Czytaj książkę: «Заигрались»

- 1 -

Кабинет сорок три пропах мелом и старостью.

Это был особенный запах, который Лена помнила с первого класса — смесь известковой пыли, нагретых за день пластиковых панелей и чуть горьковатого аромата устаревшей голографической проводки. Здесь ничего не менялось годами, будто само время обходило этот кабинет стороной, оставляя его плыть в штиле между эпохами.

Лена сидела за третьей партой у окна и смотрела, как за толстым бронестеклом медленно кружатся первые осенние листья. Там, снаружи, был обычный вальденский двор — облупленная стена соседней пятиэтажки, пара припаркованных электроскутеров, бабка с тележкой из магазина. А здесь, внутри, пахло мелом и историей.

Учитель вошёл ровно в восемь.

Его звали Рихард, но за глаза все звали просто «Старик». Сколько ему было лет, никто точно не знал — говорили, что он помнил ещё те времена, когда Вальдения была самостоятельной, а не просто «стратегическим буфером» между Гессеном и Саленто. Он ходил медленно, чуть приволакивая правую ногу, а левая рука у него была вся из металла и пластика — старый военный протез, ещё дополигонной эпохи, когда солдаты теряли конечности не на арене, а в настоящем бою.

Протез тихо жужжал при каждом движении.

— Доброе утро, — сказал Старик, останавливаясь у кафедры. Голос у него был сухой, как старая бумага. — Приготовьте хрестоматии. Тема сорок три, параграф второй.

По классу прошелестел вздох — тема сорок три была самой скучной во всей программе. «Эпоха Великого Соглашения». Восемьдесят четыре года назад страны наконец договорились не убивать друг друга на собственных территориях и перенесли все военные конфликты на специальный полигон в Тихом океане. С тех пор война стала безопасной. Для гражданских. Для экономики. Для всего, кроме солдат, которые гибли там каждый день под прицелами тысяч камер.

— Кто мне скажет, — Старик обвёл класс взглядом, — что произошло семнадцатого марта восемьдесят четыре года назад?

Лена уткнулась в хрестоматию. Она знала ответ, но поднимать руку не хотелось — на прошлой неделе она уже отвечала, и Старик тогда прицепился к формулировке «перенос военных действий», заставив пересказывать параграф целиком.

Тишину нарушил Колька с последней парты — вечный двоечник, которого, кажется, вообще ничего не волновало, кроме новых серий с Полигона.

— Ну, договор подписали, — буркнул Колька, не поднимая головы от телефона, который он умело прятал под партой. — Армии все туда перевезли. Чтобы тут не бомбили никого.

Старик остановился ровно напротив Колькиной парты. Протез противно запищал — видимо, сенсоры уловили электромагнитное излучение телефона.

— Верно, — сказал Старик. — А почему это произошло? Кто помнит «Чёрный Октябрь»?

Класс молчал. «Чёрный Октябрь» был в первой главе хрестоматии, и Лена помнила только, что там погибло очень много людей. Миллионы. Но это было так давно, что цифры казались абстрактными, как расстояния до других галактик.

Старик вздохнул. Подошёл к доске, коснулся сенсорной панели, и над головами учеников зажглась объёмная карта мира — старая, ещё с теми границами, которые стёрлись после Великого Соглашения.

— Тогда, — сказал он тихо, — за один месяц погибло восемьсот миллионов человек. Восемьсот. Миллионов. Не солдат. Обычных людей, которые просто жили в своих домах, ходили на работу, растили детей. Их убивали бомбами, снарядами, газом. Их сжигали заживо. Травили. Морили голодом в блокадах.

Карта мигнула, и вместо неё возникло другое изображение — чёрно-белое, дрожащее, явно из старых архивов. Лена увидела город, которого больше не существовало: развалины домов, дым, поднимающийся над руинами, и людей, бегущих куда-то с детьми на руках.

