Czytaj książkę: «Нулевая отметка»

Часть первая. Чужая отметка

Глава 1. Чужой дом

Таксист позвонил за двадцать минут до назначенного времени и сказал, что не поедет. Мост на Тихий Лог с понедельника закрыт на ремонт, объезд идёт по лесовозной дороге, а свою машину он по лесовозке мерить не нанимался. Если ей очень надо, есть автобус в час сорок, третья платформа.

Вере было очень надо, и в час сорок она сидела у окна, поставив на колени сумку с нивелиром. В багажное отделение она её не отдала: там уже стояли чьи-то вёдра, обмотанные мешковиной, и пластиковый ящик, из которого пахло укропом и землёй. Впереди две женщины выясняли, почём нынче в Бережске машина берёзовых дров и сколько из этой машины окажется осиной. Одну из них Вера, кажется, знала — по голосу, по манере ставить ударение на последний слог, будто прибивая слово гвоздиком. Она не стала оборачиваться, чтобы проверить.

Через двенадцать километров автобус свернул с асфальта. Дорога пошла просекой, колея была налита рыжей водой, и водитель вёл машину так, как ведут лодку, — чуть наискось, не споря с ямами, а пропуская их под собой. Дождь не столько шёл, сколько висел: сырость, которая решила стать видимой. Берёзы вдоль просеки облетели до середины и держали жёлтое только наверху, как держат над головой что-то, чего жалко замочить.

Вера смотрела на кюветы. Их прокопали давно, и они заплыли: вода стояла в них неподвижная, под плёнкой листьев, и по тому, что ей некуда было уходить, о местности можно было сказать больше, чем по любой карте. Вера поймала себя на том, что считает — расстояние между водопропускными трубами, уклон, куда кювет сбрасывает. Считать было легче, чем узнавать.

В четырнадцать десять автобус встал на площади у Советской, и она увидела Сергея раньше, чем он её.

Он стоял под навесом остановки в форменной куртке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу, и держал чужой пакет — держал так, будто это входило в его обязанности. Женщина в резиновых сапогах что-то ему договаривала, он кивал. Он стал шире, чем она помнила. Не толще — именно шире, как будто его однажды поставили на эту землю и он с тех пор в неё понемногу врастал. Женщина забрала пакет, полезла в автобус, и Сергей обернулся.

— Мезенцева, — сказал он. Не вопросом.

— Лунёв.

Она спустилась, пригнувшись в дверях, хотя проём был обычный, автобусный. Привычка вагончиков и бытовок, где лоб расплачивается за рассеянность. Под нижней ступенькой разлилась лужа, рыжая от торфяной воды, с радужными разводами солярки, и Вера перешагнула её так широко, что сумка качнулась и ударила её по бедру.

— Таксист отказался, — сказала она.

— Знаю. Он мне звонил.

— Тебе?

— Он мне шурин. Двоюродный. — Сергей протянул руку к её рюкзаку и взял его, не спрашивая. На сумку с прибором только посмотрел. — Эту, я так понимаю, сама.

— Сама.

Автобус вздохнул дверями и ушёл разворачиваться к магазину. Без него площадь оказалась маленькой: остановка, бетонная клумба с бархатцами, побитыми первым заморозком, доска объявлений под плёнкой. На доске висели расписание, приглашение на репетицию хора по пятницам, листок «Отдам котят в хорошие руки, рыжие, двое» и фотография потерявшейся собаки — уже выцветшая, а значит, либо собака нашлась, либо её перестали искать.

— Мне сказали, встретят из администрации, — сказала Вера.

— Из администрации тебя и встречаю я. У Лидии Викторовны сегодня район, совещание по отопительному. Водитель на больничном. Она попросила. — Сергей расстегнул куртку ещё на одну пуговицу, достал из-за пазухи картонную папку, сухую, тёплую от его тела. — Вот. Договор, второй экземпляр, и схема по каналам. Сказала, завтра после обеда ждёт, если тебе удобно. Если нет — позвонить. Телефон там на обороте.

Вера взяла папку, не открывая. Она хотела открыть её прямо здесь, под навесом, и прочесть всё до последней сноски, потому что текст договора был единственным, что сейчас объясняло, зачем она стоит на этой площади. Но дождь задувал под навес сбоку, и она сунула папку в сумку, к нивелиру.

— Ключи у тебя? — спросила она.

— У меня.

— Почему у тебя?

— Мама твоя оставила. В восемнадцатом, после похорон. Сказала, чтобы кто-нибудь заглядывал. — Он полез во внутренний карман, вытащил связку на кольце с пластмассовой биркой, на бирке шариковой ручкой было написано: «Заречная, 14». — Раз в месяц захожу. Счётчик смотрю, крышу. Позапрошлой зимой трубу на кухне отогревал, она у вас под окном, её прихватывает. Свет включён, я договаривался. Платёжки на холодильнике.

Вера взяла ключи. Связка была тяжелее, чем ей помнилось: большой ключ от двери, маленький от почтового ящика, которого уже, наверное, нет, плоский от сарая и ещё один, незнакомый, с синей пластмассовой головкой.

— А этот?

— От навесного замка на погребе. Я повесил, когда у Ломакиных картошку выгребли. Не у вас — у них. Но решил, пусть будет.

— Спасибо, — сказала она и услышала, что сказала это слишком медленно. Она всегда замедлялась, когда злилась. Злилась она сейчас не на него, а на то, что шесть лет кто-то другой раз в месяц ходил в её дом и отогревал её трубу, а она узнаёт об этом на остановке.

Сергей это, кажется, услышал тоже. Он поправил на запястье часы, хотя они и так сидели ровно.

— Пойдём, — сказал он. — Тут двенадцать минут. Машина у меня у пункта, но по Заречной сейчас только пешком, там трубу меняют, разрыли.

Они пошли. Мимо конторы администрации — одноэтажной, со свежей синей дверью и старыми рамами; мимо магазина, где над крыльцом висела вывеска «Листок» и пахло хлебом так, что на секунду захотелось зайти просто за этим запахом. У магазина курили двое мужчин в рабочих куртках; оба кивнули Сергею и оба посмотрели на Веру — один коротко, другой дольше, с тем выражением, с каким здесь смотрят на приезжих, пытаясь вспомнить, чьи они.

— Батарейки там есть? — спросила Вера, кивнув на магазин. — Пальчиковые. У меня прибор на последнем комплекте.

— Есть. Закрываются в восемь. Я занесу, мне по дороге.

— Тебе не по дороге.

— Мне всё по дороге. Посёлок полтора километра в длину.

Он помолчал шагов двадцать. Вера считала шаги — не нарочно, это делалось само, как дыхание. На двадцать третьем он спросил:

— Ты зачем приехала-то?

— По договору.

— Гидрологов в области много.

— Не так много, как тебе кажется. Я дешёвая, у меня свой прибор, и я знаю, где у вас что течёт.

— Ты тут шесть лет не была.

— Вода за шесть лет не переучивается.

Сергей хмыкнул — не возражая, а отмечая. Вера подумала, что это была правда, только неполная, и что он это понял, и что разговор, от которого она уезжала уже дважды, всё равно будет. Не сейчас, не на мокрой улице, где под ногами чавкает глина. Но будет. Здесь вообще всё случалось рано или поздно, просто потому, что идти было некуда.

— А ты как? — спросила она.

Он снова тронул часы.

— Нормально. Сын в Бережске, у матери, в девятом классе. Я по воскресеньям велосипеды чиню. Полпосёлка ко мне катит, у кого цепь слетела. Скоро вывеску повешу: «Участковый уполномоченный. Цепи, тормоза, восьмёрки».

Она засмеялась — неожиданно для себя, коротко, и сразу перестала.

Заречная начиналась за школой и спускалась к реке пологой улицей старых срубов. Посередине её действительно разрыли: вдоль заборов тянулась траншея, на дне лежала новая синяя труба, а через траншею к каждой калитке были перекинуты доски. Через доски надо было переходить, глядя под ноги. У четырнадцатого дома доска была самая широкая, и на ней кто-то вырезал перочинным ножом стрелку.

— Это я, — сказал Сергей. — Чтобы экскаваторщик не уволок. Он у меня уже две утащил.

Дом стоял, где стоял. Серый сруб, пристройка из досок, потемневших почти до черноты, крыша, крытая шифером, и на шифере зелёные пятна мха. Ворота держались на железном крюке. Когда Сергей откинул крюк, тот проскрипел ровно тот звук, который Вера помнила с детства, — короткий, с подъёмом в конце, похожий на вопрос.

Сергей поставил рюкзак на крыльцо.

— Я в девять за тобой заеду, — сказал он. — В Бережск через лесовозку минут сорок. У тебя там гостиница?

— «Северянка».

— Знаю. Там душ хороший, а завтрак плохой. — Он помедлил у калитки. — Если что — номер мой старый.

Она не стала говорить, что старого номера у неё нет: телефон, в котором он был, утонул в озере под Белозерском одиннадцать лет назад вместе с полевой курткой. Она кивнула. Он ушёл по доскам, не оглядываясь, и Вера осталась во дворе одна, с ключами в кулаке.

* * *

К половине пятого она так и не вошла в дом.

Сначала она обошла двор. Это было разумно: смотреть, что с водостоками, куда уходит вода с крыши, не подмыло ли фундамент с северной стороны. Водосток над крыльцом провис, и под его концом в земле выбилась яма, полная воды. Вера измерила её палкой — сантиметров двенадцать. Потом прошла вдоль забора, считая шаги: сорок два от ворот до угла, двадцать восемь по задней меже. Участок был таким же, каким был. Яблони постарели. Старая антоновка у бани дала столько, что ветви подпёрли рогатинами, и рогатины тоже были новые, свежеошкуренные, — Сергей или кто-то ещё.

Потом она постояла у сарая. Потом у бани. Потом снова у крыльца.

В четыре сорок она поднялась по ступеням и вставила большой ключ в замок.

Замок шёл туго, но пошёл. В сенях было темно и холодно, и пахло так, что Вера на секунду остановилась на пороге, держась за косяк. Яблоки — это из подпола, отец всегда складывал туда антоновку в ящиках, переложенную газетами. Машинное масло — от верстака в пристройке, от тряпок, которыми он протирал инструмент. И сухая бумага, тот особенный запах, который бывает только у старых папок, полежавших в нетопленом доме: пыльный, чуть сладкий.

Щиток висел там же, слева от двери, на высоте её плеча. Вера щёлкнула автоматом. В кухне взвыл и затих, а потом ровно загудел холодильник. Под потолком сеней загорелась лампочка без абажура, сорок ватт, жёлтая.

На холодильнике под магнитом в виде вологодского кружева действительно лежала стопка платёжек, разглаженных и сложенных по месяцам. Сверху — листок в клетку: «Счётчик 03.09 — 14 382. Труба норм. Кран в бане перекрыт. С. Л.». Почерк был крупный и наклонный.

Вера поставила сумку с нивелиром на кухонный стол, на клеёнку в мелкую синюю клетку. Сняла куртку, повесила на гвоздь у двери — гвоздь был на своём месте, а куртка оказалась на нём единственной. Потом сняла и повесила рядом шапку, и ей стало немного легче: в доме висели её вещи.

Ходики на стене кухни стояли. Стрелки показывали без десяти три — неизвестно какого дня. Гиря опустилась до самого конца цепочки и лежала на половице. Вера подтянула её, толкнула маятник. Ходики подумали и пошли — громко, с металлическим придыханием на каждом втором такте. Она перевела стрелки на без двенадцати пять по телефону. В тишине дома этот звук был таким заметным, что казалось, будто он не отмеряет время, а занимает место — как ещё один человек, который сел за стол.

Она прошла по комнатам. Их было три и кухня. В маленькой, бывшей её, стояла узкая кровать, застеленная клетчатым пледом, и на подоконнике — кактус в консервной банке, высохший до серой мумии. В большой — отцовский диван, сервант, телевизор под вязаной салфеткой. В третьей, которую мать называла кабинетом, а отец — «чертёжной», стоял широкий стол и над ним — полки с папками, подписанными по годам. Вера остановилась в дверях чертёжной и не вошла. Папки смотрели на неё корешками. «1987». «1988–89». «Нивелировка, сводные». «Тихий Лог, сеть, 1974—». Отец подписывал папки чертёжным шрифтом, каждую букву отдельно.

Она закрыла дверь в чертёжную. Не на замок — замка там не было, — просто прикрыла.

В пристройке, у верстака, стояли отцовские сапоги. Болотные, высокие, с отворотами, на правом — заплатка на пятке, вырезанная из велосипедной камеры и приклеенная так аккуратно, что края почти не видны. Сапоги стояли ровно, носками к стене, как будто их сняли вчера и собирались надеть завтра. Вера взяла один за голенище. Резина была холодной и задубевшей. Внутри лежал свёрнутый газетный ком — отец всегда набивал сапоги газетой, чтобы держали форму и сохли.

На верстаке рядом лежал футляр.

Деревянный, тёмный, с латунными уголками и двумя застёжками-защёлками, с ремнём, прошитым суровой ниткой в нескольких местах. На крышке под лаком — выцарапанные буквы: «Ф. М.». Футляр от старого отцовского нивелира. Вера знала этот футляр раньше, чем знала таблицу умножения; в детстве она на нём сидела в кузове, когда отец брал её на канавы.

Она отщёлкнула застёжки. Внутри, в гнёздах, обитых зелёным сукном, лежал прибор — оптический, механический, старше её самой, завёрнутый в байковую тряпку. Вера развернула тряпку, посмотрела на окуляр, на круглый уровень с пузырьком, на юстировочные винты, на которых отец когда-то учил её, что винт надо подводить, а не дожимать. Пузырёк сидел точно в кольце. Прибор был в порядке. Прибор всегда был у него в порядке.

Она завернула нивелир обратно, закрыла крышку и защёлкнула обе застёжки.

Потом взяла футляр за ремень и сапоги за голенища, вышла во двор, дошла до сарая, отперла его плоским ключом и поставила всё на полку у стены, где стояли рейки — две старые деревянные, складные, с облупившимися красными делениями, и одна новая, алюминиевая, которую отец купил, наверное, незадолго до конца. Поставила, отошла на шаг и посмотрела. На полке теперь стояли вещи, а не отец.

Вера понимала, что делает. Она приехала работать. Ей нужен был стол, свет, розетка для зарядки и место, где можно разложить схемы. Ей не нужен был этот футляр на верстаке, в пятидесяти сантиметрах от того места, где она будет пить чай. Это было разумно. Это было почти так же разумно, как обходить двор, вместо того чтобы войти в дом.

Она заперла сарай и вернулась на кухню.

Чайник был на месте. Её большая эмалированная кружка — белая, с отбитым у ручки краем и синим ободком — тоже: она нашлась на верхней полке буфета, за стопкой блюдец, и это значило, что мать, уезжая, её туда переставила. Вера вымыла кружку, вскипятила воду и пила чай без сахара, стоя у окна, потому что садиться за стол ещё не хотелось.

Потом всё-таки села и открыла папку из администрации.

Договор был обычный: обследование технического состояния осушительной сети бывшего торфопредприятия «Тихологское» в границах проекта расчистки, оценка состояния водопропускных сооружений и затворов, нивелирная привязка уровней, заключение о рисках подтопления жилой застройки и муниципальных объектов. Срок — до тридцатого октября. Подпись главы администрации, синей ручкой, ровная и некрупная: «Л. В. Соколова». На обороте последнего листа тем же почерком — телефон и приписка: «Вера Фёдоровна, добро пожаловать. Если что-то нужно по быту — звоните, решим. Л. С.».

Схема была ксерокопией с проектной, формата А3, сложенной вчетверо. Вера развернула её на клеёнке и прижала углы кружкой, телефоном и солонкой. Северные канавы шли на ней, как всегда шли на таких схемах, — прямыми линиями, параллельными, с номерами. Магистральный канал, отводы. Затворы, помеченные треугольниками: К-1, К-2, К-3, К-4. Ремонтный ангар. Бывший завод — штрихованным прямоугольником. Нулевой водомерный пост у четвёртого затвора — кружок с точкой.

Она водила пальцем по линиям и узнавала. Вот здесь отец показывал ей, как бобры подпирают трубу. Вот здесь она в двенадцать лет провалилась по пояс и шла домой мокрая, и он не ругал, а заставил идти быстрее, чтобы не замёрзла. Вот четвёртый затвор, который она помнила плохо: туда он её не брал.

От К-4 подводящий канал шёл на северо-запад и через сто с небольшим метров обрывался. Не впадал в другой канал, не заканчивался колодцем или сбросом — просто кончался, и дальше, пунктиром, шла подпись: «естественное понижение рельефа».

Вера посмотрела на это место дольше, чем на всё остальное. Каналы так не кончаются. Вода, которую куда-то ведут, должна куда-то прийти. Скорее всего, там болотина, в которую исторически сбрасывали избыток, и проектировщик, перерисовывая старый план, не стал разбираться. Так бывало. Так бывало почти всегда.

Она взяла карандаш, чтобы пометить место, — и не нашла карандаша. В сумке было три ручки, она это точно помнила, она клала их утром. Нашлась одна, и та писала через раз. Вера поставила ею на полях схемы маленький вопросительный знак и рядом цифру «4».

За окном стемнело. Ходики стучали. Холодильник гудел и замолкал. Где-то за рекой лаяла собака — дважды, с паузой, как будто проверяла, слушают ли.

* * *

Сергей пришёл в девять пятнадцать. Вера услышала, как скрипнул крюк на воротах — с подъёмом в конце, — и вышла на крыльцо раньше, чем он постучал.

Дождь перестал, но воздух был такой сырой, что лампочка над крыльцом стояла в собственном мутном облаке. Сергей держал в руке пакет из «Листка».

— Батарейки, — сказал он. — Две упаковки, по четыре. Алла сказала, что ты в этом году первая, кто берёт пальчиковые не для пульта.

— Сколько я должна?

— Двести восемьдесят. Потом.

Она взяла пакет. Внутри, кроме батареек, оказался батон, ещё тёплый на сгибе, и пачка сахара.

— Это не я, — сказал Сергей. — Это Алла. Сказала, у Мезенцевых в доме сахар шесть лет как кончился.

Вера не нашлась что ответить, и поставила пакет на перила.

— Ты схему смотрела? — спросил он.

— Смотрела.

— Тогда вот что. — Он сел на ступеньку, вытянув ноги. Форменная куртка на нём потемнела на плечах от сырости. — Связи у северных канав почти нет. До ангара ловит, там вышка в Бережске видна. От ангара к четвёртому затвору — уже нет. У рейки водомерной тоже нет, там низина. Ты туда одна поедешь — скажи кому-нибудь, во сколько вернёшься. Мне скажи или в администрацию.

— Я пятнадцать лет езжу на объекты без связи.

— Здесь ты двадцать лет не ездила.

Он посмотрел на тёмный огород, на силуэт сарая, на антоновку в рогатинах. И сказал тем же голосом, каким говорил про связь и про вышку в Бережске:

— У нижней воды до темноты возвращайтесь.

Вера помолчала.

— Возвращайтесь — это кто?

— Все. Так говорят.

— Кто говорит?

— Все и говорят. — Сергей пожал плечами. — Старики. Дети в школе. Алла говорит. Мой отец говорил.

— И что там, у нижней воды?

— Да ничего там. Вода. Говорят, слышно разное.

— Сергей, — сказала она медленно, так медленно, что сама это услышала. — Мне не рассказывай сказки. Мне в конце месяца заключение подписывать. Я туда поеду, когда надо будет, и вернусь, когда сниму отсчёты.

Он не обиделся. Поднялся, отряхнул брюки сзади ладонью.

— Сказки не рассказываю. Дай схему.

Она принесла схему из кухни. Он развернул её на перилах под лампочкой, придерживая углы локтями, и вытащил из нагрудного кармана огрызок карандаша.

— Вот смотри. — Карандаш прошёл от площади по дороге на север. — Это прямая дорога, мимо завода, мимо ангара. До ангара — гравий, нормально. За ангаром — грунтовка. После таких дождей там легковая садится по брюхо. Вот здесь, — он ткнул в место, где дорогу пересекала тонкая линия отвода, — в прошлом году «Нива» администрации сидела до утра. Водитель вышел пешком, в темноте сошёл с настила и по пояс ушёл в канаву. Без связи. Утром нашли — на крыше машины сидел, замёрз в синеву. — Он провёл другую линию, левее. — Объезд вот так, через старую площадку завода и потом по настилу, пешком. Двадцать минут от ангара до затвора, если ногами. Машину оставишь у Марата в ангаре, он смотритель, он знает. Обратно — так же. Засветло.

