Czytaj książkę: «Тайна священного озера»

Глава 1

Тропическая ночь… Мягкая, бархатная, с тысячью глядящих с неба глаз; наполненная таинственными криками леса… Та ночь была иной. Укрытые под пальмами барабаны выбивали зловещую дробь, на поляне рвались к небу алые языки костра. Вокруг огня цепью двигались черные воины в красных балахонах, с деревянными копьями в руках. Шаг – копья вскинуты вверх, другой – древки стукают по земле. На каждом шаге – хриплый выдох:

– Хха! Хха! Хха!

Лица воинов скрывались под раскрашенными масками – мордами то ли быков, то ли демонов; позолоченные рога масок тускло блестели. На балахонах скалили клыки вышитые ягуары; пламя костра малиново отсвечивало в их глазах. Кровавые капли переливались и в длинных бусах, на осколках вулканического стекла.

– Хха! Хха! Хха!

По земле скользили чудовищные тени; невидимые барабаны рассыпали глухую дробь.

У костра лежал человек. Негр – полуголый, с мускулистыми плечами и грудью, в белых штанах и сандалиях. Он лежал на спине, вытянув руки вдоль тела; глаза закрыты, лицо запрокинуто.

Живая цепь вокруг костра распалась, черные воины стали двумя шеренгами по сторонам огня. Барабаны подсыпали дроби. Раздался пронзительный вой, воины выбросили к огню руки с копьями. Острия коснулись пламени, вспыхнули – и погасли. Снова послышался леденящий сердце вой; он перешел в глухой стон и затих. Крайний воин в левой шеренге выступил вперед; казалось, рога на его маске чуть длиннее, а ниток бус больше, чем у прочих. Он подошел к лежащему; взмахнул копьем, словно намереваясь вонзить его в обнаженную грудь. Острие замерло над сердцем.

– Оюркатамбе! – выкрикнул воин.

Грохнули барабаны, эхом возвращая колдовское слово.

Дрожь прошла по бугристым мускулам лежащего. Больно здорово бугрятся, подумалось мне. Прежде я не замечала, что мой старший брат – такой атлет.

– Оюркатамбе!

Тело Игоря опять содрогнулось; приподнялись и опали сжатые кулаки. Справа и слева от меня, в чернильной мгле под кокосами, ежились иностранные туристы, приведенные в рощу тайком, под большим секретом. И, разумеется, за немалые деньги.

– Оюркатамбе!

Игорь выгнулся, как в конвульсии, снова вытянулся на земле. Я вглядывалась. Что с ним такое? Валька, младшенький, отчаянный ныряльщик, – тот да, девяносто килограммов сплошной мускулатуры. Игорь тоже не задохлик, но не в такой же мере… Я вздрогнула от ужасной мысли. Ему впрыснули сок какого-то кактуса, чтобы мускулы бугрились нагляднее! Ой, мамочки! Хватаясь в темноте за шершавые стволы, я двинулась к границе тьмы и пляшущего света. Так и так было пора.

– Оюркатамбе! – в четвертый раз проорал негр в маске и коснулся копьем горла Игоря.

Мой брат открыл глаза. Я всмотрелась в знакомый профиль: высокий лоб, приплюснутый нос, полные губы. Черная, выкрашенная соком какого-то растения кожа блестела, точно полированное дерево. Я успокоилась. Мышцы как мышцы, мне просто почудилось; под таким макияжем и родную мать не узнаешь, не то что сводного брата. Нервы, Анастасия: держи в узде нервишки.

– Оюркатамбе! – в пятый раз прогремело над поляной; я подалась еще ближе к опушке.

А Игорь поднялся, как в фильмах восстает от смерти зомби, – медленным, гибким, змеиным движением он оказался на ногах. Высокий, сильный, до пояса выкрашенный в черный цвет; его белые штаны ловили красноватые отблески костра.

Кто-то дернул меня за рукав и прошипел по-английски:

– Назад! Вас увидят!

Я не шелохнулась. Сердце трепыхалось в груди. Вообще-то я не трусиха, но в эту ночь Игорь уж слишком смахивал на подлинного зомби.

Он повернулся лицом ко мне и к туристам, и стал виден только его силуэт, охваченный по контуру языками огня.

– Бунда ачу менге! – рявкнул колдун.

Игорь вскинул голову, расправил плечи. Барабаны внезапно стихли. Колдун, поднявший Игоря от вызванного тайным ядом сна, воздел копье над головой.

– На языке белых людей приказываю, – загремел он на чистом английском, – убей белую женщину!

В наставшей за этим тишине Игорь снялся с места и направился в нашу сторону. Меня поразила хищная плавность, которую приобрели его движения. Пожалуй, он даже переигрывал: шел пригибаясь, согнув руки в локтях и скрючив пальцы, словно когти. Перебор, Игорек: зомби так не ходят.

– Назад, кому сказано! – меня сильно дернули за пиджак. – Вы – белая женщина!

Что правда, то правда. Мой костюм из идущего на капитанские кители хлопка буквально светится во мгле.

Непрошеный доброжелатель обхватил меня за талию и попытался уволочь от опушки. Провалит наш спектакль, скотина! Я рванулась. Нам с Игорем и в ум не приходило, что однажды кто-нибудь бросится меня спасать.

Игорь черно-белой тенью возник передо мной и занес сцепленные в замок руки. Я извивалась в объятиях незнакомца. Не ожидав столь яростного сопротивления, он никак не мог со мной сладить. Ого! Попробуйте сдвинуть с места Анастази Бернстайн, урожденную Настю Соболеву, когда она против.

Рыцарь выпустил меня так внезапно, что я мячиком отлетела и врезалась в пальму. Игорь метнулся ко мне. Не дай Бог, промахнется. Ну как вдарит тяжелым замком рук по моей хрупкой черепушке, а не по древесному стволу – и я свалюсь замертво на самом деле. Я присела, невольно втягивая голову в плечи.

Короткий хруст, вскрик… Игорь летит вверх тормашками. Нокаут! Мой спаситель, будь ему неладно, сгреб меня в охапку и поволок вон из кокосовой рощи. Я безвольно перебирала ногами. Следом с топотом ринулись туристы, позабыв о наказе соблюдать тишину и конспирацию: ведь сборище на поляне якобы не подозревает о присутствии зрителей.

Бедный Игорь! Что, если ему сломали челюсть? Туристы выложили денежки за возможность подглядеть, как зомбируют человека, и получили ворох впечатлений. А что до Игорька, еще вопрос, сможет ли он принять участие в следующем представлении. На его место возьмут другого, и тогда – прощай, жалованье зомби. И мой скудный приработок тоже.

Позади галдели оставшиеся на поляне актеры. Мой спаситель крепко прижимал меня к себе.

– Пустите, – начала я отбиваться, когда мы выскочили из рощи и над головой вместо листьев показались звезды.

На открытое место вырвалась взволнованная стая туристов. Три наших джипа стояли слева, в тени манговых деревьев; их не было видно в темноте. Сеньор Лосано, сопровождающий группу, пытался навести порядок.

– Господа, умоляю: тише, тише! – шипел он поочередно на английском, французском и испанском языках. – К машинам, пожалуйста, к машинам.

– Вы были крайне легкомысленны, мисс, – буркнул мой рыцарь на безупречном Royal English, на котором говорят дикторы БиБиСи и три процента населения Великобритании.

И руки такие сильные… Я сяду с ним в одну машину.

– Доброй ночи. – Он подтолкнул меня к джипам, куда устремились любители экзотических зрелищ, а сам зашагал вдоль края рощи. Над ним, на фоне звездного неба, топорщились взлохмаченные верхушки кокосовых пальм.

Я смотрела вслед моему герою, едва различая его силуэт на фоне стволов. Почему он уходит? Разве он не с нами?

– Живее, мисс! Шевелитесь! – обрушился на меня сеньор Лосано.

Компания рассаживалась по машинам – с непременными разговорами и хлопаньем дверец. Разве туристы умеют вести себя тихо?

В кроне дерева подала голос ночная пичуга, ей в ответ заквохтала другая. Внезапно раздался конский топот, в звездном свете я различила фигуру верхового. Мой рыцарь! Вот еще загадка. На Гвантигуа туристам лошадей напрокат не дают. Кто бы это мог быть?

Потеряв терпение, Лосано хлопнул меня по спине.

– Поторопитесь, Настя!

Это уже оскорбление словом. «Настя» созвучно английскому nasty, что значит «отвратительная», «безобразная», «мерзкая», и я не зря уже давным-давно зовусь Анастази.

– Бобика тебе лысого, – вякнула я по-русски, чтобы Лосано не понял, и направилась к джипам.

Уехал мой герой. Экая досада, ей-богу.

Глава 2

Гвантигуа – один из Малых Антильских островов, из группы Подветренных, что находятся к северу от Сент-Лусии. Вся Вест-Индия – это рай на Земле, и наш остров не исключение. Чудесный климат: температура редко опускается ниже 20 градусов и не зашкаливает за 30; бесподобные пейзажи, ослепительные цветы и бабочки с попугаями; величественная гора Голден-Маунтин, и вулкан Нурриальба, закутанный в вечные снега, ослепительно белый, с желтым ожерельем серы вокруг кратера; обглоданные ветрами и прибоем скалы на севере острова; горное озеро под названием Водяная Курочка, на дне которого покоятся древние сокровища… Однако я увлеклась.

Вы спросите, как наше семейство очутилось на Гвантигуа? Очень смешно. Ваш вопрос, я имею в виду. Два года назад Леонид Борисович, второй муж мамули, задумал эмигрировать; а чтобы мы все стали Бернштейнами и обрели право на поддержку и заботу зарубежья, он усыновил нас, Соболевых, – двадцативосьмилетнего Игоря и двадцатичетырехлетнюю меня. Ничего себе детишки!

Мы покинули Россию Бернштейнами, а в Нью-Йорке превратились в Бернстайнов. Там было скверно. Нью-Йорк – шумный, душный, раскаленный город. Слава богам, мы в нем надолго не застряли. Надо отдать должное папе Лене – он крутился как мог, и не успели мы глазом моргнуть, как он организовал переезд в Вест-Индию.

На Гвантигуа нас приняли с фанфарами. Сходу предоставили особняк с телефоном и мебелью, назначили пособие. Это был, конечно, политический жест, а вовсе не признание наших выдающихся заслуг. Год с небольшим мы как сыр в масле катались. Пять ленивых головок сыра в золотистом, растопленном на солнце масле. Ни один не озаботился тем, чтобы подыскать работу. Да и не больно ее отыщешь на крохотном островке, стотысячное население которого держится за свои места руками и ногами, и даже в сезон наплыва туристов работы на всех не хватает. Увы нам, увы – разжиревшим ленивцам. В один прекрасный день было объявлено: грядут выборы. Политика! Наше пособие отменили, за дом велели платить. И электричество грозились отключить, а это уже ни в какие ворота не лезет. В тропиках – без холодильника?!

Вот так и вышло, что мы с Игорем подрядились изображать зомби у ритуального костра и белую женщину – жертву покушения. Какой-никакой, а доходец. Но только – тсс. Папе Лене с мамулей – ни слова.

Валюха, наш бравый ныряльщик, спортсмен, у которого мозги отшибло при ударах о воду, тоже нашел занятие: он прыгает в кипящие волны в заливе Лебрада, а богатый приезжий люд глазеет, восторгается и выкладывает за экзотику гроши, каких не жалко. Львиную долю кладет себе в карман Валькин импресарио, который собирает деньги со зрителей. А Валька прыгает с немыслимой высоты в такую кипень, что и глядеть-то страшно. У него, видно, чувство страха отбито напрочь заодно с умом.

Мамуля – та вышивает, покачиваясь в гамаке или устроившись в гостиной. Ее кредо: «Обо всем должны хлопотать мужчины». Она могла бы организовать кружок вышивания для девочек, я сколько раз ее уговаривала, но мамуля ни в какую. Она даже не продаст вышивки любопытствующим туристам, так как бросает панно, не закончив. Не могу же я за нее вышивать самые сложные куски!

Папа Леня. Он считает свою миссию исчерпанной. «Я, – твердит он каждый день, – вывез вас из России и не дал протухнуть в Нью-Йорке. Теперь, молодежь, дело за вами. Добейтесь чего-нибудь от жизни, покажите свою стать.» Ну, мы и показываем, как можем.

