книге же кроме выживача ещё мистика есть. Про всякую потустороннюю хню, которая в тоннелях водилась.Так что не надо бы про такое сейчас, ещё накликаем.

Раздались смешки.

– Ты суеверный что ли, Геныч? – спросили из темноты с явно преувеличенной бравадой в голосе, – Нечисти боишься?

– Зря ржёте, – спокойно заметил седой охранник, который шагал впереди вместе с Муртазой, и сейчас обернулся через плечо, – Нечисть или нет, а бывает всякое. Вы просто молодые ещё, не сталкивались. А оно бывает.

Почему-то эти слова не напугали меня ещё больше, как можно было бы ожидать, а напротив – приободрили. Было нечто утешающее в том, что бояться непонятно чего свойственно не только мне. Я даже осмелилась приостановить свой мысленный счёт до четырёх и оглядеться по сторонам. Но смотреть оказалось особо не на что. Слева и справа тянулись увитые кабелями стены туннеля. Внизу, отражая свет фонарей, блестели и убегали назад рельсы. Впереди всё тонуло во тьме. Подземную тишину нарушали только глухие звуки наших шагов, а воздух был сух и наполнен своеобразным запахом метро, который ни с чем не спутаешь.

– А правда, что в метро водятся крысы, размером с собаку? – опасливо спросил кто-то, и вокруг снова раздались смешки.

– Забыл сказать, что это слепые крысы альбиносы!

– И что бы они тут жрали, такие здоровые? Крысы не водятся там, где поживиться нечем.

– Байки про крыс я ещё в детстве слышал, и уже тогда в них не верил.

– А про поезд-призрак?

– Это который в тоннеле пропал?

– Как это пропал?

– Да есть такая страшилка, типа в советские времена целый состав с пассажирами ушёл в тоннель, да так из него никогда и не вышел. И теперь его бывает видят в метро по ночам. Он появляется на станциях, но садиться в него нельзя, а то хана.

– У меня кореш в метро работал, он мне про этот поезд рассказывал! И говорил, будто реально бывает так, что по ночам, перед самым закрытием, в тоннелях срабатывает автоматика, как будто состав идёт. А по факту ничего нет.

– А вот я другое слышал. Что была авария, в тоннеле сошёл с рельс и разбился поезд, погибли люди, но это всё засекретили, как в Союзе бывало. А потом призрак этого поезда стал ездить по Кольцевой линии и прибывать на станции с мертвецами внутри. Только он двери никогда не открывает, чтобы не выпустить души погибших.

Я уже с минуту беспокойно ёрзала на отцовской спине, не решаясь вмешаться в разговор, но услышав про мертвецов и души, уже не выдержала и громко сказала:

– Да нет никакого поезда-призрака! Просто по линиям прогоняют транзитом составы из депо в депо. Пустые. Иногда они останавливаются на станциях, но двери не открывают. Делается это обычно по ночам перед самым закрытием метро, вот поздние пассажиры их видят и придумывают всякое.

Вокруг воцарилась изумлённая тишина, словно сам факт наличия у меня разговорного навыка потряс всех до глубины души. Подумалось даже, что мне никто не ответит, что все дружно сделают вид, будто ничего и не слышали, но тут Георгий, присвистнув, весело спросил:

– Ого, Юлёк! Ты-то откуда это знаешь?

Я почувствовала как напряглись отцовские плечи, и испугалась, что сейчас он что-нибудь скажет. Например велит Георгию заткнуться и не сметь обращаться к его дочери в таком тоне. Что Георгий ответит. И что тогда случится то, о чём предупреждал Юсик, когда говорил про волков в человеческом обличье.

Но отец промолчал. Промолчала и я. Не рассказывать же противному Гошану о том, как давным-давно, когда деревья были большими, а я ходила на своих ногах, всё связанное с метро вызывало у меня неуёмный интерес. Что я изучала его историю, его устройство, и его многочисленные легенды, среди которых байка о поезде-призраке была далеко не самой жуткой.

– Да, конечно, лажа это! – неожиданно поддержал мои слова седой охранник, – В Москве и мои родители всю жизнь прожили, и дед с бабкой, но никогда не слышали, чтобы в метро пропал или разбился целый поезд. Такое не скроешь.

– В совке ещё не то скрывали! – заспорил кто-то, кому, видимо, как агенту Малдеру из “Секретных материалов”, очень хотелось верить, – Вот, например…

Что именно он собирался привести в пример, никто так никогда и не узнал, потому что в этот момент где-то далеко впереди зародился и начал нарастать низкий утробный звук, больше всего напоминающий чей-то хриплый выдох. Словно сам туннель вдруг шумно дохнул в нашу сторону. Мне даже показалось, что лёгкие короткие кудряшки на моих висках шевельнулись от этого зловещего дуновения.

Все остановились.

Молчание длилось несколько напряжённых секунд, прежде чем кто-то из впереди идущих растерянно спросил в пустоту:

– Чё это, мать твою?

Ему никто не ответил. Никто не знал, что это, никто и не мог знать. Никто, кроме меня. А я знала, я прекрасно знала, что, а точнее кто, затаился там впереди, в темноте тоннеля.

Великий Червь.

Это Великий Червь жадно вдохнул, а затем выдохнул сухой воздух подземелья, учуяв в нём наш запах. Мой запах. Он узнал его и теперь ждёт нас, чтобы завершить то, что не довёл до конца пять лет назад.

Наверно, сердце у меня заколотилось так, что отец почувствовал это сквозь двойной слой нашей одежды и встревоженно повернул голову, пытаясь поймать мой расфокусированный взгляд.

– Юля?

Один, два, три, четыре, вдох.

Один, два, три, четыре, выдох.

– Всё нормально, папа.

Удивительно, но голос меня послушался, он даже не прозвучал слишком сдавленно или хрипло. Морщины на лбу отца немного разгладились, он снова стал смотреть вперёд, туда же, куда смотрели и остальные, не смея двинуться дальше.

– Это воздушная тяга, – неуверенно озвучил своё предположение рыжий охранник, – Такое в шахтах бывает. Сквозняк…

– Никогда в метро ничего подобного не слышал! – нервно отозвались ему в ответ.

– Так в метро и без того очень шумно всегда… было. А теперь тишина, вот и стало слышно ветер, – привёл кто-то объяснение достаточно правдоподобное для того, чтобы убедить остальных продолжить путь. Вот только разговаривать о загадках и легендах московского метрополитена желающих больше не нашлось, поэтому дальше мы двинулись в тишине.

Зловещий звук не повторялся и постепенно все расслабились, пошли легче, быстрее, явно полагая что не стоит восемнадцати вооружённым мужикам бояться гуляющих по тоннелям сквозняков. Но я-то знала, что Великий Червь просто затаился до поры, до времени, и мы приближаемся к нему с каждым шагом. Но разве у нас был выбор?

А спустя ещё несколько минут тишины вдалеке забрезжил свет. Я заметила его первой потому что, в отличие от своих спутников, смотрела не себе под ноги, а поверх голов остальных.

– Там кто-то есть!

Все снова остановились.

– Гасите фонари! – страшным шёпотом скомандовал Муртазавр, и через секунду мы оказались в полной темноте. В полной, если не считать очень слабого желтоватого света где-то далеко впереди.

– Станция, – буднично сообщил отец, – Мы прошли один перегон. Муртаза, сходите вперёд, гляньте.

Группа мужчин, как и в прошлый раз отделилась от нас, причём сделала это совершенно бесшумно, я больше не слышала шаркающих шагов, к звуку которых успела привыкнуть. А отец, решив воспользоваться передышкой, с помощью Юсика ссадил меня со своей спины на рельс, и сам со вздохом облегчения сел рядом. Юсик остался стоять, вытянувшись напряжённой струной, а я закрыла глаза и со страхом ждала новой стрельбы, но слышала только звук собственного дыхания, да какие-то шорохи в глубине тоннеля там, откуда мы пришли, о происхождении которых думать не хотелось.

Выстрелы так и не прозвучали, зато скоро мы увидели приближающиеся лучи фонарей и поняли, что наша разведывательная группа возвращается открыто, уже не от кого не таясь. А это значит…

– Можно идти! – издалека сообщил Муртазавр, – На станции есть гражданские, но они без оружия и проблем не хотят. Так что мы просто пройдём мимо.

И сначала мы действительно просто шли мимо. Мимо тёмной станции, мимо замерших на её платформе мужчин и женщин, стариков и детей, в полной тишине провожающих нас затравленными, глубоко запавшими глазами. Их фигуры были так неподвижны, что походили на мираж, на безмолвных призраков, на тени пассажиров, когда-то буднично ожидающих здесь прибытия поезда.

Но всё-таки они были не тенями и не призраками, а живыми людьми, доведёнными до отчаяния. И они видели нашу экипировку, наш камуфляж, широкие плечи и уверенные взгляды. Они делали выводы. И, может быть, не будь здесь меня, всё прошло бы намного спокойнее, но вид увечной девушки, которую опекает и защищает группа вооружённых мужчин, больше всего похожих на отряд военных или полицейских, вселил в этих людей надежду на то, что они тоже могут просить о помощи.

Или потребовать её.

Какая-то женщина отделилась от толпы и приблизилась к краю платформы. Она что-то прижимала к груди, и когда сразу несколько фонарных лучей скрестились на её сгорбленной фигуре, стало видно, что это ребёнок, не старше одного года. Он не спал, но и не плакал, а смотрел на нас печальными глазами, в которых читалось недетское понимание происходящего.

– Куда вы идёте? – спросила женщина громким плачущим голосом, – Вы ведь знаете, куда нужно идти? Возьмите нас с собой!

Она сделала ещё один шаг вперёд, согнула колени, будто собираясь прыгнуть с платформы на рельсовое полотно, и тогда кто-то из наших охранников, на тот момент оказавшийся к ней ближе всех, рявкнул:

– Назад!

Женщина не прыгнула, но вряд ли послушавшись этого окрика, скорее побоявшись за ребёнка. Её голос сорвался в рыдания:

– Пожалуйста! Мы здесь уже несколько дней, у нас больше нет еды! Мы хотели подняться наверх, но там везде мёртвые люди! Скажите хотя бы, что там происходит!

Следом за женщиной от толпы отделился истощённый и на вид серьёзно больной мужчина. Его голова мелко тряслась, а худые руки, свободно болтающиеся в рукавах куртки, тянулись к нам в молитвенном жесте.

– Ребята! – задребезжал он, – У вас не будет с собой лекарств? Хотя бы аспирина? Здесь есть больные и раненые…

– И еды! – раздалось за его спиной, – Для детей, ради бога!

Теперь вся людская масса подалась вперёд, к краю платформы, загомонила, нависла над нами.

– Назад!! – приказал на этот раз Муртазавр.

До сих пор он нёс автомат вниз цевьём, а сейчас поднял к груди, и все охранники синхронно повторили этот жест. Неизвестно напугал он людей или нет, но к нам на рельсы пока никто не спрыгивал. Зато вопросы и мольбы слились в один высокий птичий гомон, от которого хотелось зажать уши. Я так и сделала, когда услышала зов, обращённый непосредственно ко мне:

– Девочка! Девочка, куда вы идёте?! Нам можно пойти с вами?!

– Мальчик! – тут же раздался другой призыв – мужской голос с ярко выраженным кавказским акцентом, – Мальчик, ради Аллаха!

Перед тем как уткнуться лицом в шею отца, чтобы больше ничего не видеть, я бросила взгляд на Юсика. Он шёл, низко опустив голову, его ресницы дрожали.

– Отошёл нах! – гаркнул спереди кто-то из наших, – Только прыгни, я тебе башку снесу! Кому сказал?!

Но кажется кто-то всё-таки прыгнул, потому что сразу за этими словами я услышала отчётливый звук удара. И звук этот словно рванул некий невидимый тумблер, мгновенно переключивший общий голос толпы с умоляющего на разгневанный.

– Суки! – истерично взвизгнули прямо надо мной, – Вы не можете просто пройти мимо!

– Скажите, что нам делать, вы же знаете!

– Да остановитесь вы хоть на минуту!

– Уроды!

– Вы же можете помочь!

– Не дайте им уйти!

Крик нарастал, и за ним уже не было слышно даже громоподобного рёва Муртазавра, требующего людей отойти назад, не сметь, не сметь приближаться!

А потом раздался выстрел.

Одиночный выстрел из пистолета, но под куполообразным сводом тёмной станции прозвучал он так громко, что все остальные звуки просто исчезли. Все, кроме голоса моего отца, такого резкого и злобного, каким я его ещё никогда не слышала:

– Следующий, кто попробует нас задержать, получит пулю уже не в ногу, а в голову!

И только тогда я увидела недавнего худого мужчину, который просил у нас лекарств. Он, скорчившись, лежал под контактным рельсом, куда вряд ли спрыгнул сам, скорее его просто столкнули те, кто напирал сзади, но отец на это не посмотрел, когда стрелял. Да, в ногу. В ногу, которую худой мужчина, тонко подвывая, теперь обнимал двумя руками, но в нынешних условиях разве это не означало скорую гибель почти с той же вероятностью, что и выстрел в голову?

– Папа!!

– Юля, заткнись! – велел он всё тем же незнакомым злым голосом, и я действительно заткнулась, но не потому что испугалась, а потому что беззвучно плакала, зажмурив глаза, пытаясь не дать слезам пролиться из них на щёки, инстинктивно понимая как опасно сейчас показывать слёзы.

Что-то осторожно задело меня там, где остаток бедра переходил в закруглённую культю. Юсик. Он по-прежнему шёл рядом, а теперь придвинулся вплотную и украдкой от остальных протягивал мне раскрытую ладонь, давая понять, что я не одна. И я сжала её с такой, неожиданной даже для себя, силой, что ему наверняка стало больно, но он никак этого не показал.

Люди больше не просили о помощи и ничего у нас не спрашивали. Выстрел из отцовского пистолета заставил их замолчать, но они продолжали идти за нами по платформе, а вкрадчивый шорох их шагов был страшнее любого крика. Я буквально кожей ощущала накатывающие на нас волны ненависти, от которой загустел воздух на станции. И только когда мы снова углубились в темноту туннеля, вслед раздались многоголосые бессильные проклятия. Они постепенно затихли позади, но обращённым внутрь себя взглядом я всё ещё видела преследующие нас фигуры с бледными измождёнными лицами, которые в скользящем свете фонарей выглядели почти неживыми. Видела и не могла не думать о том, что скоро этим людям неизбежно придётся подняться наверх в поисках продовольствия и питьевой воды, придётся столкнуться со всем тем, что там сейчас творится. Но может быть, они отправят туда только самых сильных и подготовленных? Может быть, сумеют организоваться так, чтобы выжить? Может быть, даже станут теми самыми первыми постоянными жителями метро, как в книгах и играх? Обустроятся здесь, обзаведутся хозяйством, научатся разводить кур и свиней… хотя нет. Это же реальность, а не игра и не книга, а значит, с приходом тепла метро неизбежно будет затоплено оттаявшими грунтовыми водами…

– Муртаза, давай поменяемся, – сказал отец когда с оставшейся позади станции до нас перестало доноситься эхо отчаянных голосов, – Устал чутка.

Я поняла, о чём он говорит, только после того, как к нам подскочил Юсик и принялся ослаблять ремни моего “седла”. Это что же, дальше я поеду верхом на Муртазавре?

– Может, привал? – спросили из темноты и эта идея нашла горячую поддержку. Что неудивительно, ведь устала даже я, не сделавшая ни шагу с самого начала нашего трудного путешествия.

Раздались облегчённые вздохи, на пол полетели рюкзаки, защёлкали зажигалки, и скоро все расселись на рельсах напротив друг друга. Я привалилась плечом к отцу, пытаясь максимально расслабить ноющую поясницу. Очень хотелось лечь, но было стыдно сделать это на глазах у всех, даже будь здесь такая возможность.

– У нас впереди ещё четыре станции до перехода на Красную линию, – шепнул мне Юсик, который пристроился рядом, поставив свой и мой рюкзаки между колен, – Это примерно тринадцать километров по тоннелям.

– А сколько мы уже прошли? – тоже шёпотом спросила я, но в подземной тишине и меня, и Юсика услышали все, поэтому ответил какого-то хрена Георгий:

– Пару кэмэ всего. Но дальше будет проще, если конечно на станциях не засели очередные отморозки.

– Если засели, отстреляем, – с ленивым зевком отозвался круглолицый охранник, тот, который утром сварил для всех “эспрессо по-армейски”, – Впервой что ли?

И как ни ужасно такое признавать, но эти слова не испугали меня и даже не шокировали своей будничностью, а очень даже успокоили. Вот так вот. Просто отстреляем всех, кто встанет у нас на пути. И точка.

Отец извлёк из рюкзака флягу с водой, напился сам, предложил мне, но я отказалась. Пить хотелось, но чего точно не стоило делать посреди туннеля, так это переполнять мочевой пузырь. Мужчинам-то хорошо, они в любой момент могут просто отойти к стене, а вот я окажусь в затруднительном положении.

Глядя на отца, остальные тоже начали доставать воду и еду. Зашуршал целлофан, со всех сторон понеслись аппетитные запахи, раздалось бульканье и чавканье. Сначала всё это происходило в тишине, но после того как охранники утолили первый голод, им снова захотелось поболтать. И на этот раз речь пошла не о легендах метро, и даже не о наших насущных проблемах. Вместо этого мужчины начали вспоминать места, в которых когда-то жили, и женщин, которых когда-то любили. Всех вдруг одолела ностальгия по безвозвратно минувшим временам. И мне этот разговор не понравился – слишком много в нём было спокойной обречённости. Так могли бы разговаривать приговорённые к смерти сокамерники в ночь перед исполнением приговора.

А ещё, слушая их такие простые, такие житейские истории, я невольно начала проникаться симпатией и сочувствием к тем, кого ещё совсем недавно считала волками в человеческом обличье. Я начала думать, что, возможно, Юсик ошибся. Я начала терять бдительность. И это мне не нравилось тоже.

Но когда разговор сошёл на нет, смолк постепенно, как смолкает с наступлением темноты пение птиц, стало ещё хуже, потому что больше ничто не заглушало звуки тоннеля. Плотная тьма уходила в бесконечность по обе стороны от островка света, образованного нашими фонарями, и из этой тьмы нёсся едва слышный, но явный гул. Низкий, тягучий, то усиливающийся, то слабеющий. Я подумала, что так могла бы звучать изнутри гигантская морская раковина, но сразу отказалась от этого сравнения. Мне нравилось прижимать такие раковины к ушам, это всегда завораживало, пусть я и знала с детства что слышу в них не шум моря, а лишь отражённый звук ударов моего же сердца, но всё равно он мне нравился. А голос тоннеля нёс в себе угрозу. В нём ощущались десятки километров подземного лабиринта, ощущалась тьма небытия, ощущалось присутствие чего-то чуждого и враждебного.

Ощущалось дыхание Великого червя.

И поэтому я обрадовалась, когда отец поднялся с рельса, тем самым положив конец нашему отдыху. Меня даже не особо расстроил тот факт, что дальше предстояло ехать на спине Муртазы, которая оказалась твёрдой и бугристой, как ствол векового дуба. Я постеснялась обнять его за шею, как обнимала отца, лишь неловко взялась за могучие плечи, и, конечно, предпочла бы видеть на его месте Юсика, но понимала что тому не унести меня далеко.

Все заняли уже привычные для себя места в нашей растянувшейся по тоннелю процессии, лучи фонарей устремились вперёд, отодвинув темноту на добрых двадцать метров, и мы зашагали дальше, к подземному городу, где, если верить словам отца, нас ждала безопасность и яркий электрический свет, перед которым бессильны все призраки.

Отец теперь шёл рядом, и я видела его грубый профиль, видела, как он временами тревожно косится в мою сторону, и даже знала причину его тревоги. Сама тревожилась о том же и раз за разом боязливо прислушивалась к себе, но моя клаустрофобия по-прежнему давала о себе знать лишь учащённым сердцебиением, да всё усиливающейся жаждой. И пусть больше всего на свете мне хотелось бы сейчас очутиться наверху, под открытым небом, я контролировала и это желание, и свой страх, и вообще походило на то, что мои скрытые внутренние ресурсы оказались на удивление богатыми. Кто знает, может быть, я и привыкну жить под землёй, может быть, на самом деле моя клаустрофобия давно исчерпала себя вместе с фантомными болями в несуществующих ногах, и всё это время я лишь сама поддерживала иллюзию её присутствия своей привычкой бояться? Наверное можно было внутренне ликовать и праздновать эту невероятную победу над собой, но меня не оставляла мысль о том, что моё спокойствие имеет слишком много общего с недавними разговорами наших охранников, что это тоже всего лишь равнодушие обречённого.