Карандаш остановился у кружка с точкой — нулевой водомерный пост.

— Вот и вся нижняя вода, — сказал он. — Там после заката в двух шагах ничего не видно, настил скользкий, рейка стоит у самого края. Хоть говори там голоса, хоть не говори — упадёшь, и до утра не найдут. Поэтому — до темноты.

Вера посмотрела на его линии. Они были проведены уверенно, с нажимом, и шли по местности, а не по бумаге: он знал, где настил, потому что ходил по нему. Это было разумно. Это было то, что она сама сказала бы студенту.

— Хорошо, — сказала она. — До темноты.

Он сложил схему, отдал ей и спрятал огрызок карандаша обратно в карман. Потом спохватился, вынул снова и протянул ей.

— На. Ты всегда их теряла.

Она взяла.

— Машина у калитки, — сказал Сергей. — Собирайся. До «Северянки» через лесовозку как раз к десяти.

Вера посмотрела через его плечо в открытую дверь сеней. Там горела жёлтая лампочка, на гвозде висела её куртка, рядом — шапка. Из кухни было слышно ходики: такт, вздох, такт.

Гостиница была забронирована и оплачена до понедельника. В гостинице был хороший душ, интернет и никаких папок с корешками по годам. Оттуда до северных канав было сорок минут по лесовозке и ещё десять по посёлку в одну сторону, каждое утро и каждый вечер, и если завтра она решит, что ей нужно в шесть утра быть у затвора, когда вода стоит спокойно и свет ровный, ей придётся выезжать в пять. И каждый вечер возвращаться сюда, к этому крыльцу, чтобы снова сказать «нет».

— Я останусь, — сказала она.

Сергей не стал переспрашивать. Он посмотрел на неё, потом на дом, потом на свои часы.

— Котёл в бане не трогай, там прокладку менять. Печка на кухне тянет, дрова под навесом, сухие, я в сентябре колол. Вьюшку открывай до конца, она залипает.

— Ты колол мне дрова?

— Я колол дрова, — сказал он. — Они просто лежали у тебя.

Он спустился с крыльца, дошёл до калитки и уже оттуда, не оборачиваясь, сказал:

— Звони в «Северянку», отменяй. А то деньги снимут.

Крюк скрипнул с подъёмом в конце. Вера постояла, пока не заурчал мотор и свет фар не прошёл по заборам Заречной и не исчез за поворотом к школе.

Потом она занесла пакет на кухню. Положила батарейки рядом с нивелиром, батон — в хлебницу, сахар — на полку, где всегда стоял сахар. Растопила печь, открыв вьюшку до конца; вьюшка залипла, и Вера подбила её ладонью снизу, как делал отец. Позвонила в гостиницу — отменить. Девушка на ресепшене сказала, что за первые сутки всё равно спишут. Вера сказала: хорошо.

Схему она снова разложила на столе, теперь уже без кружки на углу — углы прижала батарейками. Огрызком карандаша обвела маленький вопросительный знак у четвёртого затвора, там, где подводящий канал кончался ничем, и написала рядом: «осмотреть первым».

Ходики показывали без двадцати одиннадцать. В печи трещало. Вера постелила себе в маленькой комнате, выбросила высохший кактус в мусорное ведро и вернулась на кухню выключить свет.

У двери в чертёжную она задержалась. Дверь была прикрыта, как она её оставила. Вера положила ладонь на ручку — холодную, латунную — и подержала так.

Потом убрала руку и выключила свет на кухне.

Завтра в девять ей нужно было в библиотеку, за старыми картами. В отцовской чертёжной старые карты тоже были, она знала это лучше, чем кто-либо. Но в библиотеке они были чужие, с инвентарными номерами и печатью, и по ним можно было работать.

Она легла, не раздеваясь до конца, и долго слушала, как дом привыкает к теплу: потрескивают брёвна, вздыхает печь, ходики отсчитывают своё — такт, вздох, такт, — будто ничего здесь не прерывалось.

Глава 2. Белое пятно

Библиотека открывалась в девять, но в девять пятнадцать дверь ещё была заперта, и Вера стояла на крыльце под козырьком, глядя, как дождь ровной бахромой стекает с жестяного карниза. Крыльцо было новое, из лиственницы, с пандусом сбоку, а само одноэтажное здание старое, бывший детский сад: на стене у входа под краской ещё угадывался силуэт нарисованного медведя.

В девять восемнадцать по дорожке торопливо прошла женщина в тёмном плаще с капюшоном и с двумя сумками. Из одной торчал зонт, который она так и не раскрыла.

— Вы к нам? — спросила она, ещё не дойдя до ступенек. — Простите, сын забыл сменку, пришлось возвращаться. Это вы гидролог?

— Мезенцева.

— Рябинина, Татьяна Алексеевна. — Женщина переложила сумки в одну руку, достала ключ и, прежде чем вставить его в замок, коротко посмотрела на Веру, как смотрят на книгу, которую давно собирались прочитать и всё не брались. — Николай про вас говорил. Проходите, у нас тепло. Это единственное место в посёлке, где всегда тепло: котельная школьная, и трубу к нам кинули ещё при старой власти.

Внутри и правда было тепло, сразу, с порога, сухим батарейным теплом. В зале стояли стеллажи и четыре стола, на подоконниках в пластиковых горшках росли герани, красные и одна белая. Радиатор под окном щёлкнул, будто кто-то постучал по нему ногтем. Пахло бумагой, но не так, как в отцовской чертёжной. Здесь это был живой запах книг, которые берут, возвращают, роняют в лужи и сушат на батарее.

Татьяна повесила плащ, включила свет, поставила чайник за перегородкой, и всё это не останавливаясь и не переставая говорить.

— Вам старые карты. Николай сказал: всё, что есть по осушке. У нас есть три вещи. Краеведческая папка, это вырезки, вам неинтересно. Подшивка районной газеты с пятьдесят восьмого года. И альбом. — Она открыла шкаф с застеклёнными дверцами и сняла с нижней полки картонную коробку. — Альбом я вам на дом не дам, сразу говорю. Он у нас один и числится в описи. А вот это пожалуйста.

Она положила на стол пачку ксерокопий в прозрачных файлах, местами склеенных из двух половин скотчем.

— Это Николай снимал с альбома, когда в прошлом году готовили проект. Только смотрите: он там наводил карандашом. — Татьяна вытащила один лист и провела ногтем по краю файла. — Вот и вот. Он всегда так: прочертит, а потом забудет, где его линия, а где чужая. Я ему сто раз говорила: черти хоть цветным.

Вера наклонилась над копией. Масштаб один к десяти тысячам, сеть северных канав, условные обозначения в правом нижнем углу. Поверх напечатанных линий были нанесены от руки тонкие карандашные: где-то продолжение канала, где-то кружок с вопросом.

— Мне нужен оригинал, — сказала она. — По копии я не отличу, что напечатано, а что дорисовано. Тем более по копии, на которой уже чертили.

— Оригинал — это альбом.

— Тогда альбом.

Татьяна положила ладонь на крышку коробки, не запрещая, а как будто примериваясь.

— На дом не дам, — повторила она.

— Мне не надо на дом. Мне надо на стол, здесь.

Татьяна подумала. Чайник за перегородкой зашумел, потом щёлкнул.

— Тогда так, — сказала она. — Выпишу вам читательский билет, запишу выдачу в читальный зал, и работайте вот за этим столом, у окна, там свет лучше. Ручкой в альбоме ничего, карандашом тоже ничего. Если надо снять, снимайте телефоном, без вспышки. Вспышка, — она подняла палец, — выжигает синьку.

— Без вспышки, — согласилась Вера.

Билет Татьяна заполнила быстро, крупным библиотечным почерком, и остановилась на графе «место работы».

— Как писать: «Череповец» или «временно Тихий Лог»?

— Как вам удобнее.

— Мне удобнее правду.

— Тогда Череповец.

Альбом оказался тяжелее, чем выглядел: тёмно-синий коленкор, углы, обитые жестью, а на корешке выдавленная и когда-то позолоченная надпись: «Торфопредприятие „Тихологское“. Схемы осушительной сети». К плотным листам внутри были подклеены светокопии, синие на белом, выцветшие по краям до серого. На каждом листе стояли подпись, дата и штамп: «Утверждаю. Гл. инженер…». На первых листах фамилия была другая, незнакомая, а с семидесятых годов — «П. С. Князев».

Вера листала медленно. Это было похоже на то, как листают семейный альбом с фотографиями людей, которых ты знал только стариками. Вот канава, которую она помнила заросшей, а здесь она прямая и чистая, с откосами под линейку. Вот магистральный канал. Вот завод, не штриховкой, а планом цехов с подписанными сушилками.

Чай Татьяна принесла сама, не спрашивая, в гранёном стакане с подстаканником.

— Чашки у нас кончились, — сказала она. — Все разбили на Восьмое марта. Подстаканники остались: подстаканник не бьётся.

* * *

К половине одиннадцатого Вера сделала двадцать три снимка и исписала полстраницы полевой тетради номерами листов, датами и пометками. В десять сорок дверь читального зала открылась, и вошёл мужчина в рабочем пиджаке поверх серой толстовки с мокрым капюшоном. На переносице у него была красная полоса, след от оправы очков, которых на нём не было.

— Николай, — сказала Татьяна из-за перегородки, не выходя. — Ноги.

Мужчина вернулся на коврик, вытер ноги и снова вошёл.

— Рябинин, — сказал он Вере и протянул холодную сухую руку. — Землеустроитель. Вы ещё не были у меня в кабинете? Пойдёмте, там удобнее. Таня, альбом можно?

— Альбом в читальном зале.

— Мой кабинет и есть читальный зал.

— Твой кабинет — подсобка.

— Подсобка читального зала, — сказал Николай, и Татьяна махнула рукой из-за перегородки, так что стал виден рукав её кофты.

Кабинет и правда оказался подсобкой. Это была узкая комната за стеллажами с краеведением, судя по раковине в углу и кафелю до половины стены, бывшая детсадовская кухня. Маленькое окно высоко под потолком. Обычный учительский стол с двумя тумбами, а на нём компьютер старой модели, плоттерный рулон, прижатый двумя томами энциклопедии, и папки. Много разноцветных папок с наклейками и одна серая, толстая, с завязками. Войдя, Николай переложил её со стола на подоконник, так, чтобы она оказалась у него за спиной.

Он заметил, что Вера это заметила, и отвёл глаза.

— У меня тут бардак, — сказал он. — Таня называет это культурным слоем. Садитесь. Давайте альбом. Лист четырнадцатый, кажется.

Он сам нашёл лист: светокопия схемы северных канав со штампом в углу: «Реконструкция затвора К-4 и низовой технической площадки. 1974». Рядом Николай развернул современную карту, не ксерокопию, а цветную плоттерную распечатку на тонкой бумаге, с координатной сеткой и кадастровыми номерами участков.

— Это проект расчистки, — сказал он. — Сводная, двадцать третий год. Её делали вот с этого. — Он постучал пальцем по светокопии. — Не только с этого, конечно, ещё с девяносто пятого и с двухтысячных. Но основа вот.

Он сделал то, что на его месте сделала бы и Вера: положил тонкую распечатку поверх светокопии и подвинул так, чтобы совпали опорные точки: угол заводского корпуса, пересечение магистрального канала с дорогой, будка у ангара. Распечатка просвечивала, и под цветными линиями проступили синие.

— Смотрите.

Вера смотрела. Каналы совпадали. Не идеально: где-то на миллиметр, на два, где-то современная линия шла чуть ровнее, спрямляя старый изгиб. Но совпадали так, как и должны совпадать два плана одной сети, сделанные с разницей в полвека. Магистральный канал, первый отвод, второй. Треугольники затворов на современной карте точно садились на треугольники светокопии: К-1, К-2, К-3.

К-4.

От четвёртого затвора на светокопии подводящий канал шёл на северо-запад, как и на её вчерашней схеме. Только на светокопии он не обрывался. Он доходил до небольшого заштрихованного прямоугольника, и от прямоугольника отходили ещё две тонкие сбросные линии к пониженному месту позади него. Возле прямоугольника стояла мелкая надпись чертёжным шрифтом: «Л-7». А рядом значок, который Вера узнала не сразу: мачта связи.

На современной распечатке в этом месте не было ничего. Канал доходил до той же точки, что и на её схеме, и кончался. Дальше шла светлая зелень с условным знаком болотной растительности и курсивная подпись: «естеств. пониж. рельефа». Прямоугольник со светокопии бледно-синим просвечивал сквозь неё, как синяк под кожей.

— Белое пятно, — сказал Николай.

— Зелёное, — сказала Вера.

— На бумаге зелёное. А по смыслу белое.

Вера сдвинула распечатку на сантиметр, потом обратно, и наклонилась ближе.

— Это может быть что угодно, — сказала она. — Площадку снесли, сооружение списали, землю перевели в другую категорию. При съёмке поставили природный знак, потому что там сейчас всё заросло. Проектировщики всегда рисуют то, что видят. Или то, что им дали.

— Может быть, — сказал Николай.

— Вы смотрели, кто вёл сводную?

— Сводную вела районная контора по материалам, которые ей дала администрация. А администрация взяла их из архива предприятия. А в архиве предприятия, — он вытянул из стопки ещё один лист, на этот раз бледную чёрно-белую ксерокопию, — вот это.

Это была схема тех же северных канав, но уже не синька, а машинописная копия с цифрами, вписанными от руки. В углу стояло: «1995». Подводящий канал от К-4 здесь уже кончался. Прямоугольника не было, а вместо него стоял тот же условный знак болотины.

— В семьдесят четвёртом площадка есть, — сказал Николай. — В девяносто пятом её нет. Между ними двадцать один год, и где-то в эти годы её не стало. Документ о реконструкции я нашёл. Документа о сносе не нашёл: ни акта, ни решения, ни списания. Ничего. Её просто перестали рисовать.

— Так бывает, — сказала Вера. — В девяностые много чего перестали рисовать. И делать.

— Бывает, — снова согласился Николай. Он присел на край стола и потёр переносицу там, где была красная полоса, и Вера поняла, что очки он, видимо, снял и забыл где-то в другом месте. — Только вот здесь. — Он показал на светокопии место между затвором и прямоугольником. — Сто восемьдесят метров. Если площадка была, там должно остаться основание. Бетон, может быть, сваи, может быть, кабель. Если её снесли по-человечески, котлован засыпан, и это видно по растительности, по просадке. А если не по-человечески, там всё осталось. А в понедельник туда пойдёт экскаватор. По проекту там расчистка русла и планировка, потому что «естественное понижение рельефа». Его спланируют, и всё, что там есть, уйдёт в отвал.

— Вы хотите, чтобы я её нашла, — сказала Вера.

— Я хочу, чтобы вы её официально обследовали, с привязкой. Чтобы в заключении было записано: в такой-то точке обнаружено то-то. Тогда работы там остановят до выяснения. А без этого не остановят.

— У меня в договоре нет Л-7.

— У вас в договоре гидротехнические сооружения в границах проекта. Л-7 в границах проекта. Его просто нет на карте.

Вера выпрямилась. Спина начинала затекать, и она прошлась по подсобке: три шага до раковины, три обратно. Подсобка была маленькая, папка с завязками лежала на подоконнике у Николая за спиной, и сидел он так, что, обходя стол, к подоконнику было не подойти.

— Зачем вам это? — спросила она.

— Я землеустроитель.

— Землеустроитель занимается границами участков. А это объект, которого нет. Он ни у кого не стоит на балансе, никто не платит за него налог. Это не ваше.

Николай помолчал.

— Я согласовывал этот проект, — сказал он. — На сводной стоит моя подпись, вот здесь. — Он не показал где и посмотрел мимо Веры, на кафель. — Я подписал, не проверив. Потом проверил. Теперь хочу, чтобы было правильно.

Это прозвучало правдой, но не всей, так же, подумала Вера, как вчера прозвучало её «по договору». Она узнала эту интонацию изнутри.

— Обследование северной сети у меня запланировано на шестое, на воскресенье, — сказала она. — К-4 первым, я его отметила ещё вчера. Если там есть основание, я его найду. Если нет, так и напишу.

— Шестое — это поздно, — сказал Николай.

— Почему поздно? Вы сами сказали, что техника пойдёт в понедельник.

— Потому что до шестого кто-нибудь может решить, что обследовать нечего.

Он сказал это просто, без нажима, но Вера внимательно посмотрела на него.

— Кто?

Николай улыбнулся криво, одной стороной.

— Кто угодно. Вы же сами сказали, что в девяностые много чего перестали рисовать. Люди привыкли.

* * *

Без десяти двенадцать Вера вернула альбом Татьяне. Та проверила его: открыла на случайном листе, посмотрела на свет, не осталось ли следов карандаша, закрыла и расписалась в формуляре.

— Нашли, что искали?

— Нашла то, чего не искала.

— У нас так бывает, — сказала Татьяна. — Библиотека.

Николай вышел вместе с Верой на крыльцо. Дождь стал гуще, мелкий и частый, и на лиственничных досках выступили тёмные пятна. Николай натянул мокрый капюшон, но тут же откинул его обратно.

— Сегодня вечером я поговорю, — сказал он, — с тем, кто может поставить подпись.

— Под чем?

— Под тем, чтобы работы на Л-7 приостановили до обследования. Если подпись будет, вам будет проще: никто не станет мешать. Если нет, ну… — Он пожал плечами.

— Дождитесь моих замеров, — сказала Вера. — У меня будут цифры. С цифрами разговаривать легче, чем с картинками.

— С цифрами разговаривать легче, — повторил Николай. — Только времени нет. Экскаватор пойдёт в понедельник в восемь утра, у Белова уже залита солярка. Сегодня пятница. Завтра суббота, никого не найдёшь. В воскресенье вы будете мерить, а в понедельник никто не станет читать, что вы намерили, потому что заключение у вас будет через неделю, а планировка через день.

— Тогда скажите прямо, с кем вы будете говорить. Я пойду с вами.

Он снова отвёл глаза, теперь на дорогу, где по лужам, не разбирая пути, шёл маленький жёлтый школьный автобус с наклейкой «Дети» на заднем стекле.

— Нет, — сказал он. — Это я должен сам. Там… — Он поискал слово. — Там старое. Не ваше.

— Вы же сами сказали, что Л-7 в границах моего договора.

— Л-7 ваше. Остальное моё.

Вера хотела спросить, что значит «остальное», и не спросила. Ей не понравилось, как он это сказал: не таинственно, а как-то устало, как говорят о долге, который давно пора отдать, а он всё не отдаётся. Не понравилось ей и другое: что её, кажется, уже включили в какую-то схему, которую ей не показали, так же, как она сама любила включать людей в свои.

— Николай Викторович, — сказала она, — я не люблю, когда меня используют как бумагу.

— Как бумагу?

— Как документ: принести, положить на стол, показать. Я инженер. Я меряю и пишу то, что намерила. Если вы мне чего-то не договариваете, я всё равно это узнаю, только позже и хуже.

Николай посмотрел на неё и впервые за утро не отвёл глаз.

— Ваш отец знал этот участок, — сказал он. — Лучше всех. Он вам не рассказывал?

— Нет.

— Жаль, — сказал Николай. — Ладно. В воскресенье. Если что-нибудь изменится, я позвоню. Таня даст вам номер.

Он спустился с крыльца, прошёл несколько шагов и вернулся.

— Очки, — сказал он, похлопав себя по пиджаку. — Не видели на столе?

— Нет.

— Значит, в машине. — Он повернулся, на этот раз окончательно, и пошёл к стоянке у школы, где стояла бежевая «девятка» с вмятиной на заднем крыле. Вера смотрела ему вслед, пока он не сел в машину, не нашёл, судя по движению руки, очки на приборной панели и не надел их. Машина постояла с работающими дворниками и уехала.

Татьяна вышла на крыльцо у неё за спиной с сигаретой, которую не стала зажигать, а просто держала.

— Он вам что-то наговорил, — сказала она.

— Он попросил обследовать один участок.

— Попросил, — повторила Татьяна. — Он у меня всех просит. В этом году он всех просит. — Она покрутила сигарету в пальцах и сунула её обратно в пачку. — Вы его не слушайте сильно. То есть слушайте, но… он увлекается. Раньше не увлекался, а теперь увлекается.

— Он сказал, что подписал проект, не проверив.

Татьяна посмотрела на Веру, и пауза вышла долгой, такой, какую выдерживают люди, привыкшие к тишине читального зала.

— Он много чего подписывал, — сказала она наконец. — Вы есть хотите? В двенадцать в магазин привозят пирожки с капустой. Если сейчас пойти, будут горячие.

