Czytaj książkę: «Я буду дышать...»

Посвящение

Моему мужу. Тому, кого я люблю и всегда буду любить.

И тем, кто учится дышать заново.

Пролог

Яркое и бесцеремонное утреннее солнце ворвалось в спальню, заливая комнату ослепительным светом. Анна проснулась именно от этого настойчивого, обволакивающего тепла, которое не давало возможности погрузиться обратно в забытье. Она просто лежала неподвижно и наблюдала за тем, как солнечные лучи медленно скользят по рельефной текстуре обоев и старой фотографии на прикроватной тумбочке. Джеймс улыбался с того снимка — той самой открытой, искренней и совершенно обезоруживающей улыбкой, которую она помнила до мельчайших деталей, до каждой мимической морщинки у глаз.

Пальцы сами потянулись к холодному стеклу рамки — привычный, почти ритуальный жест, который прежде вызывал в груди резкую, режущую, как лезвие, боль, заставляя сердце сжиматься от невыносимой, удушающей пустоты. Но теперь прикосновение к гладкой поверхности стекла приносило странное, тихое и глубокое тепло.

Анна встала, и босые ступни коснулись прохладного пола. Она оделась, прошла на кухню, наполнила чайник и налила себе крепкий кофе. Насыщенный горьковатый аромат мгновенно разлился по всему пространству дома, смешиваясь с тонким, едва уловимым и прохладным запахом утренней свежести, проникающим в помещение сквозь приоткрытую форточку.

Она с искренним удивлением поймала себя на мысли, что в доме больше нет ощущения той тягучей тишины, которая прежде казалась ей почти осязаемой, давящей на плечи и мешающей дышать. Теперь это была просто естественная, живая тишина летнего утра.

Анна подошла к окну, и её взгляд невольно остановился на старом вишнёвом дереве, которое росло прямо у самой границы забора. Она отчётливо помнила, как он посадил его в самый первый год жизни в этом доме — в их общем доме, который тогда казался им не просто жилищем, а началом целой, бесконечной вечности.

Дерево росло медленно, ягод было мало, но он любил его. Теперь оно стояло чуть подсохшее. Но снизу, у самых корней, пошли молодые побеги. Эти крошечные, хрупкие на вид ростки, наделенные невероятной жизненной силой и неукротимой волей к существованию, упорно пробивались сквозь сухую, затвердевшую землю.

Анна смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Как что-то исчезает, оставляя после себя ростки. Как память становится не только болью, но и почвой для чего-то нового.

Человек уходит, но его след остаётся не только в саду, не только в вещах — в глубине её памяти, в ритме её сердца. Эта мысль не уменьшала её былой боли, но она делала её светлее.

Она сделала осторожный глоток горячего кофе. Тепло керамической чашки обожгло её ладони — то самое резкое, физическое ощущение, от которого она когда-то так отчаянно пыталась отгородиться, боясь вновь почувствовать вкус жизни. Теперь же она просто спокойно держала чашку, позволяя теплу медленно передаваться её телу, и чувствовала, как внутри, где-то в самой глубине души, что-то наконец отпустило, давая ей право на покой.

Резкий звонок в дверь разорвал хрупкую утреннюю гармонию, заставив её вздрогнуть от испуга. Анна на мгновение замерла, а затем невольно, с легким чувством самоиронии, усмехнулась собственной реакции на этот звук. Поставив чашку на стол, она решительно направилась к двери.

На пороге стоял Марк. В его руках был скромный, но невероятно очаровательный букет полевых цветов. Он стоял, чуть склонив голову набок, и на его лице играла спокойная и очень теплая улыбка.

— Привет. Это тебе, — негромко произнес он, протягивая ей цветы. — Погода сегодня просто замечательная, — он коротко кивнул в сторону залитой ярким солнцем улицы и добавил: — Ты готова?

Анна на мгновение перевела взгляд с ярких лепестков на его лицо. В её душе не было привычного страха или желания закрыться, только легкое, непривычное и даже приятное волнение. Она едва заметно повела плечом и улыбнулась ему в ответ:

— Да. Только поставлю цветы в воду.

Взяв букет, она вернулась на кухню. Её движения были немного поспешными, но бережными и нежными.

Она аккуратно поставила цветы в прозрачную стеклянную вазу, которая давно ждала того момента, когда в ней снова появится жизнь. Выйдя вслед за Марком, она, закрывая калитку, на секунду замедлила шаг. В очередной раз взглянула на вишнёвое дерево у забора, на те самые молодые, живые побеги у корней. И коротко вздохнув, с легкой уверенностью пошла вперед — навстречу своему новому дню.

