Czytaj książkę: «Я тебя никому не отдам»

Редактор Белисса Бурова

Корректор Наталия Соколова

Фотограф Фото на обложке – фото, апрель 2014 Соколова Елена

© Елена Соколова, 2026

© Фото на обложке – фото, апрель 2014 Соколова Елена, фотографии, 2026

ISBN 978-5-0067-7655-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я ТЕБЯ НИКОМУ НЕ ОТДАМ
(«Сказки города Н.», часть вторая)

Все персонажи и события в этой книге —

чистейший авторский вымысел.

Все совпадения – не более чем совпадения,

они произвольны и носят совершенно случайный характер.

С уважением.

Е.С.

…РУКА БОГА, НЕСУЩАЯ СПАСЕНИЕ, ВСЕГДА ТЯЖЕЛА…

1. Ираида, Лида. Смерть Светланы

Лида никогда не страдала паранойей, но в последние полчаса могла бы поклясться всем, включая свою бессмертную душу, что за ней упорно следят – прямо здесь, в этом ничем не примечательном магазине на окраине, где не было, собственно, ничего интересного, кроме продуктов да припозднившихся покупателей. Основная часть горожан давно затарилась продуктами, настрогала закусок и салатов, понакрывала праздничные столы и расселась, принаряженная, в ожидании вечерних новостей. Лида же, поскольку жила одна и подруг особо не имела, все последние дни пропадала на работе, торопясь с отчетами и подготовкой к школьным каникулам. Научная часть музея уходила на выходные вместе со всей страной, но его выставочная часть начинала функционировать с удвоенной силой. Так что нужно было всё почистить, запасники проветрить-разобрать, и собрать из их содержимого пару-тройку экспозиций, пусть небольших по числу выставленных предметов, но привлекательных по содержанию и разнообразных по тематике.

За эти дни Лида устала, как вол в весеннюю пахоту; она перестала готовить дома, ограничиваясь перекусами на скорую руку, чем Бог пошлёт. А он посылал исключительно полуфабрикаты, которые она покупала рядом с работой, чтобы не тратить время на походы в супермаркет у дома и на кулинарные изыски, коими, в нынешних условиях, были для неё даже такие простые блюда как бульон или пюре с котлетами. И поэтому сегодня, тридцать первого декабря, в половину третьего дня, она упрямо таскала за собой продуктовую тележку вдоль стеллажей с едой, пытаясь понять, чем же себя побаловать. Идея приготовить что-нибудь, погнавшая её в магазин, постепенно прятала голову и тихо уползала на задний план, по мере того как руки Лиды автоматически накидывали в тележку всё новые порции консервов и привычных уже полуфабрикатов: банка оливок, зелёный салат, мидии в масле с травами, упаковка замороженных кордон-блю, баночка икры…

Она подумала и добавила в тележку кукурузу, солёные грибы и упаковку мясистых, снежно-белых шампиньонов, очень крупных, из тех, что обычно кладут в салаты сырыми и в этом их главная изюминка. Потом упаковку помидоров черри (ура, не надо резать, только помыть – прямо в этом пластиковом стакане, а потом его обернуть в салфетку и так на стол и поставить), и ещё салфетки, и небольшой кругляш сыра «Бри». Дошла до рядов с вином и кондитеркой, выбрала себе тортик с меренгами и шампанское. Долгая командировка и проживание за счёт пригласившей стороны изрядно сэкономили ей денег и даже понесённые недавно расходы не сильно ударили по кошельку. Она была готова порадовать себя чем-нибудь ещё, но понимая, что нести это до дома придется на своём горбу – не такси же вызывать! – решилась, наконец, признаться, что и так набрала лишку. Следовало взять на десерт каких-нибудь фруктов, и хватит. «Мандарины, – подумала Лида, – там были, в одном из ящиков, мелкие, тонкокожие. Пойду, возьму».