Вера сказала, что хочет, хотя не хотела. Ей нужно было куда-то деть то, что она увидела, и пирожок был не хуже других мест.

Пирожки в «Листке» и правда были горячие. Алла доставала их из коробки, обёрнутой одеялом, и они дымились на холоде. Татьяна взяла два с капустой, Вера один. Алла с любопытством посмотрела на Веру, но ни о чём не спросила, только сказала: «Мезенцева? Сергей говорил. Сахар-то уже кончился?» — и засмеялась, не дожидаясь ответа.

Они ели на лавке под навесом у магазина. Шёл мелкий частый дождь. По площади проехал школьный автобус, за ним трактор с прицепом дров.

— Меня, Светлану Николаевну, Князева, Климова, — сказала Татьяна, не глядя на Веру, будто продолжала разговор на крыльце. — Всех просит. Ходит, показывает, спрашивает. Я ему говорю: Коля, ты как ребёнок, который нашёл в сарае ржавый гвоздь и всем его показывает. А он говорит: Таня, это не гвоздь.

Вера жевала горячий пирожок с хрустящей коркой и капустой, тушённой с морковью.

— А что? — спросила она.

— Не знаю, он не говорит. — Татьяна вытерла пальцы салфеткой. — Раньше он всё мне рассказывал, каждую мелочь: какой участок, какой сосед с каким поругался из-за забора. А с весны молчит. Сидит в подсобке до ночи, листает этот альбом. Я спрашиваю, что он там ищет, а он говорит: то, чего нет. — Она помолчала. — Странно звучит, правда?

— Не очень, — сказала Вера.

Татьяна посмотрела на неё.

— Вы тоже из таких? Которые ищут то, чего нет?

— Я ищу то, что есть, но не нарисовано.

— Это одно и то же, — сказала Татьяна и доела пирожок.

Через площадь медленно проехала белая «Нива» с синей полосой на двери. За рулём сидела женщина с короткой аккуратной стрижкой, в тёмно-зелёном дождевике. Увидев их на лавке, она притормозила и опустила стекло.

— Татьяна Алексеевна, здравствуйте! — Голос был тёплый и приветливый. — Николай Викторович у вас? Мне он нужен.

— Уехал, минут десять как. Наверное, на межевание, на Огородную.

— Найду, спасибо! — Женщина посмотрела на Веру коротко и внимательно, с лёгкой улыбкой. — А вы Мезенцева? Вера Фёдоровна? Я Соколова, глава. Увидимся после обеда. Добро пожаловать.

— Спасибо.

Стекло поднялось, и «Нива» поехала дальше через площадь к школе, туда, куда уехала «девятка».

— Лидия Викторовна, — сказала Татьяна. — Это она к Коле. Опять будут ругаться из-за проекта.

— Часто ругаются?

— Двадцать лет. — Татьяна встала и отряхнула крошки с плаща. — Они так разговаривают. Она: «Николай Викторович, давайте решим». А он: «Лидия Викторовна, не давайте». — Она чуть улыбнулась. — Мне на работу. Возвраты.

Татьяна ушла к библиотеке. Вера осталась на лавке и записала на чистой странице полевой тетради: «Л-7. 1974 — есть. 1995 — нет. Акт сноса — нет (со слов Р.). ~180 м от К-4. Основание? Мачта связи. Обследовать 06.10 первым». И подумала, что ручка на этот раз, на удивление, писала без пропусков.

Глава 3. Репетиция

В администрации пахло мокрыми куртками и свежей краской. Краской — потому что коридор красили, видимо, на прошлой неделе: стены до середины были бледно-зелёные, глянцевые, а выше — старые, в разводах, и между ними шла неровная граница, которую кто-то пытался подровнять малярным скотчем, да так и бросил. Куртками — потому что на вешалке у входа их висело шесть, все мокрые, и под вешалкой натекла лужа, в которой лежала тряпка.

Вера пришла в двадцать минут третьего, раньше назначенного. На лавке в коридоре сидели две пожилые женщины и мужчина с папкой на коленях. Женщины обсуждали квитанцию за вывоз мусора, мужчина молчал и смотрел в стену, как смотрят в очереди к врачу.

Дверь в дальний кабинет открылась в половине третьего, и из неё вышел парень в спецовке, а следом выглянула женщина — невысокая, с короткой аккуратной стрижкой, в сером джемпере. Вера узнала её сразу: та самая, что днём притормозила «Ниву» у лавки и сказала «добро пожаловать». Без дождевика, при свете коридорных ламп, она казалась меньше и старше.

— Галина Петровна, вы ко мне? С квитанцией? Сейчас, одну минуту, я вас приму, только… — Она увидела Веру. — Вера Фёдоровна, вы раньше. Это хорошо. Галина Петровна, вы меня простите, у нас гидролог из Череповца, я её на пять минут, а потом вы, и я вам сама позвоню в «Экоресурс», не надо вам туда ездить.

Галина Петровна сказала, что подождёт, ничего. Мужчина с папкой не сказал ничего.

Кабинет главы оказался небольшим, с двумя окнами на площадь. Стол, два стула для посетителей, на стене — карта района, старая, с кнопками, и новая, проектная, на ватмане. У стены — металлический шкаф, серый, двустворчатый, одна створка приоткрыта. Через щель Вера видела ряды крючков с ключами, у каждого — картонная бирка. На подоконнике стоял чайник, три кружки и коробка с пакетиками.

— Садитесь, — сказала Лидия Викторовна. — Чай? У нас только пакетики, но горячий. Вы извините, что вчера не встретила. Район — это район. Совещание назначили в девять, начали в одиннадцать, закончили в четыре, а решили то, что можно было решить по телефону. — Она поставила перед Верой кружку, не дожидаясь ответа. — Сергей Андреевич вас нормально довёз?

— Довёл. Пешком.

— Заречная, да. Трубу меняем. Я вам обещаю — к ноябрю закопаем. Как устроились? Дом-то тёплый? Если с дровами плохо — скажите, у нас есть запас школьный, привезут.

— С дровами хорошо.

— Это Сергей Андреевич, наверное. Он у нас всем колет. — Лидия Викторовна улыбнулась. Улыбалась она мало, но хорошо — глазами раньше, чем губами. — Ладно. Давайте к делу, а то у меня Галина Петровна.

Она разложила на столе несколько листов: ведомость муниципальных работ на текущий год, сводную по водоотведению, сметный расчёт. Сверху положила пачку фотографий — не распечатанных, а настоящих, на фотобумаге, с датами в углу.

— Это апрель прошлого года, — сказала она. — Советская. Видите, где вода? Это двор шестого дома. Это подвал школы — там у нас котельная. Вот здесь вода стояла в сорока сантиметрах от котла. Мы двое суток откачивали. Если бы котёл залило — школа в апреле без тепла, ну, это ладно, апрель, а если бы в ноябре? — Она положила ладонь на фотографии. — А это — Заречная, низ, дома с двадцатого по двадцать шестой. Там люди сами откачивали, мы помпу одну на всех дали. Вода идёт из северной сети. Канавы заросли, сброс не работает, затворы — сами увидите. Весной вода не уходит на старые карты, а идёт в посёлок. Вот почему проект.

Вера смотрела на фотографии. Вода на них была настоящая: мутная, с плавающим мусором, с радужной плёнкой у бетонной стены школы, с детским ведёрком, которое кто-то бросил на крыльце, а вода подняла и поставила к двери. Это была не та вода, о которой пишут заключения. Это была вода, которую выносят вёдрами.

— Проект нужный, — сказала Вера. — Я не спорю.

— Вот. — Лидия Викторовна кивнула так, будто Вера уже подписала что-то. — Теперь смотрите. Деньги нам дали районные, под софинансирование. Чтобы их освоить в этом году, работы надо начать до конца октября. Чтобы начать — нужно, чтобы в понедельник ушла в район справка о готовности. А в справке у них, — она нашла лист и повернула к Вере, — графа: «предварительное заключение специалиста о рисках». Не заключение, а предварительное. Две строчки. Что риски подтопления подтверждены и работы целесообразны. Больше ничего. Всё остальное — по вашему договору, до тридцатого, как положено.

Она подвинула лист ближе. Графа была пустая.

— Вы же видите, — мягко сказала Лидия Викторовна. — Вы же не будете спорить, что риски есть.

Вера взяла кружку, отпила. Чай был крепкий, пакетик перестояли.

— Риски есть, — сказала она. — На ваших фотографиях. А в предварительном заключении специалиста — должно быть то, что специалист видел. Я северную сеть не видела.

— Вы её знаете.

— Я её знала. В девяносто девятом. С тех пор канавы заросли, вы сами говорите. Я не знаю, какие затворы работают, где сброс, где подпор. — Она поставила кружку. — Я не подпишу ничего про сооружения, на которых не была. Ни две строчки, ни одну.

— Даже «по имеющимся материалам»?

— По имеющимся материалам — особенно. Я сегодня утром видела имеющиеся материалы. Они не всегда совпадают друг с другом.

Лидия Викторовна посмотрела на неё внимательно, чуть наклонив голову, — так слушают, когда хотят расслышать не только слова.

— С Николаем Викторовичем были, — сказала она. Не вопросом.

— В библиотеке. Он показал альбом.

— Он всем показывает альбом. — Лидия Викторовна вздохнула, без раздражения, скорее устало. — Николай Викторович хороший специалист. Добросовестный. Он сейчас нашёл в старых схемах что-то, чего нет в новых, и… переживает. Это правильно, что переживает. Но работы из-за этого стоять не должны. Мы всё, что нужно, обследуем, всё зафиксируем. Если там что-то есть — будет в вашем заключении.

— Будет, — сказала Вера. — После выезда. Выезд у меня в воскресенье. Справку в район я могу подписать в понедельник утром, если увижу то, что вы говорите. Если до восьми утра — успеете?

Лидия Викторовна помолчала. Потом собрала фотографии в стопку, выровняла её о стол.

— Успеем, — сказала она. — Значит, в понедельник. Давайте так. Ключи от затворов — вот. — Она встала, открыла шире створку шкафа. Ключей было много, Вера разглядела бирки: «Котельная», «Клуб, зап.», «Склад ГСМ», «Затв. К-1», «К-2», «К-3», «К-4». — Рабочие ключи — у Марата Рашидовича, это наш смотритель, он в ангаре, он вас проведёт. Если его не будет — берёте здесь, у Нины, нашего специалиста, в журнале расписываетесь. — Она постучала пальцем по толстой тетради в клеёнчатой обложке, лежавшей на краю стола. — Журнал у нас строгий. Ну, — она снова улыбнулась, — стараемся, чтобы строгий.

Вера посмотрела на журнал. На обложке было написано: «Выдача ключей. 2024». Тетрадь была пухлая, с загнутыми углами.

— А почему ключ от К-4 — и у смотрителя, и у вас?

— Потому что смотритель у нас один, а затворов четыре и котельная, — сказала Лидия Викторовна. — Весной вода приходит ночью. Если Марат Рашидович болеет или в Бережске — кто-то же должен открыть. Ну и пожарные требуют, чтобы дубликаты были в администрации. Это всегда так было. Ещё при предприятии.

Она закрыла створку шкафа. Та не дошла до конца, остановилась на сантиметр — видимо, перекосило петлю, — и Лидия Викторовна, не глядя, привычно подтолкнула её бедром. Не помогло. Она махнула рукой.

— Сколько раз говорила завхозу. Ладно. Вера Фёдоровна, я вас прошу об одном. — Она снова села. — Не пугайте людей. У нас и так все на нервах из-за этого проекта. Одни боятся, что их зальёт, другие — что экскаватор сломает огороды, третьи — что деньги украдут. Николай Викторович ходит, всем показывает альбом. Если ещё вы начнёте говорить, что карты не совпадают… Вы же понимаете. У нас посёлок. Тут один раз скажешь — через час все знают, а через два — знают неправильно.

— Я говорю только то, что намерила.

— Вот и хорошо. — Лидия Викторовна встала, давая понять, что всё. — В понедельник жду. И на хор приходите, если хотите. Сегодня в семь. Светлана Николаевна всех зовёт, она и вас позовёт, приготовьтесь.

* * *

Клуб стоял за площадью, через дорогу от школы, — длинное здание с побелёнными колоннами у входа, которые давно надо было белить заново. Внутри было прохладно, батареи едва тёплые, и пахло пылью, старым деревом и почему-то апельсинами.

Апельсинами, как выяснилось, пахло от Светланы Николаевны. Она стояла посреди зала с ящиком мандаринов в руках и командовала двумя подростками, которые расставляли стулья полукругом у сцены.

— Не так, Миша, не так, полукругом, а у тебя подкова. Подкова — это для лошади. — Она поставила ящик на край сцены, обернулась и увидела Веру в дверях. — Вы Мезенцева. Я сразу узнала, у вас отцовский лоб. Здравствуйте, проходите. Светлана Николаевна, я здесь всё — хор, школа, музей, если у нас когда-нибудь будет музей. Мандарин хотите? Это нам на репетицию, но я считаю, что гость — это тоже репетиция.

На лацкане у неё была брошь — крупная, эмалевая, в виде жёлтой птицы с красным клювом. Вера взяла мандарин.

— Мне Лидия Викторовна сказала, что вы позовёте.

— Лидия Викторовна знает меня лучше, чем я сама. — Светлана Николаевна вытерла руки о юбку. — Позову. Сегодня в семь, по пятницам всегда в семь. До девяти, если не разбегутся. У нас двенадцать человек, четыре мужских голоса, из них один — настоящий. Готовим концерт ко Дню пожилого — мы опоздали, День пожилого был первого, но концерт будет девятнадцатого, потому что первого у нас был грипп. Поёте?

— Нет.

— Все так говорят. Потом поют.

Вера посмотрела на дверь. На ней был приколот листок, напечатанный крупным шрифтом: «Хор „Тихологские голоса“. Репетиции: пятница 19:00–21:00. Не опаздывать! Чай после второго отделения». Ниже от руки, другой ручкой: «Ключ от рояля — у С. Н.».

Рояль стоял на сцене, чёрный, с поцарапанной крышкой. Светлана Николаевна заметила её взгляд, поднялась на сцену, откинула крышку и взяла аккорд. Звук вышел пыльный, чуть расстроенный, но сильный: зал ответил ему тихим эхом из-под потолка.

— Настройщик был в мае, — сказала она. — Ему бы ещё раз. Но он из Вологды, ему билет дороже настройки. Ничего, у нас голоса громче рояля.

Дверь хлопнула, и вошла Лидия Викторовна — в тёмно-зелёном дождевике, с капюшоном, откинутым на плечи, с пакетом в руке. Дождевик был длинный, ниже колен, старого покроя, на воротнике — крупная металлическая пуговица, тусклая, с выдавленным узором; под ней — петля из толстой нитки. Остальные застёжки были обычные, кнопками.

— Света, сахар, — сказала Лидия Викторовна, ставя пакет на сцену. — И печенье. Не говори, что я не принесла. — Она увидела Веру. — О, вы уже здесь. Ну всё, теперь не отпустит.

— Не отпущу, — подтвердила Светлана Николаевна. — Лида, ты к семи?

— К семи. — Лидия Викторовна посмотрела на часы — маленькие, на тонком браслете. — Мне ещё Галину Петровну с её мусором закрыть и район по почте. К семи буду. Ну, может, в пять минут восьмого.

— Ты всегда в пять минут восьмого.

— Я всегда в семь. Это у тебя часы спешат.

Они засмеялись обе — по-соседски, как смеются люди, которые сорок лет живут на одной улице. Лидия Викторовна кивнула Вере и вышла, на ходу набрасывая капюшон.

Светлана Николаевна посмотрела ей вслед.

— Если бы не она, — сказала она, — у нас бы клуб в двенадцатом году закрыли. Отопление ей пришлось из своего… ну, неважно. — Она повернулась к Вере. — Вы надолго к нам?

— До конца месяца.

— Тогда вот что. — Светлана Николаевна понизила голос, хотя подростки были в другом конце зала. — У меня дома коробки. Фотографии предприятия. Я их собираю лет двадцать — люди отдают, когда родители умирают, а выбросить жалко. Там и ваш отец есть, я точно помню. На канавах, с рейкой. Если хотите — заходите. В воскресенье вечером, часов в восемь, я точно дома.

— Хочу, — сказала Вера и сама удивилась, как быстро это сказала.

* * *

Без десяти шесть она вышла из клуба. Дождь ослаб, но не перестал. На площади зажглись фонари — три, четвёртый мигал. Вера зашла в «Листок» вернуть Сергею долг через Аллу: двести восемьдесят рублей и ещё за батон, раз уж батон тоже был.

Алла оказалась маленькой и быстрой, лет тридцати пяти, в фартуке, с мукой на пальцах — сама пекла, видимо, тут же, за перегородкой, откуда тянуло жаром.

— Мезенцева, да? Сергей говорил. Батон — это от меня, не надо. Двести восемьдесят — давайте, передам, хотя он не возьмёт, он никогда не берёт, я ему потом конфетами отдам. — Она смахнула деньги в ящик, не глядя. — Вам ещё что-нибудь? Хлеб утренний кончился, вечерний будет в семь. Пирожки остались — два с капустой, один с яйцом.

Дверь звякнула колокольчиком. Вошла Лидия Викторовна, всё в том же дождевике, с капюшоном на голове.

— Аллочка, батарейки. Мизинчиковые, для пульта. Четыре.

— Мизинчиковых две. — Алла уже рылась на полке за кассой. — Пальчиковые все у Мезенцевой.

— Всё у Мезенцевой, — сказала Лидия Викторовна и улыбнулась Вере. — Ну, две давайте.

Телефон у неё зазвонил, когда Алла пробивала чек. Лидия Викторовна достала его из кармана дождевика, посмотрела на экран — коротко, на долю секунды, — и ответила:

— Да. — Пауза. — Да, я поняла. — Пауза длиннее. — Нет. Не сейчас. Позже.

Она нажала отбой и опустила телефон экраном к ладони. Потом убрала в карман — не в тот, откуда достала, а во внутренний, под дождевик, — и застегнула кнопку.

— Сколько, Алла?

— Сто двадцать.

Лидия Викторовна заплатила, взяла батарейки, кивнула обеим и вышла, не дождавшись сдачи. Колокольчик над дверью звякнул дважды — на открывание и закрывание.

Алла посмотрела в окно, как она идёт через площадь к администрации.

— Без водителя сегодня, — сказала она. — Вовка-то на больничном, со спиной. Она сама на «Ниве» ездит. Я ей говорю: Лидия Викторовна, вы бы хоть зимнюю резину. А она: Алла, я тридцать лет по этим дорогам езжу, мне резина — не главное. — Алла вздохнула и отсчитала Вере сдачу, которой не было, потом спохватилась и засмеялась. — Это я ей хотела. Ну, отдам завтра.

Вошёл мальчик лет девяти, мокрый, в куртке нараспашку, с пакетом из-под чипсов вместо шапки на голове.

— Мам, я к Димке.

— К Димке — через площадь и сразу назад. К каналам не бегай. — Алла погрозила ему пальцем, перепачканным мукой. — Там не та сторона воды.

— Знаю, — сказал мальчик тоном человека, которому это говорят каждый день, и ушёл.

— Что значит — не та сторона? — спросила Вера.

Алла пожала плечами.

— Да так говорят. Бабушка моя говорила. Это значит — не ходи, где ничего хорошего. Ну и там правда опасно: берега гнилые, в прошлом году собака утонула. А что, у вас в Череповце так не говорят?

— Нет.

— Ну, у вас там и воды другие. — Алла завернула ей пирожок с яйцом в бумагу, не спрашивая. — Это вам. На ужин. Вы ж одна в доме. Сергей сказал, у вас сахару шесть лет не было, я и подумала — значит, и ужина.

Вера вышла на крыльцо. Пирожок был горячий через бумагу. На площади, у здания администрации, под мигающим фонарём, стояла белая «Нива» с синей полосой на двери и решётчатым багажником на крыше, одна стойка которого была прикручена проволокой. Окно в кабинете главы горело.

Вера пошла домой по доскам через траншею. Она думала о графе «предварительное заключение специалиста», о том, что в понедельник придётся либо её заполнить, либо объяснить, почему нет, и что во втором случае Лидия Викторовна, наверное, не рассердится, а просто посмотрит, наклонив голову, и это будет хуже. Думала о фотографиях: вода в сорока сантиметрах от котла. О том, что Николай сказал «с тем, кто может поставить подпись», а подпись, которая могла остановить работы, в посёлке была, в общем-то, одна.