И я даже не испугалась, когда впереди, на самой грани видимости, там, где свет фонарей боролся с темнотой, увидела, как из этой темноты выступило что-то огромное, что-то заполняющее собой весь тоннель сверху донизу. Увидела первой. И негромко, спокойно (обречённо, обречённо!) сказала:

– Там что-то есть.

Лучи фонарей хаотично заметались по стенам, по полу, по потолку туннеля, и мы все вдруг словно оказались под сбрендившим стробоскопом на самой стрёмной дискотеке в мире. В этой безумной круговерти пляшущих теней сначала никто ничего не увидел, поэтому мне пришлось подсказать:

– Впереди!

На этот раз свет фонарей сошёлся в одной точке, выхватив из темноты то, что поджидало нас на пути.

Поезд.

Всего лишь кабина замершего на рельсах локомотива с погасшими буферными фонарями, и поблёскивающим лобовым стеклом, за которым никого не было. Всего лишь пустой состав у перрона очередной станции.

И так было для всех, но только не для меня. Я-то знала, что на самом деле это Великий Червь снова притворился электропоездом, чтобы наблюдать за нами с близкого расстояния. Чтобы наблюдать за мной. Наверняка ведь он очень удивлён тем, что мне хватило наглости снова к нему явиться.

Дальше всё пошло по уже отработанной схеме. Группа мужчин, на этот раз во главе с седым охранником, поскольку на спине у Муртазавра продолжала восседать ваша покорная слуга, оторвалась от остальных и бесшумно двинулась вперёд по тоннелю. Прямо к застывшей громаде электровоза. И я не сводила с неё остановившегося взгляда, каждую секунду ожидая, что сейчас железный буфер превратится в оскаленную пасть, а фары-глаза вспыхнут смертоносно-пронзительным светом…

Ничего подобного не случилось. Мужчины по одному вошли в узкое пространство между составом и стеной тоннеля, мы перестали их видеть, но на этот раз ждать пришлось совсем недолго.

– Чисто! – донёсся вскоре из темноты крик седого, – Давайте сюда!

Теперь настала наша очередь приблизиться к неподвижному составу. И снова я ждала, что сейчас Великий Червь бросит притворяться, разинет пасть и проглотит те остатки меня, которые не дожрал в прошлый раз. И снова бог подземелий лишь хитро косил в нашу сторону своими фарами-глазами, но не шелохнулся. Он позволил нам всем до единого подняться на платформу, так и не явив своего истинного обличия. Наверно, хотел подольше поиграть, растянуть удовольствие, как делает это кошка, забавляясь с пойманной мышью, прекрасно зная, что та от неё никуда не денется.

Никуда не денемся и мы.

Тишина станции отличалась от тишины тоннеля. Здесь не слышалось угрожающего низкого гула, напоминающего шум морской раковины, зато ощущалось свободное пространство, в котором шелестящим эхом метался звук наших шагов.

Мы прошли по платформе, минуя замерший на рельсах электропоезд, который преградил нам путь. За его закрытыми дверями и за оконными стёклами зияла тьма настолько плотная и непроницаемая, словно пустые вагоны кто-то до отказа набил чёрной ватой. Тьма выглядела ненастоящей. Она и была ненастоящей, как и весь состав. Всего лишь ещё одна созданная Великим Червём иллюзия, чтобы усыпить нашу бдительность.

В конце платформы, перед тем, как снова углубиться в тоннель, отдохнувший отец забрал меня у Муртазавра, чтобы снова посадить себе за спину. Я с облегчением обняла его руками за шею и положила голову на плечо, разрешив себе на несколько минут закрыть глаза. Юсик шёл рядом, его локоть время от времени касался моего бедра, и это успокаивало.

Великий Червь не погнался за нами. Он так и остался на пустой станции, но я ещё долго ожидала за спиной звука заводящегося мотора и была почти уверена что божество подземелий сначала даст нам зайти поглубже в тоннель, чтобы мы оттуда уже точно никуда не делись, а потом пустится в погоню. И я буду единственной из всех, кто перед смертью увидит его истинное обличье, как это было и в прошлый раз. Мне он покажется.

Но время шло, а вокруг по-прежнему звучал лишь голос тоннеля, который, к моему удивлению, теперь скорее успокаивал, чем пугал. Почти убаюканные этим голосом, без разговоров и остановок мы и дошли до следующей станции.

Здесь людей тоже не было, зато остались следы их присутствия. Мусор, импровизированные жилища из картонных коробок, сваленные в кучу вещи, даже давно остывшее костровище, с валяющимися вокруг него пустыми консервными банками. И нигде, к моему великому облегчению, не обнаружилось ни пятен запёкшейся крови, ни стреляных линз, ни неподвижных тел.

– Не расслабляться, – предупредил отец, когда мы оставили позади открытое пространство станции и снова вошли под полукруглый свод тоннеля в другом её конце, – Мы движемся к центру города, а значит люди впереди ещё обязательно будут. Много людей.

И как в воду глядел. Люди (много людей!) нам действительно встретились очень скоро. Прямо в тоннеле. Они шли навстречу и мы услышали их шаги и звуки голосов даже раньше, чем увидели впереди свет чужих фонарей. Они тоже увидели нас и остановились.

– Гражданские, – сказал зоркий Муртазавр, – С вещами, с детьми. И вроде без оружия. Шугануть их?

– Не надо, – качнул головой отец и, повысив голос, велел, – Всем быть начеку, но чтобы без агрессии! На этот раз я пойду вперёд и сам поговорю с ними.

Если кто-то и удивился, то виду не подал. Да и чему удивляться? Лев Тимофеевич ни на секунду не переставал быть лидером нашей группы, ему и вести переговоры. А то, что у него на закорках сидит безногая дочь, этой обязанности с него не снимает.

Мужчины расступились, пропуская нас вперёд, и теперь я видела перед собой только темноту тоннеля, да две уходящие в неё нити рельс, поблёскивающих в фонарном луче. Как будто смотрела в пропасть, стоя на самом её краю. Муртаза и Юсик не оставили нас, двигались рядом, но всё-таки в полушаге позади, так, что вместе мы образовали острый клин, словно шли в лобовую атаку.

Но никакой атаки не случилось и случиться не могло, ведь когда фонари чужаков приблизились, то даже мне стало понятно что угрозы для нас они не представляют и представлять не могут. Это были самые обычные и самые разные мужчины и женщины, старики и дети. Буднично одетые, с рюкзаками и сумочками, в узких джинсах и неудобной обуви, они как будто и не знали о том, что произошло наверху. Словно только что, как ни в чём не бывало, ехали в вагонах метро на свои работы и учёбы, и совсем не походили на тех, впавших в отчаяние людей, которые остались на первой пройденной нами станции. В тех людях уже не было жизни, а в этих – была. Может быть, потому что они двигались вперёд, они что-то делали, они стремились к спасению, а не просто сидели в подземной тьме день за днём, ночь за ночью?

– День добрый! – сказал отец, когда мы и они остановились в нескольких метрах друг от друга. На мой взгляд, такое приветствие прозвучало издевательски (какой же нынче добрый день?!), но отцу охотно, и, кажется, даже с искренней доброжелательностью, ответил нестройный хор голосов. И взгляды, которыми эти люди смотрели на нас, тоже были скорее доброжелательными, чем настороженными.

– Вы военные? – спросил высокий старик. Он двигался во главе группы и держался с такой спокойной уверенностью, что с этого момента мой отец обращался только к нему.

– Нет, мы не военные. Мы просто пытаемся выжить, как и вы.

Старик цепким взглядом окинул столпившихся за нашими спинами вооружённых охранников в камуфляже, и кивнул:

– Похоже, что у вас это неплохо получается.

– Была возможность подготовиться.

– А в метро зачем? С такой экипировкой вы бы и наверху неплохо себя чувствовали.

– Дело у нас тут.

Старик прищурился.

– Уж не на красной ли линии?

– Может быть, и там. А вам что-то известно про красную линию?

– Известно, что туда никто не идёт. Все идут оттуда. Кто ещё может уйти.

– Почему? – сунулся вперёд Юсик, и Муртазавр грубо дёрнул его за рукав, недовольный тем что племянник вмешивается в разговор старших.

Но старик на вопрос ответил:

– А страшное что-то творится на красной линии, мальчик. Люди оттуда не возвращаются, выстрелы доносятся. Из калашей выстрелы. Автоматные очереди – они в метро издалека слышны, ни с чем не спутаешь. Вроде как убивают там всех, кто пытается на красную линию пройти.

Старик отвечал Юсику, а сам в упор смотрел на отца. И отец тоже смотрел на него, словно шёл между ними никому более не слышимый диалог.

– Кто убивает? – испуганно спросила я, тоже забыв, что невежливо перебивать старших.

Старик пожал худыми плечами под слишком большой, явно с чужого плеча, курткой.

– Знать бы. Но вы-то наверняка знаете, раз туда идёте?

Отец первым увёл взгляд в сторону, и это было так на него не похоже, что я вдруг испугалась. Испугалась того, что он мог от меня скрывать.

– Что ж, спасибо за информацию. Мы пройдём?

Но старик не отступил в сторону.

– Спасибом сыт не будешь. Поделитесь и с нами информацией, скажите, чего можно ждать там, откуда идёте вы?

Я почувствовала как расслабляются напрягшиеся было мышцы отцовской спины. Но ответил он не сразу, выдержал паузу, словно таким образом брал реванш в этом понятном только ему и старику словесном поединке.

– Там относительно спокойно. Мы прошли через четыре станции. Две пустые, на одной есть люди, но безобидные. А ещё на одной больше нет людей, потому что они безобидными не были.

Старик понимающе склонил голову.

– Что ж, спасибо и вам. Тогда расходимся, как в море корабли.

И мы разошлись. Двинулись мимо друг друга двумя шеренгами вдоль противоположных стен тоннеля. Их шеренга оказалась гораздо длиннее и намного разнообразнее нашей. Я со своего места на отцовской спине видела скользящих мимо мужчин и женщин самого разного возраста и сложения, видела совсем маленьких детей и одну такую дряхлую старушку, что её вели под руки двое смуглых и явно приезжих южан, немногим старше Юсика. Мне не хотелось смотреть на этих людей, потому что слишком многие из них будут мертвы в то время, как мы станем пользоваться электрическим освещением и горячей водой подземного города, его теплом, его безопасностью. Но я всё равно смотрела, словно могла отдать им дань уважения хотя бы тем, что не отвернула лица от их взглядов.

А когда тянущаяся мимо нас вереница безмолвных фигур, наконец, оборвалась и шарканье ног стихло в глубине тоннеля, тогда в наступившей тишине я и поняла, что всё изменилось.

Наши охранники больше не оберегали нас. Они не шли впереди, чтобы предупредить подстерегающую там опасность. Не шли по бокам, создавая иллюзию сплочённости. Они все вдруг оказались сзади, в нескольких метрах за нашими спинами, словно так и не осмелились догнать отца после того, как он вызвался идти первым, словно с тех пор пролегла между нами и ими некая незримая граница, которую нельзя пересекать. И было хорошо заметно насколько более целостной, более сбитой стала их группа. Как слаженно, почти синхронно они движутся, ступая след в след друг другу. Я, конечно, не могла этого знать, но почему-то вдруг преисполнилась уверенностью в том, что именно так и выглядит волчья стая, окружающая добычу.

Это открытие напугало меня, захотелось поделиться им с отцом, чьё ухо было так заманчиво близко от моих губ. И хоть соблазн податься вперёд, чтобы шепнуть в это ухо свои подозрения, предостеречь о назревающей за нашими спинами угрозе, был велик, я этого не сделала. И даже не потому что в глухой тишине тоннеля любой, даже самый тихий шёпот долетел бы до ушей тех, кто шёл за нами, а их реакция могла быть непредсказуемой, но в этом просто не было необходимости. И Муртазавр, и Юсик, и особенно мой отец с его сверхъестественным звериным чутьём, не могли не видеть и не чувствовать того, что видела и чувствовала я. А значит, любая попытка предупредить их была бы уже лишней.

Так, в гробовом молчании, мы миновали очередной перегон и приблизились к следующей станции. Она тоже оказалась пустой, если не считать нескольких тел, распростёртых на мраморном полу, но я лишь мельком увидела их в скользящем в свете фонарей, сразу поспешив отвернуться. Запомнились только жёлтые и кажущиеся неестественно длинными пальцы чьих-то рук, выброшенных в нашу сторону, словно в мольбе о помощи. Никто никак не прокомментировал эту картину и не стал строить предположений о причине гибели этих люди, – мы просто прошли мимо, молча и равнодушно. Прошли, чтобы снова скрыться в слепой кишке туннеля, направляясь дальше, к следующей станции. Последней перед переходом на красную линию.

Все устали, это чувствовалось. Усталость повисла над нашим, теперь разбившимся на две почти враждебные группы, отрядом, как туча таёжного гнуса, мешающая идти, тормозящая движение. Об общей усталости говорил и звук шагов, ставший по-стариковски шаркающим, и утяжелившееся дыхание. Что и неудивительно, ведь мы уже несколько часов провели под землёй, и по моим внутренним ощущениям время давно перевалило за полдень, но никто не предлагал сделать привал, и я догадывалась почему.

В этом уже не было смысла.

Дело близилось к развязке, и все это знали. Знала я, знал отец, знал Юсик и знал Муртазавр. Знали идущие вслед за нами охранники. Я чувствовала их колючие взгляды тем самым беззащитным местом пониже затылка, где ложбинка покрытой пушком кожи уходит под волосы. Очень хотелось оглянуться, но откуда-то появилась твёрдая уверенность в том, что делать этого нельзя. Что, если я обернусь, то вместо группы следующих за нами мужчин, увижу подкрадывающихся волков. Волков с прижатыми ушами, со вздыбленной на загривках шерстью, с немигающими огоньками зеленых глаз… Ведь они уже волки, да? Им больше не нужно притворяться людьми.

И я не оглядывалась, и мы продолжали двигаться в вязкой тишине, и звуки наших шагов вели обратный отсчёт до того неизбежного момента, когда сгустившееся вокруг нас взрывоопасное напряжение, наконец, найдёт выход в том, что положит конец затянувшемуся взаимному притворству.

И у меня почти вырвался вздох облегчения, когда за нашими спинами обманчиво спокойный голос произнес всего одно слово:

– Шурави!

Я уже рассказывала, что называть отца его прозвищем из девяностых дозволялось только Муртазе, и сам факт того, что кто-то ещё осмелился сделать это, уже о многом говорил.

Отец остановился сразу. Развернулся чётко, одним движением, как на строевой подготовке, словно подчиняясь ему одному слышимой команде или готовясь встретить прямой удар. Его лицо при этом осталось абсолютно спокойным и я вдруг испытала внезапный и, возможно, неуместный прилив гордости за этого человека, чья кровь текла по моим венам.

Муртаза и Юсик тоже остановились и тоже обернулись, не выказав ни малейшего удивления. Да и чему удивляться? Мы же все этого ждали. И я наконец-то посмотрела на тех, кто шёл следом за нами.

Они не превратились в волков. Это всё ещё были люди, но уже сбросившие маски притворства, на их лицах застыло жёсткое выражение неприкрытой ненависти. Они стояли тесной группой, плечом к плечу, стволы их автоматов смотрели в нашу сторону, а лучи налобных фонарей образовали ослепительный круг света посреди темноты. Так софиты освещают сцену, на которой вот-вот должно свершиться заключительное действо затянувшегося уже представления.

И действо началось незамедлительно.

– Шурави! – повторил седой охранник. Он и Георгий оказались на полшага впереди остальных, чем-то неуловимо похожие, словно ставшие вдруг одним целым. Только седой не сводил прищуренных глаз с моего отца, а вот Георгий смотрел на меня, чуть заметно кривя губы в намёке на улыбку.

– Чего тебе, Ряха?

У седого дёрнулась щека, а я с трудом сдержала смешок, догадавшись, что отец ответил охраннику прозвищем на прозвище. Ряха. Интересно, за что его так?

– Того! Ничего не хочешь нам рассказать?

– Например?

– Например, о том, о чём тот старик тёр! Что там у нас с Красной линией?

Отец пожал плечами, а я чуть приподнялась и опустилась вместе с ними.

– О чём старик говорил, вы и сами слышали. Остальное узнаем, когда дойдём.

– Вот как? – седой вдруг оскалился совсем как один из тех псов, которых мы видели наверху, – А хочешь я тебе сам всё расскажу? Красная линия охраняется ФСОшниками, не так ли? И им очень хорошо известно, кого туда можно пропускать, а кого полагается пристрелить на подходе. И было задумано, что вы, четверо, пройдете дальше, а мы ляжем в тоннеле.

Я почувствовала, как напряглась отцовская спина, и подумала что сейчас он начнёт яростно отрицать услышанное, но этого не произошло. И чем дольше длилось молчание, тем шире становился собачий оскал седого.

Первым затянувшейся тишины не выдержал Георгий. Он смачно плюнул, целясь отцу под ноги, но так как расстояние между нами было не менее трёх метров, плевок бездарно упал где-то посередине.

– Ну и сука ты, Шура! Мог ведь просто по-тихому свалить, но ты нам с три короба наобещал и с собой потащил, чтобы задницу твою прикрывали по дороге! Думал, мы тупые совсем?

– Если не тупые, зачем пошли? – спросил Муртазавр, глядя на Георгия с таким нескрываемым презрением, что тот побелел от ярости.

– А затем, чтобы узнать, где это ваше буржуйское логово! Глядишь, на будущее пригодится.

– Ну и чего тогда забухтели раньше времени? – спросил на этот раз отец, – Идти-то ещё неблизко.

– Так ведь хер знает, где у вас там санитарная зона начинается, за которой незваных гостей тупо отстреливают! Может, прямо на следующей станции, там же уже переход на красную линию. Впрочем, это ты нам сейчас расскажешь.

– А если не расскажу? – отец по-прежнему оставался совершенно спокоен, и это не было блефом – я слишком хорошо его знала и могла бы распознать притворство. Так спокоен, словно мы сейчас не стояли вчетвером против восемнадцати (волков, волков!) вооружённых мужчин в пустом тоннеле замолчавшего метрополитена, где неоткуда было ждать помощи.

– А если нет, то придётся вам сначала колени прострелить, а потом уже разговаривать, – с притворным сожалением сообщил седой, – С простреленными коленями все почему-то разговорчивее становятся. Тебе ли этого не знать, Шура.

А Георгий вдруг пихнул его локтем и гоготнул:

– Ну нет, всем колени прострелить не получится. У дочки-то его коленей и нет даже. Но с ней что-нибудь другое можно придумать.

И Гошан подмигнул, но не седому и не отцу, а мне.

– Идиоты, – даже с какой-то жалостью покачал головой отец, которого прозвучавшие угрозы, казалось, ничуть не обеспокоили, – Вы правда думали, что если будете знать где вход в убежище, то сможете туда попасть? Что хотя бы близко подойдёте?

А Юсик, до сих пор молчаливый и неподвижный, вдруг фыркнул от еле сдерживаемого смеха.

Седой перестал скалиться, его желваки заходили ходуном, но ответил он ровно, даже лениво:

– Ну вот ты нас, идиотов, сейчас насчёт всего этого и просветишь. А заодно подаришь то, что за пазухой несёшь. На добрую, так сказать, память.

Губы отца презрительно скривились.

– Вот с этого и нужно было начинать, Ряха. Мародёром ты был, мародёром остался.

– Почему же мародёром? Это не мародёрство, Шура, вы же пока не жмурики. А будете хорошо себя вести, может и не зажмуритесь, а потопаете дальше в свой бункер. Просто нужно уметь делиться. Особенно с теми, кого кинуть хотел, падла такая!

Отец хмыкнул, Муртазавр что-то буркнул себе под нос, Юсик зябко повёл плечами, и из всего этого я каким-то образом поняла, что отпускать нас живыми никто не намерен, несмотря на только что прозвучавшее заверение. И казалось бы всё очень плохо, но мне почему-то совсем не было страшно. Ни страшно, ни даже обидно, ведь мы почти дошли. Вместо этого я чувствовала лишь горечь разочарования из-за того, что отец и Муртаза собирались обмануть этих людей (которые тогда ещё были людьми, а не волками), пожертвовать ими ради собственного спасения.

– Папа, – шепнула я в отцовское ухо, которое теперь было багровым – единственный признак обуревающих его, тщательно скрытых эмоций, – Папа, давай просто отдадим им то, что они хотят, и уйдём?

Отец чуть повернул голову, мазнул быстрым взглядом по моему лицу, и тоже едва слышно произнес сначала одно слово:

– Прости… – а потом уже гораздо громче второе, – Муртаза!