Спина и затылок уже просто горели. Кто-то сверлил её разъярённым взглядом. Она не оборачивалась – ещё не хватало! Взяла мандарины и пошла в сторону касс. Все четыре работали, и очередей к ним не было. Она начала выкладывать продукты на ленту, кто-то подошел и остановился у неё за спиной. Лида скосила взгляд – рядом стояла тётка лет пятидесяти, в толстой искусственной шубе почти до пят, в платке, завязанном как у русских крестьянок на картинах. От тётки несло потом и каким-то маслом, то ли лампадным, то ли машинным. Лида постаралась дышать неглубоко. «Потерплю, – подумала она. – Ещё минут пять – и выйду отсюда на все четыре стороны». Тут тётка повернулась к ней лицом, их взгляды встретились.

– Чё, сёдня одна? – прошипела незнакомка.

И тут Лида узнала её. Эти маленькие глазки, эти толстые щёки. Это была та, с девочкой в тележке! Та самая, которая заявила, что у её дочери абсолютно чистые сандалии, и она имеет полное право сидеть обутая в них, с ногами внутри корзины для продуктов. Про что это она сейчас? Ах, да! Это же в тот день она познакомилась со Светой, они вместе стояли в очереди в кассу, кажется, даже в эту самую! Ярость накрыла её.

– Я смотрю, и вы в одиночестве, – парировала она. – Что, девочка выросла, в тележку не вмещается? Или зимой на самокате – не комильфо? Поддувает?

Кассир рассмеялась, и тут Лида поняла, что не только касса, но и кассир – та же самая. Они улыбнулись друг другу и переглянулись понимающе. Девушка протянула ей чек и сдачу, Лида отошла в сторону и начала быстро-быстро перекладывать продукты. Настроение испортилось. К счастью, злобная тётка занялась обсчётом и оплатой целой горы еды в своей тележке и ей стало не до препирательств.

«Слава Богу! – мелькнуло у Лиды. – Ещё пара минут, и я исчезну, пока она тут будет ковыряться». Ей осталось только забрать мандарины – и она свободна.

Не тут-то было. Незнакомка увидела, что Лида вот-вот уйдёт, толкнула свою тележку, та ударила в бок Лидиной – дама явно лезла на скандал. Кассир попыталась её отвлечь каким-то вопросом, но внезапно Лида, уже собравшая всё в пакеты, рванула купленную сетку с мандаринами и вывернула её на теткины продукты, лежавшие в металлическом лотке-приёмнике кассы.

– Держи, вам с дочкой подарок с того света, от мёртвой Светы! – рявкнула она и стремительно прошагала к выходу, там подхватила из своей тележки в руки две сумки, бедром отправила проволочное сооружение катиться в сторону скопления ему подобных – и была такова.

Вслед полетели крики и ругань, но сошедшиеся у неё за спиной стеклянные двери обрубили звук. Лида перебежала проспект, быстрым шагом дошла до дома и повернула за угол.

«Здравствуй, дедушка Мороз, – мрачно подумала она. – Что это я, в самом деле? Нервы сдали? Девочка-то тут причем? Что это со мной?»

«Ты просто устала, – сказала бы ей баба Люся. – Отдыхать надо чаще. И не винить себя во всём подряд. Особенно в смерти Светы. Ты не виновата. Ты не опоздала. Ты вообще ничего не знала. Просто совпало. Не казни себя».

Но Лида и так всё время говорила себе это. С самого первого дня своего возвращения из командировки. Не помогало, или помогало ненадолго. Наверное потому, что история Светы не была доведена до конца. Похороны состоялись, но дела не были закончены – они были ещё впереди. И конечно потому, что сегодня был Новый Год. А Лида, как всегда, была одна. Баба Люся уехала в Москву к родственникам, единственная же приятельница Лиды, которая могла составить ей компанию за праздничным столом – её бывшая одноклассница – переругалась с ней вдребезги после возвращения Лиды из командировки. Лида никак не могла взять в толк – какая муха её укусила? Ну, уехала почти на год – и что? Ну да, не вязала, не шила, заказы не брала – ну и что? Она, Лида, и потеряла на этом, Тома-то здесь при чём? И недовольство клиентов Томой – так разве она виновата, что мастер уехал за тридевять земель и не работает? Мастер мог вообще помереть за этот год. Найдут себе другого.

