Czytaj książkę: «Я – последняя буква алфавита»

Меняя имена и фамилии, города и страны, друзей, знакомых, вкусы, запахи, крема, вина,

Застревая между вчера и сегодня, собакой и волком, красотой, уродством, войной, миром,

Выныривая и вновь погружаясь, растворяясь и обретая видимые черты, лики,

Мерещась, кажась, ощущаясь всем телом, исчезая, стирая следы, улики,

Плывя против течения, с мельницами сражаясь и сдаваясь почти без боя,

Я не знаю ответ на самый дурацкий вопрос:

Кто я?

Кристина Чупрова

1 – Пятница

«Как же я устала», – подумала Юля и опустилась на кухонный стул у окна. Кухня, как и вся скромная двухкомнатная квартира Юли, находилась на 18-м этаже типовой многоэтажки, гигантским аккордеоном распахнувшейся на окраине города. Все, что можно было видеть сквозь это окно, были квадратики многочисленных глаз дома напротив, растопыренные черные пальцы единственного дерева в середине двора и небольшая порция неба – такого оттенка серого, которому невозможно дать отдельное название и который возможен только ранним ноябрьским утром в Петербурге. («Заказчик может выбрать действительность любого цвета, при условии что он серый», – промелькнуло почему-то в ее голове.)

Смотря в это окно, Юля в очередной раз подумала, что строить такие нахлобученные «человейники» – бесчеловечно: несоразмерно человеку, подавляет его и ежедневно, по капельке, подтачивает изнутри. А кроме того, это совершенно обезличивает этот некогда прекрасный, построенный по европейским канонам, город: такие районы ничем не напоминают, что ты в Петербурге – городе роскошных дворцов, изящных мостов и гранитных набережных.

Подобными домами спальные районы густо обросли за последние десятилетия, когда каждый отдельно взятый застройщик, справедливо сориентировавшийся в рыночной ситуации – огромный спрос на жилье характеризуется низкой платежеспособностью – принялся впихивать невпихиваемое на выбитый им клочок земли. На выходе закономерно получилось то, что именуется эконом-классом, со всеми присущими ему «прелестями»: большая доля квартир маленького метража (привет, чрезмерное количество соседей и машин), дешевые материалы (привет, со всех сторон проникающие звуки: лай собак, сверление перфораторов, вечеринки или ругань соседей), низкий уровень бытовой культуры (привет, летящие из окон бычки и бутылки из-под алкоголя – ведь откуда именно из сотен окон это прилетело никак не установить). Каким образом удавалось добывать разрешения на строительство именно таких объектов остается только догадываться. Чем ближе к станции метро, тем плотнее такие застройки. Юлин дом еще достаточно удачно был расположен в некотором удалении от метро и рядом с началом старой советской части района, где пятиэтажные дома и зеленые зоны между ними были расположены несколько просторнее, по крайней мере тогда это делалось в соответствии с единым для целого квартала градостроительным планом. Правда, окна ее квартиры выходили не на эту часть.

Однако долго предаваться урбанистическим размышлениям было некогда, ведь было еще только утро (и да, Юля обычно уставала сразу с самого утра). Детей она уже собрала, и муж, Антон, поехал на машине развозить их в школу и детский сад (вроде бы они и внутри района, но пешком долго и не по пути), и нужно было самой теперь собираться и ехать на работу. Туда, где посредством легких движений ее пальцев будут выхватываться из небытия и посылаться на белый лист буквы, цифры и символы, сплетаясь в ДНК такого странного и чуждого миру организма как учебная программа низкорейтингового вуза. «Тела» эти были заведомо мертворожденными: преподавать и учиться по ним никто никогда не будет. Ибо главная цель их существования это отнюдь не отражение и облегчение реальных учебных процессов, а внешнее соответствие тому, что Министерство образования воображает критериями их эффективности: правильное количество учебных часов, правильные коды осваиваемых компетенций и правильные виды промежуточной и итоговой аттестации.

Вымыв посуду (руками, потому что хотя у нее и имелась посудомоечная машина, но непосредственно наблюдаемый конкретный результат своих усилий действовал на нее успокаивающе), Юля застыла в задумчивости перед шкафом-купе. Здесь ее поджидала неизбежная и нелюбимая задача: решить что надеть. Одежды в шкафу было очень много (даже слишком), и всю ее можно было приблизительно равномерно поделить на три категории: первая – вещи, купленные на распродажах по принципу «вроде ничего такое, к тому же хорошая скидка» (одеваются крайне редко, часть из них не пригождается), вторая – вещи, купленные «для выхода», включая пару платьев, которые Юле действительно нравятся, но только сами по себе, а не надетыми на нее, в них она чувствует себя неловко (не носятся никогда) и третья – простые базовые вещи, которые покупаются с мыслью «ну это так, в магазин сходить или на прогулку с детьми» (носятся ежедневно повсюду, занашиваются до дыр). Юлина задумчивость же вызывается внутренней борьбой между желанием надеть наконец что-то поинтереснее и поновее и желанием выглядеть максимально неброско, зато чувствовать себя комфортно и как бы защищенно физически.

Вздохнув, она выудила из шкафа самые удобные джинсы, однотонную футболку и удлиненный пиджак (как-то ей попадалась информация, что такой стиль называется нормкор и что его охотно используют даже богачи, устающие от моды или не считающие ее важной, и Юля их прекрасно понимает). Несмотря на то, что фигура у нее была довольно неплохая, стройная, сложившийся еще в школьные годы комплекс «все же будут на меня смотреть» настойчивым внутренним шепотом рекомендовал ей носить что-то не обтягивающее и прикрывающее пятую точку («то место, где спина теряет свое благородное название», – вспомнила она чью-то цитату, которую применял пожилой интеллигентный руководитель одного театрального кружка, где она в свое время имела удачу заниматься). Кроме того, поскольку Юля была довольно высокого роста, она ощутимо сутулилась, также по привычке еще школьных лет, когда испытывала очень сильную потребность ничем-ничем не выделяться среди остальных, хотя бы внешне.