Она не строила иллюзий и не пыталась заранее предугадать, во что именно перерастут их непростые отношения с Марком. Она не знала, какие новые испытания или какие неожиданные радости ждут её на следующем, ещё не пройденном повороте судьбы.

Но в тот самый момент она знала одну фундаментально важную вещь: она больше не бежит от реальности, не прячется в густых тенях прошлого. Она дышит — свободно и легко.

Часть 1.

Пустота

«Горе — это не просто печаль. Это ампутация. Часть тебя отрезана, и ты чувствуешь фантомную боль.»

Неизвестный автор

Глава 1

Анна

Дождь начался около четырёх часов вечера. Анна стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу. Она наблюдала, как тяжелая серая пелена медленно и неумолимо затягивает небо, поглощая очертания домов, и в этом зрелище чувствовала странное, почти болезненное облегчение. Солнце последние недели было невыносимым — его яркий, навязчивый свет лез в глаза, нагло вторгаясь в её скорбь, и нещадно напоминал о том, что жизнь продолжается, но уже без него. Дождь был честнее. В нём не было этой фальшивой радости; он не требовал от неё улыбок, не заставлял терзать себя мучительным чувством вины за то, что она всё ещё дышит. Он просто был — ровный, холодный, бесконечный.

Теперь работа стала её убежищем. Это был тот мир, в котором она еще сохраняла подобие уверенности и контроля над реальностью. Здесь, среди чужих голосов, стука клавиш и монотонного гула кондиционера она могла притворяться, что ничего не произошло. Что она вернётся домой, и там всё будет по-прежнему. Что он будет ждать её на кухне — с чашкой чая в руках и той самой обаятельной улыбкой, от которой всё её существо наполнялось светом.

Анна задержалась допоздна. Не потому что было много дел — она просто физически не могла заставить себя вернуться в пустой, безжизненный дом. Время тянулось медленно, но она не торопилась. Спешить было некуда. Дома никто не ждал. Та оглушительная тишина, которая когда-то была живой, наполненной его голосом, звуком его шагов и невидимым, но ощутимым присутствием, теперь превратилась в тяжелый груз, давящий ей на плечи при каждой попытке переступить порог.

Выходя из здания, она накинула капюшон и медленно пошла через пустую парковку. Плащ промок почти мгновенно; тяжелая, влажная ткань облепила тело, становясь неприятно холодной, но Анна не ускорила шаг. Холодные капли дождя падали на её лицо, смешиваясь с той невидимой влагой, которую она так тщательно скрывала от всего мира.

Она села на водительское сиденье, и когда дверь с глухим звуком захлопнулась, тишина внутри салона стала почти осязаемой. Она крепко сжала руль, чувствуя, как пластик холодит ладони. А ведь совсем недавно он держал его в своих руках.

В первое время после трагедии она боялась садиться за руль этой машины. Ей казалось, что она вторгается в его пространство, что она занимает место, которое принадлежало только ему. И это место всё ещё хранило его энергетику, его незримый след.

Стекло автомобиля быстро запотело. Анна смотрела, как крупные тяжелые капли дождя медленно стекают по нему, оставляя за собой длинные, искривленные мокрые дорожки.

В машине еще пахло им. Этот запах почти растворился в воздухе — стал призрачным, едва уловимым, — но он всё еще жил в обивке сидений, в пространстве салона, в самой тишине, которую он оставил после своего ухода. Она отчаянно боялась, что этот запах исчезнет окончательно. Ведь если он исчезнет — его станет ещё меньше. А ей и так казалось, что он с каждым днём всё больше отдаляется от неё. Она вдыхала этот запах, закрывая глаза, и чувствовала, как внутри разливается горькая, тягучая волна тоски.

Она помнила, как Джеймс держал этот руль. Как он смотрел на неё, когда она рассказывала ему что-то смешное, как его глаза светились, а улыбка мягко касалась губ. Помнила, как он брал её руку в свою — крепко, надежно, но с такой невероятной нежностью, будто она была самым хрупким сокровищем в мире. Его тепло, его дыхание, его низкий голос — всё это было частью её самой. И мысль о том, что память может однажды предать её и стереть эти детали, была самым страшным кошмаром.