Мысль, что Тома бесится из-за Лиды, которая своим долгим отъездом лишила её прибыльного и непыльного бизнеса, где Тома выдавала себя за неё, то бишь, за мастерицу и, передавая ей, Лиде, заказы за, грубо говоря, три копейки, потом продавала их за все три, а то и тридцать три рубля – эта мысль даже не приходила Лиде в голову. Когда Тома устроила истерику, Лида долго, молча слушала, потом встала, написала на листочке бумажки «пошла на ххх», причём в написанном тексте были не крестики, а именно «точный адрес», положила перед Томой и ушла. Больше они не виделись. Тома попыталась звонить с извинениями, но Лида, повторив дословно то, было написано ею в тот раз на листке, оборвала общение полностью и насовсем.

Придя домой, Лида разложила продукты, и, прежде чем начать собирать на стол, решила пробежаться по квартире с тряпкой. Вытирая пыль на столе, она задела «мышку», экран вспыхнул, и она вдруг сообразила, что надо бы поздравить народ – вот хоть коллегам из других городов написать. Они сегодня, разумеется, уже не то, что читать, а даже и смотреть, скорее всего, не станут, ну и ладно, прочтут потом, всё равно же приятно – кто-то вспомнил, поздравил. Она отнесла тряпку в ванную комнату и вернулась к компьютеру. «Сделаю сейчас, – подумала она, – потом забуду ведь. Остальное позже приберу, а не приберу – и прах с ним. Сделаю завтра, послезавтра – какая, к чёрту, разница?»

Лида открыла почту. Набросала текст, прикрепила какую-то картинку, тут же вытащенную из интернета, накидала в нужное поле адресов и нажала «отправить». Открыла папку с входящими – и наткнулась на письмо от родственницы Светланы, той, что так неожиданно, как когда-то и сама Света, ворвалась в Лидину жизнь, нарушив её ровное течение и заставив Лиду принять на себя обязанности, которых та не хотела для себя и никогда не пожелала бы другим. Родственница поздравляла, и напоминала, что тридцатого, через месяц, она вступает в права наследования, и возможно даже приедет, но если нет, то Лида знает, что делать, они не раз уже это обсуждали; и что она, Таисия Венедиктовна, в очередной раз предлагает Лиде присмотреться к дому Светы и если он ей всё-таки не подходит, то как-то активизироваться и помочь продать его. Потому что как бы она, Таисия, ни хотела, она всё равно не сможет приехать в Н. и заняться его продажей; ведь дать объявление – это одна десятая дела, дом надо показывать, к нему надо возить возможных покупателей, его надо будет прибрать после зимы, отмыть, проветрить. Она, Таисия, никак не может заниматься этим, в то время как ей, Лиде, это было бы не в пример удобнее. Она людей знает, у неё куча знакомых в Н., она, так сказать, в гуще событий; и самое главное, она всё время там, она совсем рядом и может в любое время дать справку или съездить показать дом. Чего же лучше?

Между строк так и читалось – купи домик, а потом, глядишь, сложится – так и продашь его, ещё дороже. Тебе же выгодно! Ну, купи, ну что тебе стоит?

Лида разозлилась. «Не буду отвечать, – мелькнуло у неё. – Обойдётся!»

Но ей тут же стало стыдно. Ладно, займусь. После Нового года. После праздников, поближе к марту. Сейчас там всё равно или снег, или грязь непролазная.