Таджик как-то странно дёрнул бородой, словно поставил ею в воздухе восклицательный знак и, подняв перед собой пустые ладони, обратился к седому:

– Значит, отдать вам то, что мы несём с собой, говоришь? Ну, держи, братишка!

Правая его рука неуловимым движением нырнула куда-то в складки куртки, а вынырнула уже сжимая в смуглом кулаке что-то круглое, что-то тускло блеснувшее металлическими гранями аккуратных квадратных долек, как на шоколадке.

Стая волков испустила общий испуганный выдох и подалась было назад, но Муртазавр издал свой особенный, ни с чем не сравнимый рык, за который и получил от меня своё прозвище:

– Стоять, мля! – его левая рука тоже поднялась, на миг соединилась с правой, а потом вскинула к потолку маленькое, но ярко сверкнувшее в свете фонарей колечко, – Стоять на месте, шакалы!

И тогда я вдруг увидела, что никакие перед нами не волки, а всего лишь шакалы. Что они и были с самого начала шакалами. Не такие уж большие и сильные, совсем не грозные, смелые только стаей, только с теми, кто в меньшинстве. И сейчас, оказавшись вдруг перед лицом превосходящей силы, которой ничего не могли противопоставить, они послушно замерли, не сводя испуганных глаз с того, что Муртаза по-прежнему сжимал в правой руке.

Гранату с выдернутой чекой.

Отец внимательно оглядел застывшие как на стоп-кадре фигуры и, убедившись в том что все прониклись серьёзностью ситуации, удовлетворённо кивнул.

– Значит, так, придурки. Рассказывать вам о диаметре разлёта осколков эргэдэшки я не стану, вы в курсе. Отбежать не успеете. Попробуете приблизиться или выстрелить, тем более взлетите на воздух.

– Так вы вместе с нами! – хрипло выдохнул Георгий. Его голубые глаза не потеряли своей яркости даже в подземной темноте и сверкали холодной ненавистью, – Что, и дочку не жалко?

– Очень жалко, – согласился отец, – Но лучше пусть так, чем то, что вы задумали.

Я только сейчас поняла, за что несколькими секундами ранее он просил у меня прощения. И крепче прижалась к широкой родной спине.

– Чего хочешь? – спросил седой. Его голос не дрожал, но прежней уверенности в нём уже не слышалось.

– Уйти! – коротко ответил отец.

– Так уходите. Или ты ждёшь, что мы отдадим вам оружие?

По группе мужчин пробежал угрожающий ропот и Муртазавр поднял выше руку с зажатой в ней гранатой.

– Не жду, – успокоил нашу бывшую охрану отец, – Да вы и не отдадите.

– Конечно, не отдадим! – взвился за спинами остальных чей-то истеричный голос, и я не удивилась, узнав в нём рыжего, – Чтобы вы отошли, а потом издалека в нас гранату швырнули? Она у вас небось и не одна!

Муртаза что-то брезгливо пробормотал по-таджикски, а Юсик вдруг придвинулся к нему и взял за руку. За левую, в которой суровый бородач по-прежнему сжимал блестящее колечко. А тот, как ни странно, руки не отнял, лишь посмотрел на племянника сверху вниз долгим, почти ласковым взглядом. И этот взгляд разбил мне сердце, потому что лучше всяких слов рассказал о том, что произойдёт дальше.

– Прости, Муртаза, – негромко сказал отец, – Спасибо тебе, дорогой.

– Иншаллах, Шурави! – отозвался таджик, не повернув головы, и мне не нужно было знать его язык, чтобы понять сказанное. Такова воля Аллаха.

– Идём, парень, – отец положил ладонь Юсику на плечо и тот вдруг тонко сдавленно всхлипнул. Словно снова был двенадцатилетним мальчиком, оплакивающим своё сиротство.

– Что это вы задумали?! – окликнул седой, поудобнее перехватывая автомат и уже откровенно целясь в голову не то отца, не то мою, торчащую над его плечом.

– Уходим, – вроде даже с удивлением отозвался отец, – Как и собирались. Я уведу детей, а Муртаза догонит нас после того как вы тут с ним полюбовно разойдётесь.

Не знаю, насколько понравился седому, Георгию, и остальным такой план, но что они могли сделать? Так и остались стоять на месте, глядя как мы разворачиваемся и уходим.

– Юзеф! – окликнул Муртаза, когда нас уже разделяло расстояние, достаточно для того, чтобы ему пришлось повысить голос.

Юсик обернулся сразу, рывком, с такой надеждой во взгляде, что я почти на физическом уровне почувствовала, как он хочет остаться здесь, броситься назад, к тому, кто заменил ему родителей.

Но Муртаза не позвал его к себе. Лишь коротко сказал что-то по-таджикски и махнул рукой, веля уходить. Юсик промедлил лишь секунду, который ему хватило для того, чтобы кивнуть в ответ, но эта секунда изменила его почти до неузнаваемости. Густые чёрные брови больше не приподнимались жалобным домиком, а решительно сошлись у переносицы, губы сжались в прямую категоричную черту, плечи расправились. Он догнал отца, который к тому моменту успел углубиться в темноту тоннеля, и, больше уже не оглядываясь, зашагал рядом. А через несколько метров сказал:

– Лев Тимофеевич, вы сможете бежать? Я возьму Юлю, если надо.

Отец хмыкнул и перешёл на бег. Меня затрясло, я крепче обвила руками его шею, чтобы не вывалиться из ременного седла, и закрыла глаза, не желая видеть стены тоннеля, увитые чёрными кабелями, которые в пляшущем свете наших фонарей были похожи не то на змей, не то на бесконечных червяков. Словно сам Великий Червь окружил нас своими шпионами.

И эта тряска в темноте, наполненной лишь нашим топотом и тяжёлым дыханием, продолжалась очень долго. Не то перегон оказался длиннее всех уже нами пройденных, не то мне просто так показалось, потому что я цеплялась сознанием за каждую утекающую секунду в тщетных и неосознанных попытках замедлить время, как можно дольше не дать ему приблизить тот страшный миг, который всё-таки настал, когда уже далеко за нашими спинами тишину подземелья разорвал тугой раскат взрыва.

Юсик остановился так резко, словно налетел на стену. Обернулся назад. Я успела увидеть его искажённое внутренней болью лицо, но отец бежал дальше, и всё, что мне оставалось, – лишь беспомощно позвать своего друга, что я и сделала дрожащим умоляющим голосом. Не бросай, не бросай меня сейчас, когда ты так нужен! Великий Червь только этого и ждёт, он хочет разлучить нас, хочет, чтобы мы потеряли друг друга в темноте, потому что он питается не человеческой плотью, а нашим страхом и одиночеством!

Ничего этого вслух я, конечно, не сказала, да и не успела бы, но Юсик услышал. Он догнал отца, на бегу вытирая рукавом катящиеся по лицу слёзы, которых уже не скрывал, и больше не оглядывался.

Долгожданная станция, та самая, последняя перед переходом на красную линию, показалась впереди в тот самый момент, когда отец, не в силах больше бежать, пошёл шагом. Дыхание с хрипом вырывалось из его лёгких, плечи поднимались и опускались, а тяжкое биение сердца я чувствовала даже сквозь несколько слоёв нашей с ним одежды.

– На платформу! – выдохнул он, забирая влево, туда, где одна из стен тоннеля обрывалась в темноту, – Юсик, подсади Юлю…

Он так и сказал “Юсик”. Уже не просто упомянул моего друга этим его настоящим именем, а назвал в глаза. Но почему для этого нам пришлось пройти такой долгий и трудный путь? Почему люди понимают главное только так?

Отец первым взобрался на платформу, втащил туда меня, усадил на холодный мрамор пола, и протянул руку Юсику. И Юсик принял её, хотя легко мог обойтись без посторонней помощи, ведь я не раз видела, как легко и гибко он крутил своё худое тело на брусьях там, где в одном из тенистых уголков нашего сада Муртаза оборудовал что-то вроде спортивной площадки для своих подчинённых. Муртаза… Муртаза, который остался в тоннеле сдерживать жаждущую крови шакалью стаю.

– Лев Тимофеевич, давайте теперь я понесу Юлю, а вы немного отдохнёте? – лицо Юсика в свете налобного фонаря блестело от слёз, но голос звучал ровно.

Отец ответил не сразу, он внимательно оглядывался по сторонам, но на станции было пусто и удивительно чисто. На полу не валялся мусор, нигде не виднелось наспех сооружённых мест для отдыха и остывших кострищ, вдоль стен не громоздились коробки с принесёнными сверху припасами. Не наблюдалось вообще никаких следов присутствия человека. Санитарная зона, вспомнились мне слова Георгия, санитарная зона перед переходом на красную линию. Незримая черта, за которую пройдут лишь те, кому это дозволено. Она уже здесь?

Убедившись в отсутствии угрозы, отец скинул через голову моё ременное седло и помог Юсику закреплять его на худых плечах вместо наших с ним рюкзаков. Повернулся ко мне, но сказать ничего не успел. В черноте только что пройдённого нами туннеля зародился и начал нарастать далёкий вибрирующий вой. Он был так страшен звучащей в нём запредельной яростью, что я даже не сразу поняла, что это человеческий крик, неестественно долго тянущий всего одно слово:

– Шууууууурааааааа!!!

Юсик дёрнулся всем телом.

– Лев Тимофеевич, подсадите Юлю! Скорее!

–Сууууукааааа! – опять понеслось из тоннеля, – Убьююююю, суууукааааа!

Теперь из темноты долетел и другой звук. Дробный топот нескольких пар ног, сопровождающийся многократным шепчущим эхом.

– Они идут сюда! – в голосе Юсика послышалась мольба, – Лев Тимофеевич, уходим!

Но отец медлил. Его лицо в резком фонарном свете казалось высеченным из камня, резко обозначилась каждая морщина, каждая складка грубой кожи, каждая её пора. Не отражалось на этом лице лишь эмоций, и это напугало меня, потому что таким непоколебимо спокойным отец выглядел только в минуты величайшей внутренней борьбы.

– Папа? – я вытянула руки вперёд и вверх, чтобы ему удобнее было подхватить меня под мышки, но он не сделал этого. Лишь наклонился для того, чтобы торопливо вложить что-то в мою ладонь.

– Вот, возьми! Спрячь!

– Папа, что…

– Возьми и береги! Если в мире хоть что-то останется по-прежнему, этого вам хватит надолго!

– Папа, что ты говоришь?!

Руки вдруг ослабли, бессильно упали вниз, и тогда отец сам нащупал внутренний карман моей куртки и положил туда небольшой, но увесистый предмет, как будто не имеющий формы.

– Не потеряй, слышишь!

– Шуууурррааааа! – завыло из туннеля уже гораздо громче и ближе. Мне даже показалось что я узнаю голос седого, искажённый нечеловеческой злобой, – Не уйдёшь, паааадлаааа!

А Юсик больше ничего не сказал, он выдернул из кобуры пистолет, поднял двумя руками, и, закусив нижнюю губу, шагнул к краю платформы, загораживая собой меня и отца от зияющей черноты туннеля.

– Папа, надо уходить!

Но он вдруг опустился на колени рядом со мной, взял за плечи, и быстро заговорил, неотрывно глядя в глаза:

– Юля, слушай меня внимательно и запоминай! Сейчас вам нужно перейти на другую станцию, там уже красная линия! Дальше двигайтесь по тоннелю к Спортивной, и скоро вас встретят! Я не знаю точно где именно, но когда услышите окрик, остановитесь, поднимите руки и скажите слово “гелиос”. Это пароль для тех, кто имеет доступ в убежище. К вам подойдут, тогда уже сможете объяснить, кто вы.

– Папа, ты…

– Я задержу их! Иначе не успеть.

– Нет!

– Юля, я догоню вас! Догоню, слышишь! Может быть, мы встретимся уже в подземном городе, но встретимся, вы главное торопитесь! Здесь уже совсем близко, скоро будете в безопасности!

– Нет, нет, не уйду без тебя!!

Я вцепилась в куртку отца с силой, какой и сама от себя не ожидала, вцепилась так, что заболели пальцы, а он, не пытаясь вырваться, вдруг крепко прижал меня к себе. Стиснул до дрожи в мышцах и торопливо зашептал, обжигая горячим дыханием:

– Юленька, доченька, послушай! Послушай, пожалуйста, и пойми! Меня нельзя назвать хорошим человеком, я сделал много плохого, я способен на ужасные вещи, но ты – единственное безупречно светлое, что мне удалось создать за всю мою поганую жизнь! Единственное доброе и чистое, что останется после меня! Ты – моё искупление! Пожалуйста, родная моя, хорошая, единственная, уходи! Уходи, чтобы жить! Тогда получится что и я жил не напрасно!

“Ради этого стоило жить, даже если я завтра умру” – далёким эхом отозвались у меня в голове слова Юсика, произнесённые когда-то очень-очень давно. Три дня назад? Четыре? Почему теперь один день тянет на целую вечность?

Не разжимая объятий, отец поднялся с колен. Я по-прежнему цеплялась за него, но ослабла от горя и слёз, а рядом уже оказался Юсик, подставляющий плечи с застёгнутыми на них ремнями моего “седла”.

– Унеси её отсюда, парень! – негромко и хрипло сказал ему отец, – Торопись как только можешь! Сейчас переход между станциями и по красной линии в сторону Спортивной! Не забудьте: “гелиос”! Пароль: “гелиос”!

Юсик кивал, а я уже оказалась у него за спиной и ремни снова врезались в тело, а папа держал большие тёплые ладони на моих плечах, он всё ещё был рядом, но в то же время уже безвозвратно далеко.

– Я догоню! – родной шёпот щекотнул моё ухо, сухие губы прижались ко лбу, – Я скоро вас догоню! Прости меня!

Я не успела ответить. В этот раз из тоннеля под отчётливый и уже совсем близкий топот ног донёсся голос не седого, а Георгия, и звал он меня:

– Юлькааа! Юлька, ты здесь?!

В этом зове не было ни злости, ни ярости, лишь дурное веселье и охотничий азарт, но он напугал меня сильнее предыдущих воплей.

И не только меня.

Юсик сорвался с места так резко, что я чуть не вывалилась из петли удерживающих меня ремней. Кое-как удержалась, оглянулась назад.

– Папа!!

Отца уже не было видно в кромешной подземной темноте, но его налобный фонарь сиял нам вслед ровным жёлтым светом. Так же, как когда-то сияла мне с предутреннего небосклона планета Венера, утешая и обнадёживая…

Я так и не смогла понять, как Юсику удалось сориентироваться, откуда он знал, куда именно нужно бежать, но бежал, не останавливаясь, хотя наверняка со мной на спине это давалось ему нелегко. Из-за тряски и прыгающего света нашего единственного теперь фонаря, я даже не пыталась разглядеть, куда мы движемся, и смотрела только вниз, на обутые в крепкие шнурованные ботинки ноги моего друга. А они били сначала об удивительно чистый, словно ничего не случилось, пол станции, затем пересчитали ведущие вверх ступени лестницы, снова оказались на ровной поверхности и начали забирать вправо, вдоль плавно закругляющейся стены коридора, соединяющего две станции разных линий.

Здесь нас и догнали звуки стрельбы, оглушительно громкие и пугающе близкие. Они длились и длились, то ограничиваясь одиночными пистолетными хлопками, то разражаясь длинными автоматными очередями. Временами сквозь них прорывались человеческие голоса, наполненные яростью и болью, но тишина никак не наступала, и это говорило о том, что отец продолжает делать то, зачем остался, – задерживает погоню, выигрывает для нас с Юсиком драгоценные секунды.

И Юсик не тратил их понапрасну.

Коридор кончился, а я вскрикнула – показалось что мы падаем, но это был всего лишь ещё один лестничный марш, на этот раз вниз – на другую станцию.

Станцию красной линии.

И в тот самый момент, когда мой друг в прыжке сразу через несколько ступеней приземлился на её мраморный пол, звуки перестрелки за нашими спинами, наконец, стихли.

– Стой! – крикнула я, неким внутренним чутьём поняв, что новых выстрелов уже не последуют, – Давай подождём! Сейчас папа нас догонит!

Юсик ответил не сразу – его дыхание было таким тяжёлым и шумным, что, казалось, заполнило собой всё гулкое пространство станции, тонущее в темноте. Но он всё-таки нашёл лишний глоток воздуха на то, чтобы поддержать тлеющую во мне надежду, чтобы она, в свою очередь, поддерживала меня всё то время, которое мы, – он, я, и надежда, – должны были продержаться.

– В тоннеле… догонит…

И я замолчала, вдруг твёрдо уверившись в том, что так и будет. Папа догонит нас в тоннеле. В тёмном и длинном тоннеле, полном тишины, темноты и жути, я вдруг почувствую что он рядом. Почувствую ласковое тепло и почти выветрившийся запах туалетной воды, запутавшийся в петлях вязаного свитера, почувствую незримый свет его любви, почувствую себя в безопасности… Может быть, я не смогу больше видеть отца глазами, но он обязательно даст мне понять, что снова находится рядом, Навсегда, навсегда, навсегда…

– Юля, пожалуйста! Юля, помоги мне!

Голос Юсика доносился сквозь какой-то негромкий скулёж, сквозь жалобное нытьё, словно где-то в темноте, совсем рядом с нами, плакал кто-то маленький и безутешный.

– Юля, я не смогу спуститься вместе с тобой, мы упадём!

Скулёж оборвался, превратился в прерывистое хныканье, и только тогда до меня дошло, что это же я и издаю этот горестный звук, что это мои рыдания нарушают подземную тишину, что это мой плач о папе, о папе, о папе…

– Юля! – голос Юсика дрогнул, в нём тоже прорезались слёзы, – Пожалуйста! У нас почти нет времени, они уже близко!

Они?

Я стиснула челюсти так, что стало больно дёснам, загнала внутрь и скрутила в тугой узел воем рвущуюся наружу невыносимую боль, и тогда в наступившей тишине услышала и другие звуки.

Пока ещё неблизкий, но отчётливый топот множества ног. Судя по нему, преследователи наверняка были уже в переходе между станциями, а значит, скоро должны появиться на лестнице. И увидеть в кромешной тьме свет нашего единственного фонаря. Увидеть нас. Нас, остановившихся в конце перрона, перед короткой лестницей, по которой Юсик смог бы спуститься, только сняв меня со своей спины.

– Да! – сиплым от слёз голосом выдавила я и сжала ладонями предплечья друга, давая понять, что мы снова вместе, что он может на меня рассчитывать, – Что нужно делать?

Юсик быстро присел на корточки.

– Сможешь слезть сама? Я спущусь вниз и потом…

Он ещё не договорил, а я уже выбиралась-выдиралась из врезавшихся в тело ремней самодельного седла. Упала на бок, пихнула культёй встревоженно обернувшегося Юсика – иди! Топот приближался, стая шакалов была уже рядом, и теперь они молчали. Больше никаких криков и никаких угроз, – отец сумел заткнуть пасти самым горластым!

Налобный фонарь Юсика нырнул за край платформы и я, елозя по скользкому полу локтями, поползла туда же. Почувствовала как проваливаюсь в пустоту, но успела схватиться руками за холодные лестничные рёбра. А руки у меня сильные.

– Ловлю, прыгай! – Юсик стоял подо мной напряжённый, как готовая лопнуть струна, и в то же время надёжный, как гранитный утёс, поэтому я без малейшего колебания разжала пальцы, позволяя себе соскользнуть вниз, навстречу цементному полу тоннеля. Но, уже проваливаясь в короткую жуть падения, успела увидеть что темнота станции наливается пока ещё тусклым, но быстро набирающим яркость светом приближающихся фонарей.

Юсик поймал меня и сразу перекинул себе за спину, как рюкзак, – я едва успела обвить руками его шею. Ременные петли упряжи качались прямо подо мной, и мне даже удалось просунуть в них одну культю, но на остальное времени уже не было.

– Беги!

Юсика не пришлось уговаривать. Он, пусть и не успел увидеть приближающейся погони, но очень хорошо её слышал, и рванулся в тоннель так, что мои растрепавшиеся кудряшки откинуло с лица сопротивлением воздуха. Рванулся слишком быстро, не рассчитав сил или не глядя под ноги, может просто не справился с моим весом на своих усталых плечах, но увитые бесконечными кабелями стены вдруг накренились вокруг нас, а пол, освещённый уже тускнеющим светом фонаря, бросился мне в лицо.

Удар не показался сильным или болезненным, а может, таковым и не был, учитывая мой небольшой вес, но его инерции хватило на то, чтобы протащить меня вперёд между рельсами, где я и осталась лежать, оглушённая даже не падением, а острейшим дежа вю. Всё это уже было однажды! Когда-то я уже падала во тьму туннеля метро, уже смотрела снизу вверх на его закруглённый свод, и уже видела скользящий по этому своду свет надвигающейся беды…

– Юля!