Её пальцы самопроизвольно скользнули по приборной панели, едва касаясь холодного пластика. Это было нелепо, почти безумно. Но это было единственное физическое действие, которое помогало ей не рассыпаться на части. Это всё, что у неё осталось. Только память. Только эта отчаянная попытка коснуться прошлого.

Она не включала радио — не могла. Раньше музыка была частью ее жизни. Теперь же любая мелодия казалась ей чужой. Она напоминала о том, что мир продолжает звучать, а она — нет.

Дождь усилился, превращаясь в сплошную стену воды. Анна завела двигатель, включила печку. Потянулась к рычагу фар — и на мгновение замерла. Воспоминание накрыло её внезапно — из того времени, когда она ещё не знала, что её жизнь может разделиться на «до» и «после».

Они были на свадьбе друзей. Шумный, залитый светом зал, ритмичная музыка, нескончаемый смех гостей. Анна стояла у бара, когда Джеймс подошёл к ней сзади. Он обнял её за талию, притянул к себе, и его горячее дыхание коснулось её уха. Он наклонился и произнес:

— Выходи за меня.

Она не сразу поняла, что произошло. В шуме праздника слова прозвучали нечетко. Она обернулась, глядя на него непонимающим взглядом.

— Что? — переспросила она.

— Вы-хо-ди за ме-ня, — повторил он, чеканя каждое слово, глядя ей прямо в глаза с такой решимостью, что у неё перехватило дыхание.

Она замерла. Всё вокруг перестало существовать. Он смотрел на неё, с той лёгкой будничной улыбкой, словно это было самое естественное решение. И в этот момент Анна почувствовала, как сердце бешено забилось в груди.

— Что ты сказал? — тихо переспросила она, хотя расслышала прекрасно.

— Будь моей женой, Анна. Я хочу, чтобы мы были одной семьей. Навсегда.

Он не торопил её, не отводил взгляда. Он просто стоял рядом, наполняя пространство своей уверенностью, и ждал, пока она сама поймёт, что уже знает ответ.

— Я согласна, — выдохнула она.

В ту же секунду его руки крепко сжали её плечи, он притянул её к себе и нежно поцеловал в лоб. А затем, не отпуская её ладонь, он повел её к столу, где собрались их друзья. Остановившись, он провозгласил громко, чтобы каждый услышал:

— Она сказала «да»!

Все закричали, засвистели, захлопали. Кто-то поднял бокал, кто-то выкрикивал поздравления, кто-то уже тянулся к ним с объятиями. А Джеймс смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в этом зале.

Анна вынырнула из этого светлого видения. Перед ней снова было серое, мокрое стекло. Дворники мерно, механически скользили по нему, отсекая потоки воды, и этот монотонный звук возвращал её в реальность. Её губы дрогнули в едва заметной, болезненной улыбке.

— Вот чудак, — прошептала она в пустоту салона. — Сделать предложение на чужой свадьбе... Ты никогда не умел выбирать подходящие моменты, Джей. Ты просто брал и делал то, что считал нужным.

Но улыбка тут же угасла, оставив после себя лишь горечь.

— А я так и не научилась жить без тебя.

Она бессильно опустила голову на руки, сжимающие руль, чувствуя, как пальцы мелко дрожат. Минута тишины прошла в вязком оцепенении. Затем она заставила себя выпрямиться, включила поворотник и медленно выехала с парковки.

Дорога домой казалась бесконечной и пустой. Анна почти не замечала её — её сознание было сужено до узкого коридора света фар, отражающегося в мокром асфальте, и до капель дождя, которые с глухим стуком разбивались о лобовое стекло.

Дома она медленно сняла одежду, повесила промокший плащ на крючок в прихожей и, не зажигая света, прошла на кухню. Она открыла холодильник — холодный свет ударил в глаза. Внутри стояли йогурты, купленные еще неделю назад. Они всё еще были там, нетронутые. Она закрыла дверцу, затем снова открыла её, словно надеясь найти там хоть какой-то смысл, но аппетита не было. Есть совсем не хотелось.

Она сварила кофе. Села за стол, обхватив горячую чашку ладонями, чувствуя как керамика обжигает пальцы. Напротив неё стоял его пустой стул. Она смотрела на него и, в силу своего отчаянного желания, почти видела его там. На мгновение она закрыла глаза, позволяя воображению дорисовать эту картину. Услышать его голос. Как он скажет что-то простое, как раньше. Но когда она открыла их, стул оставался пуст. И тишина в комнате стала ещё более тяжелой.