Некоторое удовлетворение, которое Юля испытала от завершенной задачи по мытью посуды быстро сменилось на неудовольствие при скольжении взглядом по квартире. Во-первых, взгляд ее зацепился за вновь отошедший плинтус на видном месте, который Антон обещал в следующий раз приделать намертво, но когда именно будет этот следующий раз пока за полгода не сообщил. Во-вторых, с немым укором призывала к разбору развесистая клюква напольной сушилки для белья, ибо белье это уже пару дней как высохло. И, в-третьих, – и это было самым душераздирающим – повсюду нахально пестрели какие-то комочки. Комочки эти были двух типов: которые возможно рассортировать и убрать на свои места – например, предметы одежды мужа и дочек, игрушки, канцелярия и вторые – которые не поддаются категоризации по типу, виду или назначению (чесалка для случайно прибившейся к ним месяца три назад кошки, последняя поделка младшей из садика, дежурные наушники, органайзер для мелких предметов, крючок, который отвалился и ждет своего часа чтобы быть прикрученным обратно и т.п.) и потому практически не имеют шансов быть убранными и обычно просто мигрируют по квартире. «Совсем как люди», – подумала Юля. – «Есть два типа людей: одни легко и с удовольствием поддаются категоризации, другие – всю жизнь ищут свое место». Комбинация в квартире предметов первого и второго типов приводили к тому, что женщина испытывала по отношению к ним столь же смешанные чувства и не могла так просто взять и начать уборку, а сначала должна была как-то внутренне настроиться, договориться с собой. «Будешь неряхой – никто замуж не возьмет», – весьма «мотивирующе» прозвучало в голове Юли, уже чуть более десяти лет находящейся замужем.

«Быстренько разложу первый тип, а со вторым потом, вечером, попробую разобраться, если силы останутся», – решила она. «Сомнительно, но окей», – прочла она в спокойном взгляде кошки, деловито вышедшей из детской и, по-видимому, не имевшей ни малейших сомнений в том, что то кошачья комната. Улыбнувшись, Юля погладила кошку, потом насыпала ей корма и налила свежей воды. Затем, победно поглядывая на наблюдавшее за ее движениями животное, разложила по местам около десяти предметов. И тут вспомнила, что вообще-то ей надо торопиться.

Набросив пуховик (с капюшоном, конечно, ибо покупать в Петербурге куртки без капюшона дерзко), обув удобные сапоги с непромокаемым низом (ее ван лав от известной испанской марки), а также забросив зонтик (на всякий случай) в рюкзак, с которым она ходила повсюду вместо дамской сумочки, Юля вышла наружу. Как всегда секундно поколебавшись у дверей услужливо распахнувшего свой зев лифта, выдохнула, досчитала до пяти и только потом шагнула внутрь кабины: лифтов она побаивалась и каждый раз ей приходилось преодолевать себя, чтобы позволить этим самопроизвольно смыкающимся беззубым железным челюстям запереть ее – кто знает на какое время – беспомощно подвешенной в пространстве и протащить через свою темную узкую и длинную утробу.

Счастливо непереваренная лифтом Юля выскользнула и понеслась дальше, срезая путь к метро через уже упомянутую старую часть района. Тропинка пролегала между рядами уставших, посеревших от времени пятиэтажек с совершенно разномастно застекленными балконами (это творчество народных масс до недавнего времени практически ничем не регламентировалось) и была густо усыпана собачьими экскрементами (убирать за своими питомцами многие хозяева считают ниже своего достоинства) и остатками листьев, преимущественно кленовых, хотя теперь в этих потемневших и сморщенных влажных комочках трудно было распознать их изначальную форму.

В точно такой же пятиэтажке-«хрущевке», только в небольшом провинциальном (тогда еще советском, а позднее российском) городе европейской части страны Юля провела свое раннее детство, где в двухкомнатной квартире с малюсенькой кухней и совмещенным санузлом (о беспощадная советская эргономика) жила с бабушкой по отцу, родителями и старшей сестрой до своих восьми лет. В свое время бабушке, приехавшей в этот город одной с маленьким папой на руках (все, что у них было от его отца, умещалось в одну строчку в свидетельстве о рождении) с Дальнего Востока, заслуженному учителю русского языка и литературы, эту квартиру «выдало» государство. За что, конечно, ему большое спасибо, но все-таки, даже учитывая ориентир на жесточайшую экономию материалов и ускоренные сроки строительства, можно было бы предусмотреть некий стандарт для того, чтобы взрослым и детям (стремительно растущим, как известно), все-таки полагались отдельные, пусть и совсем крохотные спальни, а проходная гостиная комната выполняла именно свою изначальную роль, а не превращалась на ночь путем раскладывания дивана в чью-то спальню. И Юля в этом смысле очень сочувствовала своим родителям, которые, поженившись в конце 70-х годов, в качестве вариантов где жить имели только изначально незавидную альтернативу: у одних своих родителей или у других. И выбор был очевиден, поскольку в этой квартире были только бабушка и папа, а в другой – точно такой же по параметрам, только еще и без балкона – жили бабушка, дедушка-инвалид (после завала в сибирской шахте) и двое младших маминых братьев. В те времена в стране не было свободного рынка, квартиры не продавались и не арендовались, а нужно было только встать на очередь и ждать – годы – пока государство тобой озаботится…