Худые, но сильные руки стиснули мои плечи, рванули вверх, приподняли над полом, но тут же отпустили. Юсик устал, его била крупная дрожь, он наверняка ушибся при падении, и я сейчас отдала бы всё на свете, чтобы суметь хоть как-то ему помочь! Отдала бы Великому Червю оставшиеся у меня части тела за то, чтобы он, пусть даже совсем ненадолго, вернул мне мои ноги. Чтобы я могла вскочить на них и побежать по тоннелю рядом со своим другом, чтобы ему не пришлось меня нести, чтобы стая шакалов захлебнулась бессильной злобой, поняв, что упускает добычу, чтобы жертва отца и Муртазы не оказалась напрасной…

Со второй попытки Юсик сумел подсадить меня себе за спину, но бежать больше не мог, – пошёл ковыляющим шагом, сильно припадая на правую ногу. Топот за нашими спинами приближался и теперь его сопровождало гулкое эхо, говорящее о том, что погоня уже миновала лестницу и оказалась под высокими сводами станции.

Не успеем, – отстранённо и почти равнодушно подумала я, прижимаясь щекой к плечу Юсика и даже сквозь жёсткую ткань куртки чувствуя исходящий от него жар. И как это обидно, ведь мы уже на красной линии! Мы почти добрались, и где-то там впереди должны быть люди, которые ждут нас, которые не станут стрелять, когда услышат…

– Гелиос… – прошептала я одними губами, – Гелиос! Пароль – Гелиос.

И тогда увидела дверь.

Неприметную дверь, утопленную в стене тоннеля. Я бы и не заметила её, не будь дверь эта чуть приоткрыта. Ровно настолько, чтобы отбросить на пол короткую, резко дёрнувшуюся тень. Конечно дёрнулась она потому что при очередном хромающем шаге Юсика дёрнулся и луч его налобного фонаря, но ко мне вдруг пришла твёрдая уверенность в том, что дверь открылась при нашем приближении, отозвалась на вовремя произнесённое мною заветное слово. Гелиос. Имя бога Солнца.

– Юсик! Сюда!– я сильно стиснула пальцы на левом плече друга и рванула за него туда же – влево, в сторону двери, которую мы уже почти оставили позади. Так натягивают повод лошади, желая заставить её повернуть в нужном направлении.

И это сработало. Юсик не задал ни единого вопроса, не промедлил ни секунды, он просто развернулся на полушаге, заранее протягивая руку вперёд – к дверной ручке. А другой рукой на ходу нащупал фонарь, сползший со лба ему на переносицу, и – выключил свет.

Тьма рухнула на нас мгновенно и бесшумно, как смерть. Уже в этой тьме я почувствовала, как ещё через несколько хромающих шагов моя левая культя ударилась о железный косяк, как голова закружилась от того, что Юсик сделал очень резкий разворот вокруг собственной оси, как напряглись мышцы его плеч, как обдал моё лицо короткий порыв сквозняка от захлопнувшейся за нами двери. Захлопнувшейся, слава всему сущему, почти бесшумно, без скрипа, без металлического лязга.

Юсик снова присел на корточки, и на этот раз меня не пришлось просить слезть с его спины, – уставшие руки и без того уже готовы были разжаться.

– Ты закрылся? – шёпотом спросила я, нащупав слева от себя холодную стену и придвигаясь к ней в инстинктивном поиске опоры, – Закрыл дверь?

– Она не закрывается, – так же тихо отозвался Юсик, – Тут ключ нужен.

Больше обсуждать было нечего. Я привалилась спиной к стене и закрыла глаза – разницы всё равно никакой не было, без света фонаря темнота стала такой окончательно беспросветной, как будто Великий Червь всё-таки добрался до нас, проглотил живьём, и теперь мы находимся в его чёрной утробе. Ещё живые, но обречённые на скорую гибель.

Юсик так не считал. Я услышала скрип его зубов, шорох одежды, а затем – отчётливый металлический щелчок передёрнутого затвора. И поняла, что мой друг стоит у закрытой, но не запертой двери с оружием в руках, готовый сражаться. Готовый защитить меня или умереть. Как Муртаза, как папа. Чем я это заслужила?

– Они сюда побежали! – раздалось так громко и так близко, что я вжалась в стену и зажмурилась ещё сильнее, – По этому тоннелю! Я свет видел!

Георгий. Его голос. Клокочущий, хриплый, почти неузнаваемый, но точно его.

Снова топот. Дверь приглушала звуки, но я была уверена, что все наши преследователи столпились сейчас на краю платформы, у лестницы, по которой мы с Юсиком совсем недавно спустились на уходящие в темноту рельсы. А значит, нас разделяет не больше пятнадцати метров.

– А может, ну их? – неуверенно спросил кто-то, – Тут ведь уже Красная линия. Впереди заслон может быть. Как долбанут навстречу из всех стволов…

– Я тебе щас сам долбану! При Шуре-то мы ни черта не нашли, значит он всё соплякам отдал! И что, пусть уходят?!

– Дольше стоим, ну! – рявкнул третий голос и по его приказному тону я могла бы подумать что это седой, но почему-то была уверена, что седой остался лежать где-то там, позади, в темноте, рядом с папой…

Раздались глухие удары – это наши бывшие охранники, решившие всё-таки продолжить погоню, посыпались с платформы на рельсы, игнорируя лестницу. И снова топот. Дробный, тяжёлый, стремительно надвигающийся. Я услышала, как Юсик резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, и успела пожалеть о том, что так и не попросила у отца оружия для себя, чтобы сейчас вместе с Юсиком встретить врагов выстрелами в упор, прямо в оскаленные от изумления и страха рожи…

Топот надвинулся, поравнялся с нами, оглушил, показалось даже, что пол вздрагивает под ударами множества ног… и откатился, начал стихать, удаляясь по тоннелю.

Ещё не веря своим ушам, я отлепила взмокшую спину от стены, протянула руку и нащупала в темноте штанину Юсика. Сжала в кулаке джинсовую ткань.

– Они не заметили… – с дрожащих губ рвались не то рыдания, не то истеричный смех, – Они не заметили дверь! Они её не увидели, представляешь?!

Кажется, я всё-таки смеялась, потому что Юсик засмеялся тоже. Он упал на колени рядом со мной и мы давились рвущимся наружу хохотом, вцепившись друг в друга, зная, что шуметь нельзя, что в глухой тишине покинутого людьми метрополитена любой звук будет слышен издалека, но не в силах противиться истерическому веселью.

– Надо уходить, – выдавил наконец Юсик, с трудом переводя дыхание, – Они могут вернуться!

Я с силой провела ладонями по лицу, желая стереть с него безумную улыбку, и не удивилась тому, что они стали мокрыми.

– Куда уходить? Назад?

– Нет! – Юсик поднялся на ноги и, судя по звукам, поправлял у себя на спине моё седло, – Попробуем пройти к Спортивной по параллельному тоннелю.

– А если на следующей станции столкнёмся с этими?

– Мне кажется, они побоятся идти так далеко по красной линии. Когда не найдут нас в этом перегоне, повернут обратно, поэтому надо торопиться. Тшшш!

Я затаила дыхание и снова почувствовала кожей лица движение воздуха. Юсик приоткрыл дверь в тоннель и теперь прислушивался к доносящимся оттуда звукам, но никаких звуков, кроме ровного и едва различимого гула подземелья, не было. Не то преследователи уже отдалились настолько, что до нас больше не долетало эхо их топота, не то они тоже замерли где-то неподалёку, слушая тишину.

– Свет пока зажигать нельзя, – одним дыханием шепнул Юсик, – Попробуем выбраться на ощупь вдоль стены.

Шорох его одежды приблизился и я приподняла руки, чтобы другу было удобнее подхватить меня с пола, но этого не потребовалось.

Издалека, из чёрной глубины подземелья прилетело эхо крика. Надрывного, истошного, такого долгого, что казалось, исторгающие его лёгкие не могут принадлежать человеку. Крик тянулся на одной страшной высокой ноте до тех пор, пока не утонул в грохоте автоматных очередей, сопровождающихся уже другими криками. На бесконечные несколько секунд в тоннеле словно открылся филиал ада, затем, заглушая всё остальное, раздался уже знакомый низкий и мощный звук, похожий на хриплый выдох чьей-то гигантской глотки, и наступила звенящая тишина…

Мы молчали очень долго. Молчали, не двигались, и наверное, даже ни о чём не думали. Наконец, Юсик шевельнулся в темноте, мягко, но плотно закрыл дверь, опустился на пол рядом со мной, и бессильно привалился к стене.

Я на ощупь нашла его холодную ладонь, наши пальцы переплелись.

– Что… – голос послушался не сразу, – Что это было? Что там произошло?

– Всё нормально, – как-то слишком спокойно отозвался Юсик, – Там был заслон. Первый заслон перед переходом в Метро-2. Их всех расстреляла охрана. Когда пойдём туда, надо издалека кричать пароль, а то и нас грохнут

– Но, – я изо всех сил вглядывалась в темноту словно надеялась разглядеть в ней лицо своего друга, – Почему они так ужасно кричали?

– А как ещё кричать, когда понимаешь, что тебе хана?

Довод прозвучал вроде бы разумно, но что-то глубоко внутри меня, что-то скрытое под логической и рациональной частью моего сознания, с ним не согласилось. Я ничуть не сомневалась в том, что можно закричать от ужаса, увидев направленное на тебя, готовое к стрельбе оружие, но не так. Не так! Тот крик, первым долетевший до нас по пустому тоннелю, мог издать только человек, наяву встретивший свой самый страшный ночной кошмар. Из тех кошмаров, от которых просыпаешься в холодном поту, а потом боишься снова заснуть.

– Юсь, а этот криповый звук в конце? Мы же его уже слышали, помнишь? Когда ещё шли все вместе.

Юсик молчал, и я представила, как он глубокомысленно морщит лоб, как всегда делал это, о чём-то крепко задумываясь. А потом изрёк тоном великого озарения:

– Гермоворота! Думаю что дальше в тоннеле стоят гермоворота на случай ядерной войны, и они открываются или закрываются с таким вот звуком.

– Ладно, – тихонько ответила я, когда поняла, что продолжения не последует, – Ладно…

Пусть Юсик верит в гермоворота. Пусть верит в то, что наши преследователи погибли от рук тех, кто должен охранять правительственное укрытие от вторжения извне. Пусть он никогда не узнает о том, что на самом деле только что произошло там, в темноте, не так уж далеко от нас. Пусть моему другу ни разу не приснится слепая круглая голова размером с кабину электровоза в складках бледно-розовой кожи, внезапно появившаяся из тоннеля перед закричавшими от ужаса людьми. Пусть он не думает о том, как пули рикошетами отскакивали от длинного гофрированного тела, не причиняя ему никакого вреда. И как одна за одной исчезали корчащиеся человеческие фигуры в широко разинутой пасти, дышащей жаром раскалённых земных недр…

В последующие часы я поняла, что там где нет света, нет и времени. Мы молчали, мы плакали в объятиях друг друга по Муртазе и по папе, мы даже спали чутким дёрганым сном, а время так и не сдвинулось с места, зависло неподвижной каплей воздуха в янтаре. И ни один звук больше не нарушил притаившуюся за дверью тишину. Великий Червь насытился и уполз куда-то намного ниже уровня тоннелей московского метрополитена, ниже карстовых пустот под столицей, может быть, к тому самому древнему морю девонского периода, что зияющей чёрной бездной притаилось глубоко под нами…

– Нужно идти.

Я так и не поняла, кто из нас это сказал, слова прозвучали бестелесно, как будто были всего лишь ещё одной проскользнувшей в темноте мыслью.

– Куда?

– Туда, куда шли. Теперь нам нечего бояться.

Я вздрогнула, подумав, что Юсик говорит про Великого Червя, канувшего в подземную глубину, но сразу поняла, что он имел в виду нашу бывшую охрану, наших преследователей, наших восемнадцать вооружённых мужиков, ни одного из которых больше не было в живых.

– Пойдём, – вздохнула я, но не пошевелилась.

Не пошевелился и Юсик. Мы продолжали неподвижно сидеть в абсолютной темноте и в абсолютном безвременье, словно нам ещё было от кого прятаться. Или от чего?

С вялым удивлением я подумала, что даже моя клаустрофобия, кажется, не выдержала этого добровольного заточения, и сбежала, будто её никогда и не было. Сбежала, чтобы больше не вернуться, в этом я почему-то не сомневалась. Мне удалось выбить клин клином, побороть свой застарелый страх ещё большим страхом. Папа гордился бы мной…

– Юсик, – тихонько позвала я в темноту, – Можно тебя спросить?

– Спрашивай, – ответил он без заминки, словно ждал вопроса.

– Что сказал тебе Муртаза? Там, в тоннеле, когда мы уходили?

Я по-прежнему не видела в темноте лица друга, но каким-то образом почувствовала его улыбку.

– Дядя сказал, что мои родители гордились бы мной. И что он тоже гордится.

Я кивнула – так и думала.

– Вы знали, что всё это случится? Поэтому Муртаза нёс гранату?

– Не знали, но допускали. Твой папа не доверял охранникам и разработал запасной план.

– Почему мне не сказали?

Юсик поёрзал в темноте, виновато вздохнул:

– Ты бы всё равно не смогла помочь. А зачем заранее пугать? Тем более, может и обошлось бы.

Следующий вопрос я задала не сразу. Мне очень не хотелось его задавать, но иначе было нельзя. От ответа зависело многое, пусть я ещё и сама не смогла бы сказать, что именно.

– А тот, седой, говорил правду? Их бы не пустили с нами в убежище или даже застрелили? Муртаза знал об этом?

Теперь паузу взял Юсик. Я догадывалась, что отвечать ему ещё труднее, чем мне спрашивать, поэтому терпеливо ждала до тех пор, пока из темноты не прошелестело тихое:

– Да.

– А папа?

– Да.

– Зачем? – горько спросила я, чувствуя даже не разочарование, а обиду. Сильную, до слёз, обиду, как в детстве, – Мы же могли просто уйти вчетвером! Без них!

– Вчетвером бы не дошли, нужна была охрана, – прошептал Юсик с предательской хрипотцой в голосе. Ему тоже обидно?

Я закрыла лицо ладонями, пусть в окружающей нас полной темноте этот жест и не имел никакого смысла. Получается, они были правы? Георгий, седой, рыжий, круглолицый, и остальные? Получается, в этой ситуации подлецами оказались не они, а мы? Это мы были шакалами, которые притворялись людьми?

“Меня нельзя назвать хорошим человеком, я способен на ужасные вещи” – глухо, словно из далёкого далёка прозвучал в моей голове отцовский голос. Память исказила его, придала словам виноватые нотки, которых на самом деле не было.

– Надо идти, – повторил Юсик, – Закрой глаза, включу фонарь.

Я послушно зажмурилась, но вспыхнувший в темноте нестерпимо яркий свет ослепил даже сквозь веки. И прошло не меньше минуты, прежде чем мне удалось осмотреться, но помещение, так вовремя нас приютившее, оказалось неинтересным. Просто напросто техническая подсобка, полная проводов и железных ящиков, занявших почти всё свободное пространство.

Юсик уже поднялся на ноги и прилаживал пистолет в кобуру на поясе, когда я, погибая от неловкости, решилась наконец-то озвучить давно назревшую проблему:

– Юсь… Мне надо в туалет.

Он обернулся.

– Вынести тебя в тоннель?

– Ты не понимаешь, – я стыдливо зажмурилась, хоть и понимала, как глупо это выглядит, – Мне трудно самой. Дома же всё было специально оборудовано, а тут… Придётся держать меня на весу, пока я…

– Да легко, – пожал плечами Юсик, – Подержу.

А поскольку я осталась неподвижной, с досадой добавил:

– Юль, ну хорош, а? Нашла чего стесняться! Я глаза закрою.

Это меня особо не утешило, но выбора не было. И если бы такие детали упоминались в когда-то любимых мною книгах и играх на тему постапокалипсиса, я бы имела обо всём этом другое, гораздо менее романтизированное представление.

Юсик всё ещё прихрамывал, и когда мы, сделав всё необходимое, вернулись в своё, ставшее почти уютным, убежище, я потребовала у него показать мне ушибленную ногу. Он послушался, закатал штанину. Правое колено друга опухло и заплыло переходящей в черноту синевой. И пусть синяк устрашал, но всё-таки это был всего лишь синяк, и я почувствовала себя спокойнее.

А Юсик вдруг скинул с плеч мою ременную упряжь, отложил к стене. А на мой вопросительный взгляд ответил:

– Я сначала один схожу в тоннель. На разведку. И если там всё нормально, вернусь за тобой.

– А если не нормально?! – вскинулась было я, но друг не дал мне продолжить.

– Юля, так будет безопаснее! Мы же не знаем что там впереди, а…

На этот раз я перебила его:

– Ты же говорил, что там заслон перед переходом в Метро-2! Надо просто издалека кричать пароль и тогда в нас не станут стрелять.

– Это если там действительно люди, – возразил Юсик, – А если автоматические турели? Один я смогу идти, прижимаясь к стене, смогу упасть на пол и отползти, если начнётся стрельба! А с тобой – нет.

– Ну какие ещё турели?! – взвыла я, – Думаешь, папа не знал, куда шёл?

– А может быть, он только думал, что знает? – жёстко спросил Юсик и посмотрел на меня в упор очень чёрными глазами, – Может быть, на самом деле туда никого и не собирались пускать? Может быть, с нами хотели поступить так же, как и мы с…

Он не договорил, но этого и не требовалось, я всё поняла. И захотела чтобы вокруг снова стало темно, потому что щёки вспыхнули от стыда, а взгляд предательски забегал. Пожалуй, понадобится время, чтобы привыкнуть к тому, что все мы – шакалы среди шакалов, и верить никому нельзя.

– Но зачем тогда они нас звали? Ведь сами же позвонили…

– Может быть, потому что каждый, собравшийся в убежище, принёс бы с собой что-то очень ценное? Что можно забрать?

– Да не брали мы с собой ничего ценного! От бумажных денег больше толку нет, а…

Я осеклась, уставившись в одну точку. В голове снова прозвучал голос отца: “Если в мире хоть что-то останется по-прежнему, этого вам хватит надолго!”, а сразу следом за ним хриплый выкрик: “При Шуре мы ни черта не нашли, значит, он всё соплякам отдал!” Отдал что?

Расстёгнутая куртка вдруг отяжелела справа, там, где со стороны подкладки притаился неприметный внутренний карман. К нему я и потянулась ставшей вдруг непослушной рукой.

Юсик понял, опустился рядом со мной на колени, и мы одновременно увидели тугой мешочек из скользкой, но плотной ткани, внутри которого что-то перекатывалось и дробно постукивало. Совсем как в фильмах про средневековье, в которых богатые покупатели швыряли такие мешочки, полные золотых монет, на прилавки торговцам. Но, когда я ослабила стянутую вшитым шнурком горловину, из неё мне на ладонь высыпалось вовсе не золото.

Звёзды.

Мерцающие, отбрасывающие колючие лучики, довольно тяжёлые и приятно холодящие кожу руки, звёзды.

Я охнула, вздрогнула и попыталась сжать пальцы в неосознанной попытке спрятать под ними, защитить небесное сокровище, непостижимым образом оказавшееся здесь, под землёй! Но несколько звёзд скатились с моей задрожавшей ладони на пол, одну на лету поймал Юсик, и тогда наваждение рассеялось.

Никаких звёзд не было, были стеклянные бусины, сверкающие многочисленными гранями в свете нашего единственного фонаря. Прозрачные, холодные, каждая размером с крупную горошину.

Юсик поднял пойманную бусину к лицу, прищурился, и уважительно сказал:

– Ого! Брюлики.

– Что? – не сразу поняла я, и он повторил:

– Ну, бриллианты! Похоже, твой папа инвестировал в драгоценные камни. Неплохо! Гораздо удобнее, чем в золото. Это ж целое состояние в одном мешочке!

Бриллианты, значит. Теперь понятно, почему они показались мне звёздами – очень уж ярко блестели. Стекло не способно так отражать и преломлять свет.

Мы с Юсиком в четыре руки принялись подбирать с пола упавшие кристаллы и складывать их обратно в мешочек. Я попыталась прикинуть в уме его вес, но не преуспела, да и без того было очевидно, что Юсик прав – здесь целое состояние.

– А говоришь – ничего ценного! – тут же со смешком отозвался он, словно прочитав мои мысли, – Теперь тебе точно лучше пока остаться тут, сторожить сокровище. А я схожу вперёд, посмотрю, что там, и вернусь.