— Это был последний месяц большой войны, — продолжал Старик. — После него человечество наконец поняло: так дальше нельзя. Нельзя воевать там, где живут люди. Нельзя делать гражданских заложниками политических амбиций.

Карта мигнула снова, и теперь над классом повис Полигон.

Лена заворожённо смотрела на идеальное кольцо суши посреди океана. Она видела его тысячу раз по телевизору, но в объёмной проекции он казался особенно жутким — рукотворный остров, утысяченный антеннами, камерами, сенсорами. Искусственная земля, на которой выращивали только смерть.

Вокруг Полигона, как стражи, застыли плавучие базы. Лена насчитала их больше сотни — огромные платформы с флагами всех стран мира. Гессен, Саленто, Объединённая Корея, Альбион, Валдайский Союз, Южная Африка, Япония, даже Новая Британия, о которой она слышала только в новостях.

— А теперь посмотрите на сводки, — сказал Старик, и картинка сменилась таблицей с бегущими строками. — Вчера Гессенская Федерация и Республика Саленто оспаривали права на протекторат над...

Он замолчал и как-то странно посмотрел на класс. На Лену. На Кольку. На тихую девочку с первой парты, чей отец работал на единственной вальденской фабрике.

— Над Вальденией, — закончил Старик.

В классе стало тихо. Лена почувствовала, как внутри шевельнулось что-то неприятное, холодное. Она знала, что её страна — маленькая, бедная, зажатая между двумя гигантами — постоянно была яблоком раздора. Но слышать это вот так, на уроке, в сухих строчках официальной сводки... это было по-другому.

Кто-то хихикнул на задней парте. Лена обернулась и увидела, как парни из богатого квартала переглядываются и косятся на неё. На её дешёвую куртку. На потёртый рюкзак.

Старик тоже это заметил.

— Не смейтесь, — сказал он жёстко, и в голосе его вдруг прорезалась такая сталь, что хихиканье мгновенно стихло. — Это эффективный механизм. Гессен выставил три механизированных полка. Саленто — две бригады быстрого реагирования. Бой идёт третьи сутки. Ни один снаряд не упал за пределы Полигона. Мир смотрит трансляцию, экономика не страдает, гражданские в безопасности. Это прогресс.

Он обвёл класс взглядом.

— Запомните это. Прогресс — это когда война перестаёт касаться тех, кто не имеет к ней отношения. Когда солдаты гибнут далеко, за океаном, и их смерть становится просто картинкой на экране.

Он сделал паузу, и Лене показалось, что в его глазах мелькнуло что-то странное. То ли горечь, то ли насмешка.

— А теперь к доске пойдёт...

Он не договорил. Протез на его руке вдруг дёрнулся, издав резкий писк — пришло служебное уведомление. Старик мельком глянул на встроенный в запястье экранчик, и лицо его на мгновение изменилось. Совсем чуть-чуть. Но Лена заметила.

Он посмотрел на неё. Прямо в глаза.

— Вайт, — сказал он. — Иди к доске. Расскажи нам об устройстве Полигона.

Лена встала, чувствуя, как горят щёки. Она ненавидела отвечать у доски. Но деваться было некуда.

Она вышла к кафедре, встала рядом со Стариком и начала рассказывать — про то, как Полигон разделён на климатические зоны, про систему светосигнальных комплексов «Тюльпан-В1», которая освещает поле боя для камер, про то, что вокруг острова выставлено тройное кольцо радиолокационных станций «Заслон», чтобы ни одна ракета не улетела за пределы арены.

Старик слушал молча, кивая.

— Хорошо, — сказал он, когда она закончила. — Садись. Пять.

Лена пошла на место, но на полпути обернулась. Старик снова смотрел на свой протез, на мигающий экран. И лицо у него было такое, будто он только что узнал что-то очень важное. И очень страшное.

— Учитель Рихард, — позвала Лена. — А что случилось?

Он поднял голову, словно очнувшись.

— Ничего, Вайт. Иди садись.

Но она видела — что-то случилось.