Это было логично. Это не значило ничего, кроме того, что в посёлке маленькая администрация.

Дома она растопила печь, съела пирожок стоя и разложила на столе снимки альбома, которые сделала утром. Прямоугольник с надписью «Л-7» на экране телефона был маленький и чуть смазанный. Вера увеличила его двумя пальцами, и он стал большим и совсем смазанным.

Ходики показывали четверть восьмого. Где-то в клубе, наверное, уже пели.

Она не выдержала дома. В половине восьмого надела куртку и вышла — просто пройтись. По доскам через траншею, мимо школы, по Школьной — к клубу, в обход площади.

С угла Школьной площадь была видна издалека — тёмная, мокрая, фонари, три, четвёртый мигал. Крыльцо администрации было пустое: белой «Нивы» у него не было, окно кабинета главы не горело. Вера отметила это мимоходом — уехала куда-то или поставила машину у клуба, раз на хор, — и пошла дальше.

У клуба горели окна. Через двойные рамы доносилось пение — глухо, неразборчиво, но мелодию можно было узнать: что-то медленное, протяжное, про реку. Женские голоса. Один мужской — низкий, чуть отстающий.

Вера постояла у крыльца. Не вошла. Ей не хотелось петь, и не хотелось сидеть в зале, и не хотелось отвечать на вопросы Светланы Николаевны про отца и про выставку. Ей хотелось — она сама не знала чего. Стоять тут, в темноте, и слушать, как люди, которых она не знала, поют песню, которую она не знала, в посёлке, который она когда-то знала наизусть.

Пение оборвалось. Голос Светланы Николаевны — неразборчиво, строго. Пауза. Потом — снова, с начала.

Вера пошла обратно.

У школьного крыльца, под лампочкой над дверью спортзала, стоял мальчик — Аллин, тот, что в магазине, — и смотрел в телефон. Увидел её, сунул телефон в карман.

— Мама велела — к восьми домой, — сказал он, как оправдываясь.

— Сейчас без двадцати.

— Я знаю. — Он помолчал. — Вы — гидролог?

— Да.

— А правда, что у нижней воды голоса?

Вера посмотрела на него. Девять лет, мокрая куртка, пакет из-под чипсов вместо шапки.

— Не знаю, — сказала она. — Я там не была.

— А пойдёте?

— Пойду. По работе. Днём.

— Днём — ничего не слышно, — сказал мальчик уверенно. — Только вечером. Мне Глеб говорил. Он большой, он знает.

— Тогда — днём, — сказала Вера.

Мальчик подумал. Кивнул — как будто она сказала что-то разумное.

— Мама говорит — не та сторона воды, — сказал он. — Это значит — не ходи. А я всё равно хочу.

— Подрастёшь — сходишь. С кем-нибудь. Не один.

— Ладно, — сказал мальчик и побежал по Школьной к площади, к «Листку», где в окнах ещё горел свет.

Вера пошла домой.

Глава 4. Нижний водосброс

Она проснулась в пять, до будильника, и сначала не поняла, где находится. Потом поняла — по ходикам — и полежала ещё минуту, глядя в темноту, где был потолок.

Решение пришло само, ещё ночью, между двумя пробуждениями, и утром ей оставалось только его исполнить. Обследование было назначено на воскресенье. Но до воскресенья был целый день, а Николай сказал «шестое — поздно», и это засело, как заноза под ногтем: не больно, но всё время чувствуешь. Она не собиралась ничего мерить. Она собиралась пройти маршрут. Посмотреть, где настил, где дорога, сколько идти, где ставить прибор. Это называлось рекогносцировка, и это было разумно — так она и сказала себе, натягивая под куртку отцовский свитер, найденный вечером в шкафу.

Свитер пах нафталином и немного — им. Она не стала его снимать.

В шесть двадцать она вышла из дома. Было ещё темно, дождь перестал ночью, и всё вокруг было пропитано водой до последнего волокна: забор, трава, воздух. Вдоль Заречной горели два окна. На площади было пусто, фонари уже погасли, а свет ещё не пришёл. Вера пошла на север, по дороге мимо школы, мимо последних домов, мимо гаражей, где в одном уже горел свет и кто-то стучал по железу.

Дорога до завода заняла двадцать пять минут, ровно столько, сколько она помнила. Кирпичные корпуса проступили из серого, как проступают на фотобумаге в проявителе: сначала тёмные проёмы окон, потом сами стены. От завода до ангара — ещё десять. Гравий хрустел, потом перестал хрустеть, потому что стал мокрым песком. Светало. Над канавами справа лежал туман — невысокий, по колено, плотный, как вата.

У ангара стояла машина.

Вера увидела её издалека и сначала не узнала. Потом узнала. Бежевая «девятка», бампер в брызгах грязи, вмятина на заднем крыле. Машина стояла на бетонной площадке у ворот ангара, носом к дороге, и на лобовом стекле лежала мокрая жёлтая берёзовая листва — много, ровным слоем, как бывает, если машина простояла всю ночь под деревом.

Вера остановилась. Подошла ближе. Через стекло было видно приборную панель: на ней лежали очки в тонкой металлической оправе, дужками вверх.

Ворота ангара были закрыты. Сбоку, в калитке, горела лампочка. Где-то внутри работало радио — тихо, неразборчиво, утренние новости.

Она обошла машину. Двери заперты. На заднем сиденье — папка, не серая, а синяя, пластиковая, и свёрнутый плащ. Ничего особенного. Человек оставил машину у ангара и пошёл пешком. Куда отсюда ходят пешком? Только по настилу, к северным канавам. Человек пошёл к северным канавам вчера вечером — листва на стекле лежала толсто — и не вернулся к машине.

Или вернулся, и его кто-то увёз. Или он ушёл к кому-то ночевать. Или…

С настила, со стороны канав, послышались шаги — быстрые, тяжёлые, не шаги, а почти бег. Из тумана вышел мужчина в рабочей куртке со светоотражающей полосой, лет пятидесяти, сухой, жилистый, с непокрытой головой. Он дышал ртом. В руке у него был телефон, и он, не замечая Веры, поднял его над головой, повернул экраном к себе, выругался, сделал ещё десять шагов к ангару и снова поднял.

Потом увидел Веру и остановился так резко, что поскользнулся на мокром бетоне.

— Вы кто?

— Мезенцева. Гидролог. Я к К-4…

— Не надо к К-4. — Он снова посмотрел на экран. Там, видимо, появилась связь, потому что он нажал кнопку и прижал телефон к уху. — Серёга. Серёга, это Гафуров. Да. Я у ангара. Слушай. У нижней решётки человек. В воде. — Пауза. — Нет. Нет, Серёга, не шевелится. Серая куртка. — Пауза. — Не трогал. Не трогал, говорю. Я до решётки не дошёл, с мостика видно. — Пауза длинная. Мужчина посмотрел на «девятку», потом на Веру, потом снова на «девятку». — Похоже, что он. Машина его тут. Да. Жду.

Он опустил телефон. Руки у него были сухие, в мелких ссадинах, и пальцы чуть дрожали — не от страха, подумала Вера, а от того, что он, видимо, бежал всю дорогу от затвора, а это двадцать минут по настилу.

— Марат Рашидович? — спросила она.

— Ну.

— Это Николай Викторович? Рябинин?

Марат посмотрел на неё так, будто она спросила что-то неприличное.

— Серёга сейчас будет, — сказал он. — Пять минут. Не ходите туда.

— Я не пойду.

— Вот и не ходите. — Он отвернулся, открыл калитку ангара, вошёл внутрь и выключил радио. Стало очень тихо. Вера слышала, как где-то в тумане капает с берёзы на берёзу — одна капля, через секунду другая.

Сергей приехал через одиннадцать минут на служебном «уазике», тёмно-зелёном, с мигалкой, которую он не включил. Вышел, хлопнул дверью, посмотрел на Веру — коротко, не удивившись, только чуть сдвинув брови, — и пошёл к Марату.

Они говорили у ворот, вполголоса. Вера не слушала. Она стояла у «девятки» и смотрела на очки на приборной панели. Николай вчера искал их на крыльце библиотеки. Нашёл. Надел. Уехал. А потом снял и оставил здесь. Зачем человеку, который плохо видит, оставлять очки в машине, если он идёт куда-то в темноте?

Может быть, было ещё светло. Может быть, он думал, что вернётся быстро. Может быть, они запотели, и он снял их, чтобы протереть, и забыл. Может быть.

— Вера.

Сергей стоял рядом.

— Я поеду туда, — сказал он. — С Маратом. Ты здесь.

— Я с вами.

— Нет.

— Сергей, я инженер, я знаю этот затвор…

— Ты этот затвор в двенадцать лет видела издалека, — сказал он. — Отец тебя туда не брал. Сама говорила.

Она не говорила ему этого. Она это думала вчера, над схемой. Или говорила? Или он просто знал — посёлок полтора километра в длину.

— Я не подойду, — сказала она. — Я встану, где скажешь. Но я хочу видеть, как стоит затвор и где решётка, до того, как туда придут люди и всё затопчут. Это может быть важно. Для вас важно, не для меня.

Сергей поправил часы.

— Встанешь, где скажу, — повторил он. — И ни шагу.

* * *

По дороге на «уазике» было пять минут, хотя дорога была такая, что Вера держалась обеими руками за ручку над дверью, а Марат на заднем сиденье — за спинку её кресла. Грунтовка за ангаром шла вдоль магистрального канала, мимо поворота к старым картам, и в одном месте колея была такая глубокая, что вода, расплёскиваясь, ударила в боковое стекло. Сергей вёл молча, сжав челюсть.

Потом туман разошёлся, и Вера увидела затвор.

Он был меньше, чем она помнила, — или она была больше. Низкая бетонная головка, тёмная от воды, на ней — ржавое штурвальное колесо, большое, со спицами, похожее на колесо от телеги. Над каналом — сервисный мостик: две металлические балки, рифлёный настил, поручень с одной стороны. Под мостиком, метрах в полутора, — вода, чёрная, совсем неподвижная у затвора и чуть быстрее ниже, там, где канал сужался в бетонную горловину водосброса. А в конце горловины, метрах в тридцати пяти, — решётка. Ржавые прутья, частые, перекрывающие русло от берега до берега, чтобы мусор не уходил в нижние канавы.

У решётки, лицом вниз, в воде лежал человек.

Вера видела только серое — спину в серой куртке, вздувшуюся пузырём, и тёмное — голову, наполовину в воде. Течение прижимало его к прутьям, и он чуть покачивался, так, как покачивается всё, что держит вода, — бревно, лодка, пустая бутылка.

Сергей вышел из машины и встал так, чтобы заслонить ей обзор. Это не помогло, но она оценила.

— Здесь, — сказал он и показал на начало мостика, на бетон у штурвала. — Отсюда — никуда.

— Хорошо.

— Марат, со мной.

Они пошли вдоль канала по узкой тропинке, к решётке. Вера осталась у затвора. Она стояла и смотрела не на решётку — на мостик.

Рифлёный металл был мокрый и блестел. Поручень — круглая труба, крашенная когда-то в жёлтый, теперь облупившаяся до рыжего — шёл только по одной стороне, по той, что ближе к ней. По другой стороне поручня не было: там проходила направляющая затвора — вертикальная стальная полоса, по которой ходил щит. Направляющая выступала над настилом сантиметров на сорок, и её верхний край был не скруглённый, а рубленый, с заусенцами, рыжий от ржавчины. Вера подумала, что такой край надо закрывать кожухом, — она бы написала это в замечаниях, если бы обследовала затвор в обычный день. Это было первое, что она бы написала.

Она достала полевую тетрадь, ручку — и не стала писать. Не сейчас.

Под мостиком, в воде, что-то стукнуло.

Глухо, коротко, как стучат костяшками в дверь. Металл о металл или металл о дерево — где-то внизу, под настилом, у основания щита. Вера замерла и прислушалась. Звук не повторился. Вода стояла у затвора гладко, без ряби. Ниже по течению Сергей и Марат стояли на берегу у решётки и говорили что-то друг другу, отсюда не разобрать.

Потом стукнуло снова — один раз, тише.

Вера наклонилась, не сходя с места, и посмотрела вниз, под мостик. Тёмная вода, бетонная стенка с зелёными водорослями, ржавые потёки. Ничего. Может, плавающая доска бьётся о щит. Может, затвор неплотно сидит и подрагивает от напора. Может, в трубе под дамбой что-то сместилось. Сооружения стучат. Старые сооружения стучат часто — это она знала по пятнадцати годам работы, и все пятнадцать лет это ничего не значило.

Она выпрямилась. Звук больше не повторялся. Где-то над картами крикнула птица — резко, как ржавая петля.

* * *

Следователь приехала в девять тридцать — на «газели» с районными номерами, вместе с экспертом-криминалистом, мужчиной в синем комбинезоне и с чемоданом, и ещё двумя людьми, которых Вера не разглядела. Следователь вышла первая: невысокая, в пуховике до колен, в резиновых сапогах, с планшетом под мышкой. Очки в тёмной оправе. Она огляделась, коротко поговорила с Сергеем, отдала распоряжения — негромко, почти не повышая голоса, — и люди начали делать то, что, видимо, делали много раз: натягивать ленту, ставить номерки, фотографировать.

Потом следователь подошла к Вере.

— Мишина, следственный отдел, — сказала она. — Ирина Сергеевна. Вы — Мезенцева? Сергей Андреевич сказал, вы гидролог.

— Да.

— Вы здесь с какого времени?

— С половины восьмого. У ангара — с семи ноль пяти.

— Вы трогали что-нибудь? Мостик, затвор, машину у ангара?

— Нет. Машину обошла, смотрела через стекло.

Ирина Сергеевна записала это в планшет — стилусом, мелко, быстро. Потом сняла очки, медленно, и посмотрела на Веру без них — глаза у неё оказались светлые и уставшие.

— Что вы здесь делали в семь утра в субботу?

— Шла смотреть маршрут. У меня договор с администрацией на обследование сети. В воскресенье выезд, я хотела заранее посмотреть дорогу.

— Вы знали погибшего?

Вера помолчала. Слово «погибший» прозвучало здесь впервые, и оно почему-то было хуже, чем то, что лежало у решётки.

— Вчера познакомилась. В библиотеке. Он показывал мне старые схемы.

— Какие схемы?

— Этого участка. Северной сети. Затвор К-4 и что за ним.

Ирина Сергеевна снова надела очки.

— Хорошо. Мы с вами поговорим отдельно, позже, я вас вызову. — Она обернулась на мостик. — А сейчас — объясните мне, пожалуйста, как устроена эта штука. Своими словами. Где тут можно стоять, где нельзя, откуда можно упасть и куда.

Вера объяснила. Мостик — для обслуживания: подойти к штурвалу, поднять или опустить щит. Ширина настила — около семидесяти сантиметров. Высота над водой — она прикинула по водомерной риске на бетонной стенке и по своему росту — около метра шестидесяти при нынешнем уровне. Поручень — только с одной стороны. С другой — направляющая щита, вот эта полоса, с острым верхним краем, и между направляющей и краем настила зазор сантиметров двадцать, в который можно оступиться. Течение у затвора слабое, ниже, в горловине, — сильнее; всё, что упадёт в воду у мостика, течение отнесёт вниз, к решётке, и решётка задержит.

— За какое время? — спросила Ирина Сергеевна.

— Не знаю. Минуты. Зависит от уровня и от того, открыт ли щит. Сейчас он закрыт, вода идёт через перелив и через неплотности. — Вера показала, где по бетону стекает тонкий слой. — Если хотите точно — я могу замерить скорость. Но не сегодня. Сегодня здесь ваши люди.

— Не сегодня, — согласилась Ирина Сергеевна. — Что за щитом, выше? Куда идёт канал?

— На северо-запад. К старой площадке.

— Какой площадке?

Вера достала из сумки сложенную схему — ту, проектную, — развернула и показала, держа так, чтобы не задеть ничего вокруг.

— Вот затвор. Вот канал. По этой схеме он через сто метров кончается, дальше — «естественное понижение рельефа». По схеме семьдесят четвёртого года там была техническая площадка. Л-7. Её нет ни на одной современной карте.

— Сколько отсюда?

— Сто восемьдесят метров по каналу.

Ирина Сергеевна посмотрела на схему, потом на канал — туда, где за затвором, на северо-запад, стояли молодые берёзы, густо, серой стеной, с остатками жёлтых листьев наверху. Канал уходил под них и терялся.

— И погибший вам вчера показывал именно это, — сказала она.

— Да.

Ирина Сергеевна ничего не ответила. Записала что-то в планшет. Потом сказала:

— Спасибо. Отойдите, пожалуйста, вон туда, к машине. И ничего не записывайте пока. Мне потом нужно будет знать, что вы видели, а не что вы подумали, когда записывали.

Вера отошла к «уазику». Стояла у капота и смотрела, как эксперт в синем комбинезоне ползает на коленях по мостику с фонарём, хотя было уже светло. Она думала о том, что сказала вслух: «Её нет ни на одной современной карте». На схеме место, где кончался канал, было в ста метрах. Но пустое место — то, которое нельзя было назвать, — начиналось не там. Оно начиналось здесь, у этого мостика. Дальше этого мостика современная карта вела в никуда. И человек, который вчера хотел, чтобы это пустое место назвали, лежал на самой его границе, лицом в воде.

Это было совпадение. Скорее всего. Человек занимался этим участком, пришёл на этот участок, на этом участке поскользнулся. Так бывает.

Вера поймала себя на том, что повторяет это «так бывает» уже второй раз за два дня, и оба раза — про одно и то же место.

* * *

В двенадцать с небольшим тело увезли. Ленту натянули у ангара — поперёк дороги, от столба до кустов, и у ленты поставили сержанта из Бережска, молодого, в мокрой форме, который всё время сморкался. Вера сидела на бетонном блоке у ворот ангара. Марат ушёл внутрь и не выходил. Сергей ходил между лентой, «газелью» и машиной Николая, которую эксперт теперь фотографировал со всех сторон.

Со стороны посёлка приехала старая «Лада» и остановилась у ленты. Из неё вышла женщина в тёмном плаще, с непокрытой головой и мокрыми волосами, и пошла к ленте быстро, не обходя луж. Водитель — пожилой мужчина — вышел следом и остановился у машины, не решаясь идти дальше.

Татьяна Рябинина дошла до ленты и остановилась. Сержант что-то ей сказал. Она не ответила. Она смотрела мимо него — на «девятку».

Сергей увидел её и пошёл к ленте. Вера встала с блока и, сама не зная зачем, пошла тоже — и остановилась в трёх шагах, сбоку.

— Татьяна Алексеевна, — сказал Сергей.

— Он не пришёл, — сказала Татьяна. Голос у неё был ровный, слишком ровный. — Вечером. Он сказал — встреча с подрядчиком, с Беловым. Они иногда до ночи сидят, а потом он у брата в Бережске ночует, чтобы мне не мешать. А у брата в доме телефон не ловит. Я утром звонила — не ловит. Я думала — не ловит. — Она перевела взгляд с машины на Сергея. — Это его машина.

— Его, — сказал Сергей.

— Где он?

Сергей помолчал. Поправил часы.

— Татьяна Алексеевна. Я вам скажу, что видел. Сегодня утром у нижней решётки, у четвёртого затвора, нашли мужчину. Серая куртка, под ней пиджак коричневый, рабочий, с кожаными заплатами на локтях. Брюки тёмные, ботинки на шнуровке, рыжие. Часы на левой руке, на кожаном ремешке. Без очков. Очки — в машине, на панели.

Татьяна слушала. На слове «заплаты» у неё дрогнул подбородок. На слове «очки» она закрыла глаза.

— Он без них ничего не видит, — сказала она. — В темноте — вообще ничего. Он их всегда… — Она не закончила.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, — и не сказала. Губы шевельнулись, но звука не было. Она стояла, держась одной рукой за ленту, и лента натянулась и задрожала. Пожилой мужчина у «Лады» сделал шаг к ней, потом ещё один. Сергей поднял ленту, пропустил Татьяну под ней и взял её под локоть — не крепко, просто чтобы рука была рядом.

Вера стояла в трёх шагах. У неё в голове был вопрос — один, очень простой: «С кем он вчера собирался разговаривать?» Николай сказал: «Сегодня вечером поговорю с тем, кто может поставить подпись». Татьяна сказала: «Он сказал — встреча с подрядчиком». Это могло быть одно и то же. Могло быть разное. Это было важно — Вера чувствовала это кожей, как чувствуют сквозняк, — и Татьяна стояла в трёх шагах, и можно было просто спросить.

Она сделала шаг.