Тем не менее, эти места, пока Юля шла по ним, вызывали чувства. Амбивалентные, как это частенько бывало с ней. С одной стороны – чего-то тягостного, как описывал Кафка в своем дневнике: «… для любого сколько-нибудь тревожного человека родной город… – нечто очень неродное, место воспоминаний, печали, мелочности, стыда, соблазна, напрасной растраты сил». А с другой – чего-то светлого, теплого и родного, как бабушкин чай с мелиссой, собранной ею летом на даче, и ее неповторимое прозрачно-янтарное абрикосовое варенье после долгой зимней прогулки, и другой подобной гришковецщины. Вместе взятое это Юлино ощущение можно было передать так: будто прожитые ею тридцать семь лет это одновременно и долгие триста лет, и лишь три дня. (Или иными словами, что она уже так долго живет, что больше и не вынести, и одновременно, что она еще и не жила вовсе.) «У бабушки был такой порядок во всем, почему же у меня так не получается. И готовила она просто прекрасно. Только вот почему-то совсем никогда не разрешала себя обнимать, а мне маленькой этого так хотелось», – предалась она воспоминаниям.

Увидев впереди приближающуюся фигуру какой-то пожилой женщины в сереньком пальто и бежевом берете, Юля инстинктивно немного вжала голову в плечи и внутренне напряглась, готовясь отразить возможное нападение. Ведь – как и в ее детстве – ей казалось, что эта фигура излучает во все стороны свое право и прямо-таки долг сделать какое-нибудь неприятное замечание. (А для Юли непереносимо если окружающие – знакомые и незнакомые – ею недовольны, и она, как правило, прилагает огромные усилия чтобы им угодить. И даже испытывает чувство вины, если реагирует на чье-то поведение не так как они того ожидают.)

Вильнув в сторону, и тем самым удачно избежав сближения с вышеописанной ничего не подозревающей и, возможно, вполне миролюбивой персоной, Юля очутилась на детской площадке в глубине старого квартала. Здесь было не так много игрового оборудования – две горки, несколько видов качелей, песочница, маленькая карусель и деревянный домик, и все они были далеко не новые, но зато было много пространства и зеленых (в теплую пору года, а сейчас облетевших) насаждений. Иногда она водила сюда своих детей, когда им – а скорее, ей самой – надоедала огромная, шумная, многолюдная и какая-то безликая площадка у своего дома. Сейчас, ранним ноябрьским утром, это место выглядело сиротливо, как-то жалостно, будто навсегда покинутый выросшими детьми дом, в котором остались больше не нужные игрушки. Было очень тихо, лишь мерно поскрипывали железные качели, на которых какая-то юная мать с невыспавшимся лицом легонько покачивалась, прижимая к себе теплый прогулочный конверт со спящим младенцем.

Беспрепятственно добравшись до метро, Юля слилась с толпой и поплыла в этом потоке довольно однообразных темных курток и пальто вниз по течению эскалатора. (На одном из рекламных стендов, расположенных на балюстраде, она боковым зрением прочла: штрафы и гардеробные. «Странное сочетание», – она развернулась непосредственно к надписи и рассмотрела внимательнее: шкафы и гардеробные. – «Аа, ясно».) Плавность такого погружения, просторы вестибюлей и переходов, наличие других людей вызывали у нее совсем иные чувства чем лифт: как будто ты внутри огромного надежного железного кита – как папа Карло из «Пиноккио», который оказавшись внутри настоящего кита худо-бедно обустроил свой быт и настолько свыкся с ним, что потом даже не хотел наружу. Следует отметить, что Юля только во взрослом возрасте, читая книги уже собственным детям, узнала оригинальную историю о деревянном мальчике вместо суррогатно-слащавого Буратино и удивилась ее совсем другому, куда более философскому, смыслу. Вторым поразившим ее открытием в области переводной литературы стало то, что когда она прочла наконец свою любимую книгу детства «Приключения Алисы в стране чудес» (в переводе Заходера) на английском, оказалось, что эти перевод и оригинал это вообще две совершенно разные книги. Со временем этот феномен – когда оригинальные идеи или подходы, попадая на другую почву и сохраняя внешнее сходство (и зачастую наименование), будто перелопачиваются во что-то иное по своей сущности, порой до полной противоположности (кажется, это еще называют эффектом доппельгангера) – Юля начала замечать не только в области литературы, но и во многих других сферах своей российской жизни.

Что касается чтения, то это она любила с раннего детства. В детский сад ее не водили, потому что бабушка как раз вышла на пенсию и с готовностью взяла на себя задачу ухода за ребенком. И, по всей видимости, посвящала этому все свое время, правда, у Юли совсем нет воспоминаний примерно до старшего школьного возраста, только отдельные редкие вспышки. Но вот свою признательность бабушке за то, что та открыла ей другие миры, научив читать, и свою радость от того, как лет в пять или шесть читала ей вслух на кухне какую-то странную и сложную книгу про железный век, помнит. В старших классах Юля по ночам зачитывалась Камю, Моэмом, Хэмингуэем, Драйзером, Толстым, и, конечно же, именно с подачи Достоевского, стала мечтать (как и, наверное, процентов восемьдесят девочек-подростков по всей России) о Петербурге – городе, выступающем у писателя в качестве самостоятельного персонажа, трагического живого существа…

Выйдя в центре современного Петербурга, Юля не без удовольствия и с почтительностью к архитекторам былых времен вдохнула сыро-пыльно-исторического воздуха. Хоть при ближайшем рассмотрении и приходится отмечать с грустью, что во многом эти постройки находятся в запущенном состоянии. «Вот и я такая же, – внезапно подумала женщина. – Снаружи довольно приличная, а внутри рассыпаюсь». Вуз, где она работала, располагался в одном из таких исторических зданий. Юля привычно миновала внушительный ансамбль парадного входа и, пройдя несколько десятков метров, с усилием потянула на себя неприметную снаружи дверь в проходную. Здесь, нужно было предъявить удостоверение личности недоверчивому лицу в окошке поста охраны, затем пройти по длинному гулкому коридору, в котором ритмичному стуку шагов неловко аккомпанировал скрежет усталой и потрескавшейся в некоторых местах напольной плитки, и в конце справиться с еще одной тяжелой дверью, которая, протяжно скрипнув и нехотя пропустив посетителя во внутренний двор, с неожиданной стремительностью и грохотом захлопывалась за ним.