Ах, вы еще спрашиваете, какого лешего я ввязалась в авантюру с эмиграцией. Я бы и не ввязывалась, кабы не разрыв с Сергеем. Когда в стране началась эта заваруха с перестройкой, мне страшно нравилось. Свобода, свобода! Что денег нет – не беда, эка важность. Поэтому когда Леонид Борисович развил активность, готовя семейство к выезду за бугор, я подняла мятеж и заявила, что остаюсь. Дескать, Россия мне мила, я патриотка и стану Сереженьке верной женой. И тут у нас с ним все развалилось. В один день. Бесповоротно. Всей памяти о нашей любви – «капитанский» белый материал, идущий на пошив кителей. Отрез мне подарила Сережина мать, а костюмчик вышел такой классный, что я до сих пор его таскаю, и сносу нет.

Да, кстати: евреев у нас – половинка с четвертинкой, потому как мы с мамулей чистокровные русаки, папа Леня полукровка, а Валька, само собой, «квартерон». Я уж молчу про Игоря. Он – безотцовщина, сын иностранного студента, внук африканского царька. Причем он даже не мулат, а невообразимый белый негр, с характерными чертами лица, шапкой черных волос и совершенно европейской, светлой кожей.

И этот вот белый негр, наш недоделанный зомби, в ту ночь не вернулся после спектакля домой.

Глава 3

Ночью я спала вполглаза, прислушивалась: не явится ли Игорь, не просквозит ли на второй этаж в свою комнату? Нет как нет! Под утро я крепко заснула, а пробудилась от шумного пения папы Лени:

 
– Эх, Настасья, ты Настасья,
Отворяй-ка ворота.
Отворяй-ка ворота,
Принимай-ка молодца!
 

Что дальше в песне поется, никто из нашего семейства не в курсе, поэтому папа Леня ревет страшным голосом ударный аккорд:

 
– Эх, Настасья, пляши-и!
 

Порой он варьирует: «Настасья, дрожи!» Или она же «круши», «кружи» и так далее.

Я влезла в халат, сунулась в спальню Игоря. Постель не разобрана – брат не приходил. Неужто он в больнице со сломанной челюстью?! За больницу придется платить… Я спустилась в гостиную.

– Смир-рна! – заорал при моем появлении папа Леня.

Обращался он не ко мне: на плетенном из пальмовых волокон ковре подскочил и стал во фрунт маленький мангуст. У него, видно, с головой тоже непорядок, как у Валентина. Ну, какой разумный зверь будет стоять на задних лапках перед Леонидом Борисовичем, в котором генеральского – один голос, а сам он армии не нюхал?

Мангустов раньше на Антилах не было; зато во множестве водились змеи, и превредные. Вам что-нибудь говорит название «копьеголовый гремучник»? Эта зараза одним духом рождает семьдесят одного детеныша, а ее укус ведет к мучительной смерти. Для борьбы с нею на острова завезли мангустов; славные зверушки со змеями не совладали, но сами расплодились до безобразия.

Вот и у нас в доме поселился Рики. Он не такой симпатяга, как на рисунках в книжке моего детства – и мордочка у него длиннее, и хвост пожиже, но все равно живой Рики-Тики-Тави придает особое очарование дому.

– Вольно! – скомандовал папа Леня, Рики опустился на все четыре лапки и побежал мне навстречу. – Гутен морген, буэнас диас, – приветствовал меня приемный папочка. – Завтрак сегодня вегетарианский, для соблюдения фигуры, – он с кисловатым видом кивнул на огромное блюдо на столе.

На блюде громоздились истекающие соком, ароматные дольки папайи. Я не великая поклонница «тропической дыни», однако мы собираем ее возле дома бесплатно.

– Еще предлагаются овсяные хлопья, замоченные в кипятке, – добавил папа Леня бодрым голосом.

Мой отчим сидел в шезлонге у окна. Одет он был в пронзительно-синие шорты и демонстрировал миру крепкие ноги и начинающее набирать жирок, но пока что упругое брюшко. У папы Лени крупные, величественные черты лица, совершенно не подходящие инженеру по электротехнике, которым он работал в России. Такое лицо требует императорского титула, не меньше.

– Кто знает, где Игорь? – в комнату вошла мамуля.

У меня упало сердце: выходит, брат даже не позвонил. Может, он умер там, в роще?!

Мамуля прошла к телефону на журнальном столике, подняла трубку и послушала сигнал.

– Еще не отключили, – объявила она. – Твой брат, Анастасия, мог бы не заставлять меня волноваться.

Когда провинятся братья, почему-то всегда корят меня. Как будто я их родила и такими воспитала. Мамуля придвинулась к столу, взяла с блюда ломтик папайи и начала аппетитно хрумкать.

– Восхитительно, – она прижмурилась от деланного наслаждения. – Пища богов.

В свои сорок восемь мамуля по-прежнему красотка хоть куда, а ее фигуре позавидует любая молодуха. Счастье, что фигурой я в нее. По дому мамуля непринужденно ходит в вышитых трусиках и лифчике. Это единственная работа, которую она довела до конца: на одной чашечке вышит зимний пейзаж, на другой – летний, а трусики изукрашены золотыми кленовыми листьями. С первого взгляда и не скажешь, что на мамуле нижнее белье.

– Ты подыскала себе мужа? – осведомилась она, прикончив ломтик.

Старшие Бернстайны убеждены, что я каждый божий день слоняюсь по пляжам и кафе в надежде подцепить богатого парня из туристов. Знали бы они, чем я занимаюсь на деле…

– Унылый вид юной красавицы – свидетельство, что достойный кандидат не обнаружен, – изрек папа Леня. – Ищи, душа моя, ищи. Смир-рна! – гаркнул он на бедолагу Рики, и ошарашенный мангуст взвился и встал столбиком.

– Вольно, – вздохнула я и побрела вон из гостиной.

На лестнице мне повстречался Валька с пакетом сухого печенья в руке: он прыгал вниз через ступеньку и был наряжен в одни только плавки. Страсть к наготе – у Бернстайнов семейное. По-моему, это порнография: белые плавки с желтым солнцем на передке, однако Валюха уверяет, будто они пошиты из японского флага.

– Слыхала?! – начал он возмущенно. – Опять кормят папайей и отвратными хлопьями!

– Ненавижу, – согласилась я с младшим братом. – Игорь не звонил?

Если Валентин снял трубку и поговорил с Игорем, он мог и не передать это остальным, с него станется.

В ответ Валька обидно расхохотался.

– Игореха – не дурак, чтобы жрать мерзкую зелень и хлопья. Он свалил от вас навсегда!

Ну и шуточки у моего стукнутого о воду братишки.

– Ты – урод, – пробурчала я, поднимаясь по лестнице.

Это вранье, конечно. Валька сногсшибательно хорош собой. Когда после прыжка он из ревущей, пенистой воды вылезает на скалы – бронзовый от загара, сплошные мускулы, отцовский императорский профиль – туристки яростно ему аплодируют, я свидетель.

– Печенья хочешь? – спросил он снизу.

– Ешь сам. А то не выплывешь, – отозвалась я – и прикусила язычок. Не накаркать бы…

Где же Игорь? Я походила из угла в угол в своей комнате, побродила вокруг дома – среди розового, красного, фиолетового неистовства цветущих бугенвиллей, покачалась в мамулином гамаке. Над крышей соседского дома виднелся снежный конус вулкана, увенчанный лимонной полосой выброшенной серы, словно Нурриальба поверх снежной мантии надел королевскую корону. Над короной курился желтовато-белый дымок, таял в синем небе. Нурриальба – беспокойный сосед, он то и дело погромыхивает и плюется серой и пеплом. Согласно легенде, вулкан – повелитель Гвантигуа и трясет остров в наказание за проделки его жителей.

Поплатится ли кто-нибудь за то, что приключилось с Игорем? Я подскочила в гамаке. Довольно прохлаждаться, ни минуты больше не потеряю! Я побежала переодеться для поездки в центр.

В гараже стояло единственное в семье транспортное средство. На Гвантигуа такие каракатицы зовутся громким именем скутер, а на деле – велосипед с маломощным моторчиком. На нем можно ездить, экологично крутя педали, а можно с треском мчаться, распространяя бензиновую вонь. Я выбираю вонь: позапрошлой ночью Игорь прокрался к соседскому «форду» и через трубочку отлил бензин в две банки с завинчивающимися крышками. Сейчас эти банки стояли в его спальне под кроватью; на этикетке был изображен салат из овощей.

Никому не сказавшись, я залила бензин в бачок скутера и покатила каракатицу по аллее к воротам. На асфальтовой ленточке лежало несколько разбившихся плодов манго. Досадно; такое добро пропадает. Над головой в кронах деревьев возились и орали попугаи, и когда я очутилась за воротами, на седле сиял привет от пернатых друзей человека. Нарвав листьев с окружающей участок живой изгороди, я стерла кляксу, оседлала скутер и двинулась к центру столицы.

Город Гвантигуа лежит на берегу моря в долине. Он с трех сторон окружен лесистыми, ударяющими в синеву небольшими горами, и осенен величавым присутствием Нурриальбы. Слева поднимается заснеженная Голден-Маунтин, вопреки своему названию вовсе не золотая, а синеватая: гора иссечена глубокими складками, в которых лежат голубые тени. Долина в окрестностях города покрыта изумрудными, желто-зелеными, сизоватыми пятнами, а вдали появляется серебристый оттенок инея. Все это – поля, плантации и рощи. На острове выращивают тростник, кокос, манго, бананы, кофе, какао, папайю – всего понемногу.

Гвантигуа – город не шибко богатый, но и не бедный, живущий туристическим бизнесом. В нем нет особой разницы между окраинами и центром, местные одеты чисто, по-европейски (или по-американски), либо в национальные индейские одежды, такие красочные и яркие, что на солнце делается больно глазам. Городские улицы широки, обсажены деревьями и спокойны; они пронумерованы, и те, что идут с севера на юг, называются авенидами, а с востока на запад – калье. Дома в основном одноэтажные, только на окраинах недавно начали строить в два этажа, да в центре есть несколько высоких сейсмоустойчивых зданий. Особняки времен испанской колонизации по большей части лежат в развалинах: землетрясения испанцев не щадили. За год с лишним, что мы прожили на Гвантигуа, я успела полюбить и остров, и столицу… Но вот – в этом раю пропал Игорь!

Я побывала в городской больнице, брата не нашла и обзвонила из регистратуры частных врачей, которых мне назвали. Игорь как в воду канул.

Может, негры в балахонах уволокли его с собой и выхаживают в лесной чащобе? Он лежит в шалаше из пальмовых листьев, обмазанный настоем колдовских трав, а над ним бубнит заклинания местный шаман? Меня передернуло. Хоть Игорь и внук чернокожего царя, но он – белый и получил европейское образование, он загнется от шаманских заклинаний и настоев. Надо его спасать. Найти бы господина Лосано, распорядителя спектакля с зомбированием, – только где ж его сыщешь? У меня – ни адреса его, ни телефона, он связывался с Игорем сам, высвистывал на представление. Ничего не попишешь: придется идти в полицию.

При виде монументального здания с большими окнами и дверью черного стекла я порядком струхнула. Ведь наш с Игорем бизнес совершенно незаконен, никаких налогов мы не платили, лицензию не получали. Ну и наплевать, подбодрила я себя. Пускай ушлого Лосано ищут и сажают, а мы – люди маленькие. Оставив скутер на автостоянке перед зданием, я толкнула дверь и проскользнула в кондиционированную прохладу полицейского управления.

Дежурный в холле отправил меня на второй этаж, к майору со звонким именем Элисео Колорадо. Пожилой черноусый майор принял меня вежливо, все тщательно записал, ни словом не попрекнул за нелегальные заработки и обещал по возможности сохранять тайну и не рассказывать всей правды мамуле с папой Леней.

– Разумеется, – изрек он серьезно, – вашей матушке хочется думать о своем сыне как о белом, а не как о негре. Понимаю.

Мамулю привело бы в ужас вовсе не упоминание об африканской крови первенца, а его идея косить под зомби, однако я согласно покивала.

Черные глаза Колорадо вдруг блеснули и уставились на меня. Я ощутила себя загарпуненной рыбой. Сейчас задаст вопрос, от которого я рухну из кресла.

– Расскажите-ка еще раз про лошадь, сеньорита, – велел майор.

– Лошадь? – промямлила я. – Какая лошадь?