Сергей посмотрел на неё. Не сказал ничего — только посмотрел, коротко и прямо, через плечо Татьяны, и чуть качнул головой. Один раз.

Вера остановилась.

Татьяна так ничего и не сказала. Сергей отвёл её к «газели», где на подножке сидела Ирина Сергеевна с планшетом, и та встала, уступая место, и сказала что-то тихо — Вера не слышала. Татьяна села. Пожилой мужчина остался стоять у ленты, сняв кепку, держа её в руках.

Вера вернулась к бетонному блоку и села.

Она позавчера приехала обследовать канавы. Канавы — это уклоны, отметки, расход, состояние откосов. Затвор — это щит, направляющая, штурвал, уплотнения. Она умела это и любила это, потому что в этом было то, чего не было в людях: если ты правильно поставил прибор и правильно взял отсчёт, ответ был один, и он не зависел от того, кто спрашивает.

Теперь у затвора лежал человек, а его жена не могла говорить, и вопрос, который Вера хотела задать, был не про уклоны. И она понимала — сидя на холодном бетоне, в отцовском свитере, под мокрыми берёзами, — что отделить одно от другого уже не получится. Что всё, что она намерит на этом затворе, теперь будет мерить не только затвор.

Из ангара вышел Марат. Посмотрел на неё, на ленту, на «девятку». Подошёл и сел на соседний блок, через метр. Достал сигареты, предложил ей. Она покачала головой. Он закурил сам.

— Вчера в пять я тут был, — сказал он, глядя на дорогу. — Насос смотрел. Его машины не было.

— А потом?

— А потом мы с мужиками с семи до девятого часа в ангаре ковырялись. С насосом. Радио орало. — Он затянулся. — Я его машину не видел. Темно было. Я не смотрел.

Он сказал это не ей. Он сказал это так, как говорят себе, когда уже знают, что этот вопрос будут задавать ещё много раз.

Глава 5. Погрешность

Порез она заметила только в посёлке, когда стала расстёгивать куртку у калитки и увидела, что манжета свитера на левой руке тёмная и тяжёлая. Тогда вспомнила: у ангара, когда «газель» разворачивалась и все отошли к обочине, она отступила к воротам и схватилась за створку, чтобы не съехать в канаву. Створка была стянута проволокой — старой, ржавой, с торчащим концом. Конец вошёл в ладонь у основания большого пальца. Тогда она только отдёрнула руку и сунула её в карман. Было не до того.

Теперь ладонь распухла, а края пореза побелели. Вера постояла у калитки, глядя на руку так, как смотрят на чужую вещь, которую надо вернуть владельцу. Потом пошла не домой, а обратно — к площади, где за магазином, в одноэтажном доме с белыми стенами и зелёной крышей, был фельдшерско-акушерский пункт.

ФАП работал по субботам до шести. В коридоре на стене висели детские рисунки — солнце, дом, собака, ещё один дом, у которого из трубы шёл фиолетовый дым. Под рисунками стояла скамейка, на скамейке никого не было. Пахло спиртом, полынью и тёплым воздухом от масляного обогревателя, который стоял в углу и тикал, остывая и нагреваясь.

Дверь кабинета была открыта. Внутри молодая женщина в голубом костюме сидела за столом и писала что-то в толстом журнале. Волосы у неё были собраны на затылке тонкой розовой резинкой — такой, какими перетягивают коробки с одноразовыми перчатками. По переносице и скулам — крупные рыжие веснушки, не по-осеннему яркие.

— Заходите, — сказала она, не поднимая головы. — Если давление — садитесь сразу, если температура — градусник на столе, если зуб — это не ко мне, это в Бережск, но анальгин дам.

— Порез.

Женщина подняла голову. Посмотрела на Веру, на её руку, которую та держала на весу, на мокрую манжету.

— Чем?

— Проволокой. Ржавой.

— Когда?

— Часов в одиннадцать.

— Четыре часа ходили с ржавой проволокой в руке, — сказала женщина. Не упрекнула, а просто констатировала, как констатируют температуру. — Садитесь. Рукав закатайте. Выше. Ещё выше. — Она встала, вымыла руки, натянула перчатки, щёлкнув манжетами. — Калинина. Ольга Кирилловна. Фельдшер. Вы — Мезенцева, гидролог. Не удивляйтесь, у нас тут все всё знают через полчаса. Прививка от столбняка когда была?

— Не помню. Лет пять назад? На объекте делали.

— Лет пять — это хорошо, если правда пять. — Ольга развернула её ладонь к свету, нажала пальцами вокруг пореза. Вера втянула воздух. — Больно — это правильно. Если бы не было больно — было бы хуже. Сейчас будет неприятно.

Было неприятно. Ольга промыла порез, потом ещё раз, потом обработала чем-то, от чего ладонь сначала обожгло, потом заморозило. Работала она быстро, точно, без лишних движений, и всё время говорила — не Вере, а как будто себе, вполголоса, называя то, что делает: «так, промыли… так, края… так, неглубоко, это хорошо…». Вера знала эту манеру. Так она сама проговаривала отсчёты, когда работала одна: чтобы не пропустить.

— Шить не надо, — сказала Ольга. — Повязка, и завтра покажетесь. Если покраснеет, полезет вверх полоса, температура — сразу ко мне, хоть ночью. Я недалеко живу, на Лесной, минут десять бегом. Дом с вывеской «Швейная мастерская» — это мама, а я — над ней, в мансарде.

Она стала бинтовать. Вера смотрела, как ложатся витки — ровно, внахлёст на треть.

— Вы были там, — сказала Ольга. Тоже не вопросом.

— Где?

— У четвёртого. Утром. — Ольга не подняла глаз от бинта. — Сержант из Бережска у меня час назад сидел. Давление сто шестьдесят, всю ночь не спал, его в семь утра подняли. Он мне ничего не рассказывал. Он просто сидел. По тому, как сидел, я поняла, где был.

Вера подумала, что следующий вопрос, который она задаст, Ольге не понравится. И всё-таки задала:

— Вы что-нибудь знаете? Как это могло…

— Нет, — сказала Ольга сразу.

— Я не про Николая Викторовича лично. Я про… вообще. Если человек упал с высоты полутора метров в воду и ударился. Или не ударился. Можно же это как-то…

— Можно, — сказала Ольга. Она закончила бинт, разрезала его вдоль, завязала два конца узлом на тыльной стороне ладони и только тогда посмотрела на Веру. — Можно, если вы — судебно-медицинский эксперт и у вас есть вскрытие, гистология, анализ жидкости в лёгких и ещё неделя. Я — фельдшер. У меня есть бинт и анальгин.

— Я просто…

— Я знаю, что вы просто. — Ольга стянула перчатки, бросила их в ведро с жёлтым пакетом. — Все сегодня просто. Тётя Галя заходила за таблетками — просто спросила, правда ли, что у него голова разбита. Дядя Женя заходил — просто спросил, правда ли, что он пьяный был. А я не видела. И даже если бы видела — не сказала бы. Это не моё. — Она села за стол. — Вот что я вам скажу как человек, который девятый год вытаскивает людей из канав. В основном живых. Мокрое тело врёт. Вода смывает, раздувает, двигает. Синяк, которому два часа, и синяк, которому два дня, в воде выглядят одинаково. Ссадина от решётки и ссадина от того, обо что он ударился до воды, — одинаково. Человек, который захлебнулся, и человек, который умер раньше, чем захлебнулся, — снаружи часто одинаково. Поэтому никто ничего не знает, пока не напишут экспертизу. А все, кто знает раньше, — сочиняют.

Она сказала это не сердито, а устало и немного насмешливо, и Вера впервые за этот день почувствовала облегчение — как бывает, когда кто-то рядом говорит ровно то, что ты сама думаешь, но боялась сказать вслух.

— Спасибо, — сказала она.

— Сто двадцать рублей за бинт, — сказала Ольга. — Шучу. Бесплатно, это по полису. Завтра в десять приходите, перевяжу. И перестаньте хвататься за ржавое.

Уже в дверях Вера оглянулась. Ольга сидела над журналом, держа ручку над строкой и ничего не записывая, и смотрела в окно, на площадь, где под фонарём стояли трое мужчин и о чём-то говорили, сдвинув головы.

* * *

В администрации, хотя была суббота, горел свет во всех окнах.

У крыльца стояли люди — человек восемь, не толпа, а так, кучками. Курили. Двое мужчин в рабочих куртках — тех, что позавчера курили у магазина. Пожилая женщина с хозяйственной сумкой. Молодой парень в капюшоне, который всё время смотрел в телефон. Ещё кто-то. Разговор при приближении Веры не смолк, но стал тише — так стихает радио, когда кто-то крутит регулятор громкости.

— …экскаватор теперь не выйдет, — говорил один из мужчин. — Оцепили. Пока следствие — никто туда не пустит.

— Значит, деньги назад?

— Значит, назад. Сроки-то до декабря.

— А нас весной опять зальёт, — сказала женщина с сумкой. — Я третий год подвал откачиваю. Мне что, ещё год?

— Тёть Валь, тут человек погиб, — сказал парень, не отрываясь от телефона.

— Я знаю, что погиб. Я его с пятого класса знаю. — Женщина поджала губы. — Я не про то. Я про то, что он бы сам не хотел, чтобы из-за него подвалы.

Вера прошла мимо. В коридоре, где вчера сидела Галина Петровна, теперь стояли ещё люди, и дверь в кабинет главы была открыта. Изнутри слышался голос Лидии Викторовны — ровный, не громкий, но так, что его было слышно до конца коридора.

— …не нужно. Я вас очень прошу, Виктор Палыч. Не нужно этого говорить. Ни в магазине, ни в чате. Никто ничего не знает. Следствие разберётся.

Мужчина, которого назвали Виктором Палычем, вышел из кабинета, красный, мотая головой, и прошёл мимо Веры, не заметив.

Вера заглянула в дверь. Лидия Викторовна стояла у окна, спиной к нему, — в тёмном брючном костюме вместо вчерашнего джемпера, с телефоном в руке. Сергей сидел на стуле для посетителей, сняв фуражку и положив её на колено. Увидев Веру, он кивнул, не вставая.

— Вера Фёдоровна, — сказала Лидия Викторовна. — Заходите. Закройте, пожалуйста, дверь.

Вера закрыла. В кабинете было тепло, на столе стояли три кружки, все с недопитым чаем, — видимо, сюда весь день заходили люди и никто ничего не допивал.

— Что у вас с рукой?

— Порезалась. У ангара.

— У Ольги были? Хорошо. — Лидия Викторовна села за стол, положила телефон экраном вниз. Лицо у неё было серое, усталое, но собранное — так собирают сумку перед дорогой, ничего не забывая. — Я Татьяне Алексеевне звонила. Она у сестры. Я сказала, что похороны — за наш счёт, что машину дадим, что всё, что нужно. Она не может пока говорить. Это понятно.

Она помолчала.

— Николай Викторович был… — Она подбирала слово. — Упрямый. Я с ним двадцать лет ругалась. Он мне в девятнадцатом году всю межевую по школе завернул, потому что там на полметра забор не туда стоял. Полметра! Мы полгода переделывали. — Она чуть улыбнулась, одними губами, и сразу перестала. — Он был хороший специалист.

Вера ничего не сказала. Сергей тоже.

— Теперь вот что, — продолжила Лидия Викторовна другим тоном, деловым. — Вы видели, что у крыльца. Это с обеда. Половина посёлка уже знает, что Николая Викторовича нашли у затвора. Вторая половина знает, что его там убили, или что он пьяный упал, или что его подрядчик столкнул, потому что они из-за денег ругались. Я с трёх часов только и делаю, что объясняю: никто ничего не знает. Сергей Андреевич подтвердит.

— Подтвержу, — сказал Сергей.

— А параллельно, — Лидия Викторовна коснулась пальцами телефона, — у меня район. Район спрашивает, выйдет ли в понедельник техника. Техника не выйдет, потому что К-4 оцеплен. Если техника не выйдет в понедельник — она не выйдет и до конца месяца, потому что потом Белов уходит на другой объект. Если не выйдет до конца месяца — деньги уходят обратно в район. Если деньги уходят обратно — проект откладывается на год. Если проект откладывается на год — весной у нас опять вода в сорока сантиметрах от котла. — Она подняла глаза на Веру. — Вы понимаете, к чему я?

— Не совсем.

— К тому, что я вас прошу — не раздувать. — Она сказала это мягко. — Вы были утром у затвора. Вас видели. Вас будут спрашивать. В магазине, на улице, у колодца. Вы человек со стороны, специалист, вам поверят больше, чем мне. Если вы скажете: «Да, там что-то странное с картами», — завтра весь посёлок будет говорить, что Николая Викторовича убили из-за карт. А послезавтра — что убила администрация. — Она невесело усмехнулась. — Я не преувеличиваю. Вы просто давно здесь не жили.

Вера посмотрела на Сергея. Сергей смотрел на свою фуражку.

— Я говорю только то, что намерила, — сказала Вера. — Я это вчера говорила.

— Вчера вы ещё ничего не намерили.

— И сегодня ничего. Мне нечего говорить.

— Вот и хорошо, — сказала Лидия Викторовна. — Вот и не говорите.

Сергей поднял голову.

— Лидия Викторовна, — сказал он, — я бы сказал по-другому. Не «не говорить», а говорить только то, что проверено. — Он повернулся к Вере. — Проверено вот что. Человек погиб. Тело нашли у решётки водосброса на К-4. Обстоятельства устанавливает следственный отдел. Всё. Остальное — не проверено.

— Я это и имела в виду, — сказала Лидия Викторовна.

— Я знаю, — сказал Сергей. — Я просто сказал словами.

Лидия Викторовна посмотрела на него долгим взглядом, чуть наклонив голову, — потом кивнула, будто соглашаясь с чем-то, чего он не произносил.

— Сергей Андреевич, вы Ирине Сергеевне передайте — администрация окажет любое содействие. Любые документы, ключи, доступ. Всё, что нужно.

— Передам.

На улице, у крыльца, Сергей нагнал её.

— Подожди.

Вера остановилась. Люди у крыльца разошлись, остались только двое мужчин в рабочих куртках, и они смотрели на них с интересом, не скрывая.

— Пройдёмся, — сказал Сергей.

Они пошли через площадь, к школе. Фонари уже горели. Начинался дождь — снова мелкий, частый.

— Мишина назначила экспертизу, — сказал Сергей, глядя перед собой. — Судебно-медицинскую. Тело увезли в Бережск, в морг. Это я тебе как… — он поискал слово, — как человеку, который там был. Не для магазина.

— Не для магазина.

— Предварительно — у него травма головы. Справа, в области виска. Что это от падения, от решётки, от чего-то ещё — пока никто не знает. Вода. Мишина сказала — несчастный случай не исключён. Криминал не исключён. Ничего не исключено. Будет экспертиза — будет видно.

— Сколько ждать?

— Неделю. Может, больше.

Они дошли до школы. На крыльце спортзала под навесом сидели двое подростков и что-то смотрели в одном телефоне. Увидев Сергея в форме, оба сунули руки в карманы.

— Вера, — сказал Сергей. — Она права в одном. Тебя будут спрашивать. Не отвечай.

— Я и не собиралась.

— Ты всегда «не собиралась». — Он чуть усмехнулся. — Потом всё равно отвечала.

Она хотела возразить и не стала. Он был прав, и они оба это знали — с того лета, когда ей было восемнадцать, а ему двадцать три, и она «не собиралась» ничего говорить, а потом сказала, и он уехал в армейскую часть под Мурманском на контракт, и всё, что было дальше, было уже не их.

— Я завтра поеду к К-4, — сказала она. — На обследование.

— Завтра тебя туда не пустят. Мишина продлила оцепление до понедельника.

— Тогда в понедельник.

— В понедельник спроси у неё, — сказал Сергей. — Я тебя туда без неё не повезу.

* * *

Дома она зажгла свет только на кухне. Растопила печь левой рукой, неловко, уронив полено. Сняла отцовский свитер — манжета засохла коркой, — бросила его в таз с холодной водой и смотрела, как от рукава расходится в воде бурое облако.

Потом села за стол и открыла полевую тетрадь.

Это был её способ. Когда всё становилось слишком — она записывала. Не чувства, а то, что можно записать: даты, время, расстояния, кто где стоял. Если разложить на бумаге то, что можно разложить, — останется меньше того, что разложить нельзя.

Она провела линию по линейке через страницу. Слева написала: «Факт». Справа: «Источник».

«04.10, ~10:40–12:00 — Н. Р. показывает лист 14 альбома, Л-7. — Сама.

04.10, 11:50 — Н. Р.: „сегодня вечером поговорю с тем, кто может поставить подпись“. — Сама.

04.10, ~12:00 — Н. Р. уезжает на „девятке“, в очках. — Сама.

05.10, 07:05 — „девятка“ у ангара, листва на стекле (простояла ночь?), очки на панели. — Сама.

05.10, ~07:05 — тело у решётки водосброса К-4. — Со слов М. Г., затем сама с расстояния ~35 м.

Расстояние: мостик К-4 → решётка ~35 м. — Оценка на глаз.

Высота мостика над водой ~1,6 м. — Оценка по риске и росту.

Направляющая щита — острый край, без кожуха. — Сама.

Травма головы справа, висок. — Со слов С. Л. Предварительно.

Т. Р.: Н. Р. говорил ей — встреча с подрядчиком, с Беловым. — Сама слышала, 05.10, ~12:10».

Она подумала и добавила ещё строку, отдельно, ниже черты:

«Звук под мостиком, 2 раза, ~08:00. Стук. Источник не установлен. — Сама. (Не значит ничего.)»

Потом перевернула страницу и начертила схему — не по линейке, от руки: затвор треугольником, мостик чертой, канал вниз до решётки, крестик у решётки. Вверх от затвора — канал на северо-запад, пунктиром, сто восемьдесят метров, и в конце пунктира — квадрат. В квадрате написала: «Л-7». Потом подумала, зачеркнула квадрат и обвела его отдельно, кружком, далеко от крестика. Подписала: «Отдельно. Не смешивать».

Это было правильно. Человек погиб у затвора. Затвор — сооружение, у которого есть острый край и нет кожуха. Это одно. Сто восемьдесят метров выше — площадка, которой нет на картах. Это другое. Между ними нет никакой связи, кроме того, что один и тот же человек интересовался и тем и другим, и одна и та же вода текла мимо обоих.

Она смотрела на схему, и кружок с «Л-7» всё равно оставался на одной странице с крестиком.

Ходики показывали половину девятого. В печи затрещало, полено осело, и в тишине было слышно, как вода стекает с крыши в провисший водосток и дальше, в яму у крыльца, которую Вера в первый вечер измерила палкой.

Она закрыла тетрадь и посмотрела на дверь в чертёжную.

Схемы, на которых Л-7 был, подписывал главный инженер Князев. Схемы, на которых Л-7 уже не было, — кто-то другой. Она не знала кто. Девяносто пятый год. Отец в девяносто пятом работал на предприятии, на этой самой сети, и по полкам с его папками было видно, что он ничего не выбрасывал. «Тихий Лог, сеть, 1974—». С тире после года, без конечной даты. Как будто сеть не кончалась.

Если на какой-то схеме девяносто пятого года стояла подпись, которая превратила площадку в «естественное понижение рельефа», — копия этой схемы, скорее всего, была там, за этой дверью, на этих полках.

И, может быть, подпись тоже была знакомая.

Вера сидела и смотрела на дверь. Ладонь под бинтом пульсировала, тупо и ровно, в такт ходикам. Она думала, что надо просто встать, открыть дверь, найти папку, посмотреть. Это займёт десять минут. Это — работа.

Она не встала.

Это не значит ничего, сказала она себе. Это девяносто пятый год. Тогда всё подписывали все. Отец был инженер-гидролог, он подписывал отчёты о нивелировке, а не решения о сносе. Это разные бумаги. Разные люди.

Она выключила свет на кухне и пошла спать, оставив тетрадь на столе, раскрытой на схеме, где крестик и кружок лежали на одной странице, разделённые сантиметром бумаги.

Глава 6. Чужие бумаги

Татьяна позвонила в половине девятого. Голос у неё был хриплый, но говорила она связно, короткими фразами, как будто читала вслух заранее написанное.

— Это Рябинина. Вы извините, что рано. Номер мне Лидия Викторовна дала. Вы можете прийти? Сегодня. Утром. Он… Николай что-то для вас готовил. Я нашла. Я не понимаю, что это. Мне надо, чтобы кто-то понял.

— Где вы живёте?