Ничего в этом всем Юлю не смущало, так как принималось ею как один из незыблемых принципов жизненного устройства: есть тот фасад, который надо демонстрировать и потому держать в максимальном порядке, и есть внутренняя кухня, которая всегда в той или иной степени хаоса и которую не полагается видеть чужим. Этот же принцип был и в детстве, когда, например, к приходу гостей наводился особенный порядок, доставалась красивая посуда, надевалась хорошая одежда и вести себя тоже надо было иначе – вежливо и тихо. И он же применялся в отношении Юлиных потребностей и чувств – что ты там хочешь и чувствуешь, это не важно, нам лучше знать чего следует хотеть и что подобает чувствовать в той или иной ситуации, самое важное – прилично выглядеть. Иногда этот принцип представлялся ей в виде красивой круглой картонной коробки (как от «Киевского торта», такая хранилась у бабушки в кладовке), которую замотали скотчем и приклеили бумажку с надписью «тут все как надо, проверять/распаковывать не требуется». Правда, в бабушкиной кладовке в такой коробке хранился фарфоровый козел с отбитыми рогами.

Составлять учебные программы Юле не нравилось, однако в силу того, что Министерству тоже время от времени нужно было демонстрировать правильные фасады, работа и зарплата были стабильными, что, конечно, удобно, и «белыми», что до сих пор не было повсеместным явлением в стране. Да и родители говорили, что иметь околобюджетное место (да еще ведь туда и попасть то можно было со своим законченным высшим экономическим образованием регионального вуза только по знакомству) и тихо там сидеть это предел мечтаний для женщины, которой надо кормить детей. Мама тоже ведь работает на такой же работе, только в их родном городе, а уж мама не стала бы заниматься ерундой, кроме того, она добилась заметных результатов в этой области, на работе ее уважают и прислушиваются к ее мнению. Время от времени у Юли возникало некоторое неясное чувство, что так быть не должно, что это не ее мир, что она по сути изо дня в день тратит себя впустую на этой работе, но со временем она научилась гнать это чувство прочь разумными (разумными же ведь?) доводами, что это вот и означает быть взрослым – заставлять себя делать то, что тебе не нравится, но ты уверена, что надо.

Она начала здесь работать после выхода из второго декрета, когда Майе не было еще и двух лет – поначалу на полдня и полставки, а потом как-то незаметно для себя перешла на полную занятость. При этом, уходя на работу, она терзалась чувством вины, что не проводит это время с детьми, а находясь дома с детьми, переживала, что важные рабочие задачи в это время не продвигаются. Тем временем нечетко обозначенный начальством круг ее обязанностей («какая-то амеба обязанностей, а не круг», – думалось Юле) рос и ширился, и она безропотно принимала на себя все новые, иногда очень объемные и сложные, но в целом все равно бессмысленные задачи. А когда на горизонте замаячила очередная, проводимая раз в несколько лет, проверка Министерства, то на Юлю и вовсе навалилась целая гора дел, и она со свойственной ей гиперответственностью начала их разгребать и – уверившись в несостоятельности выделенных под эти задачи помощников – делать большую часть самостоятельно, просиживая ночи за домашним компьютером после укладывания детей. К ее удивлению и разочарованию, после успешного прохождения проверки, затраченные ею усилия не были ни особо отмечены, ни отдельно вознаграждены. Тогда как более высокие уровни ответственных получили, очевидно, безмерные благодарности и вполне измеримые премии.

Впрочем, выводов из этой ситуации она не сделала, и усердно продолжала тащить перманентно разрастающуюся и видоизменяющуюся рабочую нагрузку. Собственно, она и выглядела как добротная антропоморфная рабочая лошадка – в вечных джинсах и пиджаке… Если вдруг Юля заболевала (что случалось с ней довольно редко), то испытывала чувство вины перед работодателем, старалась пропустить минимум рабочих дней и, не взирая на свое состояние, сделать хоть какую-то часть работы из дома, не выпасть из контролируемых ею процессов.

Самым приятным событием за весь рабочий день был обед в студенческо-преподавательской столовой, где по адекватным ценам можно было выбрать и горячее, и салат, и напиток, а также пообщаться с преподавателями на различные, порой интересные и в том числе научные, темы.

– Здравствуйте, Юля! – поприветствовал ее один из сослуживцев. – Присаживайтесь за наш столик. Какой у Вас элегантный пиджак.

– Спасибо, да это старый… – Юля не любит комплименты, не знает как следует на них реагировать и старается как можно быстрее сменить тему.

…

Вечером того же дня, забирая по дороге с работы Майю из детского сада (группа как раз в это время обычно была на вечерней прогулке на территории), Юля сильно огорчилась при виде подскочившей к ней с сияющим лицом дочери в основательно испачканном демисезонном комбинезоне. («Придется теперь стирать и неизвестно высохнет ли до утра…»)

– Ну вот, почему комбез такой грязный, а? – набросилась она на дочь вместо приветствия. И тут же громко и с приятной улыбкой поприветствовала маячившую в отдалении (и потому не слышащую разговора матери с дочерью) воспитательницу: – Здравствуйте, Екатерина Васильевна!

– Мамочка, не ругайся, мне было так весело играть в догонялки с мальчиками и падать, – миролюбиво сказала Майя.

– Ну да, тебе весело, а мне теперь стирать… – произнесла Юля уже чуть менее удрученным тоном.

– Мама, а тебе было весело на работе?