Он что-то проворчал, буравя меня пронзительным взглядом. Я не разобрала ни слова. Со мной такое случалось в университетские годы: испанский – второй язык – шел у меня лучше всех в группе, но на экзамене будто выключали рубильник, и я испуганно таращилась на экзаменаторов, не понимая ничего и не в силах выдавить ни звука. Двойка, пересдача… Подозрительность в глазах майора была похуже всякой двойки. Он продолжал говорить.

– Трам-бам-бам, тра-та-та, тру-лю-лю, – звучало у меня в ушах. – Куда-да ты-ты дела-ла брата-та? Уби-ла сама-ма в лесу-су? – слышалось мне по мере того, как мрачнело смуглое лицо полицейского.

Я отчаянно покраснела – ненавижу краснеть! – и замотала головой. Затем бешеным усилием воли смирила волнение и выпалила:

– Don't understand!

Он заговорил по-английски – но это был совсем не тот английский, который я привыкла понимать. Я сидела, оцепенело глядя на шевелящиеся черные усы майора, а под пиджаком стекали по телу капли пота. Что за лошадь от меня требуют?!

Потеряв терпение, Колорадо повысил голос. В фильме «Золото Маккены» был бандит, которого тоже звали Колорадо; обаятельный такой… Я вздрогнула, поймав себя на идиотских мыслях. Майор смотрел на меня, как на пойманную с баулом кокаина наркоделичку. Откинувшись на спинку кресла, он сердито хлопнул ладонью по листкам, куда заносил мои показания, – и тут я вдруг позорно разревелась.

– Не знаю про лошадь… Мне Игорь нужен! – всхлипывала я.

Майор тяжко вздохнул – непросто иметь дело с истеричками – достал из сейфа бутылку амонтильядо, плеснул вина в бокал и протянул мне.

Я успокоилась; однако от вина, выпитого на пустой желудок, меня сейчас же развезло. Я по-дурацки захихикала, криво расписалась на листе бумаги, который подал Колорадо, и на нетвердых ногах выбралась в коридор. Не сомневаюсь: майор смотрел мне вслед с отвращением.

О том, чтобы в пьяном виде сесть за руль, не могло быть и речи. Я покатила скутер по Одиннадцатой авениде. Хоть бы найти приличное место, где посидеть в затишке и очухаться.

Впереди показалась приподнятая на сваях бело-розовая терраса кафе «Альварада». Я доплелась до кафе, прислонила каракатицу к дереву, покрытому лиловыми орхидеями, и по лесенке поднялась на террасу. Здесь оказалась орава высоченных развеселых парней – похоже, в «Альвараду» нагрянула команда баскетболистов. Они были в разноцветных бермудах и майках с картинками и походили на стаю невоспитанных попугаев. Но не уходить же теперь; я пробралась к самому дальнему от баскетболистов свободному столику.

Лошадь! Меня озарило. Майор Колорадо зацепился мыслью за то же, что и я прошлой ночью: никто из туристов не мог прибыть на спектакль в седле. Это был кто-то из местных. Может, вступившийся за меня таинственный незнакомец имеет отношение к исчезновению Игоря? Наверное, на Гвантигуа не так уж много верховых лошадей – при желании полиция опросит их владельцев…

– Что закажете, сеньорита? – медовым голоском пропела подошедшая официантка.

– Спасибо, ничего. – Смутившись, я начала бестолково врать: – Я жду одного человека. Он должен вот-вот подойти.

Утратив ко мне интерес, девушка удалилась. Хорошенькая латинос: тонкие черты лица, точеная фигурка, сплошная грация – но при этом темно-коричневая кожа, от вида которой меня передернуло. Кажется, я начинаю слишком болезненно воспринимать все негритянское и цветное…

– Сеньорита, вы позволите? – раздался над ухом неважный испанский, и на шею мне легла гирлянда оранжево-красных цветов. Концы ее свисали до пола.

Сердце сладко замерло. Он! Искомый будущий муж, надежда и опора семьи Бернстайнов, умный, галантный, обеспеченный. Он сам нашел меня, лапушка… Я подняла глаза от пламенеющей гирлянды – цветы были роскошные, вот только запах у них не ахти – и замершее в сладостном предчувствии сердце разочарованно застучало дальше. Не Он. Присевшему напротив господину можно было дать лет восемьдесят пять. Впрочем, его голубые глаза живо блестели, а движения были легки и энергичны. На незнакомце была тростниковая шляпа местного плетения и дорогой светлый костюм.

– Питер Блуай, – представился он.

Непереводимая игра слов: blue eye означает «синий глаз», а глаза у старика и впрямь были голубей голубого.

– Чем вас угостить, сеньорита?

– Мороженым, – ответила я по-английски, не в силах противиться требовательным воплям голодного желудка.

– Мы можем общаться на английском! – Открытие привело Блуая в восторг; выговор у него был американский. – Как вас зовут, прекраснейшая из женщин?

– Анастази, – сказала я, однако он уже не слушал.

Играющие небесной лазурью уставились мне на грудь – туда, где была расстегнута верхняя пуговица пиджака. У меня руки дернулись вверх – застегнуть.

– Не надо, – Блуай поймал мои запястья.

Я рванулась. Тщетно.

– Русская финифть! – вскричал он, не отрывая глаз от треугольника кожи под горлом.

Так и сказал: finift, а не «эмаль», как говорят все иностранцы. Ценитель финифти? Я успокоилась и позволила ему рассмотреть кулон, браслет и перстень, которые одна мамулина подруга давным-давно привезла из Чернигова. Простенький комплект, однако Блуай принял напыщенный вид и объявил:

– Пожелай вы продать эти украшения, я бы заплатил сто сорок долларов.

Я любезно улыбнулась.

– Это память о России. Не продается.

Синеглазый Питер театрально зааплодировал:

– «Не продается»! Вы великолепны, Анастази!

Затем он обратил взор на ожидавшую его внимания официантку и заказал целую гору мороженого и бокал кока-колы. Я шустро заработала ложечкой, а Блуай смотрел, как я ем.

– Большое спасибо, – я отодвинула пустую вазочку и бокал. – Извините, мне пора.

Он глянул на меня с неожиданной печалью.

– Вы полагаете, будто я – старый сатир, который вздумал купить красивую девушку гирляндой цветов и мороженым.

В точку; возразить было нечего. Блуай покачал головой.

– Торговка всучила мне эту гирлянду за два доллара, и я шел с ней, как дурак, и не знал, куда деть. И вдруг увидел вас – такую красивую и одинокую. Вот и все. – Он коротко улыбнулся сухими старческими губами. – Прощайте, Анастази. – Он положил на столик деньги за мороженое и коку, с легким поклоном коснулся своей шляпы и твердым, энергичным шагом покинул террасу кафе.

Мне стало грустно. И стыдно. За то, как поначалу думала о Питере Блуае, за свое безденежье, за безработность, за общую бестолковость семейства.

Хоть бы майор Колорадо поскорей сыскал Игоря. Хоть бы с Игорем не случилось дурного…

Я поднялась. К столику тут же порхнула официантка, цапнула коричневой лапкой положенные Синеглазым Питером деньги. Видно, он оставил щедрые чаевые – судя по скорости, с какой долларовые купюры исчезли в кармашке прелестного фартучка.

Я забросила концы пламенеющей гирлянды за плечи. Анастази Бернстайн, ты – прекраснейшая из женщин, повторяла я себе, спускаясь по лесенке к скутеру. Так сказал один немало повидавший и весьма неглупый человек.

И тут мое умиротворенное настроение было испорчено шумной толпой, которая вывалилась из-за угла на авениду.

Негры – причем не коричневые, не черные, а фиолетовые! Я глазам своим не поверила – такого явного фиолетового оттенка они были. Женщины в обмотанных вокруг тела красных, синих и желтых тряпках, мужчины в коротких штанах попугайных расцветок, увешанные стеклянными, каменными, ракушечными бусами. Руки были унизаны браслетами и увиты тесьмой с бахромой и кисточками, в ушах качались немыслимые серьги, в волосах торчали цветы, перья, пучки разноцветной соломы. Это красочное сборище приплясывало, лупило в бубны, дудело в хрипатые дудки, голосило:

– У-у! У-у! У-у!

Я вцепилась в руль своей каракатицы. Галдящая волна захлестнет, завертит и утащит – оглянуться не успеешь. С террасы высунули головы баскетболисты, отовсюду сбегались туристы с фотоаппаратами, щелкали крикливую толпу. Бесплатная экзотика!

С воплями, грохотом и гудением этот ужас проплясал мимо меня и удалился вниз по авениде к побережью. На Гвантигуа полно негров, но таких я прежде не встречала.

Глава 4

Майор Элисео Колорадо собственнолично посетил наш дом. Видно, он куда-то спешил, поскольку всего три минуты толковал с папой Леней, две минуты уделил мамуле, спросил о Вальке – наш пловец, как обычно, нырял в ущелье на потеху публике – и вместе со мной вышел из дома.

– Спасибо вам, – поблагодарила я, так как при старших Бернстайнах майор ни словом не обмолвился о зомби. – Gracias.

– Снова заговорили по-испански? – отозвался он не без яду. – Сеньорита, вы уверены, что в ту роковую ночь в роще находился ваш брат?

Кажется, за выспренными словами «роковая ночь» таилась усмешка. Во всяком случае, черные глаза полицейского сузились и блестели.

Я припомнила неподвижную фигуру у костра, освещенный пламенем негритянский профиль.

– Не уверена.

– Почему?

– Мне еще тогда подумалось: какой-то он не такой. Слишком… да: слишком мускулистый.

– Иными словами, сеньор Бернстайн пропал раньше, а в роще на вас набросился чужой зомби?

– Я не могу утверждать… – пролепетала я.

Ужас какой! Куда они дели Игоря? Зачем положили на его место другого человека?!

Майор ободряюще похлопал меня по плечу – панибратски, словно я была ему близкая родня.

– Будем надеяться на лучшее, сеньорита. Один человек уверял меня, что видел вашего брата в ту ночь, когда вы… гм… участвовали в последнем представлении.

– Кто? Где?!

– Смотритель Национального парка в Южном районе. Его зовут Джим…

Кончено. Майор еще что-то говорит, но я не понимаю ни словечка – от волнения испанский язык опять вышибло из головы.

Колорадо поглядел с отеческой печалью – вот неразумное дитя! – небрежным движением отдал честь и зашагал по манговой аллее к оставшемуся за воротами автомобилю. Я молилась про себя, чтобы горланящие попугаи не капнули ему сверху на фуражку. Обошлось.

– Смир-рна! – заорал в доме папа Леня.

Пропали из папиного голоса генеральские раскаты, и мангуст не подумал выполнить команду. Он стрелой мелькнул в дверях и скатился с крыльца мне под ноги, лег брюшком на босоножки.

– Вольно! – скомандовала я машинально, и Рики с готовностью встал на задние лапки. – Тьфу, бестолочь!

Он обиженно вякнул и убежал охотиться на самых страшных змей, каких только можно сыскать в столице.

Смотритель Национального парка в Южном районе по имени Джим. Это бесценная информация! Я сию минуту ею воспользуюсь. Перво-наперво звоним в справочное, узнаем телефон и адрес. Затем набираем номер. Не отвечают. Не беда – я немедленно еду!

Что-то кричала с крыльца мамуля, а я во весь дух неслась со скутером к воротам. Распахнула их проволочные створки – и только меня и видели.

Я выехала на асфальтовое шоссе, идущее вдоль побережья на восток, к городку под названием Помпьерос; миновала поселок Эстрада, где вдоль дороги тянулись деревянные изгороди. За изгородями носились резвые, чрезвычайно спортивные поросята с подвешенными на шее деревянными рогатками. Рогатки нужны, чтобы поросята не смогли пролезть через забор. После Эстрады, не доезжая двадцати километров до Помпьероса, я свернула на грунтовку у подножия лесистой горушки, которая звучно зовется Томас-Рой-Маунтин, по имени английского офицера, прославившегося в боях с испанцами.

Бензин в бачке вскоре кончился, и я закрутила педали, пыхтя вверх по склону. Кокосовая роща, в которой ставился ночной спектакль с зомби, лежала внизу слева.