В дверь позвонили. Лида чертыхнулась и пошла открывать. На пороге стояла Ираида Львовна, в тяжёлом атласном халате, длинном, с опушкой по рукавам и воротнику – и где только выкопала такой? Ноги вдеты в нарядные туфельки на каблуке, их золочёные носы выглядывали из-под краёв халата. Седые волосы, обычно прибранные в простой пучок, в этот раз были уложены в причёску, скреплённую непомерным количеством лака; пах он одуряюще и капельки его висели между волосинами, как микроскопические ёлочные шарики. А он, похоже, был ещё и с блёстками, потому что в свете лестничных ламп накаливания, волосы престарелой модницы чуть ли не огнями переливались. Лида подавила смешок. Ираида Львовна обиженно поджала губы, намазюканные тёмно-алой помадой. Лида вздохнула. Это выглядело уже не смешно; если прическа и шлафрок были ещё способны внушить некую симпатию, то лицом вполне можно было детей пугать. Ираида очень сдала за эти полгода – походка стала тяжёлой, морщины глубже, голос глуше. Лицо приобрело черты резкие, потемнело, кожа обвисла складками. Она вдруг начала краситься – не к месту и не ко времени, а в праздники и вовсе давала себе волю, нанося вечерний макияж с яркими помадами, чернением бровей и рисованием «смоки айз»¹. Последние, в комплекте с глубокими морщинами и отёками под глазами, выглядели как большущие синяки и придавали лицу вид почти устрашающий. Довершалось это парой килограммов пудры «Театральная», сохранившейся у Ираиды Львовны, вероятно, ещё со времен молодости, и литром духов, тоже, видимо, из числа советских² заначек. Хотя тут Ираиде надо было отдать должное – парфюмы у неё были классные. Редкие, коллекционные, и все, как на подбор, изумительной сохранности. В одной из комнат у неё стоял тяжёлый шкаф с решётчатыми стеклянными створками, весь уставленный флаконами и флакончиками, в коробках и без оных. Она могла рассказывать о них часами. Эта её страсть и знания в этой области были, пожалуй, одним из немногих её достоинств. «Если не единственным», – добавляли обычно те, кто её не любил, и кто от неё пострадал.

Самым большим недостатком Ираиды Львовны было её безграничное высокомерие и почитание себя существом избранным, безупречным, и, следовательно, безгрешным. Мир должен был ей всё, а она ему ничего, по определению. И даже такое банальное, в сущности, явление, как замужество, в её случае разрасталось до масштабов почти вселенских.

Она гордилась им безмерно, просто даже самим фактом его существования, словно это было не простое, привычное для человечества дело, а некий подвиг, на который способны единицы. И у всех остальных брак был неправильным – с браком, если так можно выразиться, такой, знаете ли, с душком, некондиция. А вот у неё брак был – как в Кане Галилейской, где Иисус воду в вино претворял, хотя, если говорить по совести, ничего выдающегося в её браке, разумеется, не было, да и быть не могло. Муж её, Пётр Иванович, был записным подкаблучником, права голоса не имел, его бессильный гнев на жену дозволялся и контролировался ею же, но слова «наша семья» произносились Ираидой Львовной так, будто семья их была чуть ли не в свойстве с какой-нибудь монархией, или словно все остальные вокруг жили в бессемейственности, свальным грехом, а они, единственные, следовали праведности и закону. Драмкружок «для тех, кому за пятьдесят», куда она, под руку с Петром Ивановичем отправлялась неукоснительно каждую неделю по средам и пятницам, обсуждался ею с придыханием, а выходы на сцену в местном ДК на Рождество и Пасху, приравнивались едва ли не к премьерам в столичных театрах. Она специально выискивала пьесы, где были роли, которые удовлетворяли её высокомерие, и не отступалась, пока их не принимали в работу. А если Светлана, занятая написанием очередного музыкального очерка, бралась переслушивать записи старых опер, с участием легендарных Розы Понселле или Марии Канильи³ – весь следующий день Ираида Львовна напевала запомнившиеся ей крошечные кусочки своим высоким металлическим голоском – придушенным и неверным. Легкие её были надорваны за годы работы в интернате, и потому громко петь она не могла, за что соседи были ей очень благодарны.

Другой гадкой чертой Ираиды Львовны была её мстительность. Она называла это – воздать должное. Причём воздавала она только тогда, когда точно знала, что либо есть на кого свалить, либо некому поймать её за руку. И всегда идеально выбирала жертву. Она никогда не перечила и не пакостила тем, за кого было кому заступиться. Физического насилия она боялась панически, муж её был существом забитым и мог разве что покричать – да что вы, да куда вы, что вы себе позволяете! Но всерьёз противостоять был неспособен, и потому надувал щеки, как и жена, только перед беззащитными.