— Первомайская, девять. За библиотекой, налево, второй дом. Крыльцо у нас сломано, вы с другой стороны заходите. Со двора.

Вера оделась. Застегнуть куртку перебинтованной рукой не получилось, и она оставила её распахнутой. Свитер отца, выстиранный вечером, висел над печью, ещё сырой. Она надела свою флиску.

Дождь перестал, но небо висело низко, серое и тяжёлое, как мокрая простыня. На Первомайской дома были поновее, чем на Заречной, — семидесятые годы, белый силикатный кирпич, шиферные крыши, палисадники с астрами. Девятый дом стоял вторым от поворота. Крыльцо у него и правда было сломано: средняя ступень провалилась, из дыры торчали гнилые края доски, и поперёк кто-то положил кусок фанеры с надписью маркером: «НЕ НАСТУПАТЬ. Обход со двора».

Вера обошла дом. Во дворе стояли качели — старые, металлические, детские, с одним сиденьем — и велосипед, прислонённый к сараю. Задняя дверь вела прямо на кухню.

Татьяна открыла сразу, как будто стояла за дверью. На ней был тот же тёмный плащ, что вчера у ленты, — она его, кажется, так и не сняла, только расстегнула. Под плащом — домашняя кофта, глаза сухие, с покрасневшими веками.

— Проходите. Не разувайтесь. Я сегодня не мыла.

Кухня была маленькая, тёплая, и вся — в бумагах. Бумаги лежали на столе, на подоконнике, на табуретке, на холодильнике, стопками, папками, отдельными листами. На подоконнике между стопками стояли горшки — фиалки, алоэ, какое-то растение с длинными полосатыми листьями, свисающими до батареи. На холодильнике под магнитами — записки, детским почерком и взрослым: «Папа, не забудь про зубного 14-го!», «Коля, купи хлеба. И молока. И себе мозгов. Т.», рисунок — лошадь, или собака, или что-то среднее, подписанный «Ксюша, 6 лет», и рядом — школьная фотография девочки-подростка с брекетами.

— Это Ксюша, — сказала Татьяна, перехватив её взгляд. — Колина. От первого брака. Она в Вологде, с матерью. Ей шестнадцать уже. Рисунок давний, он не снимает. — Она помолчала. — Не снимал.

— Я соболезную, — сказала Вера. Это вышло неловко и деревянно, как все такие слова, и Татьяна кивнула так же деревянно, принимая.

— Садитесь. Я сейчас.

Из комнаты донёсся звук — кто-то включил телевизор, потом выключил. Татьяна посмотрела на дверь.

— Тимка, — сказала она. — Мой. Четырнадцать. Он со вчерашнего дня молчит. Сидит и включает-выключает. — Она села напротив Веры, положила руки на стол поверх бумаг. — Вот что я нашла.

Она вытащила из-под стопки прозрачный файл. В файле — несколько листов, отпечатанных на принтере, с правкой от руки.

— Это он в среду печатал. На работе. Я его спросила — что, а он сказал — потом. Он всегда говорил «потом». — Она подвинула файл к Вере, но руку с него не убрала. — Тут ваша фамилия. Поэтому я и позвонила.

Вера наклонилась. Первая страница была письмом.

«Главе администрации сельского поселения Тихий Лог Соколовой Л. В.

От кадастрового инженера Рябинина Н. В.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу приостановить проведение работ по расчистке и планировке на участке северной осушительной сети между затвором К-4 и отметкой… (пропуск, от руки: „уточнить у В. М.“) до проведения инженерного обследования в связи с выявленным расхождением между проектной документацией 2023 г. и технической документацией предприятия 1974 г. …»

Дальше шло ещё полстраницы — про лист четырнадцатый альбома, про схему девяносто пятого года, про отсутствие акта о сносе. Всё то, что Николай рассказал ей в подсобке. Сухо, по пунктам. Последний абзац был зачёркнут одной ровной линией по линейке — так, что его можно было прочесть: «…а также в связи с наличием сведений о том, что на указанном участке в период…» — и обрывалось.

Внизу, от руки: «В. М. — привязка, отметка порога. До понедельника!!»

— «В. М.» — это вы, — сказала Татьяна. — Вера Мезенцева. Да?

— Наверное.

— Он вас ждал. Он мне в четверг сказал — приедет гидролог, Мезенцевой дочка, она всё намеряет, и тогда будет не просто бумага. — Татьяна провела ногтем по краю файла, медленно, от угла до угла. — Он говорил «не просто бумага». Он в этом году всё время говорил, что бумаги — это просто бумаги, если под ними нет… чего-то.

Вера перевернула страницу. Второй лист — копия того же письма, другая редакция. Третий — ещё одна, короче. Он переписывал это письмо три раза. И каждый раз — последний абзац был либо зачёркнут, либо обрывался.

— Здесь — «в период», — сказала Вера. — В какой период? О каких сведениях?

— Я не знаю.

Татьяна сказала это быстро, может быть, слишком быстро, и посмотрела на стопку бумаг справа от себя. Потом протянула руку и вытащила из файла, из-под последней копии письма, ещё один лист, — сложенный вдвое, не печатный, а рукописный, — сунула его в карман кофты, не разворачивая.

— Это другое, — сказала она. — Это не про вас.

Вера ничего не сказала. Лист был разлинован, как бланк, с колонками цифр — это было видно даже сложенным, — и сверху стояло что-то вроде «График…». Это было не её дело. Она отвела взгляд — нарочно, чтобы Татьяна видела, что она отвела.

На стене над столом висел календарь — перекидной, настольный, но прикреплённый кнопкой к обоям, чтобы не падал. Под каждым днём — клеточка, и в клеточках — записи мелким почерком, тем же, что «До понедельника!!».

Октябрь. Первое: «Межевание, Огородная 3». Второе: «Л-7 фото (альбом)». Третье: «Белов — смета. В. М. приезж.». Четвёртое — пятница — было заполнено гуще всех: «9:00 библ. — В. М.», ниже — «обед — К-4 замер?» с вопросительным знаком, и ещё ниже, отдельно, обведено два раза: «вечер — Л.В.!»

Седьмое: «8:00 — экскаватор».

Вера смотрела на «Л.В.» и думала, что у неё в голове сейчас щёлкнет — и не щёлкнуло. Вернее, щёлкнуло, но сразу в двух местах. Лидия Викторовна. Это первое, что приходило. Но по клеточкам календаря было видно, что Николай писал сокращениями всё: «В. М.», «Л-7», «библ.», «экск.», «К-4 зам.». А в его заявлении «Л. В.» с точками и пробелом стояло после фамилии — «Соколовой Л. В.» — а на календаре точки стояли без пробела, слитно, как в технических сокращениях: ЛВ, ливневый водосброс, левый водовыпуск, линия водоотведения… На отцовских схемах она видела десятки таких. И если Николай собирался вечером «поговорить с тем, кто может поставить подпись», — это было бы естественно записать полным именем, или должностью, или…

Или «Л.В.!» — с восклицательным знаком.

— Это что? — спросила Вера и показала на календарь. Спросила нейтрально. Так она спрашивала у прораба на объекте, что значит буква на чертеже.

Татьяна посмотрела. Пауза была долгой — дольше, чем нужно, чтобы прочитать две буквы.

— Это он про работу, — сказала она. — У него всё сокращениями. Он мне вчера… в пятницу сказал — вечером встреча с подрядчиком. С Беловым. Это, наверное, что-то по смете. По водоотведению. «ЛВ» — водоотведение, линия. Я не знаю. Я в этом не понимаю.

Вера кивнула.

— Это надо отдать следователю, — сказала она. — Письмо. И календарь. Это может быть важно.

— Я знаю, что надо. — Татьяна прижала ладонь к карману кофты, где лежал сложенный лист. — Я отдам. Я сама отдам. Мне только… мне надо сначала понять, что там. Чтобы не получилось… — Она замолчала.

— Чтобы не получилось — что?

— Чтобы не получилось, что его будут считать… — Татьяна выпрямилась на стуле. — Вы знаете, что про него говорят? Со вчерашнего обеда? Что он требовал с администрации денег. За то, чтобы не поднимать шум с картами. Что он шантажировал Белова. Что он долги кому-то не отдал и его поэтому… — Она перевела дыхание. — Я двадцать лет живу в этом посёлке. Я знаю, как это бывает. Сначала говорят. Потом все уверены. Потом ничего не докажешь, потому что человека нет.

Из комнаты снова донёсся щелчок телевизора. Потом тишина.

— Он не был святой, — сказала Татьяна тише. — Он подписывал… разное. Раньше. Когда деньги были нужны. Я знаю, я не дура. Но в этом году он — другой стал. Он вот это, — она тронула файл с заявлением, — три раза переписывал. Он ночами не спал. И если сейчас я отдам следователю всё как есть, со всеми его бумагами, — она снова тронула карман, — то первое, что они увидят, — не это заявление. Они увидят другое. И всё. И Ксюша, и Тимка будут знать про него только то, что напишут в протоколе.

Вера смотрела на неё и не знала, что сказать. Сказать «отдайте всё» — было правильно и было легко сказать человеку, у которого вчера не умер муж. Сказать «не отдавайте» — было нельзя.

— Письмо — отдайте, — сказала она наконец. — Это про работу. Это то, что он хотел, чтобы видели. А остальное… это вы решайте сами. Но если там что-то, что касается того вечера, — лучше, чтобы следователь узнала от вас, а не от кого-то ещё.

Татьяна посмотрела на неё — долго, без выражения, как смотрят на книгу, которую не уверены, что хотят дочитывать.

— Можно я сфотографирую письмо? — спросила Вера. — Только письмо. Для себя. Там отметка, которую он хотел от меня. Я её сниму на обследовании. Если она будет — это и будет то, что он хотел.

Татьяна подумала. Кивнула.

Вера сфотографировала три редакции заявления — без вспышки, по привычке, — и вернула файл. Календарь она не стала фотографировать. Ей показалось, что если она это сделает, Татьяна больше не позовёт её никогда.

* * *

Перевязку Ольга сделала молча, за пять минут, сказала «заживает, ходите аккуратно» и больше ничего, хотя Вера видела, что на скамейке в коридоре ждут три человека и все трое смотрят на неё с одинаковым интересом.

К двум часам она пошла на завод.

Пошла потому, что больше идти было некуда: К-4 был закрыт до понедельника, у Ирины Сергеевны был выходной или не выходной, но Ирина Сергеевна её не звала, а сидеть дома, под дверью чертёжной, было хуже всего. На заводской площадке, как сказал ей Сергей вчера, стояла техника Белова. На технику можно было посмотреть. Технику можно было описать. Это было по договору.

Заводская площадка встретила её запахом мокрой ржавчины и звуком генератора. Между двумя краснокирпичными корпусами, под металлическим навесом, на бетоне стояли гусеничный экскаватор — оранжевый, с длинной стрелой и узким ковшом для канав, — бульдозер поменьше и самосвал. У самосвала, подняв капот, возились двое рабочих. Третий — в чистой куртке, в резиновых сапогах, высокий, с залысинами — стоял поодаль с планшетом и разговаривал по телефону, отвернувшись к стене.

— …нет, я тебе говорю — не выйдет. Не выйдет в понедельник. Оцепление. — Пауза. — А я откуда знаю, на сколько? Пока следствие. — Пауза длиннее. — Посчитай сам: простой — двенадцать тысяч в день, это только экскаватор. Плюс люди. Плюс солярка уже залита. — Он увидел Веру, сказал в трубку: — Потом перезвоню, — и сунул телефон в карман. — Вы ко мне?

— Мезенцева. Гидролог. По договору с администрацией — обследование северной сети.

— А, вы. — Он подошёл, на ходу вытирая подошвы сапог о бетон — сначала левую, потом правую, потом ещё раз левую, хотя бетон был не грязнее его сапог. — Белов. Аркадий Иванович. Подрядчик. Ну то есть был подрядчик, а теперь — не знаю кто. Простойщик. — Он протянул руку и тут же убрал, заметив бинт. — Ой. Где это вы?

— У ангара. Вчера.

— А. — Он помолчал. — Вы там были. Утром.

— Да.

Белов посмотрел на экскаватор, на рабочих, снова на Веру.

— Плохо, — сказал он. — Очень плохо. Я Колю пятнадцать лет знаю. Мы с ним… ругались, конечно. По смете, по всему. Он въедливый был — страшно. Ему на десять сантиметров не так — он бумагу не подпишет. Но вот так… — Он покачал головой. — Ладно. Вы что-то хотели?

— Посмотреть, куда вы собирались заходить. Маршрут техники. Где будете работать в первую очередь.

— А это пожалуйста. — Белов развернул планшет экраном к ней. На экране — та же проектная схема, что у неё в сумке, только цветная, с нанесёнными поверх стрелками и номерами захваток. — Вот. Заход отсюда, с площадки, по старой заводской дороге — она крепкая, там щебень под торфом. До ангара. От ангара — по грунтовке до К-4, там разворот. Это захватка первая. Расчистка подводящего от К-4 вверх, до… вот сюда, где он кончается. Планировка понижения. Сброс. Потом захватка вторая — магистральный, от К-3 вниз. Потом — третья, отводы к посёлку. Вот эти. — Он ткнул пальцем в линии, которые шли от сети к домам. — Это главное. Если отводы не прочистить — весной вода опять пойдёт к Заречной, на нижние дома. И к школе.

— Почему начинаете с К-4, а не с отводов? Отводы — главное, вы сами говорите.

Белов посмотрел на неё с уважением, как смотрят на человека, который задал правильный вопрос.

— Потому что посчитайте сами. — Он стал загибать пальцы. — Если я сначала прочищу отводы, а сверху, на К-4, у меня всё забито, — вода с северных карт пойдёт по чистым отводам прямо в посёлок. Быстрее, чем сейчас. Нужно сначала открыть верх. Чтобы вода ушла туда, в понижение, на старые карты, как раньше уходила. А потом уже открывать низ. Иначе я своими руками Заречную затоплю. — Он развёл руками. — Это не я придумал. Это в проекте. Это правильно.

Вера посмотрела на схему. Это было правильно. Это было именно то, что она сама написала бы в заключении: сначала верхний сброс, потом нижние отводы. Иначе — подпор.

— А если работы на К-4 остановят? — спросила она. — Надолго?

— Тогда я перейду на другой объект, — сказал Белов просто. — У меня шесть человек. Им зарплату платить. Техника в лизинге — платёж каждый месяц, хоть она работает, хоть стоит. Я тут не могу стоять до весны. А без меня тут никто ничего не сделает. Другого подрядчика район искать будет полгода, по закупке. А весной — вода.

Он сказал это без злости, без нажима — так, как говорят о погоде, которую не выбирают.

— И что, по-вашему, лучше?

— По-моему, лучше, чтобы следователь быстро закончил, — сказал Белов. — И чтобы мы зашли. Колю этим не вернёшь. А дома у людей стоят.

Один из рабочих у самосвала окликнул его. Белов кивнул Вере и пошёл к машине, снова вытирая сапоги о бетон — на этот раз вообще без причины.

Вера осталась под навесом. Генератор гудел. На стреле экскаватора сидела ворона и смотрела вниз, на людей, склонив голову набок.

Она думала о том, что вчера, у затвора, всё казалось простым: есть площадка, которую вычеркнули с карт, и есть человек, который хотел её вернуть, и он погиб. Сегодня всё было не так просто. Есть площадка. Есть проект, который действительно спасает дома от воды. Есть подрядчик, у которого шесть человек и лизинг. Есть администрация, у которой школа и котельная. И есть человек, который хотел остановить работы на участке, где этот проект начинался, — и если бы он их остановил, то весной, может быть, залило бы Заречную. Её Заречную, нижние дома, от двадцатого до двадцать шестого.

Добро и зло не делились здесь на правую и левую стороны канала. Вода текла и туда, и туда.

* * *

Сергей пришёл в шесть двадцать, без звонка. Она открыла, и он, не заходя, остался на крыльце, под лампочкой.

— Ты была на заводе, — сказал он.

— Была.

— С Беловым говорила.

— Говорила. Про маршрут техники. Это по договору.

— Утром была у Рябининой.

Вера помолчала.

— Тебе кто сказал?

— Посёлок, — сказал Сергей. — Полтора километра.

Она отступила, пропуская его. Он вошёл, снял фуражку, остался стоять в сенях.

— Вера. Я тебя прошу. Мишина в понедельник будет опрашивать всех. Рябинину, Белова, Марата, тебя. Если сейчас все будут знать, что гидролог из Череповца ходит по домам и задаёт вопросы, — люди начнут говорить ей не то, что видели, а то, что услышали от тебя. Или от тех, кто слышал от тебя. Ты понимаешь?

— Я не задавала вопросов про смерть. Рябинина позвала меня сама. Белов показывал схему.

— Я знаю. Я не говорю, что ты что-то сделала. Я говорю — не мешай. Ни следствию, ни осмотрам. Не ходи к К-4 без разрешения. Не спрашивай людей про пятничный вечер. Мерь свои отметки. Это твоё. Остальное — не твоё.

Он сказал «остальное — не твоё» почти так же, как Николай в пятницу сказал «остальное — моё», и Вера подумала, что в этом посёлке все очень хорошо знают, что чьё.

— Хорошо, — сказала она. — Только отметки. Только технические замеры. Обещаю.

— Обещаешь?

— Сергей. Я инженер. Я не следователь. Мне не нужно никого ловить. Мне нужно, чтобы цифры в заключении были правильные.

Он кивнул, но не ушёл.

— Ещё одно, — сказала Вера. — Это ты передай Мишиной. Сам или как хочешь. У Рябининой есть заявление, которое Николай готовил. На имя главы администрации. Три редакции. Просьба приостановить работы на К-4 до обследования. Там моё имя — он хотел, чтобы я сняла отметку порога, до понедельника. Она сказала, что сама отдаст. Но я хочу, чтобы Мишина знала, что оно есть. На случай если…

— Если не отдаст.

— На случай если что-то потеряется.

Сергей посмотрел на неё внимательно.

— Ты видела это заявление.

— Видела. Сфотографировала. С разрешения. Только заявление.

— Что ещё видела?

Вера подумала о календаре. О «Л.В.!» с восклицательным знаком. О сложенном листе, который Татьяна сунула в карман.

— Бумаги, — сказала она. — У них вся кухня в бумагах. Я смотрела только то, что мне показали.

Это была правда. Почти вся.

Сергей кивнул ещё раз, надел фуражку.

— Передам, — сказал он. — Завтра. — Он помедлил у двери. — И ещё. В понедельник, если Мишина разрешит, я тебя на К-4 отвезу. С Маратом. Только так.

— Только так.

Он ушёл. Вера постояла в сенях, слушая, как он закрывает за собой ворота.

Потом вернулась на кухню, открыла полевую тетрадь и записала: «06.10. Р-ва: заявление Н. Р. на имя главы, 3 ред., просьба приостановить работы К-4–?. „Уточнить у В. М.“ — отметка порога. Последний абзац зачёркнут: „…наличием сведений о том, что на указанном участке в период…“ — обрыв».

Она остановилась. Ручка висела над бумагой.

Потом дописала ниже: «Календарь Н. Р., 04.10: „вечер — Л.В.!“ Т. Р.: „ЛВ — линия водоотведения?“. Не знаю».

Она подчеркнула «Не знаю». Это было честно. Она не знала.

Ходики стучали. За окном опять пошёл дождь. Вера смотрела на страницу и думала о том, что ещё позавчера она была уверена, что приехала мерить канавы, а сегодня пообещала Сергею, что будет мерить только канавы, — и что между этими двумя обещаниями была разница, которую она не могла бы выразить в сантиметрах.

Дверь в чертёжную была закрыта. Её отец работал на этой сети. Её отец, может быть, подписал схему, на которой площадка Л-7 превратилась в болото. Если в понедельник она снимет отметку порога, о которой просил Николай, и эта отметка окажется не такой, как в документах, — то вместе с площадкой из болота поднимется и подпись.

Она могла сказать Лидии Викторовне, что отказывается от договора. Могла уехать в Череповец во вторник, с тем самым автобусом, сославшись на руку. Никто бы её не осудил. Сергей, может быть, даже обрадовался бы.

Вера закрыла тетрадь.

Она приехала мерить. Она будет мерить. А что из этого поднимется — то и поднимется.

Она встала, проверила, высох ли отцовский свитер над печью. Он высох. Она сложила его и положила на стул у двери — чтобы надеть завтра, если опять будет холодно.

В восемь ей надо было к Светлане Николаевне, смотреть коробки с фотографиями. Она чуть не забыла.