Со стороны Томас-Рой-Маунтин производила впечатление кочки-переростка, но на поверку оказалась достойным представителем гористого племени. Восточная часть Гвантигуа на небольших высотах – это влажные тропики, где дожди исправно льют даже в сухой сезон. Поэтому сперва я катила через тропический лес, в котором сыро, душно и сумрачно. Вдоль дороги стеной стоят перевитые лианами пальмы и папоротники, над головой смыкается зеленый шатер, и глазу, в сущности, не на чем остановиться. Редкая удача, если промелькнет яркая, словно из металлической фольги, бабочка, или пролетит, жужжа крылышками, заблудший осколок радуги – крошечная колибри. Основное великолепие тропического леса – наверху, там, где выползают к солнцу светолюбивые орхидеи и где кормятся и гомонят неуемные попугаи и прочие птицы. До меня доносились только их голоса; на глаза не попалось ни одной.

Мрачноватая зеленая сырость уступила место дубам, сливам и ольхе. Здешний дуб кажется надменным аристократом по сравнению с бедным российским родственником. Его цветки похожи на розовые раковины, а желуди плоские, длинные, и лишь их шершавые шапочки как бы заявляют: да, это именно желуди, не сомневайтесь. В таком лесу куда больше света, чем в тропической зоне, и море цветов. Запах от них одуряющий.

Я запарилась, пока добралась до покрывающего вершину горы соснового леса. Ностальгически защемило сердце. Сосны, Карелия… Хвоя южных сосен длинней и мягче, чем у наших, и смолистый дух в лесу крепче. Я упоенно вдыхала его, преодолевая остаток дороги. К слову, сосновые иглы на юге употребляют для упаковки бананов, как в России заворачивают в крапиву сырое мясо.

Усыпанная хвоей грунтовка вывела меня к одноэтажному белому домику. Окна были распахнуты настежь и затянуты зеленой сеткой, словно камуфляжем. Возле дома под широким навесом стоял мотоцикл. Я порадовалась: вдруг удастся выцыганить капельку бензина для каракатицы? Отдуваясь, я слезла с седла, прислонила скутер к дереву и подошла к дому. Прислушалась, стоя на крыльце, и осторожно поскреблась. В доме не отозвались, но за спиной прозвучало неожиданное:

– Здравствуйте, белая леди.

Великолепный английский выговор. Я обернулась. Ах! Меня поразили тонкие, чистые линии юношеского лица. Впрочем… Пожалуй, он старше, чем кажется на первый взгляд; лет тридцать ему есть. Обаятельный симпатяга.

– Вы Джим? – спросила я, глядя в карие глаза, улыбавшиеся из-под козырька форменной зеленой шапочки.

– Он самый. – Джим поставил наземь пустую деревянную клетку, которую держал в руке. На нем была зеленая форма с металлической бляхой на груди; на бляхе значилось «Гвантигуа – Национальный парк». – Чем могу быть полезен?

– Меня зовут Анастази Бернстайн. Я от майора Колорадо.

Джим нахмурился, из глаз исчезли золотистые смешинки.

– Пройдемте в дом, – предложил он сухо, поднялся на крыльцо и распахнул дверь. – Прошу.

В комнате, куда я вошла, стоял круглый стол с плетеными креслами из крашеного тростника. В одном углу находился буфет и холодильник, в другом – телевизор на журнальном столике и магнитофон с рядком кассет. Возле телевизора, на полочке – телефон. Стены комнаты были оклеены фотографиями животных, птиц и растений, и сбоку была еще одна дверь.

– Садитесь, – Джим отодвинул для меня кресло и уселся напротив. – Так чем обязан?

На пластиковой скатерти стоял поднос с шестью бокалами красного стекла, рядом лежала стопка журналов. Я голодными глазами посмотрела на бокалы – после героического взъезда на гору пить хотелось неимоверно – однако Джим то ли не заметил, то ли не пожелал понять мой взгляд. Укорив себя за то, что некстати помянула Колорадо, я решила бить на жалость.

– Видите ли, у меня пропал брат. Два дня… две ночи назад. Вы могли бы помочь. Мне сказали, что вы – последний, кто видел Игоря… – Я сбилась.

На последнего, кто видел человека в живых, неизбежно падает подозрение. Я же не хочу сказать, что Джим как-то замешан в деле.

Он снял свою форменную шапочку – волосы у него оказались густые, светлые, отливающие рыжиной – и положил на стол. Затем, не вставая из кресла, потянулся к холодильнику и достал банку с тоником. Сложный эквилибристический трюк: две ножки у кресла угрожающе приподнялись, и Джим едва не кувырнулся. Он протянул банку мне.

– Расскажите-ка по порядку.

Прихлебывая тоник, я изложила свою историю с заранее продуманными недомолвками. Джим внимательно слушал; поначалу его карие глаза улыбались, но под конец рассказа он глядел довольно хмуро.

– Белый негр? – Он хмыкнул. – Забавно… Однако я его не встречал. Это первое. И второе: вы чего-то не договариваете, и это слишком очевидно.

Я была сражена. Он не разговаривал с Игорем! И вдобавок сходу поймал меня на недомолвках, считай – на лжи.

– Майор Колорадо солгал? – спросила я, рассматривая ногти.

– Не знаю. Вряд ли.

Удивленная, я ждала объяснения загадочного ответа, однако Джим помалкивал, о чем-то размышляя. Не зная, что сказать, я задала посторонний вопрос:

– Почему вы назвали меня белой леди?

Он блеснул зубами в широкой ухмылке.

– На вас никогда не покушался зомби? – Джим вскочил на ноги и загремел: – На языке белых людей приказываю: убей белую женщину!

От радостного облегчения я расхохоталась. Вот кто был мой нежданный спаситель, умчавшийся в ночь на быстром коне.

– Смир-рна! – в восторге, заорала я страшным голосом, удачно копируя папу Леню.

Джим вытаращил глаза, а ведущая во вторую комнату дверь сама собой отворилась. Неужто двери распахиваются от наших воплей? Но нет: к нам шло животное. Размером с большую кошку, коричневое, со светлой мордочкой и обведенными светлой полоской умными глазами, как будто в очках. Стоящий трубой хвост был окольцован черными и коричневыми полосами. Енот коати.

Енот поглядел на нас с подозрительностью и несомненной укоризной. Чего, мол, разорались, дурачки?

– Ах ты, лапочка, – заворковала я – от избытка чувств на родном языке. – Ах ты, красавец…

– Кто вы? – спросил Джим.

– Русская. Я не туристка. Иммигрантка.

Джим закрыл дверь и уселся обратно в кресло. Под сочувственным взглядом его теплых глаз я выложила всю историю заново, без купюр. Коати в это время рыскал по полу, что-то вынюхивая на чисто выметенном линолеуме. Я погладила его по спине, и он стерпел, лишь недоверчиво покосился.

Выслушав мою повесть, Джим поглядел на часы, задумчиво сдвинул брови.

– Пойдемте, Анастази. Не бойтесь, – он обезоруживающе улыбнулся, – я вас в обиду не дам.

Мы вышли из дома. Коати затрусил за нами, потом деловито обогнал, держа нос у самой земли. Джим повел меня в сторону от дороги. Внезапно оробев, я постеснялась спросить, куда мы направляемся. Не видать мне мужа-миллионера – катастрофически не хватает бойкости. Или настырности, если угодно.

Мы добрались до заросшей лиственными деревьями ложбины. На дне бурлил и шипел быстрый ручей; белая пена изредка проглядывала сквозь листву. Видимо, поблизости был водоем, наполняющийся дождевой водой. Джим двинулся краем ложбины вниз, рассказывая по дороге, что на Гвантигуа почти не осталось водившихся прежде животных и теперь их завозят в Национальный парк из разных мест Центральной Америки. Вот коати привезли, и пару белохвостых оленей, и обезьян уакари, и даже броненосца – одного. Второй удрал где-то в пути. Я слушала и наблюдала за коленцами енота, который спустился в лощину и внезапно ошалел. Он стремглав взлетал по стволам деревьев, носился по веткам, скатывался вниз, снова взбирался, куролесил, показывая чудеса акробатики. Замечательная зверушка; я жалела, что не могу завести дома коати вдобавок к мангусту.

И вдруг – мелькнула желто-коричневая молния, сшибла коати с ветки наземь. Зверек заверещал, вопль перешел в хрип. Удав! Узорчатая гадина караулила в ветвях – и вот!.. Я прыгнула с края лощины в зеленую массу листвы, рванулась на задушенный хрип коати.

Желто-коричневая кишка скользила и все туже обвивалась вокруг беспомощного тельца енота.

– Пошел! Гадина! Пошел! – вопила я, пытаясь растянуть тугие кольца.

Все равно, что растягивать электрический кабель; под чешуей будто спрятаны металлические жилы.

– У-уйди-и! – визжала я, борясь с удавом.

Остроконечная голова с черными глазками моталась в воздухе и разевала пасть.

– Пусти его, пусти! – чуть не рыдала я.

В удава вцепились чужие руки – я узнала зеленые рукава. Одна, две, три, четыре руки. Сколько же их у Джима?! Эти руки разжали кольца и освободили трепыхающегося коати. Я подхватила зверька, прижала к груди. Удав висел в воздухе, схваченный у головы, и извивался.

– Кто эта леди? – прозвучал чужой голос.

Я оторвала взгляд от удава и подняла глаза. Преступника держал за шею незнакомый парень. Зеленая егерская форма с металлической бляхой и шапочка с козырьком, как у Джима, правильные черты лица; однако глаза серые, холодные, взгляд цепкий, губы, не знающие, что такое улыбка. Если с Джимом я не задумываясь пошла в лес, то этот человек мог быть опасен. Единственное, что мне в нем понравилось, – длинная челка и закрывающие скулы и шею темные волосы. Люблю такие прически.

Я вопросительно глянула на стоящего рядом Джима. У него на щеке наливалась кровавыми точками свежая царапина – не уберегся от сучка в пылу погони. Он улыбнулся.

– Анастази, познакомьтесь: Джим Джей, мой напарник. Джим – Анастази Бернстайн.

– Очень приятно, – сдержанно проговорил Джим-Джей. – Выпустите Хопа – он вас раздерет когтями.

Я вовремя разжала руки: опомнившийся коати брыкнулся и спрыгнул на землю, оставив у меня на запястье синие отметины. К счастью, до крови не продрал.

– Идемте, – с удавом в руке, Джим-Джей двинулся к краю лощины.

Бог мой! Как мне удалось спрыгнуть сюда и не переломать ноги в нагромождении камней? Мы выбрались наверх. Здесь пощипывала траву оседланная лошадь умопомрачительного бронзового цвета, с черной гривой и хвостом. При виде удава она фыркнула и прянула в сторону, однако послушно зашагала вслед за хозяином, когда он направился к дому.

Я оглянулась. Коати на слабых ногах ковылял за нами.

– Почему ты не отвез удава в тропическую зону? – не оборачиваясь, спросил Джим-Джей. При его гордой, даже надменной осанке и холодноватом голосе невинный вопрос прозвучал оскорбительно.

– У него оказалось свое мнение, – объяснил мой Джим. – Раздвинул прутья клетки – и был таков.

– Как ваша фамилия? – спросила я.

– Собол. – Кареглазый симпатяга улыбнулся. – Вы знаете – это такой ценный зверь.

Соболь? У меня екнуло сердце. Ей-богу, это судьба: ведь и я когда-то была Настя Соболева. Вознамерившись укрепить наши доверительные отношения, я поинтересовалась:

– Вы что-то имеете против майора Колорадо?

– Ничего, – отрезал Джим так, что было ясно как день: очень даже имеет.

Соболь мой, Соболек…

Джим-Джей привязал бронзовую лошадь под тем же навесом, где стоял мотоцикл, расседлал ее и повесил седло на гвоздь. Удава он передал Собольку, и тот сунул змеюку в деревянную клетку.

– Если и отсюда удерет – сам себе враг, – заявил он жизнерадостно. – Ох ты! Гляньте на небо.

Мы глянули. В небе громоздились черные тучи, стремительно пожиравшие синеву. Вот они заслонили солнце, и окружающий мир померк и помрачнел.

– Джей, убери скутер Анастази, – Соболек подхватил клетку с удавом и ушел за угол дома, где я разглядела небольшое подсобное строеньице.

Джим-Джей завел мой транспорт под навес и прислонил к мотоциклу. Бок о бок с ухоженным, намытым «харлеем» каракатица смотрелась убого до смешного. Вернулся Соболек, запустил в дом коати.

– Анастази, заходите, – пригласил он.