Только им обоим можно было шуметь, стучать, делать ремонт в неурочное время, слушать телик по ночам, грохотать сковородками и включать радио на полную мощность, уйдя из дома на целый день – просто потому, что какие-то идиоты в соседнем подъезде устроили накануне гулянку на всю ночь. Соображения о том, как будут чувствовать себя те из соседей, кто, как на грех, остался дома, или те, кому некуда пойти, или те, кто не в состоянии даже выйти на улицу – в силу, например, болезни, – то есть, все те, кто тоже не спал всю ночь, а теперь будет лишён ещё и шанса выспаться днём – все эти соображения Ираиду Львовну совершенно не волновали. Её праведный гнев требовал утоления, и она бестрепетно включила радиовещание, выставила максимальный уровень звука, и ушла в девять утра из дома вместе с мужем – до девяти вечера. Соседи были на ушах, никто не понимал, у кого происходит этот кошмар и как это прекратить. Раскрылся же этот секрет Светлане: она как раз сидела у окна кухни и увидела супругов, возвращающихся домой, как всегда, под ручку. Пока они поднимались, она, одуревшая, полуоглохшая, в бессильных слезах, ещё и посочувствовала им – вот бедолаги, ночь не спали, весь день где-то ходили, пришли уставшие, им бы отдохнуть, а тут стены дрожат от радиовоплей. И пришла в полный шок, когда услышала, как хлопнула с характерным, хорошо знакомым ей металлическим лязгом дверь, простучали шаги (коврики не заглушали звуки, просто смягчали слегка), и… грохот стих, как отрезало.

– Знаешь, – сказала она потом Лиде, – меня ужас обуял тогда. Представляешь, с каким хладнокровием она принесла в жертву всех, просто ради того, чтобы отомстить кому-то одному, причём неизвестно даже кому. Просто кинула атомную бомбу через плечо – и пошла, гордая и довольная.

Самое отвратительное в этой истории было ещё впереди: через несколько дней стало известно, в какой конкретно квартире гуляла веселая компания, равно как и то, что месть Ираиды Львовны так и не достигла цели – гости проснулись засветло и уехали около восьми утра вместе с хозяевами за час до начала радиокошмара. Получалось, что Ираида Львовна наказала всех, кроме тех, кого действительно стоило наказать. Когда её упрекнули, она даже не смутилась. Не пойман – не вор, она здесь не при чём, это не я, мы – приличная семья, в нашем доме это не принято, мы на такое не способны. Она была высокомерна и велеречива, осанка и поджатый рот были исполнены презрения. Ей ответили: «Вас вычислили». Объяснили – кто и как, и и ненависть вспыхнула в ней пожаром. Случилось наиредчайшее: её поймали на «горячем», и у неё не вышло перевести с себя стрелки. В первый раз соседи увидели её истинное лицо, её добропорядочность дала трещину, а безупречная репутация оказалась поставлена под угрозу. Дерзкую девчонку следовало растоптать, уничтожить – и от намерений Ираида Львовна незамедлительно перешла к действиям. Света терпела, сколько могла, а потом не выдержала – пожаловалась Лиде. И Лида не подвела, учинив тот самый скандал – с угрозами выкинуть телевизор за окно и вызвать участкового.