Глава 7. Старая фотография

Светлана Николаевна жила на Школьной, в двухэтажном кирпичном доме на четыре квартиры, на втором этаже. Дверь открыла не она, а её муж — грузный, в тельняшке под вязаной безрукавкой, с газетой в руке.

— Вы к Свете? Она с собрания ещё не пришла. Заходите, она велела вас усадить. — Он посторонился. — Геннадий. Вы Мезенцева, я знаю. Я с вашим отцом на сплаве работал. В восемьдесят каком-то. Он мне рейкой по каске дал однажды. Случайно. Хороший был мужик.

Квартира была тесная и вся в вещах, но вещи были не случайные: на стенах — фотографии в рамках, вымпелы, грамоты, полка с самоварами разных размеров, от большого, ведёрного, до игрушечного. На кухне на столе уже стояли три коробки из-под обуви, перевязанные бечёвкой, и чайник.

Светлана Николаевна пришла через десять минут — запыхавшаяся, с мокрым зонтом, в пальто с брошью на лацкане: сегодня не птица, а стеклянная гроздь винограда, фиолетовая.

— Простите, простите. Мы в клубе про поминки договаривались, со столовой, а когда про поминки — это навсегда. Гена, ты чай поставил? Поставил. Умница. Иди смотри телевизор. — Она поцеловала мужа в макушку, и он ушёл, ворча что-то про сплав. — Ну вот. Садитесь. Это всё моё богатство.

Она развязала первую коробку. Внутри лежали фотографии — чёрно-белые, цветные, выцветшие до коричневого, в конвертах и без, некоторые подписаны на обороте, некоторые нет.

— Я их двадцать лет собираю, — говорила Светлана Николаевна, перебирая пачки быстрыми пальцами. — Люди отдают. Когда родители умирают, разбирают квартиры — и вот находят коробку с карточками. Внукам не надо, внуки в телефоне. А выбросить жалко. Несут мне. Говорят — Светлана Николаевна, вы у нас музей. А какой я музей? У меня одна комната и Гена. Но я всё подписываю, если знаю кто. Если не знаю — спрашиваю. Если никто не знает — кладу в отдельный конверт, «неопознанные». У меня их двести штук. — Она вздохнула. — Двести человек, про которых уже никто не помнит, кто они. Вот это меня пугает больше, чем любые привидения.

Она нашла конверт, надписанный «Предприятие. Канавы. 1980-е», и вытряхнула из него на стол десяток снимков.

— Вот. Смотрите. Вот ваш отец, я же говорила.

Вера взяла фотографию. Чёрно-белая, с белым зубчатым краем. Канава, прямая, уходящая к горизонту. На бровке — молодой мужчина в болотных сапогах и ватнике, держит рейку — деревянную, складную, с чёрно-красными делениями. Он не смотрел в объектив, смотрел вдоль канавы, туда, где, видимо, стоял прибор, и чуть щурился. Волосы торчали из-под кепки. На правом сапоге — светлое пятно на пятке, заплатка.

Вера смотрела на заплатку дольше, чем на лицо.

— Это восемьдесят шестой, по-моему, — сказала Светлана Николаевна. — Мне отдала Зинаида Ломакина, у неё муж фотографом при предприятии был, на полставки. Вашему отцу тут лет двадцать семь. Похож?

— Похож, — сказала Вера.

Голос вышел нормальный. Она положила фотографию на стол, лицом вверх, и не стала больше на неё смотреть.

— Возьмите, если хотите, — сказала Светлана Николаевна мягко. — Я переснимаю всё. У меня копия будет.

— Потом. Можно потом?

— Можно. — Светлана Николаевна не стала настаивать, и Вера была ей за это благодарна. — А вам ведь не это нужно, да? Вам Николай Викторович про площадку говорил. Нижнюю.

Вера подняла глаза.

— Он и вам говорил?

— Он всем говорил. — Светлана Николаевна сказала это с той же интонацией, с какой в пятницу Лидия Викторовна сказала «он всем показывает альбом», только без усталости, а скорее с сожалением. — Он ко мне в августе приходил. Спрашивал, нет ли у меня фотографий северных карт до девяносто пятого. Я тогда искала — не нашла. А потом, в сентябре, разбирала новую коробку — от Клавдии Яковлевны, она весной умерла, дочь привезла. И там — вот.

Она открыла вторую коробку, вытащила из-под пачки снимков плотный бумажный конверт и достала из него фотографию. Цветную, размером с открытку, с закруглёнными углами — какие печатали в начале девяностых в фотоателье, с жёлтым налётом времени на белых местах.

На фотографии было приземистое строение — не дом, а будка, кирпичная, одноэтажная, с плоской крышей и одним окном. Рядом — металлическая мачта, тонкая, на растяжках, с антенной наверху. Перед будкой — бетонная площадка, на ней — бочки, катушка с кабелем, грузовик ГАЗ с открытым бортом. За будкой — канава, и в канаве вода, гладкая, отражающая небо. Вокруг — молодые берёзки, по пояс, редкие. Никаких людей. Только в окне будки — светлое пятно, то ли занавеска, то ли блик.

Светлана Николаевна перевернула фотографию.

На обороте шариковой ручкой, наклонным почерком, было написано: «Л-7, сентябрь 1993. Низовая станция».

Вера долго смотрела на эту надпись. Потом снова перевернула, на лицевую сторону. Будка. Мачта. Канава. Мачта — она видела этот значок в пятницу на синьке семьдесят четвёртого года. Мачта связи. И сбросные линии от площадки — на фотографии видна одна из двух, уходит вправо от будки к пониженному месту.

— Это существовало, — сказала Вера. Вслух, сама себе.

— Существовало, — согласилась Светлана Николаевна. — Я сама там не была ни разу. Я тогда в школе работала, в Бережске ещё. Но Клавдия Яковлевна в девяносто третьем была на предприятии кладовщицей. Она, видимо, и снимала. Или ей дали.

— Николай Викторович это видел?

— Видел. В сентябре, в конце. Я ему позвонила, он прибежал через десять минут. Вот так же сидел, как вы. Долго смотрел. Попросил переснять. Я переснимала ему на телефон. Он сказал — Светлана Николаевна, никому пока не показывайте. Я говорю — почему? Это же история. Он говорит — потом объясню.

Она помолчала.

— Не объяснил, — сказала она.

Вера осторожно положила фотографию обратно на конверт.

— Светлана Николаевна. Вы её кому-нибудь ещё показывали?

— Только Николаю Викторовичу. — Светлана Николаевна посмотрела на неё, чуть сощурившись. — Ну и в школе. У меня там стенд, «Как рос наш посёлок». Я в сентябре сделала копию, маленькую, и повесила в раздел про предприятие. Подписала «Низовая станция, 1993». Не «Л-7», просто «низовая станция». Дети смотрят.

— А вы хотели…

— Я хотела выставку. — Светлана Николаевна оживилась. — Понимаете? Я давно хочу. В клубе, в фойе. «Предприятие „Тихологское“: люди и работа». Вот эти все карточки, ваш отец, бригады, станция. Я даже рамки уже заказала, двадцать штук. К ноябрю. И вот эту — в центр. Потому что это то, чего больше нет. Нигде нет, понимаете? Ни на одной карте. А она была.

Вера смотрела на неё и думала, что Светлана Николаевна сказала сейчас — простыми словами, с горящими глазами — ровно то же, что Николай написал в своём заявлении и зачеркнул.

— Я вас прошу, — сказала Вера. — Не надо пока выставки. С этой фотографией.

— Почему?

— Потому что Николай Викторович просил. И потому что… — она поискала слова, — потому что сейчас идёт следствие. Это фото может оказаться важным. Для понимания, что там было. Если его повесить в фойе клуба — через день весь посёлок будет обсуждать, что за станция и почему её нет на картах. И будут говорить не то, что было, а то, что придумают.

Это были слова Лидии Викторовны. Почти дословно. Вера услышала это, когда уже договорила, и ей стало неприятно.

Светлана Николаевна смотрела на неё, перебирая пальцами край конверта.

— Вы говорите как Лида, — сказала она.

— Я знаю.

— Лида всегда говорит: Света, не надо будоражить. — Светлана Николаевна вздохнула. — Ладно. Я подожду. Но только пока. История — она не следствию принадлежит. Она людям.

— Пока, — согласилась Вера. — Можно я сфотографирую? Лицевую и оборот.

— Снимайте. Только без вспышки — она выцветет совсем.

Вера сняла. Потом, подумав, сняла ещё раз — фотографию отца с рейкой. Тоже без вспышки.

* * *

Школа в понедельник утром была шумной, как улей. В коридоре первого этажа, где пахло тушёной капустой из столовой и мокрыми куртками из раздевалки, бегали дети — маленькие, от семи до десяти, в сменной обуви, которая шлёпала по линолеуму. Линолеум скрипел. Где-то за дверью кто-то разучивал на баяне «Во поле берёза стояла», останавливаясь на одном и том же месте.

Вера пришла в девять, потому что Светлана Николаевна вчера сказала: «Приходите на второй урок, у меня краеведение в четвёртом, мы как раз макет делаем». Утром позвонил Сергей и сказал, что Мишина на К-4 сегодня её не пустит — у них повторный осмотр с экспертом в четыре, — а к двенадцати просит её прийти на участковый пункт, для опроса. До двенадцати время было.

Кабинет четвёртого класса оказался на втором этаже, в конце коридора. Двенадцать парт, на стенах — карта области, портреты писателей, таблица умножения и стенд под стеклом: «Как рос наш посёлок». Вера сразу нашла на нём раздел «Предприятие». Фотографии бригад, завода, техники — и в углу, маленькая, размером с ладонь, — будка с мачтой. Подпись: «Низовая станция, 1993».

Посередине класса, на сдвинутых двух партах, лежал макет. Картонная основа, раскрашенная гуашью в зелёный и коричневый. Пластилиновые дома посёлка, улицы — из полосок бумаги, школа — из спичечного коробка. На север от посёлка — синие полоски, приклеенные к картону: канавы. Ровные, параллельные, как на схеме. Над ними стояли и спорили восемь детей.

— Не здесь, а здесь! — говорил мальчик с оттопыренными ушами, тыкая пальцем в картон. — Дед говорил — за последним затвором!

— За последним — болото, — возражала девочка с косичками. — Там нет ничего. Там папа на уток ходит.

— Было! Дед говорил — нижний дом был!

— Твой дед всё придумывает.

— Сама придумываешь!

— Так, — сказала Светлана Николаевна, входя следом за Верой. — Тихо. Миша, Даша, у нас гости. Это Вера Фёдоровна, она гидролог — это человек, который знает про воду всё. Она нам поможет разобраться.

Восемь пар глаз уставились на Веру. Она почувствовала себя так, как не чувствовала на самых сложных объектах.

— Я не всё знаю, — сказала она. — Я знаю, где искать.

Она подошла к макету. Канавы были сделаны по схеме — видимо, Светлана Николаевна дала распечатку: магистральный, отводы, четыре затвора, обозначенные кнопками с красными шляпками. За последней кнопкой синяя полоска обрывалась.

— Вот здесь — четвёртый затвор, — сказала Вера и показала. — А вот здесь, по старым картам, канал шёл дальше. Метров сто восемьдесят. И там стоял домик. С антенной. Вот такой. — Она показала на стенд, на фотографию.

— Нижний дом! — сказал Миша торжествующе. — Я же говорил!

— А почему его нет? — спросила Даша.

— Не знаю, — честно сказала Вера. — Его разобрали. Или он развалился. Или его просто перестали рисовать.

— Как это — перестали рисовать? — Даша нахмурилась. — Если он был, его надо рисовать.

— Надо, — согласилась Вера.

Мальчик в углу — маленький, самый младший, в свитере с оленями — поднял руку, не дожидаясь, пока спросят.

— А там вода разговаривает, — сказал он. — Мне брат говорил. Если стоять у воды вечером — слышно, как говорят. А никого нет.

— Это трубы, — сказал Миша снисходительно. — Дед говорил — трубы гудят. Под землёй.

— Не трубы! Брат слышал! Там говорили «иди домой»!

— Это ему мама кричала, — сказала Даша, и класс засмеялся.

— А бабушка говорит, там мёртвые, — сказала тихо девочка у окна, которая до сих пор молчала. — Которых утопили.

Смех оборвался. Светлана Николаевна хлопнула в ладоши.

— Так. У нас урок краеведения, а не урок страшилок. Страшилки — на перемене. — Она обернулась к Вере, и в её глазах мелькнуло что-то — не тревога, а скорее любопытство. — Вера Фёдоровна, покажите им, пожалуйста, где точно была станция. Чтобы мы её на макет поставили.

Вера достала телефон, открыла снимок синьки семьдесят четвёртого года, увеличила. Сопоставила с макетом. Масштаб у детей был свой, приблизительный, но затворы стояли правильно — видимо, Светлана Николаевна проверяла. Она отмерила пальцем расстояние от кнопки К-4 — сто восемьдесят метров в масштабе макета выходили примерно в два сантиметра — и положила палец на картон.

— Здесь.

— Даша, пластилин, — скомандовала Светлана Николаевна.

Даша, всё ещё хмурясь, слепила коричневый кубик, Миша воткнул в него зубочистку — антенну. Кубик поставили на картон, туда, где показала Вера. Мальчик в свитере с оленями взял синюю полоску бумаги, обрезал ножницами и приклеил продолжение канала — от кнопки до кубика.

— Вот, — сказал он. — Теперь есть.

Вера смотрела на макет. На пластилиновый кубик с зубочисткой, стоящий там, где на всех современных картах было болото. Он был кривой, неровный, и антенна торчала набок. И он был единственной картой во всём посёлке, на которой Л-7 стоял на своём месте.

Она сфотографировала макет. Без вспышки.

Потом сравнила ещё раз фотографию со стенда, синьку, картон. Будка на фото стояла так, что канава уходила от неё влево, если смотреть с юго-востока, — а значит, фотограф стоял у затвора или чуть выше. Сброс уходил вправо. Береговая линия, изгиб канала у будки — всё совпадало с синькой. Это была не случайная будка в лесу, подписанная по ошибке. Это была площадка Л-7, снятая с той точки, где сейчас стоял сервисный мостик К-4.

В тридцати пяти метрах выше того места, где нашли Николая.

* * *

Опрос на участковом пункте занял сорок минут. Ирина Сергеевна спрашивала коротко, записывала много, переспрашивала время — «вы сказали, в семь ноль пять; это по часам или примерно?» — и ни разу не сказала, что думает сама. Вера рассказала про пятницу, про библиотеку, про альбом, про субботнее утро. Про календарь — не рассказала. Её не спросили про календарь, а сказать «я видела две буквы и не знаю, что они значат» показалось ей тогда хуже, чем промолчать. Она потом думала об этом весь день.

В два она зашла в «Листок» за хлебом.

В магазине было людно — пять человек, для «Листка» почти очередь. Алла за кассой отпускала, считала, рассказывала — всё сразу, на одном дыхании.

— …батон, два, сто шестьдесят, и я вам говорю, тётя Валя, это все знают. — Она увидела Веру. — О, Вера Фёдоровна. Вам хлеб? Хлеба утреннего нет, есть только серый. Будете серый?

— Буду.

Тётя Валя — та самая, из субботней кучки у администрации, — обернулась.

— Вот вы скажите, — обратилась она к Вере. — Вы же там были. Правда, что Николай с администрации деньги требовал?

— Я не знаю, — сказала Вера.

— Да все знают! — Алла пробила хлеб. — Пятьдесят два. Это Белов сказал, вчера вечером. Он тут стоял, вот где вы стоите, сигареты брал. И говорит мужикам — Коля с меня за каждую подпись по смете брал. Говорит — хватит, пусть теперь земля ему пухом, но я ему тридцать тысяч за весну так и не отдал, и не отдам теперь, кому отдавать. Ну и мужики сразу: а с администрации, значит, тоже брал? За карты эти? Раз карты не сходятся — значит, он на этом хотел заработать.

— Белов так сказал? Про администрацию?

— Нет, про администрацию — это мужики. Белов только про себя. — Алла сунула хлеб в пакет. — Но это же логично, да? Если человек брал за подпись с одного — значит, и с другого.

— Это не логично, — сказала Вера медленно.

Алла посмотрела на неё с удивлением.

— Почему?

— Потому что «он брал деньги у Белова» и «он требовал деньги у администрации» — это два разных утверждения. Про первое вам сказал сам Белов. Про второе вам никто не говорил. Его придумали мужики. Вчера.

В магазине стало тихо. Тётя Валя поджала губы. Мужчина у холодильника с молоком отвернулся.

— Ну, я ж не говорю, что точно, — сказала Алла, чуть смутившись. — Я говорю — люди говорят.

— Люди говорят, — повторила Вера. — А потом все уверены. А потом ничего не докажешь, потому что человека нет.

Это были слова Татьяны. Вера и это поняла, только когда уже договорила.

Алла посмотрела на неё — не обиженно, а внимательно, по-другому, чем раньше.

— Пятьдесят два, — сказала она тише.

Вера заплатила и вышла.

На крыльце она постояла, глядя на площадь. Белая «Нива» с синей полосой стояла у администрации. В окнах ФАПа горел свет. Над школой, на флагштоке, висел мокрый флаг, обвиснув, как тряпка.

Версия о шантаже была теперь в обращении. Она прошла через магазин, через «мужиков», через тётю Валю — и завтра будет у колодца, послезавтра в родительском чате. Она не была доказана. Она не была и опровергнута. Она просто была — и с каждым часом становилась всё более твёрдой, как глина на солнце.

А на макете в четвёртом классе стоял пластилиновый кубик с зубочисткой. И в обувной коробке у Светланы Николаевны лежала фотография с надписью «Л-7, сентябрь 1993». И то и другое было правдой. И то и другое знали теперь с десяток человек — восемь детей, Светлана Николаевна, Вера, Николай, который уже никому ничего не скажет.

Вера пошла домой по доскам через траншею. Экскаваторщик, видимо, работал сегодня: две доски были сдвинуты, и одну, с вырезанной стрелкой, кто-то положил поперёк соседней калитки. Вера переложила её обратно. Это было единственное, что она сегодня смогла поставить на своё место.

Глава 8. Два ключа

Сергей приехал к затвору без пяти четыре и ещё десять минут сидел в «уазике» с работающим мотором: грел руки над решёткой печки и смотрел, как по лобовому стеклу ползут капли.

Утром он отвёз сына в Бережск на олимпиаду по физике. Мальчишка всю дорогу молчал и смотрел в телефон, а у школы спросил: «Пап, а правда, что у вас там человека убили?» Сергей ответил: «Неправда. Человек погиб. Разбираемся». Сын сказал: «Это одно и то же». Сергей сказал: «Нет». Сын пожал плечами и ушёл, не обернувшись, а Сергей всю обратную дорогу по лесовозке думал, как объяснить пятнадцатилетнему разницу, которую он и себе не всегда мог объяснить.

«Газель» следственного отдела стояла у разворота, на том же месте, что в субботу. Ирина Сергеевна была уже на мостике, в том же пуховике и тех же сапогах, с планшетом. Рядом с ней был другой эксперт, не субботний: худой, высокий, в очках с толстыми стёклами и синем комбинезоне. Он стоял на коленях на рифлёном настиле и светил фонарём в щель между настилом и направляющей щита.

Сергей заглушил мотор и вышел.

— Сергей Андреевич, — сказала Мишина, не оборачиваясь. — Хорошо, что вы. Подойдите. Только по краю, держась за поручень.

Он прошёл по краю, держась за трубу поручня, холодную и шершавую от облупившейся краски. Мостик под ногами чуть гудел, но не от шагов, а от воды, которая шла через перелив под щитом.

— Это Пётр Аркадьевич, — сказала Мишина. — Наш специалист по микрочастицам. В субботу мы работали по телу и общему виду, а сегодня работаем по деталям. В субботу было сыро, многое не разглядеть. Сегодня ещё сырее, но мы знаем, что искать.

Эксперт, не поднимаясь, кивнул Сергею. Потом не торопясь взял пинцет, просунул руку в щель, туда, где направляющая крепилась к балке мостика болтом с широкой ржавой головкой, что-то снял и поднёс к фонарю.

На кончике пинцета висела короткая нитка, сантиметра три, тонкая, тёмно-зелёная, с блестящим отливом. Синтетика, Сергей понял это сразу по блеску: шерсть так не блестит, а хлопок тем более.

— Зацепилась за резьбу, — сказал эксперт. — Видите, у головки болта заусенец, как крючок. — Он аккуратно опустил нитку в бумажный конверт, заклеил и надписал его. — Одна. Там, кажется, есть ещё волокна, помельче. Сниму все.