Джим-Джей поглядел на меня своими серыми, как воды осенней Балтики, глазами. Как будто рассматривал дорогую безделушку в антикварной лавке, прикидывая, то ли купить, то ли пускай стоит на полке дальше. Кажется, решил: пусть постоит. Он кивком указал на дом и первым поднялся на крыльцо.

За окнами, которые хозяева благоразумно закрыли, потемнело. Соболек выкладывал из холодильника на стол всякую снедь и рассказывал, что к ним порой забредают на огонек туристы и в закромах всегда найдется, чем попотчевать гостей.

Джим-Джей ушел во вторую комнату – я успела заметить край заправленной постели – и захлопнул дверь. Я невольно порадовалась. Именно он расскажет про Игоря: раз не Соболек, то Джим-Джей видел моего брата в ту ночь; однако рядом с ним было неуютно и зябко.

Зазвонил телефон. Соболек отставил банку сельди в винном соусе, которую открывал, и поднял трубку.

– Алло. Говорит Джим Собол. Да, здесь. Анастази, это вас.

Заколотилось сердце. Добрые вести не станут искать тебя на вершине горы.

На другом конце провода оказался майор Колорадо.

– Не совершайте глупых поступков, сеньорита, – заявил он без предисловий. – Зачем вы помчались в горы? Желаете нарваться на неприятности? Дело ваше. Теперь вот что. Я вынужден на несколько дней уехать; делом сеньора Бернстайна будет заниматься teniente Romero…

Опять! Он еще что-то говорит, но я уже ни разбираю ни словечка. Проклятье на мою дурацкую голову!

– Bueno, – пробормотала я, когда Колорадо смолк. – Gracias. – Совершенно расстроенная, повесила трубку. Вдруг я упустила нечто важное?

– Что-то случилось? – участливо спросил Соболек.

– Майор уехал.

В его лице читалось: чему тут огорчаться?

За окнами внезапно хлынул дождь, загремел по близкой крыше. Казалось, в землю бьет батарея мощных брандспойтов и вода не успеет сбежать по склонам, поднимется, высадит стекла и хлынет в оконные проемы. Меня пробрала дрожь. Никак не привыкнуть к этим ливням.

Из спальни вышел Джим-Джей, и мы втроем уселись пировать. Верней, вчетвером: Соболек вручил мне мисочку со сливами и велел по одной бросать Хопу. Я развлекалась от души: прежде чем съесть, енот катал сливу по полу передними лапами.

– Зачем он это делает?

– Коати всегда катают еду, – объяснил Соболек, – особенно вонючих пауков и гусениц с жесткой щетиной. Отделяют лишнее. А енот-полоскун полощет еду в воде. Да вы сами-то ешьте.

Я угостилась на славу, хотя от цепких взглядов, которые порой бросал на меня Джим-Джей, кусок покрупнее мог бы застрять в горле.

– Анастази, – Джим-Джей внезапно отложил вилку, – вам не случалось наблюдать, как негры делают из человека зомби?

Соболек хлопнул в ладоши и захохотал.

– Я все ждал: догадаешься или нет? Да, это белая женщина, которую надо прикончить. – И Соболек удивительно точно передал приятелю мою историю от начала до конца.

– Вы – рисковая девушка, – заметил Джим-Джей, обдумав услышанное. – Однако майор Колорадо сказал неправду: ни Джим, ни я не видели в ту ночь белого негра. Вашего брата.

Вот тебе раз! Я уставилась на обоих Джимов. Улыбка растаяла на лице Соболька, уступив место озадаченности.

– Ты его не видел?

– Нет.

Сероглазый лжет? Я усиленно пыталась просчитать варианты. Какой ему смысл врать? А майору – зачем?

– Джим, – обратилась я к Собольку, – Колорадо знает вашего друга в лицо?

– Понятия не имею. А что?

– Мог ли кто-то назваться его именем и сообщить майору, будто виделся с Игорем? Чтобы, как говорится, направить полицию по ложному следу?

Они помолчали. Переглянулись.

– Возможно, вы правы, – отозвался Джим-Джей. – Анастази, – он подался ко мне, – если совершено преступление, расследовать его – не женское дело. Тем более, это не занятие для дилетанта. Пусть работает полиция.

Я закусила губу. Подумаешь, не женское дело! Речь идет о жизни моего брата, ни больше ни меньше.

– Дилетанты часто вредят следствию, – добавил Соболек.

Подпевала несчастный! Я исполнилась несокрушимого упрямства. Все равно буду искать Игоря. И найду. Не знаю, где и как, – но отыщу.

Ливень за окнами вдарил с удвоенной силой, прогрохотал короткой канонадой – и стих так же внезапно, как начался.

– Спасибо за обед, – сказала я. – Мне пора домой.

– Обождите с полчасика, – предложил Соболек. – С дороги вода сойдет – вот и поедете.

Я осталась сидеть у стола, задумчиво разминая в пальцах хлеб. Так с кем же разговаривал майор Колорадо? До чего некстати ему приспичило уехать! Теперь не проверишь, беседовал ли он с этим мрачноватым, замкнутым Джим-Джеем или с кем-то иным. Наверное, то был некто чужой – по крайней мере, можно придумать мотив. Зачем бы Джим-Джей стал отнекиваться, если и впрямь встречал Игоря?

С другой стороны, что я знаю об этих лесных братьях? Что порукой честности обоих – теплые, улыбчивые глаза Соболька? Внешность, как известно, обманчива. К тому же, вон как он взъерошился, стоило мне помянуть майора. Не в ладу Соболек с полицией, ой, не в ладу.

А с третьей стороны… Я обвела взглядом фотографии на стенах. Чудесное зверье, потрясающие цветы. Люди, которые украсили свое жилище такими снимками, не окажутся подлыми разбойниками. Или все это – для отвода глаз?

Надо поглядеть спальню, она должна больше сказать о хозяевах домика.

Я поерзала в кресле. Соболек как раз нагнулся потрепать задранный хвост коати, а Джим-Джей поднял вопрошающие глаза.

– Анастази, вы что-то хотели? Если вам нужно позвонить…

– Извините, – сказала я, краснея. Ненавижу краснеть – от этого у меня набухают нос и щеки. – Я хотела бы вымыть руки.

Тут и в самом деле нестерпимо захотелось в сортир, и я покраснела еще больше.

Сквозь спальню я пролетела пулей, и мне было не до обстановки. Джим-Джей щелкнул выключателем у двери в конце комнаты и ушел.

Удобства оказались невелики – тесная душевая и крошечный ватерклозет; но это, разумеется, несравнимо с отдельно стоящими «скворечниками» в наших российских деревнях. Однако в горле заныло, и на миг захотелось очутиться в продуваемом всеми ветрами «скворечнике» моего детства, когда я с братьями и бабушкой выезжала на дачу.

«Настасья!» – прикрикнула я на себя и быстро отмобилизовалась. Мне предстоит осмотреть берлогу возможных участников преступления. Выскользнув в спальню, я неслышно прикрыла дверь.

Что мы видим? Суровый порядок. Постели застланы покрывалами с индейским орнаментом: извилистые линии, полоски, разноцветные пятна; в середине покрывала выткана летучая мышь. В головах каждой кровати – тумбочка, на ней лампа с плетеным абажуром. В углу комнаты находился высокий шкаф, рядом стоял желтый баллон – не иначе, как от акваланга; лежал сверток, могущий быть палаткой, и альпинистское снаряжение: веревки с ремнями и карабинами. На стене над этим складом висела большая черно-белая фотография.

Я вгляделась, заинтригованная. Из черноты, из мутного тумана проступали веточки, листья, хвоинки. Одна тянущаяся из глубины ветка постепенно обретала четкость и цвет, наливались зеленью редкие листочки, цветы из серых превращались в сиреневые. В центре снимка угадывалось затянутое туманом лицо; только глаза были четкие, блестящие, живые. Строгие. Испытующие. Как будто глядящие в душу. Это Джим-Джей, осенило меня. Вот это да! Надо же его так увидеть и снять!

Я снова посмотрела на шкаф. Что-то в нем было не так, чем-то он цеплял мое внимание.

Ах вон что – он сделан из натурального дерева, да какого! Бункер, а не шкаф; можно отсидеться в случае ядерной войны. Откуда взялось столь добротное изделие в дешевом сборном домике? Такой шкаф – для старых каменных зданий, где толстые стены и вся мебель под стать. Я углядела замочную скважину. Что они там держат под замком? Или же – кого? От сумасшедшей мысли на миг потемнело в глазах. Я подцепила ногтем створку. Заперто.

– Там хранятся ружья, – раздался над ухом невозмутимый голос.

Джим-Джей! Подкрался неслышной походкой лесника.

– Хотите посмотреть? – на пороге спальни вырос Соболек.

Надо было отказаться. «Лесные братья» застукали меня, когда я рыскала по святой святых всякого цивилизованного человека; чтобы смотреть ружья, требовалось открыть шкаф; если его открыть, туда можно в мгновение ока запихнуть девицу Анастази со свернутой шеей или оглушенную ударом…

– Хочу, – вымолвила я сдавленным голосом.

Джим-Джей достал из кармана связку ключей и вставил один из них в замок. Повернул. От страха я едва не зажмурилась. Сейчас дверца откроется, из шкафа вывалится мертвый Игорь… Джим-Джей открыл дверцу. Я завизжала. На «лесного брата» повалилось тело: в куртке, в шляпе, со страшным оскаленным лицом. Джим-Джей отскочил, а тело с сухим стуком брякнулось на пол.

Обрубок ствола, одетый в куртку и шляпу, с нарисованной на бумаге, приклеенной рожей. Выдумка, достойная нашего Валюхи.

Соболек хохотал, чрезвычайно довольный тем, как разыграл приятеля. И Джим-Джей смеялся; я ошиблась, предположив, будто его суровые губы не знают улыбки. Смех у него был мягкий, почти не слышный. Я тоже сделала вид, будто шутка меня позабавила.

Соболек повесил куртку в шкаф, сунул шляпу на полку и унес оголенное «тело» вон. Джим-Джей достал из шкафа ружье и подал мне:

– Многозарядный «экспресс».

– Не заряжено?

– Нет.

Я передернула затвор, с бравым видом надавила на спусковой крючок. Механизм был тугой, и я медлила в сомнении, то ли давить до конца, то ли вернуть ружье владельцу. Взгляд скользнул вдоль ствола к окну.

– Ох!

Из-за москитной сетки на меня смотрел человек. Здоровенный негр.

Джим-Джей ударил по стволу, так что если бы я сдуру нажала на курок и будь ружье заряжено, пуля ушла бы в потолок. Человек за окном отпрянул, «лесной брат» кинулся к двери. Когда я выбежала из дома, оба Джима неслись по лесу за улепетывающим негром.

– Эй! Стой!

Куда там! Через несколько минут они возвратились, запыхавшись.

– Удрал, – бодро доложил Соболек.

Джим-Джей хмурился, как хмурилось по-прежнему затянутое тучами небо.

– Анастази, – он ощупал взглядом мой скутер, притулившийся к мощному «харлею», – за вами могут приехать сюда на машине?

– Нет, конечно.

Я озябла, представив себе обратный путь: на маломощной каракатице, в мрачном лесу, под свинцовым небом, которое грозит новым дождем.

– Хотите, я отвезу вас домой на мотоцикле? – предложил Джим-Джей. – А потом как-нибудь доставим ваш транспорт.

Если бы меня захотел подкинуть Соболек! С ним – хоть на край света; но остаться в лесу наедине с Джим-Джеем?

– Спасибо, нет. Сама доберусь, ничего со мной не приключится. – Однако гордость тут же пришлось смирить. – Если бы вы только дали мне чуток бензину…

Они дали. Вернее, Джим-Джей принес из сараюшки за домом канистру и доверху залил каракатицин бачок.

Напоследок я снова пробралась в спальню – якобы еще раз взглянуть на «экспресс». Что мне в той железяке, я ничегошеньки не смыслю в ружьях. Но в спальне была одна вещь, которую я не успела рассмотреть.

Фото на тумбочке. Маленькое, в половину ладони, в сделанной «под старину» серебряной рамке. Черноволосая девушка, закутанная в красочный индейский платок, – длинноногая смуглянка. На ней был всего лишь платок, да туфли на высоком каблуке. Обычный снимок, без настроения – в отличие от поразивших меня глаз Джим-Джея на стене. Хотелось бы знать, на чьей тумбочке стоит эта красотка. Не решившись спросить, я ушла, отчего-то изрядно расстроенная.