– Эх, доча, да разве же бывает кому-то весело на работе… Работа, она для того нужна, чтобы было на что покупать еду и одежду, оплачивать разное нужное… В жизни приходится делать не только то, что нравится.

– А кто так придумал? И можно ли это перепридумать?

Юля на мгновение задумалась. Иногда вопросы детей, особенно Майи, поражали женщину своим попаданием непосредственно в суть дела. Вот и этот вопрос вызвал у нее смутное чувство, что, может быть, действительно некоторые подходы к устройству различных областей жизни следует «перепридумать». Но когда же тут… Еще надо сообразить что на ужин готовить, постирать дополнительно теперь…

– Доча, я устала, давай просто помолчим до дома, пожалуйста.

Путь пешком от садика до дома занимал порядка двадцати минут, и в это время года они проходили его уже в темноте, и часто под дождем. И Юля это сильно не любила, поскольку Майя шла медленно и задавала множество вопросов, на которые у матери не было сил отвечать, особенно когда для этого приходилось перекрикивать ветер. Ей хотелось только поскорей домой в тепло, покой и какой-никакой (вспомним про предметы второго типа) уют.

…

Дома их встретили Антон и старшая дочь Алиса. Антон сказал, что на ужин сегодня пельмени, и воду он уже поставил. Неприхотливость в быту – одно из очень ценимых Юлей качеств мужа, наряду с вообще его умением готовить и принимать решения без нее там, где ей все равно, тем самым облегчая ей жизнь. За это и еще за его юмор и увлекательные рассказы про архитектуру и древности, неординарность суждений, она и полюбила его в период совместных занятий в уже упомянутой театральной студии.

Антон был из тех парней, что работают на фрилансе на различных позициях вроде веб-дизайнеров, интернет-маркетологов то у одних заказчиков, то у других (что на язык более старших поколений переводится как «ерундой занимается» или «балду гоняет»), а по первому техническому образованию был реставратором по дереву и в свободное время любил закрыться на балконе и выпиливать разные фигуры и даже кое-что из мебели. Родители Юли, конечно же, не очень жаловали источники его доходов, считали что он мог бы зарабатывать больше, о чем не преминали ей нет-нет да и высказать, ну и вообще сравнить: «А вот муж твоей сестры Ольги дослужился уже до хорошей должности в банке, взял вторую ипотеку, может себе позволить кое-что, да и нам путевку в Турцию подарить». Правда, муж Ольги при этом сутками не видит свою жену и сына, да и на выходных предпочитает выбраться с друзьями в бар или на спорт. Юле такой вариант вообще никак не нравился, она наоборот очень ценила, что Антон проводит с ней и детьми много времени, что они вместе становились свидетелями первых шагов дочек, их смешных малышковых действий и слов.

А то, что Ольга изначально всяко лучше, потому что старше и умнее, Юля приняла как данность с детства. Ведь это сестру отправляли на важные кружки и позднее языковые стажировки, да и что там – на море с мамой и папой шестилетнюю Олю взяли, а двухлетнюю Юлю нет. (Она помнит это яркой вспышкой – пытающиеся уйти незаметно родители с чемоданом и Олей, и пытающуюся ее отвлечь бабушку, но дети в этом возрасте как собаки – по ряду признаков все сразу понимают: что значимые люди собрались куда-то далеко, а их не берут; помнит как в бешеной ярости молотила кулаками по запертой входной двери, изо всех сил, долго, пока они у нее не закончились.) И главное, умом сейчас Юля прекрасно понимает родителей: путешествовать с двухлеткой действительно тяжело, да и остается ребенок в более чем надежных и заботливых родных руках, но где-то глубоко-глубоко против ее сознательной воли в ней живет основополагающее для ее личности ощущение, что она – второстепенный ребенок. (В детстве Оля иногда дразнила сестру таким образом: «А я первая у мамы родилась! Бебебе», на что Юля, день рождения у которой седьмого числа, отвечала: «А я седьмая… ».) Так что вполне закономерно, что Ольга и продолжает быть лучше, ведь даже долгожданного внука подарила родителям, которые всегда мечтали о мальчике в семье, именно она.

– Мама, ну что ты от меня хочешь, он такой… – Юля совершенно не знает, что отвечать в таких случаях, только, как обычно, чувствует себя очень виноватой, не такой как надо, не такой какой мама хотела бы ее видеть, неудачницей. Ей очень не хочется расстраивать свою прекрасную, так много сделавшую для нее маму. Когда в детстве мама – изредка – приводила в пример каких-то других детей своих знакомых, хороших, правильных детей, то Юля демонстрировала готовность последовательно становиться копиями всех этих совершенных людей, перенимая их манеру вести себя, мнения относительно предметов и явлений, даже их мимику и жесты.... Это было энергозатратно, и временами Юля ощущала, что у нее недостаточно сил чтобы жить эту жизнь. Одним из самых сильных ее желаний, особенно в подростковом возрасте, было желание уединиться и спать, спать глубоким сном и не просыпаться как можно дольше.

Поискав в свое время и не найдя смысла в своей профессиональной деятельности, Юля решила (хотя не то чтобы это было осознанное решение, такими она вообще не сильна, скорее, по примеру окружения и потому что «часики то тикают») поискать его в создании семьи. А тут как раз они познакомились с Антоном. И вот она уже незаметно впряглась в замужество и двойное материнство, ожидая обещанного всемирными сказками перманентного счастья от выполнения своего женского предназначения и считая, что вот этим она и стала реализованной полноценной личностью. Однако мемы «Ожидание vs Реальность» пользуются большой популярностью неспроста, и в реальности на Юлю навалился всей своей тяжестью целый рояль ответственности за себя, детей и «за того парня», которую она принялась усердно, как ей свойственно, вывозить, отодвигая на задний план собственные, порой даже базовые, потребности…

После ужина она стала проверять домашние задания Алисы, выполненные под контролем Антона. Оказалось, что в упражнении по русскому языку много исправлений и вообще написано небрежно. Юля сильно рассердилась и вырвала лист из тетрадки.