После скандала Ираида Львовна притихла. Приход участкового был страшен ей не столько штрафами, сколько позором. И он действительно пришел бы – вот где была проблема. Ведь быть обязанным прийти и прийти в реальности – разные вещи. «Должен сделать» и «сделал» – не всегда равны между собой, это Ираида знала прекрасно. С ней самой не столь давно случилось нечто в таком роде. Врач предписал ей сделать анализы, а ей на один из них было никак не записаться. Ну, не везло ей! И когда, совсем в другом кабинете, у совсем другого врача, ей сделали замечание: почему, мол, она до сих пор не удосужилась провериться? – тогда она в ярости заорала, что она-то хоть сейчас, у неё и направление есть, но к этому врачу, который должен дать, в свою очередь, направление на анализ, к нему она уже неделю записаться не может никакими силами. Величавая брюнетка с косой, тщательно уложенной вокруг головы, выхватила направление у неё из пальцев и, обронив «подождите здесь», вышла из кабинета. Через десять минут она вернулась, в руках у неё было другое направление, от того самого врача, к которому не могла записаться Ираида Львовна. Направление на тот самый анализ, который был ей необходим. Она потеряла неделю, тщетно пытаясь получить его, а этой брюнетке понадобилось всего десять минут. И по большому счёту, она не сделала ничего противозаконного: она ни у кого не отняла места, никого не обездолила. Она просто помогла Ираиде Львовне наконец-то дозвониться – хотя и в несколько иной форме. Так что чьих-то стонов никто не слышал, а чьи-то достигали нужных ушей – тут всё зависело от случая и обстоятельств. В истории с телевизором случай и обстоятельства были не на стороне Ираиды Львовны, и она прекрасно знала, что посоветует ей Сергей Афанасьевич, если зайдет разговор про «я не слышу». Он посоветует ей слуховой аппарат. Потому что и ей, и мужу – как пенсионерам – были положены эти самые слуховые аппараты, по направлению от ЛОРа, причём бесплатно. И Сергей Афанасьевич, возможно, даже решит помочь им с получением, во всяком случае, он вполне может заявить – если, мол, будут водить за нос или сопротивляться, позвоните мне, я посодействую. И тут уже не поелозишь. Плюс, она очень хорошо понимала, что к этой истории может подключиться и Николай, которого может попросить о помощи Лида, потому что с Николаем у Ираиды Львовны уже была стычка, когда его жилец устроил скандал из-за громкого радиоприёмника на кухне. Он кричал, что с часу до трёх – время тишины, это прописано в законе. Что он специально приезжает домой, чтобы без суеты и гама проверить смету, отчёты и прочие рабочие моменты; что он не понимает, как можно говорить о порядочности и поступать по-свински; и что существует куча способов слушать любимую радиостанцию не мешая окружающим, особенно в наш технологичный век. И тогда Николай пришел к ним и внятно изложил все эти способы и варианты – начиная с совета отодвинуть радио от стенки, и заканчивая предложением настроить всё, что необходимо прямо в имеющихся у супругов мобильных телефонах и выдать каждому из них по паре наушников. Не Эппл, конечно, и не модный блютуз, но вполне рабочие, исправные, и он даже готов учесть пожелания касательно цвета проводов. Тогда обошлись без Сергея Афанасьевича. Николай не горел желанием с ним встречаться, но сейчас ситуация несколько изменилась, и не в лучшую для супругов сторону. Почти год Ираиде Львовне пришлось, пусть со скрежетом зубовным, но держать себя в руках. Она видела себя мученицей, страдалицей, и копила яд в надежде на реванш. Можно бесконечно рассуждать – был ли в том высший замысел и если да, то какой, и было ли случившееся дальше просто началом медленного пришествия справедливости, но как часто бывает в плохих романах, лодка судьбы описала замысловатый вираж, и Лиде предложили командировку. Поскольку предложенное было тем, о чём она мечтала последние лет десять, Лида без колебаний дала своё согласие. Света очень старалась не показывать, что расстроена, зато Ираида Львовна приободрилась и расправила пухлые плечи.

Перед отъездом Лида зашла к Ираиде Львовне в надежде достучаться до того, чего у этой фурии не было и в помине – до сердца и совести. Она очень просила её не доставать Свету. Ираида улыбалась, не разжимая губ, и кивала, не произнося вслух ни слова. Спустившись после разговора к Светлане, Лида призналась, что не уверена, что не навредила. Потом, задним числом, Лида казнила себя, что не оставила Светлане ключи от квартиры, но ей и в голову тогда не пришло на что может оказаться способна пожилая, внешне вполне благовоспитанная дама. Надо было вообще предложить Свете переехать к ней, к Лиде, на время командировки, но она привыкла быть и жить одна, не подпуская близко никого. Она так дорожила тишиной и покоем своей квартиры, тем особым уютом, который появляется, когда дом становится чем-то вроде слепка своего владельца, идеально соответствуя лишь ему одному, что добровольно поселить кого-то у себя, да ещё и в своё отсутствие – было для неё делом практически немыслимым. Ей эта возможность – увы! – даже в голову не пришла, и она, обняв Свету на прощание, уехала.