Анна сделала глоток кофе, потом ещё один — и наконец заговорила:

— На улице дождь, — произнесла она вслух. Её собственный голос показался ей чужим, глухим и неестественным. Она замолчала, прислушиваясь к тишине. — Ты бы обрадовался. Ты всегда говорил, что дождь очищает. В офисе сегодня было слишком шумно, но я будто не слышала никого. Хлоя звала на обед, но я отказалась. Я вообще много от чего отказываюсь, Джей.

Она снова поднесла чашку к губам. Кофе горчил. Она пила его без сахара.

— Ник звонил вчера. Он устроился на работу. Наконец-то нашёл то, что ему нравится, — на мгновение на её лице промелькнула тень улыбки, но она тут же исчезла, сменившись глубокой печалью.

Она замолчала, глядя на черную поверхность напитка. Кофе остывал, и она чувствовала, как тепло уходит сквозь пальцы.— Я не сказала ему, что мне всё ещё плохо. Он не должен этого знать. Он счастлив, я это слышала по голосу.

Она снова подняла глаза на пустой стул, словно ища в нём поддержки.

— Я не имею права рушить его жизнь.

Анна поставила чашку на стол и перевела взгляд на свои руки.

— Я хочу к тебе, Джей, — она сделала паузу, чувствуя, как в горле сжимается ком. — Честно. Я так устала. Я так хочу, чтобы всё закончилось.

Она замолчала и в наступившей тишине было слышно, как капли дождя упрямо стучат по стеклу.

— Но я не могу.

Она сцепила пальцы в замок, пытаясь удержать остатки самообладания.

— Наш сын… Ник. Он уже взрослый. Скоро у него будет своя семья, дети. Я не могу оставить его в этом мире одного. Он теперь единственное, что держит меня здесь.

Анна снова посмотрела на пустой стул.

— Но что мне делать с этой пустотой? — её голос сорвался на дрожащий шепот. — Что делать, Джей?

Она закрыла лицо ладонями.

— Ты забыл оставить мне инструкцию. Ты всегда всё знал. Где что купить, как починить кран, как просто быть счастливым.

Последние слова она почти выдохнула — в них не было ни надежды, ни гнева — лишь беспредельная, выжигающая душу усталость.

Она поставила локти на стол и опустила голову на руки. Она не плакала — слёзы кончились полгода назад. Она просто пыталась дышать, впитывая плотную, тяжелую тишину.

Когда тяжесть чуть отступила, Анна поднялась и прошла в спальню. Она остановилась у фотографии Джеймса, которая стояла на тумбочке. Провела кончиками пальцев по холодному стеклу. Его лицо на снимке было живым — он улыбался, и в его глазах был тот самый свет, который она помнила так отчётливо, будто он стоял рядом и смотрел на неё прямо сейчас.

Она взяла рамку в руки, коснулась губами стекла и замерла на несколько секунд.

— Я люблю тебя, Джей. И буду любить всегда.

Слова повисли в воздухе и растворились в тишине комнаты.

Она бережно поставила снимок на тумбочку, на секунду задержав пальцы на стекле, и опустила руку.

Анна переоделась и легла в кровать. Шторы в их спальне оставались плотно задернутыми с того самого дня, когда его не стало. Она больше не могла выносить солнце — его свет казался ей обвиняющим, заставляющим чувствовать вину за каждый прожитый день.

Она крепко обняла подушку, пытаясь воскресить в памяти воспоминание о том, как он обнимал её со спины, прижимая к себе, и целуя в макушку перед сном. Она пыталась нащупать его тепло, его дыхание, но находила лишь холод простыней.

— Спокойной ночи, Джей, — прошептала она в темноту.

Но ответа, как и прежде, не последовало. Звенящая, абсолютная тишина начала обволакивать её. Она до сих пор не могла привыкнуть к этой тишине, она просто смирилась с ней, как с роковой неизбежностью. Она закрыла глаза, мечтая лишь об одном — раствориться, исчезнуть, стать частью этой пустоты.

Внезапный резкий сигнал телефона заставил её вздрогнуть. На экране высветилось имя — Клэр. Первым порывом было проигнорировать, не отвечать на звонок, но Анна знала: Клэр не отступит. Она взяла трубку.

— Алло? — ответила она глухим, почти безжизненным голосом.

— Анна, привет! Как ты? — голос подруги ворвался в комнату, звонкий и энергичный, как будто внутри неё работал мотор.