– Алиса, иди сюда! Почему такая грязь в тетради? Откуда это только берется… Переписывать сейчас будешь!

Потом обратилась к мужу:

– А ты куда смотрел? Ничего без меня не можете, оба!

– Ну блин, началось! Подожду пока ты придешь в себя, потом поговорим, – Антон прошел в коридор, надел ботинки и куртку и хлопнул дверью.

– Ну чего ты слезы льешь, пиши давай!

– Не буду ничего писать! Ты злая! – выкрикнула Алиса и убежала в другую комнату.

Юля посидела несколько минут, медленно вдыхая и выдыхая. Потом вязала телефон и написала сообщение подруге: «Марин, привет. Меня опять все выбесили :(( Ничо не могут нормально сделать и еще и не слушаются. Спроси пж у своего Саши как надо сказать, чтоб дочь тебя услышала и переписала домашку аккуратно».

Марина ответила почти сразу же: «Привет. Ну ты же знаешь, что он говорит в таких случаях: плохое поведение это единственное, что ребенок может противопоставить вашему неправильному с ним обращению… И еще – ищи проблему в себе;)»

Юля: «Ну да, ну да… Но я все равно не понимаю, ну что я делаю не так то… Мне тоже так говорили, и я потом научилась супераккуратно домашку делать, и вообще многое делать очень хорошо, прям чтоб до идеального состояния…»

Марина: «А когда не получается до идеального, то что? Ты ведь мне говорила, что у тебя прямо приступы отчаяния бывают, если что-то не удается сделать идеально. Вот как в случае с твоим хаосом в квартире, который все время наползает на тебя, и ты чувствуешь себя бессильной перед ним, и иногда вообще ничего не делаешь, потому что уверена, что все равно не сможешь привести свою квартиру в соответствие с идеалом в голове, ты же мне сама рассказывала».

Юля: «Хм, вообще, я думала, что перфекционизм это моя сильная сторона, одна из немногих…»

Марина: «Не совсем так, скорее это симптом… Слушай, у меня идея: приезжайте к нам в гости в воскресенье, посидим, пообщаемся. А то давно не виделись. И вообще как-то редко теперь общаемся с тобой, каждая в делах, в детях. Надо находить время на себя».

Юля: «О, было бы здорово. Уточню у Антона сможет ли он и отвечу позже. Спасибо тебе, пока!» – написала она и, отложив телефон, пошла в детскую.

– Елки… Алис, ох, доча, ну не плачь… Извини, что я накричала. Я не хотела тебя расстроить, хотела только чтоб домашка была сделана нормально… Хотя я вообще уже не знаю кому и для чего это нужно…

Позже, когда мать уже уложила дочерей спать (почитав им вслух перед сном очередной рассказ из большого сборника Туве Янссон о муми-троллях: «Филифьонка в ожидании катастрофы»), она села у кровати Алисы и, поглаживая ее по голове (нужно погладить теперь ровно сто раз), всячески корила себя за то, что довела дочь до слез. «Дура, истеричка, вечно орешь как резаная, как тебе не стыдно», – привычно отругал Юлю ее внутренний голос.

2 – Суббота

Утро субботы, к большому сожалению всей семьи, было не для отдыха и долгого неспешного завтрака с тремя-четырьмя чашками кофе, как Юля любит, а для быстрых сборов, поскольку у Алисы этот день был учебным. (Превалирующее мнение окружающих заключалось в следующем: «ты что, надо обязательно в гимназию водить, думать о будущем детей», хотя до гимназии три остановки на троллейбусе, а прямо во дворе имеется обычная школа с пятидневкой, но «всем же известно, что там особо ничему не учат».)

Несмотря на то, что Антон вчера вернулся очень поздно, когда все остальные члены семьи уже давно спали, с утра он встал пораньше, чтобы отвезти Алису, как он это делал обычно. И Юлю наполнило чувство благодарности, она очень ценила такое отношение мужа к семейным обязанностям, его умение говорить с детьми, уделять им время и вообще не делать их заложниками отношений между взрослыми. Она старалась бережно относиться к взаимоотношениям Антона и дочерей.

Возможно, для Юли это все было особенно ценно еще и потому, что ее собственный отец никогда в ее детстве никуда ее не провожал, да и вообще она не помнила, чтобы они когда-либо в жизни о чем-то обстоятельно разговаривали один на один, или как-то совместно проводили досуг помимо поездки на дачу, да еще один раз, когда она была уже подростком, на машине на море. Когда он приходил с работы, то сообщалось, что он устал и все вопросы к маме, хотя мама тоже работала. Кроме того, он, как много позже поняла Юля, был всецело поглощен своими личными переживаниями – ему всегда казалось, что мама его недостаточно любит, а, стало быть, может полюбить кого-то другого. Возможно, так все и обстояло, но Юля и Оля здесь выступали для отца скорее в роли манипуляционных аргументов, чем живых существ со своими потребностями. Считалось, что если удовлетворены потребности в жилье, пище, одежде (на приличном для конца 80-х, начала 90-х годов уровне, а то есть на очень базовом уровне), то какие еще могут быть вопросы к родителям. Поэтому в ответ на робкие заявления о своих желаниях отцом сообщалось, что «Я – последняя буква алфавита», «Много хочешь – мало получишь», а в ответ на озвучивание своего мнения: «Ты еще молчи» или «Тебя забыли спросить».