Только один день Ираида Львовна подарила Светлане, дав той насладиться тишиной, а потом началось. В ход было пущено всё. Петру Ивановичу сгоряча хотели даже повелеть вертеть дырки в стенах в девять утра, но тут он взъерепенился и заявил, что против категорически, что он и так почти не встает с кровати, а если она его будет и дальше мучить, и заставлять делать такие глупости, он уйдёт из дома. «Нужды нет, что некуда, под забором, – кричал, – замерзну, а уйду, только чтобы тебя не видеть». Ираида Львовна отступила.

Впрочем, муж недолго сопротивлялся ей, человек он был слабый, истеричный, и скоро не выдержал – скончался в одну из ветреных ночей конца ноября, когда дует сырой пронизывающий ветер, и чёрная тьма наползает на город с моря. Железная воля супруги доконала его первого. Всю осень они ругались страшно, он кричал на неё; Светлана перебегала из одной комнаты в другую, чтобы не слышать их ссор. Дело было не столько в громких разговорах – ей просто было ужасно неловко. Грязное семейное белье вытряхивалось безжалостно, и – боже ты мой! – сколько же его накопилось за тридцать с лишним лет их брака! И ещё Светлане было невероятно жаль Петра Ивановича: он кричал, топал ногами, взывал к совести и к долгу жены, к нормам морали – всё было бесполезно. Ираида Львовна была неколебима. Она пропускала его крики мимо ушей, разговаривая с ним, как когда-то со своими учениками – не повышая голоса, невозмутимо, размеренно и отчётливо выговаривая каждое слово. И только когда он совсем слетал с катушек, она добавляла в голос укоризны и произносила «Ах, Петя, Петя! Ну как же тебе не стыдно!». И сочувственно – надо полагать! – замолкала.

Крыть было нечем. Оставалось терпеть. И он терпел – вместе со Светланой. Терпел скрежет кресел по полу, который и ему был как нож острый, и оглушительный грохот металлической двери об косяк при походах в магазин – ой, опять не удержала, прости! И сами эти походы в магазин, как на работу, и всё ради того, чтобы громко хлопнуть дверью в первую половину дня, ибо всем быстро стало известно, что Светлана предпочитает работать по ночам. Терпел ежеутреннее – и как ей не надоест! – открывание всех и всяческих ящиков и ящичков во всех трёх, разбросанных по комнатам, комодах, как раз где-то интервале с семи до девяти утра, в период самого сладкого сна. Ещё воспитательная программа Ираиды Львовны включала демонстративное обязательно-громкое прослушивание радионовостей: с часу до трёх, из приемника, максимально плотно придвинутого к стене кухни, чтобы лучше и чётче проходил звук, который, как известно, всегда идёт вниз. И наконец, просмотр кино в спальне, вечером, после половины десятого – два часа, в последний из которых телевизор включался на полную громкость. Это делалось специально, расчёт был на то, что никто из соседей не пойдёт после одиннадцати проверять, где и почему такой грохот. Лида, единственная, кого Светлана могла позвать на помощь, была в отъезде.

При всём постоянстве этой травли, шумы могли менять время, место и источник появления, и оттого они всегда падали на Свету, как снег на голову, а незыблемое их постоянство заключалось лишь в том, что они были всегда – в той или иной форме. Светлане пришлось изменить своим привычкам и начать обживать втайне от Николая и балконные комнаты, но кажется, Ираида Львовна сообразила это, потому что скоро и там начало происходить то же самое.