Уже понимая, что его не отговорить, я лишь жалко взмолилась:

– Только недолго! И если хоть что-то не так – сразу возвращайся!

– Я мигом!

И Юсик ушёл. Только что был здесь, а в следующую секунду вокруг осталась лишь тишина и темнота. Последнее оказалось для меня неожиданностью – я слишком поздно сообразила что наш единственный фонарь он, конечно же, заберёт с собой.

Стало страшно.

Подумалось вдруг, что Великий Червь только и ждал этой минуты, ждал, когда я останусь одна в темноте, чтобы прийти, выкопаться из стены или из-под пола, и завершить, наконец, то, что начал пять лет назад. В неосознанном поиске хоть какой-то защиты я снова запустила руку в мешочек, так и лежавший у меня на коленях, начала бережно перебирать пальцами погасшие теперь звёзды, и действительно почувствовала себя спокойнее. Словно вместе с драгоценными камнями отец передал мне толику своей уверенности и силы. Только зачем мне теперь всё это? И сила, и бриллиантовая россыпь в руках? Только затем, чтобы преодолев остаток пути, всё-таки добраться до подземного города? А кому я там нужна? Кто я такая без Льва Тимофеевича Кошурина? Кто я вообще такая?

“Ты – моё искупление” – снова раздались в памяти слова отца, на этот раз едва различимые, словно он уже отдалялся от меня, уходил в безвозвратное прошлое, как и положено всем мёртвым.

– В чём искупление? – спросила я вслух, быстро и громко, торопясь получить ответ, пока это ещё возможно. Хоть какой-то ответ хоть на один вопрос, потому что не понимала теперь, за что отец отдал свою жизнь. Ради чего умер Муртаза? Зачем готов был умереть и Юсик, стоя с пистолетом в руках перед закрытой дверью, отделяющей нас от преследователей? Только ради того, чтобы я потом отсиживалась в подземном городе, пока миллионы людей, не имеющие такой возможности, погибают там, наверху? – Какое же это искупление, папа?

Отец молчал, потому что был мёртв. Его время рядом со мной истекло, он сделал всё, что мог, и ушёл. Но я ещё не готова была его отпустить, ещё не всё сказала, ещё не всё услышала, поэтому зажмурила глаза и как можно отчётливее воскресила в памяти усталые серые глаза в прожилках лопнувших капилляров, жёсткие складки у рта, седые виски, родинку на щеке…

– Искупление – это то, чем ты можешь быть полезна другим, дочь, – сказал тщательно восстановленный образ под моими закрытыми веками.

А чем я могу быть полезна другим? Чему я научилась за свои почти восемнадцать лет? Чуть-чуть разбираться в том, как устроен мир за пределами земной атмосферы? Гадать по тёмным пятнам на поверхности Солнца?

– И это уже очень немало, – одобрительно кивнул отец, – Ведь может быть так, что скоро на всей планете не останется человека, который знал бы о Солнце больше, чем ты.

С этим я не согласилась. Наверняка власть имущие разных стран прихватили с собой в подземные убежища самые выдающиеся учёные умы. Кто-то же должен будет сказать им о том, что солнечная активность сошла на нет и можно возвращаться на поверхность.

– Из-под земли Солнца не видно, – возразил отец и в его голосе проскользнуло насмешливое сожаление, – Пропустят самое интересное.

Да, если сейчас посмотреть в телескоп на Солнце, можно увидеть много интересного! Такого, чего никто не видел раньше и, возможно, никогда не увидит впредь! То, ради чего стоило жить, даже если завтра умрёшь.

Вспомнилось вдруг, как я прощалась с обсерваторией. Стояла, глядя на золотую трубу моего солнечного “”"Коронадо", и уже готова была взять его с собой, но не взяла. Подумала что телескопу, этому звёздному оку, не место под землёй, как вольной птице не место в клетке.

– Правильно подумала, – сказал отец, – Ты научилась чувствовать почти как я. Ты уже тогда знала, что телескоп должен остаться на месте.

Что-то произошло в темноте, с самой темнотой. Она изменилась. По-прежнему оставалась плотной и непроницаемой, но теперь в ней ощущалось движение. Темнота пульсировала, одну за одной отмеряя секунды, вновь сдвинувшегося с места времени. Словно слова отца положили конец затянувшейся паузе. И в такт этой пульсации за дверями зазвучали приближающиеся шаги – возвращался Юсик.

На этот раз я предусмотрительно закрыла лицо ладонями, защищая глаза от света, поэтому друга не увидела, лишь узнала по звукам учащённого дыхания. Спросила, враз обмякнув от невыразимого облегчения:

– Ну что там?

– Да это рядом совсем! – голос Юсика звучал оживлённо и радостно, – Они дальше по тоннелю стоят!

– Кто?

– Ну эти… заслон. Охрана убежища.

– И что?

– Я крикнул пароль, подошёл к ним, сказал кто мы. У них там списки есть, они в них посмотрели и говорят, что норм, можно проходить. И я сразу назад, за тобой.

Я осторожно отняла руки от лица, поморгала. Юсик положил фонарь на пол и уже затягивал у себя на плечах ремни моего “седла”. На его лице застыла улыбка человека, который сделал всё, что от него требовалось. Вот только не было в этой застывшей улыбке ни радости, ни оживления, которые он пытался имитировать голосом.

– Юсь?

Он посмотрел на меня не сразу, для чего-то оставил себе несколько секунд. Врать мой друг никогда не умел.

– Юсь, что там на самом деле?

– Да всё хорошо! – улыбка словно приклеилась к его лицу, а глаза были совсем пустые, и свет фонаря пропадал в них, как в чёрной дыре, – Десять минут и мы на месте!

Я привалилась к стене и сложила руки на груди, давая понять, что не сдвинусь с места, не услышав правды. А Юсик вдруг сердито сжал губы, прищурился, и шагнул ко мне так стремительно, что стало страшно – показалось вдруг, что сейчас он просто сгребёт меня в охапку и унесёт в тоннель, не слушая протестов, как неодушевлённую вещь.

Но друг не попытался поднять меня с пола, вместо этого склонился надо мной, больно схватив за плечи, и тряхнул с такой силой, что я прикусила язык и жалко взвизгнула.

– Десять минут и мы на месте! – процедил он мне в лицо с какой-то исступлённой злобой, – Десять минут и я больше никогда не увижу никого из вашей грёбаной семейки!

Юсик никогда не матерился при мне. То ли шутя, то ли всерьёз говорил, что это харам. И сейчас вырвавшееся у него ругательство ошарашило меня так, что я забыла и про прикушенный язык, и про свой испуг. И разозлилась сама. Сбросила со своих плеч вцепившиеся в них руки и крикнула в искажённое до неузнаваемости лицо:

– Сдурел?! А ну успокойся!

Из Юсика словно выпустили воздух. Он отшатнулся, обмяк, неловко сел на пол и спрятал лицо в ладонях. Глухо сказал из-под них:

– Прости. Прости, я не хотел… так.

– Что там на самом деле? – снова спросила я с нарастающим страхом, – Что случилось?!

Юсик всхлипнул. Уронил руки и ответил, глядя мимо меня:

– Ты есть у них в списках. Ты и твой папа. А меня и дяди нет.

Мне понадобилось время для того, чтобы в полной мере осознать услышанное. Оно – время – больше не стояло на месте, и темнота за пределами круга нашего фонаря по-прежнему пульсировала в такт уходящим секундам. Я хорошо чувствовала эту пульсацию, её ритм совпадал с ударами моего сердца.

– Как нет? – вопреки ожиданиям, голос меня послушался, но звучал как-то очень глупо и фальшиво, – Но этого быть не может. Они, наверно, плохо смотрели! Они просто ошиблись!

– Такие, как они, не ошибаются, – Юсик поднялся на ноги одним деревянным движением. Моя ременная сбруя косо свисала с его плеча, и он начал, не глядя, поправлять ее, – Я сейчас отнесу тебя туда. Тебя пустят, тебе можно.

– И тебя пустят! Мы должны были пройти вчетвером!

Юсик криво усмехнулся. Неприятно, совсем по-взрослому.

– Твой отец заплатил только за двоих. С самого начала только за двоих, понимаешь? Нужно было раньше догадаться…

Я так отчаянно затрясла головой, будто надеялась, что от этого мир вокруг тоже встряхнётся, как узор в калейдоскопе, изменится, и всё в нём вдруг встанет на свои места, сделается нормально и правильно.

– Нет, папа не мог… не так… Так он не мог!

Я хотела сказать Юсику что отец, конечно, не был добрым и честным человеком, что он спокойно вёл за собой на верную смерть восемнадцать работавших на него человек, что когда-то наверняка делал вещи и похуже, но предавать верного Муртазу, который преданность свою доказывал много раз за много лет, не стал бы. Только не его!

И Юсик услышал эту мысль позади моего глупого невнятного бормотания. На миг задумался и опять нехорошо усмехнулся:

– А знаешь, может, ты и права. Дядю никто не обманывал, он с самого начала всё знал! Знал, что ни его, ни меня в убежище не пропустят, и всё равно пошёл. Он и гранату взорвал, потому что догонять нас не собирался. Смысла не было.

“Прости, Муртаза. Спасибо тебе, дорогой” – сказал отец перед тем, как унести меня в тоннель прочь от своего верного друга, водителя, и телохранителя. Я вспомнила это и поняла, что Юсик прав. И как же ему сейчас больно, потому что даже родной дядя, тот, кто заменил ему утерянных родителей, предал его. И мой отец предал. А я…

– Я не знала, правда! Юсь, я не знала! Я дура, я должна была понять…

– Ничего ты понять не могла, – перебил он бесцветным, плоским голосом, – И я не мог. Мы всегда думаем о близких людях лучше, чем они есть. Да теперь это уже и не важно.

Юсик наконец выровнял моё “седло” у себя за спиной, подёргал ремни. Его движения были скупыми и ровными, взгляд упирался то в стену, то в пол, а лицо больше ничего не выражало. Он принял волю своего дядюшки, как всегда это делал, и смирился с отведённой ему ролью.

А я – нет.

– Они пустят тебя тоже! Папа оплатил два места, но его… он уже не придёт, а нас двое! Двое! Два места!

Юсик покачал головой, как-то даже снисходительно, словно общался с ребёнком.

– Нет. Они сказали, доступ только для тех, кто есть в списке. Ты в нём есть. Меня – нет. Да и кто я такой, чтобы занимать там место?

– Ты со мной!

Пугающая взрослая усмешка снова исказила губы Юсика.

– Не в этот раз. Боюсь, что в городе Судного дня места для всех не хватит, и господам придётся обойтись без прислуги.

Я хотела крикнуть ему в ответ что-то злое, возможно, обидное, ладони сами собой сжались в кулаки, и в одном из них оказался мешочек с бриллиантами, который я до сих пор так и не выпустила из рук.

Бриллианты!

– Юсик, смотри! – я вскинула мешочек над собой в победном жесте, – Мы можем заплатить за твой проход! Этого хватит! Мы можем купить тебе место в подземном городе! Мы…

Юсик посмотрел, и было в его взгляде то, что заставило меня подавиться своими же словами.

Презрение. Я узнала этот взгляд, потому что сама точно так же смотрела на отца, когда он объяснял мне почему Эдуард Константинович не может остаться у нас на ночь, чтобы вместе со мной наблюдать в телескоп звёзды.

– Ты прямо как твой папа. Вы думаете, всё можно купить за деньги? – Юсик поднял фонарь и направил его луч прямо мне в лицо, заставив отвернуться, – А мне от вас ничего не нужно. И я не пойду в подземный город. Даже если меня туда пустят.

Ах да. Как я могла забыть то, что усвоила в первый же день нашего знакомства? Юсик – гордый мальчик. Он не примет подачки. И не станет искать спасения у тех, кто считает его недостойным находиться рядом с собой.

Юсик опустил фонарь, но не отвернулся, а мои глаза уже привыкли к свету, и теперь мы смотрели друг на друга, не моргая. Юсик наверняка ждал от меня уговоров, слёз, ругани, но я молчала. Не потому что хорошо владела собой, просто вдруг поняла, что нужно делать, а главное – чего делать ни в коем случае нельзя.

Поняла, что хотел донести до меня отец, когда в нашем воображаемом диалоге сказал, что мой телескоп должен был остаться в обсерватории и я уже тогда это знала.

Поняла, почему сразу после этих слов снова двинулось вперёд вставшее на паузу время.

Поняла всё это так отчётливо и бесповоротно, словно мне и правда удалось каким-то образом встряхнуть мир вокруг себя и всё в нём встало на свои места, сделалось понятно и правильно. И казалось теперь удивительным, что ни я, ни Юсик не видели этой правильности раньше. Ведь и моя первая встреча с Великим Червём, и появление обсерватории, и наша дружба вопреки всему, и весь сегодняшний чёрный день, – всё вело к одному. К тому, ради чего стоило жить, даже если мы завтра умрём.

И тогда, вместо того, чтобы начать уговаривать Юсика всё-таки попытаться заплатить горстью бриллиантов за его проход в подземный город, я выпустила воздух из груди долгим облегчённым вздохом, расправила плечи, с которых только что будто свалилась гранитная глыба, улыбнулась и сказала:

– Я тоже.

– Что? – переспросил друг. Его густые чёрные брови сердито сошлись к переносице, но губы напротив беспомощно приоткрылись. Кажется, он уже всё понял, пусть и ждал моего ответа.

– Я тоже не пойду в подземный город! – повторила я, улыбнулась шире, и зачастила, торопясь объяснить другу то, что сама теперь видела с пронзительной ясностью, – Нам с тобой и не нужно было туда идти! У нас же есть целая обсерватория! У нас есть телескоп для наблюдения именно за Солнцем! Только подумай, что сейчас, когда все или попрятались в убежищах или заняты выживанием, мы можем оказаться единственными, у кого есть возможность наблюдать всё в реальном времени! И не только наблюдать, но и записать, и сохранить! И, может быть, потом, когда всё закончится, эта информация поможет людям предвидеть новую такую катастрофу, суметь подготовиться к ней! Вдруг мы, ты и я, сможем сделать так, чтобы того, что творится сейчас, больше никогда не повторилось!

Я хотела сказать ещё о многом. О том, что не вижу никакого смысла в тепле и сытости подземного убежища без папы, без Юсика, без нашей обсерватории, без звёздного неба над головой. О том, что не смогу долгие месяцы, а возможно, и годы, отсиживаться там, где никому не буду ни нужна, ни полезна. О том, что и после, наверху, на руинах цивилизации, где и здоровому-то человеку выжить будет непросто, мне, безногой и беспомощной, тем более не на что надеяться. О том, что такая жизнь – это всё равно как если бы меня всё-таки сожрал Великий Червь и я навсегда осталась в его чёрной утробе, не живая, но и не мёртвая.

Я хотела сказать обо всём этом, но не успела, потому что Юсик, от которого теперь уже мне следовало бы ожидать возражений, уговоров и ругани, вдруг запустил руку в волосы и замер с таким просветлённым лицом, что стало ясно: никакие слова уже не нужны. Что мир моего друга только что тоже перевернулся, и всё в нём сделалось так же понятно и правильно, как и в моём. Хотя почему как? У нас с Юсиком один мир на двоих.

И, подтверждая это, он шагнул вперёд, присел передо мной на корточки, заглянул в глаза и отозвался эхом моих недавних мыслей:

– Мы можем увидеть такое, чего ещё никто никогда не видел!

– И никогда не увидит!

– А если наши записи найдут и прочтут, то нас уже никогда не забудут, понимаешь?

Я понимала. Если всё получится, если мы сможем наблюдать небывалый солнечный шторм в реальном времени и сохранить эти наблюдения для тех, кто придёт после, то навсегда впишем свои имена в историю астрономии. Да и просто в историю. Мы станем легендой. Обсерватория Ю-Ю станет легендой. Обсерватория, построенная на деньги моего отца, в его доме. Может, это и есть его искупление?

– Ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём, да? – прошептал Юсик, чьи мысли, как всегда, текли в одном потоке с моими.

– Да! – тоже шёпотом ответила я и почувствовала как на глаза наворачиваются слёзы. Не от страха, не от запоздалого осознания своих потерь, а от доселе неведомого мне щемящего чувства бесповоротной и гордой решимости вперемешку с невыразимой печалью. Наверное, что-то подобное чувствовал и отец, когда остался один на погружённой во тьму платформе дожидаться приближающихся врагов.

А Юсик опять хмурился. Но не потому что хоть на секунду усомнился в правильности принятого решения, просто в отличие от меня, погружённой во внутренние переживания, уже обдумывал наши дальнейшие действия.

– Нам нельзя идти обратно через ту станцию, – сказал он спустя полминуты тишины, – Где много людей, помнишь? Они нас не пропустят.

Конечно, я помнила. Даже сейчас в ушах раздалось эхо отчаянных просьб о помощи, так и оставленных нами без ответа. А ещё – усталое шарканье десятков ног устало бредущих по тоннелю людей. А ещё – тугой раскат взрыва гранаты, усиленный тесным пространством тоннеля. И грохот перестрелки, так внезапно и страшно оборвавшейся. Папа и Муртаза остались там, позади, вместе с убитыми ими врагами. Люди, которым мы отказались помочь, остались там тоже, и, может быть, уже сейчас кого-то из них нет в живых. Весь пройденный нами путь усеян трупами и населён призраками. Юсик прав – они не пропустят нас.

– Мы поднимемся наверх! – сказала я, сама удивившись тому, как спокойно и твёрдо звучит мой голос, – Вернёмся домой по городу.

Юсик затряс головой.

– Нет! Слишком опасно! Наверху слишком опасно! Мы не дойдём!

– Дойдём! Мы дойдём, потому что так…

Я хотела сказать “предначертано”, но подумала, что это слово прозвучит слишком пафосно и от этого несерьёзно, как будто мы какие-нибудь хоббиты в катакомбах Мории, а вокруг – эпичное фэнтези, а не мрачный апокалипсис.

– Потому что так легче и быстрее. Нам же всё равно придётся подниматься из метро и остаток пути пройти поверху. А ещё у нас остался всего один фонарь и он скоро сядет..

– Мы могли бы взять фонари у…

На этот раз осёкся Юсик, но я поняла, что он хотел сказать. Мы могли бы взять фонари у наших мёртвых, а также у тех, кто погиб в схватке с ними. Да, могли бы взять и фонари, и наши брошенные где-то там рюкзаки, и оружие, и еду, и воду! Но я не сумею заставить себя пойти туда и увидеть то, что осталось от папы. И, если честно, это и есть главная причина того, почему мы не станем возвращаться тем же путём, каким пришли сюда. Ведь на самом деле я знаю, что и в метро никто не сможет нас остановить просто потому, что нам предначертано вернуться в обсерваторию, а значит, мы вернёмся туда в любом случае. Но оставаться под землёй я больше не могу и не хочу!

Наверно, Юсик тоже не хотел и не мог, потому что сказал только:

– Ну, тогда пошли.

И мы пошли.

На этот раз не стали ждать непонятно чего. На этот раз дрожали от нетерпения, собираясь в путь. В обратный путь. Да и чего там было собираться? Мне – лишь опустить мешочек с бриллиантами во внутренний карман куртки, а Юсику затянуть наконец на своих плечах мою ременную упряжь. Потом он встал на колени, а я забралась ему на спину и обняла за шею. Дверь бесшумно открылась перед нами, обдав ни на что не похожим запахом метро, который не изменился даже теперь, когда весь мир стал другим. А тьма за дверью перестала быть угрожающей, она больше не скрывала в себе наших врагов, и даже Великий Червь не прятался где-то там, в бесконечных тоннелях. Он сделал своё дело и ушёл из моей жизни навсегда. Он никогда и не желал мне зла, его целью было лишь направить меня по предначертанному пути и убрать с него тех, кто мог мне помешать.

– Ты видел трупы? – спросила я, когда мы покинули приютившую нас комнатку.

– Какие трупы? – Юсик перешагнул через рельс и, прихрамывая, зашагал по шпалам, светя себе под ноги фонарём, луч которого заметно потускнел.

– Ну этих… Георгия с остальными. Они же были где-то там, куда ты пошёл.

Юсик на миг замешкался, даже сбился с шага, словно уже успел забыть о самом существовании наших преследователей, потом растерянно отозвался:

– Нет. Не видел. Я о них и не вспомнил даже. Странно. Их же точно перестреляли прямо там, у заставы. Наверно, сразу и убрали тела.