При этом Юля считала, что ей с отцом повезло, поскольку у ее подруг и одноклассниц нередко таковой отсутствовал вовсе, или часто (чаще ее собственного) пил, или вообще бил (уж такого с ней точно не случалось). Как позднее сформулировала (а может прочитала где-то) принцип отцовско-детских отношений того периода одна из подруг: «В России две беды: батек ушел из семьи, и батек остался в семье». И только у одной подруги из ее окружения, был такой отец, который иногда играл с ними, отпускал веселые шуточки, да и вообще – замечал. А когда они уже были студентками, он повесился…

Сама Юля пошла в первый класс в 90-м году и успела почерпнуть сведения о том, что Ленин, когда был маленьким кудрявым школьником, всегда не просто выполнял домашнюю работу, а перевыполнял, а также успела стать «октябренком» и получить мотивационный значок в виде красной звезды с профилем Ленина-мальчика. Наверное, она узнала бы еще много чего о марксистско-ленинском подходе, если бы в декабре 1991 года СССР, довольно неожиданно для простых обывателей, не прекратил свое существование. И хотя остаток учебного года шел еще по старой советской программе, и все взрослые где-то витали мыслями, к сентябрю были готовы новые программы без какой-либо идеологии, несмотря на недовольство и некоторое сопротивление со стороны престарелого партийного директора школы.

Вообще 90-е – все 10 школьных лет Юли – прошли во всеобщем смятении, на фоне перемен, не сразу и не до конца понятных и болезненных. У многих родители теряли работы в связи с закрытием крупных государственных предприятий, искали – зачастую долго и безуспешно – новые, кто-то проходил переквалификацию, кто-то пробовал заняться предпринимательством, например, шел в «челноки» – то есть возил одежду и другие товары из Турции и продавал на местном палаточном рынке. Так и школьные учителя, особенно лучшие из них, не долго думая, большей частью разъехались и разбрелись кто куда. Правда, очень толковая учительница математики, перед тем как уйти работать в коммерческий банк, успела влепить Юле четверку (единственную не отличную оценку в ее аттестате за 9-й класс), поскольку разозлилась из-за того, что та наотрез отказалась идти на математическую олимпиаду от школы. (Кстати, одно время в России такой аттестат о среднем образовании носил название аттестата зрелости – видимо, подразумевая, что связь между более или менее успешным освоением алгебраических приемов, правил русского языка и основ физики и химии и способностью человека принимать самостоятельные ответственные решения о своей жизни – прямая и сама собой возникающая.)

Могла ли Юля в том своем возрасте как-то внятно объяснить учительнице свой отказ? Вряд ли это было возможно. Ведь нельзя же признаться хоть кому-либо, как жизненно важно тебе сейчас ничем-ничем не выделяться, носить те же бренды и прически и разделять те же убеждения, чтобы быть в кружке «нормальных теток» класса, которые в случае ее единоличного похода на олимпиаду обвинили бы ее в том, что она «заучка» и отвергли. Учитывая, что она и так довольно часто подвергалась буллингу со стороны одноклассниц – лидеров мнений («Конечно, у нее хорошие оценки – она же все свободное время дома сидит, учится. А что еще можно делать дома? Гулять то она не ходит в нашу тусу, с пацанами», «Шмотки подбирать не умеет, краситься не умеет, выглядит как лошара» и т.п.), давать им дополнительный повод не было никакого желания. Чтобы сойти за свою, Юля даже решилась вместе с одной из одноклассниц пойти тусоваться с местными пацанами в «теплаке» – техническом помещении с трубами отопления в подвале одного из многоквартирных домов у школы, где местные парни распивали все что удавалось добыть и много курили. И только после того как в какой-то из дней девочке чудом удалось сбежать от недавно вернувшегося с зоны и пытавшегося ее изнасиловать взрослого брата одного из пацанов она осознала, что все это плохо для нее кончится и перестала там бывать. Мда, это теперь Юля знает, как мало в сущности о ней кто-то что-то думал из одноклассниц и одноклассников, да и вообще с большим трудом может вспомнить их имена и лица. А тогда быть принятой ими было для нее важнее всего на свете.

В целом из своего детства и подросткового возраста она отчетливо помнила только какое-то чувство постоянного смятения, неуверенность как правильно поступать в той или иной ситуации, часто чувствовала себя лишней, занимающей чужое место, виноватой в чем-то и стыд за то, что она какая-то не такая как надо. Ей казалось, что все взрослые знают какое-то одно как все надо, но почему-то не делятся этими важнейшими знаниями в понятной форме (например, в виде списка правил и рекомендаций, этакой инструкции к жизни).

Да что взрослые, вообще все остальные, даже и младше Юли, все понимают про жизнь, и лишь одна она должна выбивать это знание путем проб и ошибок. А так как за ошибки сильно ругают, то лучше поменьше всего пробовать, а побольше все уточнять. С другой стороны, лишний раз у кого-то что-то спрашивать или просить – тоже стресс, ведь могут и «послать». Поэтому вот он – единственный путь – с потаенным ужасом стараться как можно точнее угадать, чего от нее хотят, как это должно быть сделано и какой ей самой надо стать. «Просто будь такой как мы хотим, хоть мы и не скажем тебе какой – сама должна уже понимать, и тогда мы будем тебя любить. Это же так просто, крошка», – как бы транслировало все вокруг. (Тот же посыл в дальнейшем, что неудивительно, обнаружился и в других сферах жизни. На работе: «Делайте все сами, но если сделаете неправильно, то будете уволены». В роддоме: «Кто так рожает? А ну рожай правильно!»)