— Как всегда, — Анна помедлила, подбирая слова. — Ничего нового.

Клэр замолчала на секунду. Потом продолжила тише:

— Я понимаю… — она снова сделала паузу. Анна слышала её дыхание в трубке.

— Слушай, я звоню по делу. У меня же через две недели день рождения. И я сняла уютный домик за городом. Представляешь — озеро, лес. Там тихо. Никакой громкой музыки, если ты не захочешь. Немного людей. Я хочу, чтобы ты приехала. Очень.

Анна молчала. Ей хотелось сразу ответить «нет», просто положить телефон и забыть о звонке. Но что-то внутри помешало ей сделать это.

— Анна? — в голосе Клэр проскользнула несмелая, осторожная нотка.

— Я не хочу, Клэр, — сказала она с холодным безразличием и крепче сжала телефон в руке, чувствуя, как пластик нагревается от её пальцев.

— Я знаю, — отозвалась Клэр, и в её интонации появилась мягкость — та самая, что появлялась, когда она касалась чего-то хрупкого. — Я знаю, Анна.

Клэр замолчала на несколько долгих, тягучих секунд, словно подбирая слова, которые могли бы пробить эту глухую стену отчуждения. Когда она заговорила снова, её голос стал еще более мягким:

— Но я люблю тебя, Анна. Я очень хочу тебя увидеть. Живой. Хотя бы на один вечер.

В ответ снова повисла тишина — тяжелая, наполненная невысказанной болью. Анна слышала каждое слово, которое говорила Клэр, и ощущала как внутри неё поднимается глухое раздражение. Но подруга не унималась:

— Ты сидишь в своём доме, ты разговариваешь с его фотографией, я понимаю. И я не осуждаю.

Клэр сделала глубокий, судорожный вдох, словно ей самой было трудно произносить эти истины.

— Но, Анна… Джеймс бы хотел, чтобы ты жила.

— Ты не знаешь, что бы он хотел, — резко, почти яростно перебила её Анна. В этом внезапном всплеске гнева прорезалась её истинная, израненная суть. — Ты не знаешь его.

Она сделала глубокий, прерывистый выдох, пытаясь унять дрожь в голосе, и продолжила уже чуть спокойнее:

— Я устала слышать, что он бы хотел. Я устала от того, что кто-то думает, что знает его лучше меня. Его нет. И никакое «он бы хотел» не вернёт мне его.

Между ними повисло долгое молчание.

— Может быть, я и не знаю, — сказала наконец Клэр, смиренно принимая этот удар. — Но я знаю тебя. И я хочу, чтобы ты сделала это хотя бы для меня. Просто приехала. Посидеть. Сменить обстановку. Подышать свежим воздухом.

Анна медленно перевела взгляд на фотографию Джеймса. Он всё так же улыбался ей со снимка. Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь собрать воедино остатки своей воли. Анна знала, что Клэр не отступит. А сил спорить у неё не осталось. Поэтому пришлось уступить:

— Хорошо, — едва слышно ответила она. — Я приеду.

— Правда? — голос Клэр ожил. Анна почти видела её улыбку на том конце провода, её сияющие от радости глаза.

— Правда. — подтвердила Анна, чувствуя, как наваливается новая волна опустошения. — Но я не обещаю, что буду веселиться и делать вид, что ничего не произошло.

— Я ничего и не прошу. Просто приезжай. Я отправлю адрес. — Клэр замолчала, и в этой паузе послышалась глубокая признательность. — Анна... спасибо тебе.

— Доброй ночи, Клэр. — Анна поспешила завершить этот эмоционально изнуряющий разговор.

— Доброй ночи. Люблю тебя, — донеслось из трубки.

Но Анна уже сбросила вызов, положила телефон на тумбочку и долго смотрела в темноту спальни.

— Дурацкая идея, — прошептала она, обращаясь к фотографии.

Она медленно перевернулась на бок, подтянула к себе подушку и закрыла глаза. За окном продолжал беспрерывно барабанить дождь — его ритм был ровным, монотонным и почти гипнотическим. Прохладный воздух из приоткрытого окна едва уловимым касанием проходил по её лицу, напоминая о реальности. Слушая этот бесконечный шум воды, Анна почувствовала странное, отрешенное спокойствие. Ей казалось, что дождь — это некая сила, которая способна смыть с неё остатки этого тяжелого дня, унося его потоками воды в темноту. И этого призрачного ощущения оказалось достаточно, чтобы она наконец погрузилась в глубокий сон.