Я попрощалась с коати, подержав его за передние лапы, и дружески улыбнулась Собольку. Насупленный Джим-Джей стоял в сторонке.

Грунтовка была влажной, но проезжей, и я катила под гору во весь дух. «Лесные братья» могли бы проявить больше настойчивости, коли было желание уберечь слабую женщину от напастей. Шутка ли – сквозь стекло на тебя ни с того ни с сего таращится негр! Правда, на него из комнаты глядел ружейный ствол… Но как они могли так легко отпустить меня одну?

Прочь, дурацкие мысли! Это не мои мысли вовсе, а мамулины причитания. А я ничего не боюсь и назло всем врагам благополучно доберусь домой. Не боюсь! Ни черта!.. Караул!

Заднее колесо забуксовало в жидкой грязи, меня понесло вправо, руль вырвался из рук – и вот уже я лежу на обочине, а скутер вломился в кусты, мотор заглох. Пропал мой белый костюм.

Стараясь не замазаться еще больше, я стала подыматься. И вдруг… Конский топот! Внутри все оборвалось. Соболек? Джим-Джей? Что им надо? Я же ничего о них не знаю!

Прыжком, который сделал бы честь дикой кошке, я оказалась в кустах и втянула туда же скутер. Затаилась. Едет! Скорчась на земле, я из-под ольховой ветки наблюдала, как из-за поворота выбежали и пронеслись мимо лошадиные ноги. Опять невезуха: разумеется, я не видела, кто сидел в седле.

Лошадиный топот быстро стих. Я едва переводила дух от испуга. Уж лучше быть в лесу совсем одной, чем не пойми с кем. Надо выбираться из кустов. Сейчас. Вот отдышусь – и вылезу. Да и он отъедет подальше…

Листья надо мной зашелестели, ветки раздвинулись.

– Анастази! Чем вы тут занимаетесь?

Джим-Джей! Что он – из воздуха материализуется? Тихонько шагая, к нам подошла бронзовая лошадь.

Я поднялась на ноги. «Лесной брат» вытащил на дорогу каракатицу и обернулся ко мне с немым вопросом в глазах. Ну и видок у меня был! Мокра как мышь, на бедре, на коленях, на пузе – черная грязь. Будь здесь Соболек, он бы хохотал, пока не лопнул, однако у его напарника выдержка была железной. Ни тени улыбки.

– Я притомилась и съехала с дороги отдохнуть, – объяснила я, стараясь сохранить достойный вид.

Ну, хотя бы от такой несуразицы он улыбнется? Черта с два.

– Я потерял ваш след и возвратился. – Джим-Джей оглядел дорогу. – Вы забуксовали в грязи и упали. Что было дальше?

– Спряталась.

– Зачем?

– Потому что услышала вас. – В горле внезапно пересохло. Будь что будет; скажу ему правду. – Джим, я до смерти вас боюсь.

Джим-Джей изумленно моргнул.

– Бояться нужно не меня… – начал он – и прикусил язык.

Несомненно, «лесной брат» что-то знал об исчезновении Игоря; но вытянуть это из него было невозможно.

Глава 5

Джим-Джей проводил меня до самого дома. Когда я затормозила у ворот, он попросту развернул лошадь, махнул рукой и ускакал.

Теперь ему известен мой адрес. Хорошо это или плохо?

Я поставила скутер в гараж и вошла в дом. Нынче у нас шумновато, однако. Я толкнула дверь в гостиную.

– Леонид! Убери эту гадость! – вопила мамуля, вжимаясь в стену. Кроме вышитых трусиков и лифчика, на ней была еще белая майка – мамуля сегодня приоделась.

Папа Леня хохотал, раскачиваясь в кресле, хлопал себя по голым коленям, притоптывал и выговаривал сквозь смех:

– Смир-рна, паршивец! Смир-рна!

В центре внимания был мангуст. Точнее, здоровенная змея, которая лежала на ковре, – желтовато-коричневая, с цепочкой темно-бурых ромбов в светлой каемке. Мангуст приплясывал возле нее на задних лапках.

– Леонид, выкинь сейчас же! – взывала мамуля. – Ты что?! В доме дети! Еще вторая приползет!

– Вольно! – скомандовала я, и обрадованный Рики порскнул мне навстречу. – Умница ты наш. Змею победил.

– Анастасия, где ты была?! – ахнула мамуля. – Такой ливень… Иди сейчас же, замочи костюм.

– Это бушмейстер, – сказал папа Леня, подбирая змеюку. – Молоденький, полутора метров нет. Зачем выбрасывать? Пусть Рики лопает – это его добыча.

– Хоть оба ешьте – только не здесь, – велела мамуля, и змеюкин труп был унесен со сцены.

Мангуст пустился следом, я тоже ретировалась, пока меня не начали расспрашивать. Не по душе мне врать и выкручиваться, но с мамулей иначе нельзя. Ей будут мерещиться толпы кровожадных каннибаллов, охотников за печенкой ее дочери, и легион злобных «лесных братьев».

Я приняла душ, прополоскала костюм, влезла в халат, так как принципиально не хожу по дому голышом, в противовес прочим Бернстайнам, и сунула голову в дверь Валькиной комнаты.

– От Игоря нет вестей?

Пока не спросишь, нельзя быть уверенной, что новостей и в самом деле нет.

– Настька, – сказал он хрипло, – зайди сюда.

Младший брат сидел на постели с ногами, в джинсах и черной футболке, обхватив руками колени. Когда он поднял голову, я обомлела: глаза у него мокро блестели, нижняя губа дрожала. Последний раз я видела его плачущим лет десять назад: тогда он не взял приз на каких-то детских соревнованиях.

Я прикрыла дверь и подсела к нему на кровать.

– Валь, – голос мне изменил, я издала свистящий шепот, – что с Игорем?

Он непонимающе глядел, помаргивая слипшимися ресницами.

– Валька! Что случилось? Игорь?…

Он отрицательно мотнул головой, открыл рот, чтобы ответить, но только всхлипнул и уткнулся лицом в колени. Я растерянно гладила его по вздрагивающей спине. Совсем еще мальчишка; ростом под дверь, гора мышц – а на деле пацан пацаном.

Кое-как успокоившись, Валька выложил свое горе:

– Меня прогнали из Лебрады. Их трое… сказали, что будут нырять и в отлив. А я в отлив не могу – шею свернешь. И этот хрен собачий согласился. Ему что! Лишь бы баксов больше.

Я крепко обняла Валюху, прижалась щекой к его упругому плечу. Вот оно что – какие-то личности станут нырять в Валькином ущелье целый день, не считаясь с отливом. Не робкие ребята. А импресарио, в сущности, все равно, кто ныряет, – были бы зрители, да текли бы деньжата.

Валька вытер глаза и с отчаянием добавил:

– Где теперь нырять? Другой Лебрады нету. Вот отключат свет и холодильник – чем платить будем?

– За деньги, которые ты приносишь с нырков, не стоит рисковать головой, – вздохнула я.

Валька оттолкнул меня и взвился с постели.

– Думаешь, мало приношу?! Смотри!

Он выхватил из-под кровати обувную коробку, сорвал с нее крышку и со звоном вывалил содержимое на покрывало. Я уставилась на горку долларовых бумажек и мелких монет. Не знаю, сколько там было; деньги поплыли перед глазами.

– Мало, да?! – зло выкрикнул Валька. – Как свет отрубят – я бы и заплатил! – Он сгреб свои сбережения обратно и забросил коробку под кровать.

Его снова скрутило; он всхлипнул, зажал рот рукой. Я уже ревела пуще брата. Бедный Валька. У него плохо с арифметикой, он не понимает, за какие гроши прыгает со скалы в ревущую воду. Папа Леня с мамулей тоже не хотят взять в толк, что если он однажды разобьется, заработанных денег не хватит и на похороны.

– Настька, – он потрепал меня по волосам. – Не плачь. Ерунда это все. Ну? Глупая. Перестань.

Подолом халата я обтерла лицо и поднялась.

– Валь, я что-нибудь придумаю. Завтра мы с ними разберемся.

Он не поверил, но я сдержала слово.

Назавтра мы спозаранку прибыли к заливу Лебрада. Я несла корзинку с крышкой, в которой лежал дохлый бушмейстер. Рики не успел его оприходовать – я вовремя отняла у мангуста добычу. Я долго тренировалась со змеей и, кажется, преуспела. Во всяком случае, когда продемонстрировала свои умения папе Лене, его чуть кондрашка не хватил.

В ущелье залива бушуют пенные волны. Сквозь горло каньона вливается зеленая масса воды, дробится о скалы, вскидывает высоко вверх белые рассыпчатые клочья, отступает, обваливаясь, и снова ревет, и снова бьется могучим прибоем. Смотреть – и то жутко, а уж нырять туда… Я упрямо закусила губу. Если не судьба Вальке тут кувыркаться – слава Богу, целей останется. Но сегодня он будет нырять, я вымету вон тех наглых захватчиков.

Они уже были на месте – трое бронзовых от загара, черноволосых парней. Пацанье, от силы лет восемнадцать. На маленькой галерее, прилепившейся к обрыву над водой, собрались первые зрители, с которых по окончании представления импресарио взимает входную плату – доллар плюс надбавка, которую каждый определяет сам в зависимости от того, насколько ему понравилось.

Парнишки стояли на вершине утеса, в тридцати метрах над беснующимся океаном. Волосы были сухи – ребята еще не ныряли. Они обернулись, заслышав, как мы с Валькой бежим наверх.

– Эй, помощники тут не нужны! Вот разве красотку возьмем в компанию!

Сейчас я тебе покажу «красотку», злобно думала я, преодолевая последние метры. Валька впопыхах оступился на камне; парни засмеялись. Ну, молитесь своим богам, гаденыши!

Я откинула крышку корзинки и выхватила бушмейстера, взялась обеими руками – возле головы и ближе к хвосту. И заорала по-испански, перемежая слова английской бранью:

– Пошли вон! Здесь ныряет мой брат! Вон отсюда, щенки! – Английские цветистые добавки я приводить не стану.

Ребята попятились. Бушмейстер у меня в руках извивался как живой. Я давила на челюсти, и он открывал пасть, чуть не тыкался мордой в ошарашенные лица. Я вопила, точно полицейская сирена, далеко в стороне что-то кричал импресарио, однако с галереи к нам не побежал.

Загорелые парнишки были не робкого десятка, но перед разъяренной фурией вкупе со змеей они спасовали – переглянувшись, подхватили сложенную на камнях одежонку и дали тягу со скалы.

Отдуваясь, я сунула бушмейстера в корзину. Валька, вместо того, чтобы похвалить, как-то странно глядел мне за спину. Я обернулась.

На скале, на фоне синего неба и белеющего вдали вулкана, изваянием застыл Джим-Джей. В зеленой форме, с металлической бляхой на груди и с ружьем за плечами. Вот кто, наверное, был последней каплей, от которой струсили самозванцы.

Джим-Джей сделал шаг вперед. Его серые глаза смотрели сурово.

– Я слышал, что здесь дает представление ваш брат. – Он окинул взглядом великолепную фигуру Вальки, который уже сбросил кроссовки и шорты и подошел к краю обрыва, намереваясь нырять. – Не ожидал, Анастази, что вы тоже участвуете. Отличный номер.

Он сунул руку в карман, вынул сложенную десятидолларовую бумажку и королевским жестом протянул мне. Я бы швырнула бумажку ему в лицо, но это были Валькины деньги, и я кинула их в корзинку, к бушмейстеру. Джим-Джей повернулся и зашагал на галерею.

Валька наклонился на краю утеса, взмахнул руками – и прыгнул. Самоубийца! Летящее вниз головой тело врезалось в воду. Несколько долгих секунд ничего не было видно, лишь ходила ходуном громадная масса воды, пыталась влезть на стены ущелья, швыряла мохнатые клочья пены – но вот появилась облепленная мокрыми волосами Валькина голова. Его руки уцепились за камни, по которым размеренно бил прибой, и Валька вылез из воды, стал карабкаться по выступам вверх. Зрители на галерее аплодировали.

Мало, вдруг сообразила я. Здесь надо прыгать вдвоем, втроем. Валюха еще вон где – а этим бездельникам приходится ждать, пока он взберется обратно на утес и снова прыгнет. Ждать скучно; наверное, потому так скудна надбавка, которую с любезной улыбкой принимает импресарио и от которой совсем уж малые крохи перепадают Вальке.