На это я ничего не ответила, но мысленно кивнула сама себе. Нет, не убрали. Зачем это нужно защитникам подземного города, да и куда можно убрать кучу трупов в прямом, как стрела, тоннеле? Их сожрал Великий Червь, чтобы не мешали нам с Юсиком выполнить то, что мы должны выполнить. С той же целью пять лет назад он лишил меня ног, ведь иначе я бы никогда не заинтересовалась устройством мироздания, не обзавелась собственной обсерваторией, не подружилась с Юсиком. Да и вообще, кем бы стала Юлия Кошурина, оставшись при своих длинных красивых ногах? Всего лишь ещё одной гламурной пустышкой, тратящей папины деньги на брендовые шмотки?

Справа от нас показался край платформы и уже знакомая лесенка. На этот раз мы преодолели её без спешки, да и подниматься вдвоём оказалось легче, чем спускаться. Наверху Юсик остановился и принялся обшаривать фонарным лучом пространство вокруг нас. Луч рассеивал тьму неохотно, но его слабеющего света всё-таки хватило на то, чтобы сориентироваться. Да это и не было трудно, ведь мы только что выбрались из тоннеля, а значит, находились в самом конце станции, совсем рядом с остановившимся эскалатором. Он-то и был нам нужен.

Осторожные шаги Юсика звучали пугающе громко в окружающей тишине. Их эхо возвращалось к нам из этой тишины похожее на чей-то вкрадчивый шёпот. Какие-то тени темнее самой темноты скользили там, куда за долю секунды до этого падал мой взгляд, и исчезали, стоило лишь попытаться разглядеть их получше. Сквозняки гуляли по тоннелям, наполняя их едва различимым гулом, монотонным и зловещим, как завывание ветра на кладбище. Я вдруг очень ясно вспомнила свою недавнюю мысль о том, что весь пройденный нами путь усеян трупами и населён призраками. И не только наш путь. Всё огромное московское метро, ещё неделю назад бывшее светлым, многолюдным и шумным, теперь превратилось в склеп. В царство мёртвых, где живым лучше не задерживаться.

Наверное, Юсик считал так же, потому что очень торопился. Он даже заставил себя забыть про боль в колене и перестал хромать, пока нёс меня к уводящим вверх ступеням эскалатора. А я держалась за его худые плечи, с трудом подавляя желание оглянуться назад, во тьму, потому что чувствовала спиной накатывающие оттуда душные волны отцовской ярости, велящие мне остановиться, вернуться, вернуться, вернуться в тоннель и преодолеть остаток пути до подземного города, чтобы быть в безопасности, чтобы жить! И эта ярость была настоящей, не тот призрачный голос, советующий мне стать полезной для других, который я сама же себе и вообразила, потому что на других отцу всегда было наплевать, а вот впадать в ярость он умел.

И поэтому, когда мы уже поднимались вверх по бесконечным ступеням прочь из чёрного подземелья навстречу свету, небу, и разгневанному солнечному божеству, я всё-таки бросила через плечо один короткий прощальный взгляд и мысленно ответила:

“Нет. Я – твоё искупление, папа.”

Восьмой день начала света

Мне показалось что мы поднимались наверх очень долго. Эскалатор тянулся бесконечно и сколько бы его ступеней ни оставалось позади, растворяясь во тьме за нашими спинами, он не кончался. Дыхание Юсика становилось всё тяжелее, он наваливался на ленту перил, помогая себе локтем, иногда скрипел зубами, но не останавливался. А я опять ничем не могла ему помочь, лишь неосознанно и тщетно пыталась обмануть силу земного притяжения своим отчаянным желанием сделать себя хоть чуточку легче. И когда уже показалось что этот медленный подъём в темноте не кончится никогда, что это какая-то дьявольская ловушка нового страшного мира, чернота вокруг нас начала бледнеть, словно в неё добавили молоко.

Юсик остановился, будто налетел на стену, а я нервно стиснула пальцами его плечи – мы оба оказались не готовы снова увидеть свет. Не тот резкий, но в то же время слишком тусклый свет электрических фонарей, а настоящий, живой. Дневной…

– А что, всё ещё день? – растерянно шепнула я в близкое ухо Юсика, – Мне показалось, что мы были внизу так долго…

– Мы и были долго, – Юсик перевёл дыхание и продолжил подъём медленнее прежнего, – Всю ночь были. Это уже следующий день, Юля.

И тогда, словно его слова формировали реальность, я вдруг почувствовала что ужасно хочу есть, а ещё больше – пить. Именно так, как если бы не ела и не пила почти сутки. Но объявлять об этом наверняка не менее голодному и измученному жаждой Юсику, который с трудом преодолевал последние метры подъёма, было бы эгоистично, поэтому я лишь провела кончиком языка по пересохшим губам и тоскливо вздохнула.

Вестибюль этой станции не был сожжён, в отличие от того, через который мы вчера спустились в метро. Не был он и стеклянным, а располагался, судя по высоким сводам потолка, в одном из старых домов сталинской постройки, но беспорядок царил и здесь. Сломанные турникеты, разбитые стёкла, мусор на полу… И пока Юсик пытался отдышаться, навалившись на балюстраду наконец-то закончившегося эскалатора, я опасливо шарила взглядом по сторонам, боясь увидеть среди прочего и мёртвые человеческие тела. Но увидела кое-что другое.

– Юсь, гляди! Там вода!

За рядом турникетов, ближе к выходу в город стоял раскуроченный торговый автомат, из которого побывавшие здесь до нас выживальщики выгребли шоколадки, чипсы и колу, зато оставили несколько бутылок минеральной воды. Это была удача!

Усевшись на пол и привалившись к холодной стене, мы долго пили кажущуюся невероятно вкусной минералку. Сначала жадно и взахлёб, потом медленно, смакуя каждый глоток.

– Надо и с собой бутылки четыре взять, – деловито предложил отдохнувший и, кажется, даже повеселевший Юсик, – Чтобы не искать потом.

Но я затрясла головой.

– Тебе меня тащить, ещё и воду?!

Друг закатал штанину, несколько секунд мрачно разглядывал огромный фиолетовый синяк, в который превратилась его колено, и согласился:

– Тогда попробуем напиться впрок.

Мы попробовали и действительно напились до состояния вздутых животов, а я с грустью подумала о том, что скоро опять захочется в туалет и тогда нам придётся повторить унизительную для меня процедуру, только уже не под покровом подземной тьмы, а среди бела дня. И занятая этими невесёлыми мыслями, я не сразу расслышала, что говорит мне Юсик.

– …как-то даже слишком.

– Что?

Друг посмотрел на меня с немым укором, но терпеливо повторил:

– Я говорю, как-то слишком тихо, не замечаешь? Снаружи вообще никаких звуков не доносится. Куда люди делись?

– Так и вчера на улице никого не было. Ну, почти.

– Вот именно – почти. А сейчас тишина такая, будто во всём городе ни души. Да и в метро нам встретилось больше пустых станций, чем обитаемых. Тебе это не кажется странным? Ведь когда всё только началось, все, наоборот, ломились под землю.

Я обдумала его слова, насколько мне это позволил переутомлённый за прошедшие сутки мозг.

– Не знаю, Юсь, но, может быть, метро такое пустое только на красной линии? Сам знаешь почему.

Друг кивнул.

– Да, может быть. Но в городе всё равно как-то очень тихо. А ведь это не какой-нибудь спальный район! Если переход в метро-2 на станции Спортивной, значит, мы сейчас недалеко от МГУ. Разве здесь может никого не быть?

– Мне кажется, большинство людей уехало из города ещё в первые дни. Ты же сам говорил что Москва не лучшее место для встречи апокалипсиса, как и любой большой город.

– Все уехать не могли. Хотя… пока сами не увидим – не поймём. Двинули, что ли?

Мы с сожалением посмотрели на непочатые бутылки минеральной воды, которые не могли забрать с собой, и нехотя задвигались, повторяя уже заученный ряд действий: Юсик встаёт на колени спиной ко мне, я забираюсь в свисающую с его плеч ременную упряжь.

На этой станции, построенной ещё в те давние времена, когда всё делали добротно и на десятилетия вперёд, массивные деревянные двери остались на своих местах, лишь оскалились острыми зубьями разбитых стёкол. На этих зубьях тут и там висели разноцветные клочья ткани, а местами чернела запёкшаяся кровь.

– Здесь люди тоже рвались под землю, – шепнула я Юсику, – Кажется, была давка.

– А может быть, наоборот? – хмуро возразил он, – Может быть, они рвались из-под земли, когда там начали всех убивать?

Я хотела сказать, что при таком развитии событий, мы бы увидели тела тех, кого убили, но вспомнила Георгия и остальных недавних наших преследователей. Если верить Юсику, (а у меня нет ни одной причины ему не верить), их трупы куда-то исчезли из тоннеля, а значит то же самое могло приключиться и с другими мёртвыми людьми. И не важно даже, убирали их куда-то и зачем-то сами убийцы или сожрал Великий Червь, но я рада, что мы больше не под землёй и назад во тьму не вернёмся. Никогда-никогда.

Юсик медленно толкнул сначала внутреннюю дверь станционного тамбура, затем наружную. Выглянул за неё, настороженно огляделся, и лишь после этого сделал шаг вперёд, в серый свет пасмурного дня. Восьмого дня солнечного безумия.

Москва встретила нас тишиной, которая теперь и мне показалась слишком глубокой. Словно окружала нас не многомиллионная столица, а картонная декорация, уже брошенная и никому не нужная после состоявшегося представления. В остальном же, никаких отличий от того, что мы видели в городе вчерашним утром, заметно не было. Всё тот же запах химической гари в воздухе, всё та же застывшая во времени пробка, бесконечно растянувшаяся в обе стороны широкого проспекта, насколько хватало взгляда. Всё те же непроницаемые и неподвижные тучи над крышами. И полное отсутствие людей, но последнее скорее радовало, чем пугало, ведь в этом новом изменившемся мире встречи с людьми вряд ли сулили нам что-то хорошее.

Юсик так и стоял в открытых дверях вестибюля метро, не смея войти в эту пустоту и тишину, а я не торопила его. Но не потому, что тоже оробела, просто вдруг поняла, что мы оба понятия не имеем, куда нужно идти!

И ни название станции, выпустившей нас из подземелья, ни названия улиц и районов, ни номера домов не подскажут нам дорогу, потому что навигаторы и интерактивные онлайн-карты канули в небытие вслед за интернетом, а ориентироваться в пространстве как-то иначе мы просто не умели.

– Нужно где-то найти бумажную карту Москвы, – растерянно сказала я, – Такие вообще ещё бывают?

– Может быть, в книжных магазинах? – предположил Юсик не менее растерянно и по-птичьи завертел головой, но никаких книжных магазинов поблизости не обнаружилось. Зато обнаружился торговый центр, один из тех, что как рыбы-прилипалы присасываются к каждой станции метро. И мой друг, замерев в охотничьей стойке, издал азартный вопль.

– Еда! Вот тут мы точно найдём еду, хоть какую-то! А может быть, и карту.

– Но там могут быть мародёры… – возразила я, впрочем без особой уверенности, потому что есть действительно хотелось до свиста в животе.

– Они везде могут быть! – отрезал друг, и, больше не тратя времени на колебания, двинулся вперёд, аккуратно переступая через брошенные и раздавленные перед входом в метро чьи-то вещи и детали одежды.

До распахнутых дверей стеклянного ТЦ, смотрящегося дико и чужеродно посреди каменной застройки середины прошлого века, было всего метров пятьдесят, но мне показалось, что преодолевали мы их очень долго. Наверно, потому что после темноты и тесноты обесточенного метрополитена открытое пространство улицы поражало своими масштабами. Здания возносились в немыслимую высь и подпирали собой тучи, проспект раскинулся широко, как поле, света было слишком много, и он заливал глаза, заставлял щуриться, опуская голову. И отовсюду, из-за каждого угла, из-под каждого застывшего в бескрайней пробке автомобиля, из каждого тёмного оконного проёма нас с Юсиком было видно! И получалось теперь, что темнота, подземная либо ночная – не враг, а друг. Друг, готовый укрыть и спрятать от любой угрозы, друг, которого я оценила по достоинству только теперь, когда лишилась его защиты.

Кажется, Юсик думал о том же, потому что очень торопился уйти с открытого пространства. И испустил невольный вздох облегчения, пройдя через высокий дверной проём торгового центра, густо усыпанный битым стеклом. Мародёры определённо уже побывали здесь, и оставалось только надеяться, что уже ушли.

Внутри торгового центра было так же могильно тихо, как и снаружи. И темнее, чем ожидалось. В прежней жизни, ещё на своих ногах, я бывала в разных торговых центрах в разных городах и странах, но все их делало похожим друг на друга празднично яркое освещение. Светились лампы под высокими потолками, светились витрины, светились рекламные щиты и прозрачные шахты лифтов, светились неоновые вывески бутиков. И насколько же неузнаваемо иначе выглядело такое место без света!

Теперь за витринами вместо улыбчивых продавцов-консультантов притаились тени, а остановившиеся эскалаторы уводили в таинственный полумрак. Серого света дня, проникающего снаружи через разбитые окна, едва хватало на то, чтобы здесь не понадобился фонарь, но свет этот был обманчив и я успела изрядно перепугаться, увидев в одном из тёмных углов неподвижные человеческие фигуры, прежде чем поняла что это всего лишь манекены.

– Тихо-тихо, – успокаивающе прошептал Юсик, почувствовав, как я сквозь одежду впиваюсь ногтями в его плечи, – Всё нормально… Ищем еду и уходим.

Я ткнула пальцем в висящий под потолком указатель.

– Вот написано, что здесь супермаркет. Стрелочка вниз. Это…

– Это значит, что он внизу, – вздохнул друг, – На цокольном этаже. Но ничего, у нас есть фонарь.

Я не сдержала нервного смешка, вспомнив как буквально несколько минут назад радовалась тому, что мы с Юсиком выбрались из-под земли и уже никогда туда не вернёмся. Да уж, у судьбы явно есть чувство юмора, только ехидное какое-то.

А Юсик вдруг шагнул к стене, и, присев перед ней на корточки, велел мне:

– Слазь! Подождёшь меня здесь. Один я и вернусь быстрее, и принесу с собой больше.

С этими несомненно разумными доводами спорить было бы глупо, но мне всё равно стало стыдно перед другом за то облегчение, которое я испытала, поняв, что не окажусь снова ниже уровня земли. Да, моя клаустрофобия покинула меня, но стоит ли лишний раз провоцировать её возвращение?

– Если кого-то увидишь или услышишь – затаись! А я мигом!

И не успела я ответить, как Юсик, поправляя на лбу вновь понадобившийся фонарь, уже спешил туда, где под вывеской с изображением весёлой продуктовой тележки, неподвижная лента траволатора ныряла вниз, в густую темноту. Смотреть на то, как он исчезает в этой темноте, мне не хотелось, поэтому я закрыла глаза, прислонилась к стене и решила слушать. Внимательно слушать замолчавший город, чтобы понять, жив он ещё или уже нет.

Первый звук донёсся до моих ушей почти сразу, но был он всего лишь вороньим карканьем. И хотя я всегда настороженно относилась к этим наглым и слишком умным птицам, но сейчас обрадовалась их сварливым голосам, потому что они были чем-то привычным, чем-то из прежнего нормального мира. Вороны, кажется, ссорились, кричали скандально и, судя по всему, собралось их в одном месте немало.

Потом где-то подальше раздался собачий лай, и вот он мне уже не понравился. Ведь если вороны могли досадить нам разве что излишним шумом, то бродячие собаки представляли уже настоящую угрозу. Особенно, если были голодны. А с чего бы им сейчас быть сытыми?

Беспокойно завозившись, я чуть не пропустила очередной звук, тем более что он был едва уловим, хоть и прозвучал совсем близко. Шаги. Неспешные человеческие шаги где-то рядом, здесь, внутри торгового центра! И как бы мне ни хотелось думать, что это всего навсего возвращается Юсик, но донеслись они не снизу, а сверху, со стороны парных эскалаторов, ведущих на второй этаж.

Я вжалась в стену и зачем-то перестала дышать. Город не умер! Он просто затаился, как медведь в берлоге, готовый при первой же возможности вонзить смертельные клыки и когти в неосторожную жертву! А клыками и когтями города стали люди. Они здесь, они повсюду, они следят за нами даже тогда, когда мы их не видим! Как глупо было думать, что это так!

– Юсик… – прошептала я и вдруг остро (невыносимо остро!) почувствовала как мне не хватает моего айфона! Тапнуть пальцем в быстрый вызов, прижать прохладный гаджет к уху и шепнуть в чуткую прорезь микрофона: “Возвращайся быстрее, здесь кто-то есть!” До чего же раньше всё было просто! Мы словно обладали даром телепатии, но совершенно не ценили этого…

Но, наверное, Юсик каким-то непостижимым образом всё-таки услышал меня. Сначала в тёмном провале цокольного этажа замаячил свет фонаря, потом раздалось приближающееся дребезжание, и наконец на траволаторе появилась худая фигура, толкающая перед собой большую продуктовую тележку, в которой виднелись разноцветные упаковки и перекатывающиеся по дну бутылки.

– Смотри! – радостно выпалил друг, оказавшись рядом со мной, – Теперь мы сможем взять с собой запасы еды и воды! А ещё мне больше не нужно нести тебя на… что?

Он осёкся, увидев мои выпученные глаза и немую, но отчаянную жестикуляцию.

– Надо уходить! На втором этаже кто-то есть!

Я бросила выразительный взгляд в сторону эскалаторов, да так и замерла с открытым ртом и остановившимся дыханием.

Юсик обернулся рывком и тоже замер.

Наверху стоял человек. Стоял абсолютно неподвижно и молча смотрел на нас, словно был одним из манекенов, вдруг научившимся ходить. Мужчина. Высокий. С накинутым на голову капюшоном и чем-то похожим на биту в опущенной руке.

Юсик отмер первым и пришёл в движение одновременно с незнакомцем. Тот двинулся вниз по эскалатору, а мой друг наклонился, подхватил меня с пола и с размаху усадил в тележку прямо поверх продуктов, так, что подо мной что-то хрустнуло, а я сама вякнула от неожиданности.

Чужак на эскалаторе ускорился, перешёл с быстрого шага на бег, и тогда Юсик тоже сорвался с места, помчался к выходу из торгового центра, толкая перед собой тележку, а вместе с ней и меня, перепуганно вцепившуюся руками в решетчатые бортики.

– Стойте! – зычно понеслось сзади, – Стойте, дураки, туда нельзя!

Но мы уже вылетели через разбитые двери наружу, в серый свет пасмурного дня, в запах гари и обманчивую тишину города, притворяющегося неживым. На неровной тротуарной плитке тележку затрясло немилосердно, и я залязгала зубами, а бутылки минеральной воды и упаковки печенья заскакали по её дну вокруг меня. С трудом удерживая вертикальное положение, я оглянулась и увидела, что наш преследователь, в руках которого оказалось действительно обмотанная изолентой бейсбольная бита, остановился у выхода из торгового центра, прямо на границе света и тени, словно почему-то не мог её пересечь, и смотрит нам вслед. Юсик тоже обернулся на бегу, увидел, что погони нет, но останавливаться не стал.

– Классно ты придумал с тележкой! – крикнула я ему, чувствуя, как от скорости и тряски меня захлёстывает нервным весельем.

– Ага! Теперь доберёмся куда угодно! – отозвался Юсик. Я услышала, что он смеётся, и засмеялась сама.

С топотом и дребезжанием мы летели по пустой улице и хохотали в голос, не думая о том, что кто-то может нас услышать, что мы по-прежнему не знаем, куда идти, что забыли даже прочитать над вестибюлем метро название станции, ставшей для нас конечной. Мимо проносились разбитые витрины и брошенные автомобили, мелькали фонарные столбы и погасшие светофоры, но всё это теперь не казалось пугающим, не казалось даже настоящим. Словно мы каким-то образом попали в одну из компьютерных игр-выживалок, которую при желании можем завершить одним кликом мыши. И за нашим смехом, за грохотом тележных колёс, не сразу поняли, что карканье ворон, услышанное мною ещё в торговом центре, стало громче и приближается с каждой секундой. А когда, наконец, обратили на это внимание, было уже поздно, и мы вылетели на перекрёсток двух улиц, который не смогли пересечь из-за перекрывшей проезжую часть сплошной пробки, поэтому с большим заносом вывернули за угол дома, вдоль которого до сих пор двигались. И там увидели самих ворон, прежде чем их карканье стало оглушительным.

Юсик затормозил так резко, что магазинная тележка встала на задние колёса, а меня в ней опрокинуло на спину, ударив затылком о борт. Но я не почувствовала боли, потому что во все глаза смотрела на застывшие в воздухе чёрные человеческие фигуры, окружённые вороньём.