Небольшой перерыв случился, когда умер Пётр Иванович. Его смерть стала полной неожиданностью для всех, и прежде всего, для самой Ираиды Львовны. Она была как оглушённая, казалось, она просто никак не может в это поверить. И ещё казалось, что она воспринимает это как некий подвох, причем не со стороны судьбы, а со стороны своего умершего мужа. Она так себя вела – и на кладбище, и на поминках, – как будто он умер специально, только чтобы досадить ей, как будто давно готовился и собирался, и вот, наконец, получил свой шанс. Светлана даже вообразила, что может быть, теперь станет тише, но Ираида Львовна дождалась марта и затеяла ремонт: в коридоре, на кухне, и в комнате рядом с кухней. Маленькая комнатка была любимой у Светы: возможно, поэтому её и решили освежить. Основательность переделок приводила на ум мысль о том, что Ираида Львовна вознамерилась стереть чуть ли не саму память о внезапно бросившем её супруге. Она затеяла смену проводки, мастеров нашла не за дорого, те подхалтуривали где-то ещё и поэтому приходили рано – в девять утра. До двенадцати-часу они крушили перфоратором стены, а после уходили, давая оперативный простор сводкам радионовостей. Приходили после четырёх и вновь грохотали – до восьми вечера. После девяти – включался телевизор: Ираида Львовна должна была обязательно отдохнуть и посмотреть сериал.

В этом аду ещё можно было как-то жить – но работать, а тем более писать очерки о музыке было невозможно. Торопливые рабочие сверлили стены длинными очередями; Светлану, с её мерцательной аритмией, уносило от этого, сердце сбивалось, всё плыло перед глазами, кружилась голова, перехватывало дыхание, начинались панические атаки. Руки немели, её трясло, она глотала таблетки и сворачивалась комочком на диване, то в одной, то в другой комнате, наваливая на голову подушки. Она купила беруши, но они не помогали, она надевала огромные наушники, подсовывала под них тряпки, включала музыку и так ходила по дому. Робкие попытки достучаться до мастеров жёстко пресекались Ираидой Львовной. «Глупости, – говорила она. – Это не связано никак, она просто выдумывает. Истеричная девица, требует тишины. Пусть купит себе дом в лесу и переезжает. Здесь – многоквартирный дом, здесь общество, а не её личный двор». И добавляла – «Какое-такое сердце, ей тридцати, кажется, ещё нет, какое в её возрасте сердце? Это смешно!» А рабочие не вникали, им хотелось поскорее закончить, им нужны были деньги, а впереди рисовалась парочка халтур, которые нежелательно было упускать.

Николаю Светлана жаловаться не хотела, Лиды не было, некому было ни выслушать её, ни помочь. Работа шла под откос, она опаздывала со статьями, ей задерживали оплату. Надо было искать другое жильё. Она медлила – привыкла здесь. Цена была божеской, место – тихим, и впервые за много лет рядом появился человек, которому она не была вовсе безразлична, дружба с которым была важна для неё. Ей было уже давно не тридцать, ей было уже за сорок, просто выглядела она совсем по-девичьи. Фигура почти мальчишеская, и не красилась она совсем, иногда только блеск для губ или помада бесцветная. Ни туши, ни теней, ни пудры не употребляла, лаки, укладки, длинные ногти – всё это было не про неё. От этого кожа была хороша, ровная, гладкая, почти без морщинок, но, тем не менее, годы и запущенные болячки брали своё. Измученное аритмией сердце болело всё чаще и сильнее. Застарелые страхи по ночам наваливались на плечи, дышали в шею. Ощущение брошенности, никчёмности снова запутывало её в свой кокон. Несколько легче стало, когда наступило лето, можно было уйти от всего этого грохота на улицу. Она брала с собой ноутбук, пыталась писать там, но работалось плохо. Было не сосредоточиться, всё отвлекало, и она всё равно не высыпалась. А хуже всего было понимание того, что неизвестно когда кончится этот ужас, и ещё хуже – ощущение ненависти, животной, чужой, висящей над ней словно грозовая туча.