В мозгах у меня что-то сдвинулось. Я отстегнула ремешок с корзинкой, сбросила босоножки и прямо в шортах и майке прыгнула вниз.

Ныряю я неплохо – но не с такой же высоты! Жалеть о своем сумасбродстве было поздно. Я судорожно глотнула воздуха, напрягла ноги и врезалась в зеленую, твердую, как стекло, воду. Неудачно вошла. От удара воздух вышибло из легких, я перестала что-либо соображать. Чувствовала только, что ухожу все глубже в воду, что этого нельзя, нельзя…

Я забарахталась, глотнула обжигающе-соленой воды. Наверх! Где верх? Там, где свет. Я погребла на свет.

Вода вытолкнула меня на свободу, но тут же обрушилась сверху отброшенной от скалы волной. А вот швырнет прибой на камни… Я боролась с бурлящей круговертью, рвалась на поверхность. Выплыла. Фр-р! Дышу. Вокруг грохот, ничего не вижу – волосы залепили глаза. Чьи-то пальцы больно хватают за плечо и куда-то тянут. Плыву.

– Держись! – кричит Валька и толкает меня наверх.

Держусь. Волна откатывает от скалы, пытается сдернуть меня с камней. Валька снова подталкивает снизу, и я выползаю из воды. Жива.

Валентин шустро карабкается мимо, кричит сквозь рев прибоя:

– Лезь за мной!

Лезу. Теперь из двоих он – главный.

Когда мы взобрались на утес, я легла на выметенные ветром, нагретые солнцем камни, прижалась к ним щекой и поняла, что до вечера с места не стронусь. Валька пхнул меня в бок ногой:

– Молодчага, Настька! – и под восторженные крики снова прыгнул.

А где Джим-Джей? Я подняла голову. Ни на утесе, ни на зрительской галерее «лесного брата» не было.

Дома, на аллее у ворот, меня ожидало письмо. Оно лежало на асфальте, и на конверте красовался подсыхающий привет от неизменных попугаев. Рядом с приветом было криво выведено: «Бернстайнам».

Взяв конверт за уголок, я осмотрела его с обеих сторон. Бумагу покрывали зеленые завитушки: конверт когда-то содержал письмо, затем его вскрыли, вывернули наизнанку и снова заклеили.

Внутри лежал мятый клочок с каракулями: «Ниочом ни тривоштись».

Весточка от Игоря? В таком ужасном виде? Или, наоборот, некто пытается успокоить меня, заставить лечь на дно и тихо дожидаться развязки?

Я заглянула внутрь конверта. Там был и адрес, и имя первого адресата. У меня глаза на лоб полезли: Гвантигуа, отель «Кабальеро», Питер Блуай. Вместо обратного адреса стояла неразборчивая закорючка – личная подпись отправителя. Бог мой, какое отношение к нашей истории имеет Синеглазый Питер?

Я шла к дому, усиленно размышляя. Вариант первый: сочинитель «Ниочом ни тривоштись» хотел подставить старика. Вариант второй: конверт попал к автору случайно, и Блуай совершенно ни при чем. Вариант последний: божий одуванчик в самом деле замешан.

Дома я показала письмо старшим Бернстайнам. Мамуля была на седьмом небе – как же, Игорь жив-здоров! – а папа Леня велел нести письмо в полицию.

– Пусть снимут отпечатки пальцев, – сказал он.

– И возьмут на экспертизу клей, – съязвила я.

Поскольку ничего более дельного мы не придумали, я отправилась к лейтенанту Ромеро, которого помянул перед отъездом майор Колорадо. Ромеро строил из себя огненного испанца и не заинтересовался ничем, кроме моей фигуры, а исчезновение Игоря ему представлялось всего-навсего досадной помехой в его наиважнейших делах. Впрочем, конверт он оставил у себя и пообещал разобраться.

А вечером позвонил Питер Блуай. Холодным, как снега на склонах Нурриальбы, голосом он осведомился, не известно ли мне, где находится письмо, которое изначально было в конверте, присланном на его имя в отель «Кабальеро». Я ворковала, как могла, и он в конце концов оттаял и сокрушенно поведал, что его, пожилого человека, вызвали в полицию, продержали там два часа, задавали оскорбительные вопросы.

– Мистер Блуай, – спросила я, – что это было за письмо?

– Да я не читал. От жены… от бывшей супруги. Я получил его в отеле и вышел на улицу – с газетами, с журналом. Посидел в тени под пальмами, просмотрел газеты. А письмо… Знаете, до того не хотелось читать! Я, наверное, оставил его на скамье. Спохватился, возвращаюсь – а его точно ветром сдуло.

– Хоть конверт вернулся – и то ладно.

– А ну его к черту! – воскликнул Блуай легкомысленно. – Не хотел читать, вот и не придется.

Небось, крепкое зло на жену держит. Мы распрощались друзьями; Синеглазый Питер пригласил меня навестить его в отеле, рассказать о России. Может, и зайду.

Из своей комнаты выполз полусонный Валька. После нырков он отсыпается, а затем допоздна гоняет у себя магнитофон.

– Настька, – он от души хлопнул меня по плечу, я аж присела, – сегодня заработал кучу денег. Как никогда.

– Сколько?

Он глянул обиженно.

– Пойди сама сосчитай.

Считать я, разумеется, не стала – только расстраиваться, на кой мне это надо? Я приняла душ, а когда вернулась в спальню, ублаготворенная и готовая отойти ко сну, Валька просунулся в дверь.

– Тебе звонил диск-жокей.

– Кто?

– Диск-жокей, говорю.

– Валь, – взмолилась я, – сосредоточься. Что он хотел?

Братец пожал плечами.

– Свиданку назначить, вот и все.

Я повисла на нем, как на дереве – лиана, уговаривала так и эдак, задавала наводящие вопросы – все без толку. Валюху заколодило, он больше ни слова внятно не сказал.

Что за диск-жокей, откуда он взялся? Я села на кровать, сжала пальцами виски. Думай, Анастасия, думай лучше. Где ты могла повстречаться с диск… с ди-джеем?

Я подскочила, как ужаленная, и понеслась в гостиную, на лестнице едва не пересчитала ступени. Ну, Валька, ну, балбес! Надо же так зашифровать Джим-Джея!

Я схватилась за телефон. Как было сказано, Джим-Джей хотел назначить свиданку; иными словами, желал встретиться и поговорить. Может, созрел рассказать, что знает об Игоре? Да и у меня есть новости: письмо с каракулями. Жаль, он не увидит это куролапое творение, поскольку оно осталось в полиции.

Номер «лесных братьев» не отвечал. Странно. Ночь на дворе, темнотища. Или наоборот, как раз ничего удивительного? Что им, молодым парням, делать ночью в лесу на горе? Развлекаются, поди, в городе. С девушками. Я с внезапной горечью вспомнила полуголую красотку на фото. Чья же она? Положа руку на сердце, я не знала, кого из «лесных братьев» предпочла бы иметь свободным. Соболек мне нравился гораздо больше, но Джим-Джей был такой непонятный, загадочный.

Я подняла трубку, чтобы набрать номер еще раз. Нет сигнала. Отключили.

Ну почему именно сейчас?! Джим-Джей снова позвонил бы, мы бы уговорились о встрече. Или он просто сказал бы, что хотел, потому что я не доживу до утра, я лопну от нетерпения, я хочу все знать сразу!

Я покружила по гостиной. Мамуля с папой Леней уже легли, хотя время – детское; Валька наверху с магнитофоном. А Игорь? Где он, что с ним? Джим-Джею что-то известно. А телефон молчит, бесполезный, мертвый. Я кусала пальцы от досады.

И вдруг – я точно снова прыгнула в залив Лебрада. Не думая, не заглядывая вперед, я уже летела вверх по лестнице. Спальня; шкаф. Джинсы, майка, куртка. Носки, кроссовки, кепчонка на голову. Я готова.

Бензин. Прошлой ночью я опять украла у соседа из бака две банки; пока отсасывала через трубку, сама едва не наглоталась. Теперь банки стояли под моей кроватью. Я вынула обе и на цыпочках сбежала вниз по лестнице. Оставила гореть лампу над крыльцом; вокруг нее клубились ночные мотыльки, от них бегали смутные тени.

Освещенные окраины города я пролетела в несколько минут. Затем – шоссе, где мне попались два встречных автомобиля; поселок Эстрада, и наконец поворот на грунтовку, в черный лес, сквозь который бежит робкое пятно света от фары моего скутера.

Признаться, дрейфила я порядком. За тарахтеньем каракатицы не было слышно криков лесных полуночников, но и без них жуть брала. Стволы, лианы, листья, папоротники как будто шевелились и подступали к дороге, тянулись ко мне, желая удушить, прятали неизвестных врагов.

Меня гнало вперед упрямство. Уж если я драпанула из светлого, уютного дома, то доберусь до цели, будь тут хоть трижды темнота и джунгли.

Однако чем выше я забиралась, тем бессмысленней казалась моя затея. Приеду – а дом «лесных братьев» пуст и заперт. Подожду на крыльце, продрогну и двинусь в обратный путь. Они то ли появятся, то ли нет, а я сожгу драгоценный, трудно доставшийся бензин. Голос разума взывал, требуя повернуть назад, но меня так легко не остановишь. Коли я за что взялась…

Луч осветил белые стены лесного домика, провалился в его распахнутую дверь. В окнах – ни искры света. Что тут у них? Кто забрался в дом?!

Я заглушила мотор. Невольно ступая на цыпочках, подкатила скутер к крыльцу, заглянула внутрь. В комнате никакого движения.

– Джим! – позвала я, пугаясь собственного голоса. – Джим-Джей!

Ни звука. Я поднялась по ступенькам, остановилась, не смея переступить порог. Где-то неподалеку фыркнула лошадь, заверещала цикада, вскрикнула и захлопала крыльями птица.

Я нашарила выключатель у двери. Гостиная осветилась. На столе, возле подноса с цветными бокалами, лежал оранжево-синий попугай – крылья распластаны, головка свернута набок. Мертвый глаз слепо глядел на меня.

– Джим!

Изнемогая от страха, я подкралась к спальне, повернула ручку, приоткрыла дверь. Из щели пролилась темнота. Я сунула руку в щель; сейчас меня схватят за пальцы… Нащупала выключатель. Свет. Уф, камень с души свалился. Я заглянула в спальню. На постели – мертвый зверь!

Я отпрянула, облившись потом. Ф-фу-у. Это же вытканная летучая мышь на покрывале. Приободрившись, я оглядела комнату. Все тот же порядок, по-прежнему стоит баллон от акваланга, с фотографии на стене испытующе смотрят глаза Джим-Джея.

На всякий случай я наведалась в душевую и ватерклозет; заодно воспользовалась удобством. Ничего нового не обнаружила.

Осмотрела входную дверь. В свое время она была заперта – замок выломали какой-то железякой.

Что означает мертвый попугай? «Вам тоже шеи посворачиваем»? «Убирайтесь из нашего леса»? Что это – серьезная угроза или идиотское хулиганство? Я потянула дверцу холодильника. Как цыгане побывали. Изнутри было выметено все, от богатых запасов Соболька осталась одна подпорченная слива. Хулиганство, решила я.

Что делать дальше? Ждать возвращения «лесных братьев»? Допустим, я останусь; а если они приедут среди ночи? А если утром? Или завтра к вечеру?

Я вышла на крыльцо, прислушалась, надеясь различить стрекот мотоцикла. Нет: одно лишь настырное верещание цикады, да вскрики ночных обитателей леса. Еду домой. Впечатлений с меня достаточно; что бы ни хотел сказать Джим-Джей, это я узнаю завтра.

Я вынула банку из привязанной к багажнику авоськи, долила в бачок бензин. Сунула попугая в холодильник, чтобы не стух и чтобы в дом не пришли муравьи, погасила свет, в последний раз прислушалась. Не едут. Может, встречу их по пути назад?

В городе я была уже за полночь. Вырулив на нашу улицу, я выключила мотор и закрутила педали. Место у нас тихое, соседи солидные, спать ложатся с петухами. Не хватало разбудить народ, чтобы наутро сеньора Морана или сеньора Урбико донесли мамуле о моих ночных похождениях. Я проскользнула в ворота, прикрыла створки, чтобы не звякнули, и покатила скутер по аллее.