Вороны были везде. На проводах, на карнизах домов, на крышах автомобилей, на фонарных столбах… Именно на столбах и висели люди в одинаковой чёрной одежде. Четверо мужчин с вздувшимися лиловыми лицами, на которых вместо глаз и ртов зияли кровавые, выклеванные воронами дыры. Ноги мертвецов в тяжёлых берцах с высокой шнуровкой едва заметно покачивались в метре над асфальтом.

– Полицейские… – бесцветным голосом произнёс Юсик, и начал медленно отступать назад, увлекая за собой тележку, в которой я продолжала полулежать на спине с гудящей от недавнего удара головой, похолодевшими щеками, и отчаянно колотящимся сердцем, потому что окружающий мир только что перестал казаться компьютерной игрой и сделал это предельно внезапно и жестоко.

– Юля? – позвал Юсик, встревоженный моей молчаливой неподвижностью. Он всё ещё пятился назад, будто боялся повернуться к висельникам спиной, – Юля, ты как?

Я попыталась сесть и мне это даже почти удалось, когда перед глазами вдруг всё смазалось, утратило фокус, поплыло…

“Теряю сознание?” – вяло подумала я и вдруг очень разозлилась на себя. Вот не хватало сейчас ещё грохнуться в обморок, как какой-нибудь кисейной барышне! Будто Юсику и без того мало возни со мной!

С этой мыслью я подняла слабеющую руку и уронила её себе на лицо. Удар получился немощный, скользящий, но всё-таки его оказалось достаточно для того, чтобы мир вокруг меня снова обрёл чёткость.

– Юля?! – Юсик встревожился ещё больше и даже потянулся ко мне, но я уже села в тележке и даже смогла сказать почти нормальным голосом:

– Я в порядке. Я не боюсь мертвецов, просто голова закружилась…

Друг кивнул и возобновил наше медленное отступление прочь от тошнотворного вороньего гвалта.

– Ты просто голодная. Нам надо срочно поесть.

После только что увиденного я сомневалась, что вообще когда-нибудь захочу есть, но сказала другое, гораздо более важное:

– Только давай сначала уйдём отсюда подальше! Те люди, которые… сделали такое с полицейскими… они же могут быть где-то рядом.

– Такие люди теперь могут быть везде, – хмуро ответил Юсик, но возражать не стал, вместо этого принялся оглядываться по сторонам в поисках путей отступления.

Но вперёд, в прежнем направлении, нас не пускал застывший поток машин, полностью блокирующий перекрёсток. Массивная магазинная тележка, в которой я восседала в окружении добытых из супермаркета продуктов, ни за что бы не протиснулась через те узкие зазоры, оставшиеся кое-где между брошенными автомобилями. А назад, туда, откуда мы пришли, возвращаться было тем более нельзя, там остался разграбленный торговый центр, а в нём – страшный человек с бейсбольной битой.

– Юля, закрой глаза, – сказал, наконец, Юсик и прицельно глянул вперёд, вдоль улицы, – Придётся пройти мимо… мимо них. Это быстро.

И, не дожидаясь моего ответа, двинул тележку вперёд, прямо на рассевшихся под висящими мертвецами ворон.

Я не стала закрывать глаза, просто не успела. Вместо этого прижала ладонь ко рту и носу, потому что уже через несколько метров почувствовала приторный трупный запах. Юсик почувствовал его тоже, издал утробный звук и перешёл на бег, так что тележка снова затряслась и задребезжала, а я свободной рукой вцепилась в её бортик.

Вороны взметнулись вокруг нас и над нами, их ор стал оглушительным, и даже дневной свет померк на какую-то секунду, заслонённый десятками крыльев. А потом и карканье, и удушающий смрад остались позади, пропустив нас дальше по пустой улице, по пустой Москве. Всё это, как и пообещал Юсик, действительно произошло быстро, но я ничего не смогла с собой поделать и зачем-то оглянулась назад, на неподвижно парящие в воздухе фигуры с распухшими лицами, и на тучи воронья, облепившие улицу вокруг них, как серая плесень. Оглянулась, потому что ещё неделю назад эти мужчины несли свою рутинную службу на улицах столицы, забегали на обед в какой-нибудь Бургер Кинг, поглядывали на часы в ожидании конца смены, думали о тех, кто ждёт их дома. Возможно, даже не раз и не два проходили под теми самыми фонарными столбами, на которых и повисли теперь в этом новом страшном мире. И я не могла не оглянуться, потому что они были людьми и заслужили хотя бы такого прощания.

– Надо выбираться из города, – сказал Юсик, лицо которого стало серым даже несмотря на природную смуглость, – А то здесь ещё не такое увидим…

Он шёл теперь шагом, но тележка всё равно с дребезжанием подпрыгивала, и, посмотрев вниз сквозь её решётчатое дно, я обнаружила, что левое переднее колесо неуклюже вихляет из стороны в сторону.

– Кажется, скоро нам понадобится новый транспорт.

Юсик остановился, подёргал тележку взад-вперёд и самокритично посетовал:

– Не нужно было так с ней носиться. Колесо отвалится скоро.

– Ерунда, – утешила я его, – Уж чего-чего, а магазинов в Москве хватает, найдутся нам ещё тележки на любой вкус.

Мы двинулись дальше, так и не определившись с направлением, желая только поскорее оставить позади зловещий вороний грай, и я внимательно смотрела по сторонам в надежде обнаружить что-нибудь похожее на книжный магазин или киоск “Союзпечати”, где можно было бы разжиться бумажной картой Москвы, если, конечно, таковые ещё существуют. Но вместо этого наткнулась взглядом на чьё-то почерневшее мёртвое лицо, прижатое изнутри к боковому стеклу разбитого автомобиля. Несколько таких автомобилей навечно замерли, уткнувшись друг в друга смятыми багажниками и бамперами, образовав посреди улицы металлическую кучу-малу. Я торопливо отвернулась, но Юсик наоборот вытянул шею и даже замедлил шаги, а потом и вовсе остановился.

– Юля, смотри!

Мне теперь смотреть вообще никуда не хотелось, но в голосе друга было столько радостного оживления, что не отреагировать не получилось .

– Куда смотреть?

– Вон, на той стороне улицы! Велосипеды!

И глянув поверх растянувшейся в бесконечность пробки, я действительно увидела несколько велосипедов, стоящих у стены вдоль яркого фасада чего-то, что не так давно было, кажется, рестораном или баром.

– Думаешь, они нам нужны? – мой голос прозвучал кисло, потому что перспектива пересесть из просторной тележки на узкую велосипедную раму, совсем не радовала.

Но Юсик моего пессимизма не заметил.

– Конечно, нужны! Мы сможем двигаться гораздо быстрее. Смотри, тут и проход есть, как специально для нас!

Проход на другую сторону улицы действительно был. Страшная авария с участием внедорожника и нескольких легковушек разметала автомобили, разорвала монолитную пробку, и теперь здесь можно было бы свободно перейти дорогу даже будь у нас пять магазинных тележек вместо одной.

– А продукты куда, если дальше на велике поедем? – уныло спросила я, потому что Юсик уже развернул тележку и теперь толкал её с тротуара на проезжую часть, прямо в сторону страшного мёртвого лица, запертого в искорёженном автомобиле. Бодро ответил:

– Часть прямо сейчас съедим, давно уже пора подкрепиться. А что полегче с собой возьмём, найдём куда пихнуть.

Я хотела ответить, что после всего увиденного сегодня аппетита как-то уже и нет, но тут от металлического месива, к которому мы как раз приблизились вплотную, пахнуло такой трупной вонью, что никакие слова не понадобились. Юсик шумно выдохнул через нос и мрачно добавил к сказанному ранее:

– А может, просто всё выкинем на хрен.

К счастью, велосипеды стояли дальше по улице и запах разложения до них не доставал, так что мы смогли отдышаться, пока разглядывали свою находку.

В велосипедах я, по понятной причине, совершенно не разбиралась, но вот Юсик издал восторженное “вау!” и, оставив меня восседать в тележке посреди тротуара, начал осматривать и ощупывать железных коней с видом искушённого знатока.

– Умеешь ездить? – спросила я, изо всех сил пытаясь отвлечься и не думать о том, что мёртвое лицо за треснувшим автомобильным стеклом повернулось и теперь смотрит нам вслед.

– Конечно! – с воодушевлением отозвался друг, – Дома у меня был велик, мы с пацанами так гоняли!

– А здесь почему не было?

Юсик, кажется, сделал выбор и остановился перед высоким, каким-то поджарым, как борзая собака, велосипедом. Ответил, не глядя на меня:

– Дорогие они. Сам я столько не заработал, а у дяди просить не хотел.

“Попросил бы у меня!” чуть не ляпнула я, но вовремя прикусила язык. Не попросил бы. И даже не потому что Юсик никогда ничего не просил, но он не захотел бы и лишний раз напоминать мне о том, что сама я на велосипед никогда не сяду…

И я сказала другое:

– Нужно найти что-то, чем привязать меня к тебе, потому что сама я на раме долго не удержусь.

– Найдём, – Юсик ухватил выбранный велик за руль и потянул на себя, – Наверно, их бросили здесь ещё до того как всё началось всерьёз, иначе это мог сделать только идиот.

– А их и не бросали.

Голос раздался так неожиданно и близко, что я в прямом смысле слова чуть не описалась, только сейчас обнаружив, что мне, оказывается, очень нужно посетить туалет, пусть в условиях нынешней реальности это выражение почти утратило свой смысл.

Юсик дёрнулся всем телом, но остался на месте, беспомощно глядя на то, как из неприметной двери, возле которой, частично её загораживая, стояли велосипеды, один за другим выходят рослые молодые мужчины облачённые в кожу и камуфляж. Один из них, чью голову венчала чёрная бандана с черепами, положил здоровенную лапу на седло велосипеда, который Юсик продолжал держать за руль, и сказал уже знакомым голосом:

– Этот конь занят, джигит.

Юсик уронил руки вдоль туловища и начал отступать назад, но его опередил парень в кожаной косухе с густой русой бородой. Он шагнул ко мне, взялся за ручку тележки и загоготал:

– Пацан, ты в каком магазине такую куклу надыбал? Скажи, я тоже хочу, прямо сейчас побегу!

– Отойди от неё! – Юсик оказался рядом и попытался отодвинуть бородатого, что с учётом разницы их габаритов выглядело бы даже смешно, не будь так страшно.

Остальные мужчины тоже подошли и обступили мою тележку со всех сторон. Всего их оказалось пятеро, но это я поняла уже позже, а сначала мне показалось что чужаков вокруг меня целая толпа.

– Кукла-то сломанная… – разочарованно протянул кто-то, а бородатый сгрёб меня пятернёй за лицо, повернул к себе и удовлетворённо заключил:

– Зато красивая! А то, что сломанная, так это не беда. Я слышал, что всякие извращуги специально таких ищут, чтобы без руки там или без ноги. Фетиш типа.

– Ну, мы-то не извращуги, правда?

На этот раз русобородого всё-таки отодвинули, и сделал это парень в бандане с черепами, тот, что появился первым. Сам он тоже довольно бесцеремонно принялся меня разглядывать, но хотя бы не пытался трогать руками и на том спасибо.

– Ребята, мы пойдём, хорошо? – спросил Юсик очень ровным и вежливым тоном, но я чувствовала предельное напряжение его нервов, как своё, – Мы думали, что эти велосипеды кто-то бросил, мы не хотели их украсть. У нашей тележки колесо сломалось, вот и ищем что-нибудь другое. Мы пойдём, да?

Но круг не разомкнулся, а парень в бандане с черепами печально спросил:

– Куда вы пойдёте, чудилы? Днём? С луны что ли свалились? Пацаны, давайте их внутрь.

С этими словами он наклонился и выхватил меня из тележки так неожиданно и без усилий, что я не успела запротестовать, лишь беспомощно зажмурилась, и в наступившей для меня темноте услышала звенящий от ярости вскрик Юсика, последовавшую за ним короткую, но шумную возню, и чей-то насмешливый голос:

– Ого, у него ствол! Держите, пригодится!

А тот, который куда-то нёс меня на руках, оглянулся и сказал:

– Угомонись, джигит, никто твою куколку не обижает. Мы вас, идиотов, с улицы забрать хотим, потому что вы по ходу вообще не отдупляете.

С этой загадочной фразой он продолжил путь, а я рискнула приоткрыть один глаз и увидела, что мы уже вошли в дверь, и теперь движемся по полутёмному помещению между многочисленных столов и стульев. Получается, моё недавнее предположение оказалось верно, и велосипеды действительно стояли возле бывшего ресторана или бара, в котором я сейчас и оказалась.

– Мы тут как раз по старой памяти пообедать собрались, – перехватывая меня поудобнее, доверительно сообщил парень в бандане. У него оказались ярко-зелёные глаза в обрамлении светлых ресниц, – Когда-то это было приятное заведение, хоть и не самое дешёвое.

Я оглянулась и поверх его плеча увидела, как в двери вталкивают разоружённого Юсика. Выталкивают бесцеремонно, но вроде бы вполне добродушно, без агрессии.

– Оп-па! – зеленоглазый усадил меня на диван за большим круглым столом в огороженном углу зала, некогда считающегося, видимо, вип-кабиной. Сам плюхнулся рядом и даже по-свойски закинул тяжёлую руку мне на плечи.

Остальные тоже расселись кто куда, а Юсика втиснули в угол между стеной и абсолютно лысым здоровяком с серьгой в ухе. Оттуда Юсик неотрывно смотрел на меня. И тогда, на расстоянии чувствуя его бессильное отчаяние, я вдруг поняла, что больше не боюсь. Совсем. Ничего. И уж тем более этих клоунов с их банданами, косухами, серьгами, и понтами. Кто они такие? Где они и где я? Да если бы в этом мире хоть что-то осталось по-старому, ни один из них не сгодился бы даже на то, чтобы быть приглашённым в наш дом в качестве сантехника!

Но мир изменился. Так быть может, сейчас они сгодятся мне для другого?

Я подняла руку и скинула со своего плеча татуированную граблю зеленоглазого парня в бандане. Подалась вперёд, положила перед собой на стол сцепленные в замок ладони, как часто делал это отец, приступая к переговорам с деловыми партнёрами. Обвела медленным взглядом всех внезапно притихших камуфляжно-кожаных, и спросила:

– У вас есть карты?

Первым пришёл в себя от неожиданности молодой мужчина с профессорскими очками на носу, очень неуместными в окружающем антураже..

– Карты чего?

– Москвы, – пояснила я, – А желательно и Подмосковья. Вы на велосипедах, значит куда-то едете. Как ориентируетесь?

Взгляд Юсика, по-прежнему обращённый на меня, из тревожного сделался недоверчиво-удивлённым. Остальные тоже больше не ухмылялись, и на этот раз пауза затянулась.

– Допустим, есть карты, – наконец отозвался рядом со мной зеленоглазый в бандане, – А с какой целью интересуешься, куколка?

– Меня зовут Юля, – сухо сообщила я, – Это – мой друг Юзеф. И нам очень нужно поскорее добраться в одно место. Будет здорово, если вы нам в этом поможете. А ещё лучше, если довезёте.

Последнее сорвалось с губ неожиданно, но дерзость идеи мне понравилась. И не мне одной, потому что, честное слово, я отчётливо услышала над ухом одобрительный смешок отца.

– Ну охренеть теперь… – растерянно выдохнул кто-то, и тогда я сочла нужным снисходительно пояснить:

– Разумеется, за это мы вас щедро отблагодарим.

– Чем? – хмыкнул рядом зеленоглазый в бандане, – Деньгами что ли? Так это теперь тупо резаная бумага.

– Натурой? – с хохотком предположил русобородый, тот самый, который хватал меня за лицо и говорил про извращуг.

Этот идиотский выпад и самого русобородого я демонстративно проигнорировала, да и вообще ни на кого больше не смотрела. Старательно сохраняя на лице выражение, в народе именуемое покер-фейсом, расстегнула куртку, запустила руку во внутренний карман, и небрежно швырнула на стол перед собой приятно тяжёлый мешочек. Да-да, именно так, как это делали в злачных тавернах герои средневековых баллад, расплачиваясь с торговцами за оружие и рабов. Ну а чем тут у нас сейчас не средневековье?

– Что это?

Никто не потянулся к мешочку, смотрели с опасением, как на спящую гадюку. И тогда всё с той же снисходительностью в голосе я пояснила:

– Здесь столько, сколько вам всем хватит до конца жизни. При разумных тратах, конечно.

Любопытство пересилило подозрения и хамоватый русобородый всё-таки хапнул мешочек со стола загребущей лапой. Нетерпеливо сопя, развязал шёлковую тесьму и высыпал себе на ладонь несколько звёзд, отразивших многочисленными гранями даже тусклый полусвет пасмурного дня, падающий из наполовину зашторенных окон.

– Что это? – повторил кто-то, а парень в неуместных профессорских очках протянул руку, осторожно взял с ладони русобородого один кристалл, и поднёс его к носу, словно хотел обнюхать. Нюхать, конечно, не стал, но, близоруко щурясь, долго разглядывал, и, наконец, неуверенно изрёк:

– Кажется, огранённые алмазы..

– Да ладно?

На этот раз сразу несколько рук потянулись к мешочку, а зеленоглазый в бандане вдруг поднялся и, загадочно пообещав:

– Сейчас проверим! – зачем-то почти бегом вышел из ресторана.

Остальные дожидались его в полном молчании, лишь продолжали катать в пальцах драгоценные камни и не сводили с них глаз. Дорогие вещи обладают гипнотическим магнетизмом, замечали?

Зеленоглазый вернулся сжимая в руке большой, с альбомный лист размером, осколок стекла, подозреваю даже, что подобранный на месте смертельной аварии неподалёку.

– Ну-ка! – он аккуратно уложил стекло посередине стола, забрал бриллиант из рук очкарика, крепко сжал в пальцах, и резко, с нажимом провёл им по поверхности стекла.

Раздался пронзительный визжащий звук, один из тех, от которых сводит скулы, а кожа покрывается мурашками. Все непроизвольно отпрянули с одинаковыми выражениями отвращения на лицах. Но сразу же, под общий потрясённый вздох снова подались вперёд, склонились над столом, над лежащим поверх него стеклом, через прозрачную поверхность которого тянулась теперь длинная глубокая царапина.

– Ёшкин кот…– потрясённо протянул русобородый, – Слышь, Пекарь, по ходу реально алмазы!

Остальные посмотрели на зеленоглазого в бандане со странным прозвищем Пекарь, а затем, и уже совсем иначе, чем прежде, – на меня.

– Так-так-так, – Пекарь, который очевидно был здесь негласным лидером, аккуратно собрал бриллианты обратно в мешочек и опустился на прежнее место рядом со мной, – И что мы тут имеем? Мальчик-джигит… Джигит, а ты у нас кто по национальности?

– Таджик, – негромко ответил Юсик, который тоже смотрел на меня удивлённо и недоверчиво, словно впервые увидел по-настоящему.

– Значит, – продолжал Пекарь, – Мальчик-таджик и русская девочка без ног, зато с кучей бриллиантов. Кто вы, ребята?

Смысла что-то скрывать я не видела, да и не шло это новой мне, прямой и уверенной.

– Я – дочь Льва Кошурина. А Юзеф – друг нашей семьи.

– Какого такого Ко… – начал было Пекарь и вдруг, расширив глаза, ткнул пальцем куда-то вверх, – Что, того самого Кошурина?

Я кивнула, а вокруг возникло весёлое оживление. Кто-то хохотнул, кто-то присвистнул, кто-то хлопнул Юсика по плечу, кто-то, щёлкнув пальцами, воскликнул:

– Точняк! Я слышал, что у Кошурина дочь – инвалидка!

А Пекарь, подбросив в руке мешочек с бриллиантами, торжественно возвестил:

– Братва, а мы только что не просто разбогатели, но и внезапно завращались в высших кругах! Кто бы мог подумать?

Переждал новый взрыв веселья и уже с серьёзным лицом снова обратился ко мне.

– Теперь понятно откуда у тебя столько наглости, алмазная девочка. Значит хочешь, чтобы мы вас куда-то отвезли?

Я не опустила взгляда, хоть и явно услышала в его голосе нечто такое, от чего стало не по себе.

– Да, хочу. Это очень важно.

Теперь вокруг стояла полная тишина и уже никто не улыбался.

– Не сомневаюсь, что важно для вас, – кивнул Пекарь, – А нам-то это зачем? Мы ведь можем просто забрать твои брюлики, а вас выкинуть на улицу. А то и убить. Ты настолько привыкла к безопасности, что не подумала об этом? А ведь твоего папы здесь нет.