Она села за парту и уставилась в окно. За бронестеклом всё так же кружились листья. Бабка с тележкой дошла до угла и скрылась за поворотом. Электроскутеры мирно дремали у подъезда.

Обычное утро в маленькой стране, которую прямо сейчас, в эту самую минуту, делили на части две великие державы.

И где-то там, на далёком Полигоне, который она только что описывала у доски, умирали люди. Её люди. Солдаты Вальдении.

Она никогда не думала о них как о живых. Только как о картинках в трансляции. Как о фигурках в новостных сводках. Как о строчках в хрестоматии.

Но сейчас, глядя на кружащиеся листья, Лена вдруг представила, что там, за океаном, есть человек в такой же, как у неё, серо-зелёной куртке (только с нашивками), который смотрит на другое небо — серое от дыма и взрывов.

И у этого человека, наверное, тоже есть дом. И мама. И бабка с тележкой.

И он сейчас умрёт.

— Вайт, ты слышишь меня?

Лена вздрогнула. Старик стоял над ней.

— Я говорю, запиши домашнее задание. Параграф сорок четыре. Вопросы один, три и пять.

— Да, — кивнула она. — Я запишу.

Старик помедлил секунду, глядя на неё всё тем же странным взглядом. Потом развернулся и пошёл к кафедре, чуть приволакивая ногу.

Протез на его руке жужжал тихо и надсадно, будто никак не мог найти нужный ритм.

- 2 -

Командный комплекс «Олимп» не имел аналогов в истории человечества.

Он был построен на глубине трёхсот метров под дном Тихого океана, в точке, равноудалённой от всех плавучих баз, окружавших Полигон. Сорок восемь уровней, тысяча двести тридцать семь помещений, собственный ядерный реактор и система жизнеобеспечения, способная автономно функционировать десять лет. Здесь не жили люди. Здесь обитала власть.

На двадцать третьем уровне, в конце длинного коридора с мягким синим освещением, располагались три двери.

Первая вела в комнату Гессенской Федерации.

Вторая — в комнату Республики Саленто.

Третья — в комнату Вальдении.

Двери были совершенно одинаковыми: матовое стекло, сенсорная панель, табличка с гербом. Но за ними скрывались три разные вселенные.

Комната А. Гессенская Федерация.

Генерал Клаус фон Хаммер стоял перед голографической полусферой «Заслон-М» и чувствовал себя творцом.

Многофункциональный радиолокационный комплекс рисовал перед ним идеальную картину боя: каждый камень на Полигоне, каждый окоп, каждая движущаяся точка была видна с пугающей чёткостью. Синие силуэты — свои, гессенские механизированные полки. Красные — салентийские бригады. Серые — жалкая горстка вальденцев, зажатая в промзоне «Бета-7», как крысы в углу.

Фон Хаммер улыбнулся.

— «Колючка-7», доверни на три градуса, — сказал он в микрофон, встроенный в воротник мундира. — Салентийцы зажали вторую роту в промзоне. Дайте им коридор. Пусть думают, что прорвались.

Голос в наушнике ответил коротко: «Принято».

Фон Хаммер был гессенцем в третьем поколении. Его дед воевал ещё на настоящей войне, той, что до Полигона, и потерял обе ноги под каким-то городом с длинным названием. Отец служил здесь, на Полигоне, в первые годы после Великого Соглашения, и дослужился до полковника. Сам Клаус начал с лейтенанта, командовал взводом, потом ротой, потом батальоном, а теперь, в пятьдесят шесть, сидел в командном центре и двигал армиями, как шахматными фигурами.

Он любил свою работу.

— Господин генерал, — подошёл адъютант, молодой капитан с аккуратным пробором, — салентийцы активировали резерв беспилотников. «Осы» висят над нашими «Колючками».

Фон Хаммер не обернулся. Он уже видел это на «Заслоне» — красные точки густым роем облепили синие квадраты тяжёлых танков.

— Пусть висят, — сказал он спокойно. — У «Колючек» ручной режим. Механики за час перепрошьют блоки. А вот у Россетти...