Он снял ещё три совсем коротких, едва видных. Потом посветил ниже, где между настилом и бетонной стенкой оставалась щель в ладонь шириной, забитая палыми листьями и грязью, и светил долго. Потом лёг в своём комбинезоне на живот, прямо на мокрый металл, и полез рукой с пинцетом в щель.

— Есть, — сказал он через минуту.

И вытащил пуговицу.

Это была тёмная металлическая пуговица размером с ноготь большого пальца, с ушком на обороте. Выпуклый узор на лицевой стороне был забит грязью, не разобрать. В ушке остался обрывок толстой нитки, тоже зелёной, но не такой, как первая: та была тонкая и блестящая, а эта толстая, тусклая, скрученная из нескольких.

Эксперт положил пуговицу на ладонь в перчатке и подставил под фонарь. Мишина наклонилась, Сергей тоже.

— Старая, — сказал эксперт. — Штампованная. Латунь, наверное, или томпак, потемнела. Таких сейчас не делают. Ушко оторвано вместе с нитью, то есть пуговица не отпоролась, а её сорвали. Нить оборвалась, а не перетёрлась: видите, концы пушистые.

— Сколько она здесь пролежала? — спросила Мишина.

— Не скажу. Под листьями она могла пролежать и неделю, и год. Окислы на поверхности есть, но при такой сырости они и за неделю появятся. Грязь в узоре свежая, мокрая, но тут везде мокро. — Эксперт пожал плечами. — В лабораторию.

Мишина медленно сняла очки и посмотрела на Сергея.

— Сергей Андреевич, кто у вас здесь ходит в зелёном?

Сергей подумал и поправил часы.

— Все, — сказал он. — Спецовки на предприятии до двухтысячных были зелёные, их до сих пор донашивают, у кого в сарае лежат. У Марата рабочая куртка зелёная, со светоотражающей полосой. Мужики с пилорамы в зелёном. У рыбаков зелёные дождевики: Алла в прошлом году привезла партию по семьсот рублей, полпосёлка купило. Охотники в камуфляже, там тоже зелёное.

— Синтетика?

— Дождевики синтетика. Спецовки нет, те хлопок, брезент. Новые рабочие куртки, наверное, синтетика. Я не разбираюсь.

— А такие пуговицы?

Сергей ещё раз посмотрел на старую штампованную пуговицу с узором.

— На старых ватниках такие были, — сказал он. — На шинелях, на старых плащах. — Он подумал. — У отца на бушлате такие были, с якорем. Но это давно. Сейчас не знаю. Может, кто донашивает.

Мишина надела очки и записала в планшет. Сергей видел, как стилус ровно, без нажима бегает по экрану.

— Значит, так, — сказала она. — Фиксируем: на болте крепления направляющей к балке мостика синтетические волокна тёмно-зелёного цвета. В щели между настилом и стенкой металлическая пуговица со следами отрыва и фрагментом толстой нити. Время появления неизвестно, принадлежность неизвестна, связь с событием неизвестна. Мостиком пользуются: сюда ходят смотритель, рабочие, рыбаки, ходил Рябинин. — Она посмотрела на Сергея. — Правильно?

— Правильно.

— Версия: одежда того, кто был на мостике и зацепился. Возможно, при падении или до него. Возможно, неделей раньше. Возможно, год назад. — Она убрала стилус. — Пока это версия, а не вывод. Прошу вас никому не говорить: ни Марату, ни в администрации, ни Мезенцевой.

— Понял.

— Особенно Мезенцевой, — без улыбки добавила Мишина. — Она умная. Умные люди очень быстро делают выводы.

Сергей ничего не ответил. Он смотрел на пуговицу в одном конверте и зелёную нитку в другом и думал о том, что у Марата куртка зелёная, со светоотражающей полосой. Что Марат первым нашёл тело и что у Марата ключ от этого затвора. Что всё это сейчас сложится у кого-нибудь в голове в одну линию, может быть, и у него самого, если он будет неосторожен. И что линия эта будет удобной, потому что Марата не жалко.

Именно поэтому её и надо проверить первой.

* * *

В ангар он приехал в половине седьмого, уже в темноте. Ворота были закрыты, в калитке горел свет, внутри звенело железо и тихо играло радио, какие-то старые песни. Сергей постучал в калитку кулаком и вошёл, не дожидаясь ответа.

В ангаре было тепло от тепловой пушки, гудевшей в углу, и пахло маслом, горелым металлом и сигаретами. На бетонном полу в масляных разводах стоял большой разобранный насос с отвинченной крышкой, вокруг на брезенте были разложены детали. Над насосом на корточках сидел Марат с ключом в руке. Чуть дальше у верстака парень лет девятнадцати, с мокрыми волосами под капюшоном толстовки, крутил отвёрткой что-то в маленькой коробочке с пропеллерами. Увидев Сергея, он сразу отложил коробочку и сунул руки в карманы.

— Глеб, пойди погуляй, — сказал Марат, не поднимая головы.

— Пусть останется, — сказал Сергей. — Он мне тоже нужен. Потом.

Глеб остался, но отошёл к самому дальнему краю верстака и стал там что-то перекладывать.

Марат вытер руки ветошью и медленно встал. Колени у него хрустнули.

— Ну, — сказал он. — Спрашивай.

Сергей подошёл к насосу и посмотрел на детали. В насосах он не понимал, но знал, что Марат понимает и что Марату важно, чтобы это было видно.

— Это тот, что в пятницу?

— Тот. Он у нас с весны капризничает. В пятницу мы втроём поднимали его на стенд: я, Глеб и Петрович с пилорамы. Петрович пришёл к семи, говорил, что у него такой же и он в них разбирается. Ничего он не разбирается.

— Во сколько начали?

— Я был тут в пять, смотрел, что к чему. Потом сходил домой поужинать. Вернулся около семи, может, без пяти. Петрович уже курил у ворот. Глеб пришёл минут через двадцать пять, опоздал. Возились до начала девятого. Радио вон то тоже играло. — Он кивнул на приёмник на полке. — Глеб в девятом часу убежал, ему надо было доделывать свадебный ролик. Потом ушёл Петрович. Я закрыл и тоже ушёл.

— Машину Рябинина у ворот видели?

Марат помолчал.

— Я тебе в субботу говорил: не видел. Когда я шёл сюда в семь, её не было, я бы увидел. А потом мы были внутри, ворота закрыты, пушка гудит, радио играет. Если кто и подъехал, не слышно.

— А когда уходили?

— В девятом часу. Было темно. — Марат посмотрел в сторону. — Фонарь я не включал. Пошёл к своей машине, она стоит сбоку, за углом. На площадку не смотрел.

Сергей кивнул. Это сходилось с тем, что Марат говорил в субботу, почти дословно. Это было хорошо: люди, которые врут, редко через два дня повторяют одно и то же теми же словами. Но иногда повторяют, если хорошо подготовились.

— Марат, — сказал Сергей. — Рабочий ключ от К-4 у тебя?

— У меня. — Марат полез во внутренний карман той самой зелёной куртки со светоотражающей полосой и достал связку на толстом кольце, штук восемь ключей. Он отделил длинный ключ с бородкой и привязанной биркой из красной изоленты. — Вот. Всегда при мне.

— И больше ни у кого?

— Запасной в администрации.

— И всё?

Марат молчал. Он держал ключ в руке и смотрел на него, будто ключ мог ответить за него.

— Марат.

— Ну что «Марат»? — Он поднял глаза. Глаза были злые, но не на Сергея, а куда-то мимо, в угол ангара. — Ну сделал я ещё один. В марте.

— Для кого?

— Для администрации. — Марат сунул ключ обратно в связку. — Весной пришла Нина и говорит: Лидия Викторовна просит, запасной от К-4 потерялся, нужен новый. Я спрашиваю: как потерялся? Она: не знаю, в шкафу нет. Я говорю: пусть запишут в журнал, что потерялся. А она: Марат, ну зачем журнал, сделай, и всё, ты же умеешь. Я и сделал, вон на том станке. — Он показал на угол, где под брезентом угадывался токарный станок. — Взял болванку и выточил по своему. Отнёс в администрацию и отдал Нине. Или Лидии Викторовне, не помню, кому-то из них. Нигде не записывали.

— Почему ты в субботу не сказал?

— А ты спрашивал? — Марат усмехнулся. — Ты спрашивал, видел ли я машину. Я сказал, что не видел. Про ключи ты не спрашивал.

Сергей ничего не ответил. Это была правда.

— Покажи станок, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что я тебя прошу.

Марат постоял, потом пошёл в угол и сдёрнул брезент. Под ним стоял старый, чистый, ухоженный токарный станок, рядом в деревянном ящике аккуратно лежали резцы, а в коробке штук двадцать разных болванок для ключей.

— Ты всем делаешь? — спросил Сергей.

— Соседям делаю. Гаражи, сараи, калитки. Приводы для ворот. — Марат стоял, скрестив руки на груди. — Ты что, думаешь, я кому-то продал ключ от К-4?

— Я ничего не думаю, я спрашиваю. Ты в марте сделал новый запасной, отдал его в администрацию, и нигде это не записали. Значит, в администрации теперь один запасной, тот, что сделал ты. А старый потерялся, неизвестно где. Правильно?

— Правильно.

— Значит, ключей от К-4 может быть три. Твой, твой дубликат в администрации и старый запасной, который потерялся. Или который кто-то взял и не вернул.

Марат молчал.

— А журнал в администрации? — спросил Сергей. — Когда берут ключ, записывают?

— Это ты у Нины спроси. — Марат пожал плечами. — Я туда не хожу, мне не надо, у меня свой. Но я тебе так скажу: журнал там для пожарных, чтобы был. Свои берут и не пишут. Лидия Викторовна сама берёт и не пишет. Глава, кому ей писать? Себе?

Сергей запомнил эту фразу. Не потому, что она что-то значила, а потому, что Марат сказал её с какой-то особенной интонацией, не злой и не насмешливой, а так, как говорят о вещи, которую все знают и никто не обсуждает.

— Марат, мне надо будет проверить, что вы втроём были здесь с семи до девятого часа. Не потому, что я тебе не верю, а потому, что спросит следователь.

— Проверяй. — Марат дёрнул плечом. — Вон Глеб стоит. Петровича найдёшь на пилораме. — Он повернулся к насосу, присел и взял ключ. Потом, не поднимая головы, сказал: — Только знаешь что, Серёга. В субботу утром ты первым делом спросил, не трогал ли я тело. Понимаю, ты должен был. Но ты бы видел, как ты это спросил.

Сергей не нашёлся что ответить.

Он подошёл к Глебу. Парень стоял у верстака и смотрел на него так, как смотрят на учителя, который сейчас вызовет к доске.

— Глеб, в пятницу вечером ты был здесь?

— Был. — Голос сорвался, и Глеб откашлялся. — С семи. Ну, где-то с двадцати минут восьмого. Я опоздал, у меня… неважно. Марат Рашидович и Петрович уже были здесь. Мы поднимали насос до восьми с чем-то. Я ушёл в восемь двадцать, я смотрел на часы: надо было доделывать свадебный ролик, заказчик ждал.

— Марат всё это время был здесь? Никуда не выходил?

Глеб подумал. Подумал честно, Сергей это видел: наморщил лоб, посмотрел на насос, на ворота и снова на насос.

— Выходил, — сказал он. — Курить, раза два, с Петровичем. Минуты на три-пять. Курили у задней двери, с той стороны. Я слышал, как они там ругались про футбол.

— На три-пять минут?

— Ну, на пять, не больше. — Глеб посмотрел на Марата, потом на Сергея. — До К-4 отсюда двадцать минут пешком в одну сторону. Если быстро, пятнадцать. Я сам ходил.

Сергей кивнул. Мальчишка посчитал раньше, чем его спросили. Это было неплохо.

— А это у тебя что? — Он показал на коробочку с пропеллерами.

— Дрон, — сказал Глеб и сразу замолчал, будто сказал лишнее.

— Где летаешь?

— Да так… По посёлку. Снимаю на свадьбах. — Глеб сунул дрон в рюкзак. — Можно я пойду?

— Иди.

Глеб быстро ушёл, накинув капюшон, и калитка за ним хлопнула.

Сергей постоял ещё минуту, глядя, как Марат ровно и размеренно, не поднимая головы, крутит ключом гайку на насосе. Потом сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Марат в насос.

* * *

На участковом пункте Сергей просидел до десяти: писал рапорт для Мишиной, перечитывал, переписывал. Пункт занимал одну маленькую комнату в здании бывшей почты: стол, сейф, два стула, обогреватель, а на подоконнике два горшка с цветами, оставшимися от матери: фиалка и «денежное дерево», растение с мясистыми листьями, настоящего названия которого он так и не выучил. Поливал он их по понедельникам. Сегодня забыл и полил в половине десятого, остывшей кипячёной водой из чайника.

В десять он позвонил Петру Петровичу на пилораму. Петрович подтвердил: втроём, с семи, без пяти, до восьми с хвостиком, курить выходили два раза минут по пять, ругались про футбол: «Марат за „Зенит“, дурак».

Потом Сергей вспомнил субботнее утро. В семь пятнадцать, когда он гнал по заводской дороге к ангару, у него зазвонил телефон. Звонила Лидия Викторовна. Голос ровный, но быстрый, быстрее обычного.

«Сергей Андреевич, мне сказали, у ангара что-то случилось. Что там?»

«Пока не знаю. Еду».

«Кто нашёл? Марат?»

«Марат».

«Что он говорит?»

«Говорит, в воде человек. Я перезвоню, Лидия Викторовна».

Она перезвонила сама, через сорок минут, когда он уже стоял у решётки, и ещё раз в десять. И каждый раз спрашивала одно и то же: что говорит Марат, что говорит следователь, нашли ли что-нибудь.

Тогда он не придал этому значения. Глава администрации, человек погиб на муниципальном сооружении, у затвора, за который она отвечает, посёлок на ушах. Конечно, она звонит. На её месте он бы тоже звонил.

Сейчас он вспомнил это и отложил. Глава администрации. Конечно, звонила.

В десять пятнадцать в дверь постучали. Даже не постучали, а дважды ударили ладонью.

Это была Вера, в отцовском свитере под распахнутой курткой, с перебинтованной рукой, с мокрыми волосами, без шапки.

— Ты был в ангаре, — сказала она с порога.

— Был.

— У Марата.

— Вера, сядь.

Она не села. Она стояла у двери, и Сергей видел, что она злится. Голос у неё был негромкий, но говорила она медленно и раздельно, будто взвешивала каждое слово на ладони.

— Мне вечером позвонила Алла. Глеб, этот мальчик из ангара, пришёл к ней за молоком и сказал, что ты спрашивал Марата про ключи. Что у Марата есть второй ключ от К-4, который он сам сделал и нигде не записал.

Сергей на секунду закрыл глаза. Посёлок. Полтора километра.

— Вера…

— Подожди. Дай я скажу. — Она шагнула к столу. — Смотри. Марат нашёл тело. Марат смотритель этого затвора и знает мостик лучше всех. Ключ у него, и, оказывается, не один. В субботу он сказал мне, что не видел машину Рябинина, а она всю ночь простояла у ворот его ангара, в двух метрах от его калитки. И ещё. — Она достала телефон, открыла фотографию и показала. — Вот. Это на затворе, на бетонной головке. Я сняла в субботу, пока ждала. Табличка.

На фотографии была ржавая жестяная табличка, привинченная к бетону, с выбитыми буквами: «Кап. рем. 2022. Отв. Гафуров М. Р.».

— Он ремонтировал этот затвор два года назад, — сказала Вера. — И оставил у направляющей острый край без кожуха. Это грубое нарушение, первое, что я написала бы в заключении. Николай хотел официального обследования, с привязкой и замечаниями. Любое обследование это нашло бы. Это ответственность Марата, его подпись на табличке.

— И что?

— И то, что у Марата был мотив. И возможность. И ключ. И он был там первым. — Вера положила телефон на стол. — Я не говорю, что он убил. Я спрашиваю, почему ты его не проверяешь. Почему ты его защищаешь?

Сергей смотрел на неё. Он думал о зелёной нитке на болте, о которой Вера не знала и не должна была знать. О куртке Марата, которую он видел час назад. Если бы он сказал ей про нитку, она бы уже не стояла у двери, а ехала к Мишиной.

— Я его проверяю, — сказал он. — Я его сегодня проверил.

— И?

— И с семи до восьми двадцати он был в ангаре с двумя людьми. Один из них тот самый мальчик, который пошёл к Алле за молоком, а второй Петрович с пилорамы. Курить выходили два раза по пять минут. До К-4 двадцать минут в одну сторону, пятнадцать бегом.

Вера помолчала.

— А до семи?

— До семи он ужинал дома. Жена подтвердит, но жене следователь, сама понимаешь, не очень поверит. А машины Рябинина, по словам Марата, в семь у ворот ещё не было.

— Откуда ты знаешь?

— Это не твоё дело.

— Сергей…

— Вера. — Он встал. — Сядь, пожалуйста. Объясню один раз. — Он подождал, пока она сядет. Она села прямо на край стула, не облокачиваясь. — У Марата была возможность, это правда: ключ, мостик, он знает место. Это возможность. Мотив ты сейчас придумала по табличке. Может, он есть, может, нет. Но возможность и мотив ещё не делают человека тем, кто был на мостике. Это просто человек, который мог там быть. Таких в посёлке двадцать. У Белова мотив — деньги, у Белова есть машина, у Белова мужики, которые пойдут за ним хоть в канаву. У администрации запасной ключ, который, оказывается, все берут без записи. У половины посёлка зелёные… — он осёкся, — у половины посёлка есть за что не любить Рябинина. Он двадцать лет всем заворачивал межевание.

— Но Марат…

— Марат удобный. — Сергей сел обратно. — Вот и всё. Он злой, он нездешний по рождению, у него руки в ссадинах и ключ в кармане. На него очень приятно думать. Поэтому я и проверил его первым. Чтобы потом, когда на него начнут думать все, мне было что ответить.

Вера долго смотрела на него. Он видел, как у неё на скулах ходят желваки.

— Ты всегда так, — сказала она наконец. — Ты всегда всех бережёшь. Всех, чтобы никто не обиделся, чтобы ничего не раскачать. Тогда, в пятом году, ты тоже всех берёг. И себя тоже.

Сергей ответил не сразу: это попало в старое место, которое давно никто не трогал.

— Это нечестно, — тихо сказал он.

— Может быть.

— А ты всегда так, — сказал он, не повышая голоса. — Ты всегда сначала рисуешь схему, а потом подгоняешь под неё людей. Вот затвор, вот табличка, вот ключ, значит, Марат. А Марат не отметка на рейке. Если ошиблась, его не перемеришь.

Вера встала. Она стояла у стола, опустив перебинтованную руку, и Сергей видел, что бинт на ладони промок: видимо, она где-то схватилась за мокрое.

— Я не ошибаюсь, — сказала она.

— Все ошибаются.

— Я меряю. А ты бережёшь.

Она взяла со стола телефон и пошла к двери. У двери она остановилась.

— Покажи Мишиной фотографию таблички, — сказала она, не оборачиваясь. — Хотя бы это.

— Покажу. А тебя я прошу никому не говорить про ключ: ни Алле, ни Светлане, ни Рябининой. Глеб уже сказал, хватит.

— Я никому не говорю. Это мне говорят.

Дверь закрылась. Не хлопнула, а закрылась аккуратно, до щелчка, и это было хуже, чем если бы хлопнула.

Сергей сидел и смотрел на дверь. Потом посмотрел на часы: без двадцати одиннадцать. Он снял их, положил на стол циферблатом вверх и стал смотреть, как бежит секундная стрелка.

В одном она была права: он берёг. Всю жизнь берёг посёлок, мать, сына, этот пункт с тремя цветами, Марата, Лидию Викторовну, которая звонила ему три раза за субботнее утро. Он думал, что в этом и есть его работа.

А во всём остальном она была неправа.

Он надел часы, открыл рапорт и дописал в конце отдельным абзацем: «Со слов смотрителя Гафурова М. Р., в марте 2024 г. по устной просьбе администрации им изготовлен дубликат ключа от затвора К-4 взамен утерянного запасного; факт изготовления и передачи в журнале выдачи ключей не отражён. Со слов того же лица, запасной ключ администрации берётся сотрудниками без записи. Требует проверки».

Перечитал, подумал и добавил ещё одну строку: «Прилагаю фотографию таблички на затворе (снята гр. Мезенцевой В. Ф. 05.10.2024)».

Про звонки Лидии Викторовны он писать не стал. Это было не про ключи.