– Знаю, что нет, – у меня пересохло во рту, но я не позволила голосу дрогнуть, – Он мёртв. Его убили. Нас было много, и теперь все мертвы, остались только мы двое. И поэтому я уже забыла, что такое безопасность.

– А куда вам надо-то? – спросил вдруг парень в профессорских очках, и то ли из-за этих интеллигентных очков, то ли потому что я очень этого хотела, мне почудились в его голосе нотки сочувствия.

Юсик назвал адрес. Кто-то опять хохотнул, а русобородый, недобро щурясь, процедил:

– Да кто бы сомневался…

– Ну вот, Пекарь, а ты говорил, что вся элитка в бункерах прячется ещё с первых дней! – подал голос лысый здоровяк с серьгой в ухе, тот, что сидел рядом с Юсиком.

– Да нет никаких таких бункеров! – возразил ему очкарик, – В Союзе были, а сейчас всё заброшено и разворовано. Негде элитке прятаться, вот и шлындают…

– Есть! – сказала я, и снова наступила тишина, – Мы должны были попасть в такой бункер, я и мой отец. Но отца убили, а нам теперь нужно назад, в обсерваторию.

– В какую ещё обсерваторию? – изумился кто-то, а Пекарь поднял перед собой ладони.

– Стопэ, стопэ! Вот что, алмазная, если хочешь нашей помощи, то одними брюликами не отделаешься. Нам, знаешь ли, мало хлеба, нужны ещё зрелища! Поэтому давай-ка, расскажи нам всё по порядку и смотри чтобы история оказалась интересной! У тебя же интересная история?

Остальные одобрительно загудели и заёрзали седалищами в ресторанных креслах, устраиваясь поудобнее. Да, интересные истории в этом обществе явно любили.

И мне было чем их порадовать.

– Расскажу! – пообещала я, но тут же решила, что грех не воспользоваться ситуацией и не выставить парочку встречных условий, – Только пусть мой друг сядет рядом со мной. И ещё… Я хочу в туалет, а он мне поможет!

Последнее я произнесла воинственно выпятив подбородок, готовая огрызнуться на любую насмешку, но смеяться никто не стал. А Пекарь кивнул лысому парню, который блокировал Юсику выход из-за стола:

– Выпусти его. А туалет здесь есть и даже не один. Всё-таки приличное заведение… было.

Вопреки ожиданиям, рассказывать оказалось легко, особенно после того как Юсик оказался рядом со мной и мы выпили предложенного нам горячего настоящего молотого кофе, на скорую руку сваренного в железных кружках на газовой горелке. А начала я свою историю не с начала нашего путешествия к подземному городу, и даже не с обнаружения первых признаков солнечной активности, а со своей встречи с Великим Червём, потому что это объясняло и мой интерес к небесным телам, и появление в нашем доме маленькой, но настоящей обсерватории, и даже дружбу с Юсиком.

Слушали меня внимательно, я бы даже сказала, затаив дыхание. И эмоции на лицах слушателей отражались самые неподдельные. Интерес, сочувствие, одобрение, удивление, тревога, и наконец – гнев, когда я добралась до того момента, когда Юсик узнал, что места в подземном городе для него и для Муртазы оплачены не были.

– Вот же паскудство! – воскликнул лысый здоровяк, и даже в сердцах ударил по столу тяжёлым, как гиря, кулаком, – Ну то, что тех оленей в убежище не пустят, с самого начала ясно было, но своих-то зачем кидать?! Неужто у Кошурина денег на четыре места не хватило?!

– Тут, наверно, не в деньгах дело, – ответила я, – Просто подземная Москва тоже не резиновая и для всех там места просто нет. Даже для тех, кто с деньгами.

А Юсик тихо добавил:

– И нас не кинули. Дядя с самого начала всё знал, я уверен.

– Знал, и пошёл? – возмутился очкарик, – И гранатой себя взорвал? Зачем?!

Юсик слегка пожал плечами.

– Потому что он такой. Это был его долг, а долг для него превыше всего. И если ради долга надо умереть, значит надо.

– Ну допустим ему самому жить насрать, но почему даже тебя не пожалел?

– Не знаю, – Юсик делался печальнее с каждым словом и мне было больно это видеть, – Может, он думал, что мы выкарабкаемся и вдвоём, что скоро вся эта дичь закончится. А может, наоборот, что никогда не закончится, и тогда лучше уж так, сразу…

– Ладно, джигит, с тобой ясно, – сказал Пекарь и повернулся ко мне, – Ну а ты почему не в бункере, алмазная девочка? Тебя-то пустили бы и без папы, разве нет? Или ты дружка своего бросать не захотела? Типа умрём вместе?

В его тоне проскользнули насмешливые нотки и я ощетинились.

– Юзеф мне не дружок, а друг! И да, бросать его я не захотела! Только помирать мы не собираемся. А собираемся вернуться домой, в нашу обсерваторию, чтобы вести наблюдения за Солнцем, чтобы понять что с ним происходит!

– Ну а толку? – спросил русобородый. Он явно не блистал умом, – Даже если вы что-то там поймёте, ни хрена ж не изменится. И всё равно мы все сдохнем.

– Для нас, может, и не изменится, – пояснила я, стараясь вложить в голос побольше презрения, – Но мы сохраним записи своих наблюдений, и когда их найдут, то благодаря нам люди будут знать, чего ждать и что делать, если такое повторится!

Повисла тишина. Наши слушатели переглядывались и хмурились с выражениями крайней озадаченности на лицах. Наконец, парень в интеллигентных очках уточнил;

– То есть, вы решили пожертвовать собой ради того, чтобы в гипотетическом будущем людям пригодились ваши наблюдения?

– Ну почему сразу пожертвовать? – шевельнулся рядом со мной Юсик, – Может, всё ещё хорошо будет.

– Для вас точно не будет! – отрезал Пекарь, – Вы же собираетесь наблюдать за Солнцем, а значит должны будете делать это днём под открытым небом, так?

– Ну, так, – ответила я вместо Юсика, – И что?

Пекарь насмешливо прищёлкнул языком.

– Знатоки Солнца, говоришь? И по улице посреди бела дня пёрлись? А не удивило то, что людей вокруг совсем нет?

– Как же нет? – осторожно возразил Юсик, – Вы вот есть. И ещё в торговом центре один за нами гнался.

– И чего не догнал?

– Так мы на улицу выбежали…

Последние слова друг произнёс угасающим голосом и посмотрел на меня потемневшими глазами. Но я ещё не поняла того, о чём он уже начал догадываться.

– А почему он за вами по улице не погнался? – с вкрадчивой настойчивостью задал новый вопрос Пекарь, – Ведь не убежали бы вы от него со своей тележкой.

– Не знаю. Может… – начал было Юсик, но я перебила его, озарённая внезапным воспоминанием:

– Он кричал нам! Кричал: “Стойте, дураки, туда нельзя!”

Пекарь кивнул и наставительно поднял перед собой указательный палец:

– Вот! Получается, он и не гнался за вами, а предупредить хотел. Потому что знал, что теперь днём гулять не надо. Только ночью, только после того, как Солнце уйдёт за горизонт.

– Почему? – прошептала я, хотя в ответе уже не нуждалась, просто не хотела в него верить.

– Жога, покажись! – громко позвал вдруг Пекарь и тогда из-за стола поднялся худой парень, который до сих пор молчал и не снимал кепки, чей козырёк бросал обширную тень на его лицо.

Теперь же кепку он сдёрнул и медленно повернул голову влево-вправо, чтобы нам с Юсиком лучше были видны красные пятна облезающей кожи на его лбу, щеках, носу, под редкими светлыми волосами…

– Жога у нас последние пару дней активно гулял по Москве днём, – прокомментировал это зрелище Пекарь, – Винить его за это нельзя, потому что занимался он тем, что искал и собирал вместе всех нас. Но, к сожалению, слишком много времени провёл под открытым небом, понадеялся на тучи. Понимаете, что с ним случилось?

– Но этого не может быть, – слабо возразила я, – Чтобы такое сделало Солнце, вспышки должны быть очень мощными и происходить буквально одна за другой, а так не бывает…

– Как видишь, бывает, – возразил Пекарь, – И все это уже поняли, потому днём на улице никого и нет, кроме редких дурней, вроде вас. Эх, астрономы!

Он невесело засмеялся, а я попыталась защититься:

– Так именно потому, что мы астрономы, я и говорю, что такое невозможно! Солнечные вспышки класса X – это же чудовищный расход энергии! Даже для Солнца чудовищный! И ему требуется время для восстановления энергии перед следующей вспышкой. Не меньше суток!

– А может быть, вспышки не такие уж частые, зато невероятно мощные? – предположил Юсик, – Такие, каких мы даже предположить не могли? И никто не мог?

Я замотала головой из стороны в сторону, словно снова была маленькой капризной девочкой, привыкшей получать всё, чего пожелаю. А желала я сейчас только одного – чтобы услышанное оказалось неправдой, потому что солнечный ветер – это не только поток нейтронов, электронов и протонов, но и смертоносная радиация. И если его порывы стали такими сильными, что начали разрушать озоновый слой Земли, этот её естественный щит, единственную защиту от космического излучения, то означать это будет только одно – смерть всего живого на поверхности планеты. И очень скоро.

– У меня не только кожа слазит, – вдруг хрипло сказал мне тот, кого Пекарь назвал Жогой, – Я и видеть стал хуже. Свет глаза режет… И тошнит постоянно, блевал уже сто раз. Это же оно, да? Лучевая болезнь? Ты должна знать.

Я не должна была знать ничего такого, я не была ни медиком, ни радиобиологом. Но, к сожалению, знала. Знала, потому что увлекалась темой постапокалипсиса и прочла множество книг, действия которых разворачивались на обожжённых пустошах мира ядерной катастрофы, где люди умирали в том числе и от смертельных доз радиации. Знала, и именно поэтому не нашла в себе сил прямо ответить на заданный вопрос. Вместо этого обвела взглядом остальных присутствующих,, мрачных и примолкших.

– А вы? У кого-то ещё есть какие-нибудь симптомы?

Оказалось, что симптомы есть у всех. Тоже ожоги, правда едва заметные, просто покраснения кожи, как после отдыха на пляже. Вот только на пляже никто не загорал, потому что стояла середина апреля, а небо было обложено плотным слоем свинцовых туч. Кроме того, одних подташнивало, а других беспокоили приступы головокружения.

– Вот видишь, алмазная, – грустно подытожил Пекарь, правильно истолковавший выражение крайнего потрясения на моём побелевшем лице, – А вы посреди бела дня по улице пёрли. Мы аж глазам не поверили, когда увидели таких дураков.

А Юсик, понизив голос, сказал вроде бы только мне, но услышали все:

– Юль, нас с тобой не облучило только потому что мы последние сутки провели под землёй.

– Там и надо было оставаться, – буркнул русобородый, возвращая меня мыслями в метро. В удивительно пустое для сложившейся ситуации метро.

– Но почему, если все знают, что наверху опасно, почти никого нет в подземке? Последние станции, которые мы прошли, вообще пустые!

Кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся, кто-то отвёл глаза, и только Пекарь серьёзно пояснил:

– Так сама же рассказала, что ваши зачищают там всё живое. Кто-то сунулся и не вернулся, а остальные теперь боятся.

– Они не наши! – возмутился Юсик, и я разделила его эмоции.

Пекарь покладисто кивнул и добавил:

– Первые дни в метро вообще чёрт-те что творилось. За место под землёй люди бились не на жизнь, а на смерть. А потом всё как-то само собой успокоилось. И теперь одни боятся туда лезть, а другим, вот как нам, это и не нужно.

– А что вам нужно? – спросила я, вспомнив о стоящих на улице велосипедах, – Куда вы едете?

– На море, – ответил за Пекаря Жога и даже просветлел лицом, – На синее-синее море…

– На Чёрное, точнее, – поправил его очкарик, – Хотя оно, конечно, и синее тоже, да.

– Зачем? – удивился Юсик, – Ни разу не были на море?

На него посмотрели снисходительно.

– Были, джигит, были, – ответил Пекарь, – Но одно дело – прилететь туда на самолёте, и совсем другое – вот так, путешествуя день за днём. Романтика дороги, знаешь ли. И вообще, надо же куда-то двигаться. Человеку нужна цель, тем более когда времени мало осталось. А море – не самая плохая цель. Большая, красивая. Да и как известно, на небе только и разговоров что о море.

От его слов у меня почему-то перехватило дыхание и я ничего не смогла ответить. Ответил Юсик. Точнее спросил:

– А вы кто вообще?

– Мы – байкеры! А разве не видно?

– Байкеры на велосипедах?

Пекарь развёл руками.

– Ну уж не взыщи, джигит! С колёсной техникой нынче туго. У вас вот машины на ходу сдохли, а представь, если такое с моциком случится при скорости этак выше ста? Так что велики теперь наше всё. А возвращаясь к вашей истории, от метро вы далеко уйти не успели. Рекомендую вернуться, мы проводим. Тебя, алмазная, в убежище точно пустят. А ты, джигит, можешь отправиться с нами на море, если хочешь. Велосипед мы тебе найдём. Никто не против?

Никто не был против. Байкеры теперь смотрели на нас совсем иначе, без насмешки и снисхождения, а с пониманием, с сочувствием. Даже с уважением.

Но я вынуждена была отвергнуть предложенный ими вариант:

– Нет, нам нужно в обсерваторию! Теперь тем более нужно, потому что с Солнцем творится что-то невозможное, такое, чего раньше никто и предположить не мог! Это всё надо пронаблюдать, записать и сохранить! Надо предупредить людей на будущее!

– Почему ты думаешь, что кроме вас это некому сделать? – серьёзно спросил очкарик, – Наверняка где-нибудь учёные до сих пор в деле. И обсерватории продолжают работать.

– Может быть, – согласилась я, – А может быть, и нет. А может быть, их данные не сохранятся. А может быть, наши наблюдения дополнят их наблюдения, и всё станет гораздо понятнее!

– Но вы умрёте! – жёстко сказал Пекарь, – Одного дня под открытым небом вам хватит, чтобы схватить смертельную дозу радиации и сгореть за неделю! Умрёте, понимаете?

Мне казалось, что я понимаю. С недавних пор смерть перестала быть абстрактным понятием. Смерть уже не первый день была совсем рядом, терпеливо поджидала нас то в ночи за пределами дома, то на пустынных городских улицах, то в тёмных тоннелях метро. Она следила за нами слепыми окнами опустевших многоэтажек и выклеванными глазами висящих над асфальтом мертвецов. Я свыклась с её присутствием и уже не боялась, потому что стояло между мною и смертью нечто большее. Бескрайняя бездна космоса, мерцающий свет мириадов звёзд, ослепительный лик Бога в зените. И, заслонённая всем этим, смерть больше не казалась страшной.

– Ну, почему сразу умрём? – возразил Юсик, который наверняка чувствовал всё то же самое, что и я, – Озоновый слой же восстанавливается. Скажи, Юля?

– Да! – подтвердила я, – Если солнечная активность пойдёт на спад, озоновый слой постепенно восстановится. Может быть, он уже сейчас восстанавливается. Может быть, самые мощные вспышки уже позади.

Пекарь спрятал лицо в ладонях и покачал головой, словно признавая своё бессилие, зато заговорил здоровяк с серьгой в ухе:

– Так даже если вы от радиации не откинетесь, вас убьёт кто-нибудь. Сами же видели, что творится. Одни в банды посбивались, другие в одиночку беспределят, человек человеку волк теперь. Да и ваш дом, наверно, уже разграбили, а то и обосновался там кто.

При мысли о том, что в нашей с Юсиком обсерватории побывали чужие недобрые люди, что они трогали и раскидывали мои вещи, что, может быть, сбили с платформы, а то и сломали телескопы, у меня защемило сердце.

– Значит, тем более надо ехать! – я умоляюще посмотрела на Пекаря, который всё ещё закрывал лицо ладонями, – Ты же сам сказал, что у человека должна быть цель, особенно когда времени осталось мало. Так вот у нас есть цель и очень мало времени! Помогите!

Лидер байкеров уронил ладони на стол и посмотрел на меня со странной недоверчивой улыбкой.

– Знаешь, алмазная, ты и твой джигит возвращаете мне веру в людей! А то я за последние дни всякого насмотрелся и почти решил, что все мы на самом деле те ещё твари, просто притворялись людьми до поры до времени. И тут появляются мальчик и девочка, готовые пожертвовать собой ради того, чтобы у людей в будущем появился шанс не повторить сегодняшних ошибок. Глупость это конечно, но глупость добрая, светлая. Если бы своими глазами не увидел – не поверил бы!

Он поднялся из-за стола и обвёл взглядом своих спутников.

– Что скажете, братва? Отвезём ребят в их обсерваторию? Вдруг они и впрямь спасительную весточку в будущее отправят? И получится тогда, что вроде и мы не зря жили, а?

Неожиданно первым согласился русобородый. Вскинул руку над плечом.

– Я – за! Всегда мечтал поглазеть в телескоп!

– И я поеду, – спокойно кивнул очкарик, – Чего бы не помочь хорошим людям? Море от нас не убежит.

Я невольно посмотрела на Жогу, потому что вот он-то мог и не успеть приехать к морю до того, как лучевая болезнь убьёт его. Жога будто услышал эту мысль, встретил мой взгляд и улыбнулся.

– Ваша цель – наша цель. Одна цель хорошо, а две лучше!

Остался лысый здоровяк, но и он выразил согласие, небрежно махнув широкой пятернёй.

А Пекарь предупредил, снова подбросив в руке мой мешочек с бриллиантами:

– Но вот это мы всё-таки заберём. Сделка есть сделка. Да и вдруг правда пригодятся когда-нибудь?

Я и не думала возражать, ведь компания байкеров согласилась отвезти нас туда, где я снова увижу звёзды. А звёзды в обмен на звёзды – это честно.

– Тогда поехали? – спросил Юсик, и его глаза тоже засияли, как звёзды.

Но Пекарь покачал головой.

– Не так быстро, джигит. Забыл, что до того как Солнце уйдёт за горизонт, на улицу соваться нельзя? Да и вам с алмазной не помешало бы отдохнуть. Выглядите хреново, если честно.

С этим я не решилась спорить, хоть и не видела себя со стороны. Зато видела Юсика, а он и впрямь выглядел неважно. Заметно осунувшийся за последние сутки, с тёмными кругами под глазами, с затаившейся в них печалью, такой глубокой и непреходящей, что от его взгляда у меня всякий раз что-то болью отзывалось в душе.

Я повернулась к Пекарню.

– Мы со вчерашнего утра ничего не ели.

И байкеры накормили нас, причём весьма недурно. На газовой горелке вскипятили воду, залили ею несколько пакетов лапши быстрого приготовления, вывернули туда же банку тушёнки, нарезали ломтями почти не зачерствевший хлеб и почти свежий сыр. А когда после горячей и сытной еды и я, и Юсик совсем осоловели, проводили нас, судя по всему, в бывший кабинет управляющего рестораном, где нашёлся офисный диван. Диван этот не раскладывался, но мы с Юсиком всё равно на нём уместились, тесно прижавшись друг к другу. И уснули мгновенно, будто провалились в чёрную дыру.

Разбудил нас Пекарь. Он был строг и собран, велел выпить кофе, но ужин не предложил. Впрочем, есть пока и не хотелось, мы ещё не переварили обед и вместо голода чувствовали лишь будоражащее волнение перед дорогой.

В зале бывшего ресторана было темно, лишь мерцали на столиках несколько свечей да трепетал синий огонёк газовой горелки, над которой исходил ароматным кофейным паром эмалированный ковш. За окнами улица тонула в пасмурных серых сумерках, ночь там ещё не наступила, но и день почти угас. Русобородый, очкарик, и лысый здоровяк с серьгой в ухе сидели всё за тем же круглым столом. Они встретили нас серьёзными взглядами, но ничего не сказали.

Молчал и Пекарь. Он дождался, пока мы с Юсиком выпьем по кружке обжигающе горячего и очень крепкого кофе с гущей, и лишь тогда заговорил:

– Пока вы спали, ребята, мы тут прикинули маршрут, и если всё пойдёт нормально, к утру будем на месте. А то и раньше. Ехать-то в принципе недалеко, но всё зависит от того, кого мы встретим в пути. И поскольку желательно вообще никого не встречать, гнать будем в режиме нон-стоп с максимальной скоростью. Ты, алмазная, поедешь со мной, а джигит сядет на велик Жоги.

Мы с Юсиком одновременно завертели головами и обнаружили Жогу полулежащим в кресле у окна. Он слабо улыбнулся нам и сделал движение рукой, словно хотел поднять её в приветствии, но рука сразу упала обратно на подлокотник кресла.