Он коснулся сенсорной панели, приближая изображение. На другом конце Полигона, в секторе «Гамма-2», салентийские позиции выглядели слишком уязвимыми. Слишком открытыми. Фон Хаммер почувствовал знакомый азарт охотника.

— Передай третьей батарее, — сказал он. — Залп по квадрату семнадцать-двенадцать. Полный пакет. С-8КЛ, режим «ловушка». Пусть салентийцы почувствуют, что такое настоящая гравитация.

Адъютант улыбнулся и ушёл передавать приказ.

Фон Хаммер смотрел на голограмму и ждал. Через три минуты на ней вспыхнули новые оранжевые точки — его ракеты пошли в атаку.

— Шах и мат, Карло, — прошептал он. — Шах и мат.

Комната Б. Республика Саленто.

Генерал Карло Россетти пил апельсиновый сок и смотрел на те же самые события с совершенно другого ракурса.

Он не любил «Заслон». Слишком механистично, слишком бездушно. Россетти предпочитал оптику — живую картинку, где можно разглядеть лица врагов, их страх, их отчаяние. Поэтому в его командном центре главенствовала «Сфера» — оптико-электронная система последнего поколения, дававшая изображение такой чёткости, что можно было сосчитать веснушки на носу гессенского наводчика.

Россетти был молод для генерала — всего сорок два. Он пришёл в армию не по семейной традиции, а по призванию, и сделал стремительную карьеру благодаря одному уникальному качеству: он умел делать шоу. Его бои всегда были самыми зрелищными, самыми драматичными, самыми рейтинговыми. Конгломерат обожал Россетти. Зрители обожали Россетти. Даже враги уважали его за умение проигрывать красиво.

— Смотрите, — сказал он, обращаясь к своим офицерам — молодым, подтянутым, в безупречной форме. — Хаммер сейчас ударит по семнадцатому квадрату. Он думает, я не вижу. Он думает, его «Колючки» меня задавят.

На экранах «Сферы» было видно, как гессенские ракеты отделяются от носителей и устремляются к позициям салентийцев.

— А ну-ка, — Россетти поставил стакан с соком, — активируйте «Резец». Пусть мальчики посмотрят, как их подарочки летят в никуда.

«Ре́зец» — бортовая радиолокационная станция, установленная на разведывательных дронах, — могла не только видеть, но и вмешиваться. Через секунду на гессенские ракеты обрушился шквал помех. Половина из них потеряла цель и ушла в океан. Остальные взорвались впустую, подняв фонтаны воды у пустого берега.

— Видите? — Россетти довольно улыбнулся. — Хаммер злится. Сейчас он начнёт психовать и делать ошибки. А мы будем ждать. Терпение, синьоры. Терпение и красота.

Он снова взял стакан и отпил сок. На экране «Сферы» крупным планом показали лицо фон Хаммера — генерал стоял у своей голограммы и что-то яростно вдалбливал в микрофон.

— Прекрасный кадр, — заметил Россетти. — Надо будет запросить копию для личного архива.

Офицеры засмеялись.

Комната В. Вальдения.

Здесь не было ни «Заслона», ни «Сферы». Здесь вообще почти ничего не было.

Маленькая тесная каморка, которую в шутку называли «командным центром», вмещала два старых пластиковых стола, три кресла с продавленными сиденьями и коммуникационную панель двадцатилетней давности. На стенах кое-где облупилась краска, а в углу стояла электрическая плитка, на которой грелся закопчённый чайник.

За столом сидели двое.

Премьер-министр Вальдении господин Лембит был маленьким, нервным человеком с вечно мокрым лбом. Он происходил из старинной, но обедневшей семьи, сделал карьеру на компромиссах и теперь возглавлял правительство страны, которую вот-вот должны были разделить на части. Лембит знал это. Лембит принимал это. Лембит надеялся только на то, что ему позволят остаться премьер-министром хотя бы одной из этих частей.