Стоп. Сердце неприятно сжалось. Я оставляла свет на крыльце, а сейчас там темно. Неужто Валька не поленился сойти со второго этажа и выключить лампу? Или же хозяйственная мамуля подымалась?

Ступая тихо-тихо, я добралась до крыльца, прислонила к нему скутер и поднялась по ступенькам. Крыльцо было освещено ущербной, но яркой луной, и вместе со мной по ступеням забралась черная тень. Я нащупала выключатель, щелкнула раз, другой. Лампа не загорелась.

Сволочи, отключили свет! Я сунула ключ в замочную скважину. Что такое? Ключ не поворачивается. Отперто? Как же так? Я потянула дверь; она беззвучно отворилась, моя тень легла на пол. Рядом с ней лежал прямоугольник лунного света из окна. В этом серебряном свете на полу белела птица с распростертыми крыльями и длинным клювом. И еще – в доме стоял очень странный запах.

Глава 6

Не смея шагнуть за порог, не смея закричать, я замерла в дверном проеме. Опять мертвая птица! Из мамулиной спальни не доносилось ни звука, на втором этаже – тоже глухая тишина. Едва дыша, я прикрыла дверь, на нетвердых ногах двинулась через холл.

Только бы все были дома. Только бы все были живы…

В лунном свете за окном что-то мелькнуло. Я застыла, вглядываясь. Человек! Теперь он крался в тени манговых деревьев. Вот появился второй. Два черных силуэта на миг слились, затем разошлись, и оба пропали. Ни хруста веточки, ни шелеста шагов, только где-то самозабвенно верещит цикада.

Я отступила к лестнице на второй этаж. Будь моя воля – я бы завопила, как сирена воздушной тревоги, но голос пропал, и я лишь беззвучно повторяла:

– Валька! Валька!

Поднялась на ступеньку. Она скрипнула под ногами, я испуганно схватилась за перила. В гостиной раздался шорох. Пришелец забрался в окно, скользнул через подоконник!

Хватаясь за поручень, подтягиваясь на руках, я одолела еще четыре или пять ступенек. Остановилась. Сил больше нет.

– Валька! – бессмысленно шептала я. – Валька!

Я обернулась, чтобы встретить врага лицом к лицу. Дверь гостиной беззвучно отворилась, по циновкам холла побежало пятно света, затем появился человек с фонариком в руке. Свет наткнулся на белую птицу, луч замер. Птица ослепительно сияла на полу.

Открылась входная дверь, в проеме появился мужской силуэт.

– Ч-черт, – прошептал кто-то из двоих по-английски.

Я завизжала и плюхнулась на ступеньку, пребольно ударившись копчиком. «Лесные братья»! Приехали!

Соболек не смеялся. Он стоял на коленях, прижимая к груди мою голову, гладил меня по спине и по затылку. Я всхлипывала, давилась слезами и одновременно упивалась его объятиями. Джим-Джей рыскал по дому. Мой визг должен был поднять с постели всех, однако никто из семейства не появлялся. В ту минуту я позабыла, что они могут быть мертвы.

Внезапно загорелся свет на крыльце, и на втором этаже зажглась лампочка, горевшая по ночам у нас в коридоре. Джим-Джей вошел в холл снаружи. Ей-богу, он просачивается сквозь стены. Ведь только что был в доме – и вот уже является со двора. Соболек поставил меня на ноги, мы вместе спустились в холл.

– Свет отключили на щитке, – сказал Джим-Джей. – Анастази, в доме двое мужчин; они живы. Но вашей матери нет.

Мамуля! Я рванулась в спальню.

– Мама!

На обширной кровати лежал папа Леня. Он спал, вытянувшись на спине, приоткрыв рот, и дышал с тонким присвистом, как астматик. Здесь резче чувствовался странный запах, который я уловила в холле. Мамули не было – одна примятая подушка.

– Леонид Борисыч! – я затрясла его за плечи. – Леонид Борисыч!

Он не просыпался.

– Мама… Где мама?! – закричала я на Соболька, который вслед за мной прошел в спальню.

– Успокойтесь. Сейчас вызовем полицию.

– Телефон не работает, – отозвался из гостиной Джим-Джей.

Я кинулась на второй этаж, к Валюхе. Он лежал на покрывале, нелепо скрючившись, тоже спал и дышал с присвистом и хрипами. Я бросилась открыть окно – странный запах был очень силен, мне самой уже делалось дурно. Окно оказалось нараспашку.

– Анастази, – в комнату зашел Джим-Джей, – Джим побежал к соседям, сейчас позвонит в полицию. Но прежде, – он взял меня за руку и увел из комнаты, – скажите: где вы были? Скутер стоит у крыльца, мотор еще теплый. Кто выманил вас за полночь из дома?

– Выманил? – Я собиралась с мыслями. – Никто.

Не могла же я признаться, что понеслась Бог весть куда, едва заслышав, что он мне позвонил и хотел увидеть.

– Анастази, это неправда. Где вы были и кто велел покинуть дом прежде, чем сюда нагрянули гости?

– Джим-Джей! – вспылила я. – Раз вы такой умный и проницательный, скажите лучше, где моя мать!

Моя вспышка его обезоружила.

– Простите. Я не знаю, где ваша мать. Надеюсь, с ней ничего дурного не случилось.

От всего пережитого – или от запаха в доме – меня тошнило. Я кое-как выбралась наружу и повалилась на ступеньку крыльца. Вот вам и «Ниочом ни тривоштись».

– Я звонил сюда целый вечер, – Джим-Джей присел рядом со мной. – Сначала вы были в душе, а потом телефон не отвечал. В конце концов мы решили заехать, посмотреть, как вы тут. Мне бы в голову не пришло ввалиться в дом – но в гостиной было открыто окно и порвана сетка. В комнату, несомненно, пролезли снаружи. Я рискнул быть пойманным, как вор, и тоже полез.

– Откуда вы приехали?

– Гнали от Огненной бухты.

Далековато они забрались, надо сказать.

– Джим, я получила письмо.

Стараясь не думать о пропавшей мамуле, чтобы не расклеиться, я поведала о письме на имя Питера Блуая. Выслушав, Джим-Джей вполголоса ругнулся; потом его рука нашла мои пальцы и сжала.

– Так где же вы были?

– На Томас-Рой-Маунтин. В вашем доме.

– Зачем вас ночью понесло на гору?

Достойного ответа у меня не было, и я ляпнула первое, что пришло на ум:

– Хотелось рассмотреть фото, которое стоит на тумбочке.

– Рассмотрели?

– А как же. Девица бесстыжая, да и снимок так себе. Ваша фотография на стене гораздо лучше.

– Господи, – простонал Джим-Джей. – Анастази, вы сумасшедшая!

Из темной аллеи вынырнул Соболек.

– Сейчас подъедут, – радостно сообщил он, увидев нас на крылечке. – И «скорая» тоже. Анастази, вам крупно повезло, что вовремя улепетнули из дома. Скажите, – он посерьезнел, – вас предупредили?

– Нет, – ответил за меня Джим-Джей. – Девушке вздумалось покататься ночью в джунглях. Она была у нас в доме… рассматривала шедевры фотоискусства. Любовалась Исидорой.

– Может быть, мисс Бернстайн объяснит, как проникла в дом? – резко спросил Соболек.

Меня поразила внезапная перемена. Он только что был такой милый, веселый… Неужто длинноногая поганка – его пассия? Обидно.

Я рассказала, в каком виде нашла дом «лесных братьев». Кажется, они не удивились; лишь понимающе взглянули друг на друга.

Подъехала патрульная машина, за ней – «скорая помощь», а после всех прибыл заспанный и до крайности раздраженный лейтенант Ромеро. Опять я со своими проблемами мешала ему жить!

Испанский из меня вышибло еще до приезда полиции, поэтому на вопросы отвечали Джим-Джей и Соболек. Видимо, отвечали не слишком убедительно: лейтенант недовольно кривил лицо, и голос его делался все неприятнее. По-моему, главной его мыслью было – не ушла ли мамуля из дому сама, обставив свой уход достаточно эффектно?

Полицейские сфотографировали птицу в холле и порванную сетку на окне и уехали. Птицу забрали с собой; Соболек потом сказал, что это была белая цапля.

Папе Лене и Вальке дали кислород, после чего врачи тоже уехали, заявив, что мои мужчины в полном порядке. Странный запах, который быстро выветривался, они распознать не смогли.

Когда все успокоилось, я едва стояла на ногах, да и «лесные братья» заметно притомились. Наверное, на всех сказалось неизвестное снадобье, от которого беспробудным сном спали папа Леня и Валентин. Я предложила Джимам переночевать – верней, поспать несколько жалких часов до утра – в комнате Игоря. Ребята не стали отказываться. Соболек как вошел, так и рухнул плашмя на постель, и больше не подавал признаков жизни. Джим-Джей устало потер лицо и попросил:

– Анастази, принесите какое-нибудь одеяло: я буду спать на полу. – Он зевнул. – Схожу за мотоциклом – остался за воротами…

Я еще только лезла под одеяло и падала головой на подушку, а мне уже снился сон: Соболек приходит в мою комнату и смущенно просит разрешения посидеть в ногах на постели. Что у нас вышло дальше, не помню, не буду врать.

Когда я продрала глаза, солнце стояло над верхушками манговых деревьев. На ветках хлопотали попугаи, в окно влетала их шумная перебранка.

Я постучалась в комнату Игоря. Никто не отозвался. Я заглянула. Одни лишь сложенные на постели одеяла напоминали о ночевке «лесных братьев». Тогда я пошла к Вальке; комната оказалась пуста.

Снизу донеслось бодрое пение:

 
– Эх, Настасья, ты Настасья,
Отворяй-ка ворота.
Отворяй-ка ворота,
Принимай-ка молодца.
 

Куплет завершило громовое:

 
– Эх, Настасья, бреши-и!
 

Папа Леня был в отличном настроении. Он сноровисто нарезал папайю и художественно раскладывал ее на блюде.

– Поднялась, позднее солнышко? – приветствовал он меня. – Ешь дыню. И вот еще белый хлеб.

Он же ничего не знает!

– Где Валентин? – спросила я, оттягивая минуту, когда придется рассказать про мамулю.

– Ускакал биться башкой о воду. Хлеб – это он принес, со своих заработков. И мясной паштет притащил, но мы его, извини, уже съели. Тебя-то, небось, в ресторанах крабами потчуют, а? – Он подмигнул в полной уверенности, что я каждый день шныряю по ресторанам с богатыми кавалерами.

Откуда-то выбежал Рики.

– Смир-рна! – заорал папа Леня.

Я не дала мангусту стать во фрунт, подхватила его на руки и прижала худенькое тельце к груди.

– Леонид Борисыч… – голос задрожал и сорвался.

Ну, как я скажу, что, кроме Игоря, у нас украли мамулю?

Зазвонил телефон. Я подскочила. Его же отключили за неуплату! Мерещится? Нет, в самом деле звонит. Папа Леня снял трубку.

– Але? – Он принципиальный противник английского «Хеллоу», а коли не поймут – это, дескать, не его проблемы. – Анастази? Тебя, – он протянул трубку. – Очередной галантный ухажер.

– Алло, – сказала я, ловчей перехватив мангуста.

– С добрым утром. Говорит Джим Джей. Как вы?

– Хорошо, спасибо. Джим, у нас заработал телефон!

– Слышу.

– Это вы починили?

– Починил? Нет. Я просто позвонил. Анастази, послушайте меня. – «Лесной брат» сделал паузу, чтобы я прониклась важностью того, что он намерен произнести. – Ради Бога, будьте осторожны. В следующий раз эта компашка явится за вами.

– Почем вы знаете?

– Я этого боюсь.

– А я не боюсь! – При ярком солнце нетрудно было расхрабриться.

– Анастази, я серьезно говорю: вам угрожает опасность.

– Джим, вы что-то скрываете. – Моя навязчивая идея наконец прорвалась на свободу. – Скрываете – все равно что лжете. А раз так, я не могу вам доверять.

– Как хотите, – холодно отозвался он и повесил трубку.

Несносный парень!

– Что ты болтала о телефоне, который вдруг заработал? – осведомился папа Леня, жуя папайю с хлебом. – Что с ним было?

– Не работал ночью. – Я спустила Рики на пол; мангуст побежал к окну и молнией скользнул в дыру, где болталась оторванная сетка. – Леонид Борисыч, давайте посмотрим, не был ли перерезан провод.