«У тебя большой нос и ты совсем не похожа на свою красивую маму», «Когда ты плачешь, у тебя такое некрасивое лицо. Рева-корова», «Тебе же медведь на ухо наступил, какое тебе пианино», «Как это ты не можешь назвать фамилии ни одного французского художника в целых шесть лет?!» – отложились в памяти Юли выражения другой бабушки, со стороны мамы, искусствоведа по профессии, с которой они встречались не очень часто, но эти встречи порой оставляли долгоиграющее впечатление. Впрочем, приблизительно зная истории детств своих бабушек и дедушек, Юля испытывала по отношению к ним в основном благодарность за то, что они вообще выжили и, таким образом, в итоге дали жизнь ей. Например, эта бабушка родилась в суровом климате Сибири в не менее суровую по своим историческим событиям эпоху и, после того как ее отца расстреляли в 37-м, осталась старшей из четверых детей. В свои неполные десять лет она была вынуждена принять на себя заботу обо всех младших, пока ее мать, чтобы как-то сводить концы с концами, «вкалывала», часто сверхурочно, на чудом доставшемся месте счетовода шахты. (Работодатели имели полное право ей отказывать как вдове «врага народа», но, к счастью, кто-то проявил человечность.)

Однако важность личных историй других членов рода (и порой чудовищность обстоятельств, которые возникали в их жизнях) не отменяют важности для самой Юли анализа условий, сформировавших уже именно ее. Так, уже в школьном возрасте, ей казалось, что когда с ней знакомится какой-то новый человек, то он ни за что ее с первого раза не запомнит. Разве можно ее с такой заурядной внешностью и не менее заурядным именем сразу запомнить? В какой-то период в классе из примерно тридцати учащихся было целых шесть Юль. Да и вообще девочек всегда было больше, чем мальчиков, и в классе, и похоже, вообще в их городе и области, следовательно, они меньше ценились. Этот баланс иногда представлялся ей в виде такой картинки: на одной чаше весов лежит младенец-мальчик, а на другой – целый тазик младенцев-девочек, и в довесок ведро котят. Но уж если кто запоминал ее с первого раза, то признательности ее не было границ, и чтобы не разочаровать такого человека, Юля старалась максимально «отплатить», в том числе в прямом смысле, вызываясь оплатить покупаемое на всю компанию угощение или что-то в таком роде.

По большому счету, что она чужая на этом празднике жизни, девочка ясно ощутила еще в полтора года, когда сквозь прутья своей кроватки зачарованно смотрела на волшебные перламутровые пятна и мерцающую россыпь чего-то невыразимо прекрасного и притягательного (это родители и старшая сестра наряжали елку), тянула туда руки и, как могла, просила дать ей тоже поучаствовать, хоть как-то… Но было нельзя. Педагогика в Юлином детстве считала этот пункт самодостаточным и окончательным. Это нельзя и точка. Более того, пока Маринин муж Саша им с Антоном случайно не продемонстрировал на подвернувшихся детях прием переключения внимания, они тоже на подобный запрос еще совсем маленькой Алисы говорили: «Нельзя! Разобьешь / сломаешь / упадешь (нужное подчеркнуть)». Да, кое-что колюще-режущее, ядовитое, огнеопасное, реально угрожающее жизни, действительно нельзя, но ведь так просто выйти из подобной ситуации не слишком обидным для маленького ребенка образом: вот это не даю, а вот это (похожее, но безопасное) возьми. («Стеклянный шар нет-нет, а кусочек мишуры – такой шуршащей и переливающейся разными цветами – да-да».) Почти наверняка (ну хотя бы в 80% случаев) ребенок этим вполне удовлетворится.

– Спасибо, что вовремя везешь ее, как обычно, – на каком-то совершенно естественном и легком выдохе сказала она Антону. – И еще… извини за вчерашнее.

– Принято. Воспользуйся случаем и поспи еще немного, пока Майя не встала, – посоветовал он с доброй усмешкой.

Юля подумала: «Вот иногда, вот в такие моменты, я вроде бы ясно понимаю, а скорее чувствую, как следует жить, как к чему относиться и реагировать, какие слова говорить. Но почему же я могу так только изредка? А в остальное время меня будто намертво притягивает к себе гигантский магнит общего шаблона, в основе которого архаика, агрессия и тотальное недовольство. Почему и зачем я почти все время брожу, причем вроде бы добровольно, в этом темном, тягучем и едком тумане навязываемых представлений, который застилает глаза, забивает уши, затекает через нос и рот в легкие, отбирая способность – и даже желание – дышать?» И еще она вспомнила, что вспышки подобных ощущений у нее бывают при просмотре хорошего спектакля или чтении хорошей книги, или даже просто при разговорах на интересные темы, когда как бы немного приоткрывается какая-то завеса, и Юля видит за ней очертания чего-то большого и спокойного, а это большое и спокойное в свою очередь тактично и по-доброму поглядывает на Юлю…

…

После то ли легкого раннего обеда, то ли второго завтрака (ведь обычно у них в семье, как и в большинстве знакомых им семей, на этот счет нет никакого четкого распорядка и плана) Антон сел за комп ковырять свой очередной проект, а Юля удачно (а то есть быстро и без сопротивления, а ведь бывает и по-другому) уложила Майю на дневной сон и собиралась теперь насладиться тишиной – с чашкой травяного чая и книгой (где-то целый час до того как ей надо будет ехать забирать Алису – роскошь и возможно единственное время за день лично на себя). Как вдруг раздался резкий звонок домофона.

– Лариса Петровна?… – Юля внутренне напряглась. – Ну… заходите…

Она, конечно, огорчилась, что ее план нарушился и вместо него нужно теперь пить чай со свекровью, потому что «она была тут рядом по своим делам, у зубного», и тщательно выбирать что говорить и еще тщательнее что не говорить, поскольку всегда было трудно угадать какие именно слова могут спровоцировать неприятные замечания и обвинения в неподобающем отношении, недостаточном уважении к годам и опыту, неправильном воспитании детей и т.п. Это хорошо еще, что теперь у них нет собаки, которая залаяла бы на звонок домофона и разбудила Майю, как это довольно часто происходило ранее при подобных внезапных визитах свекрови, когда у них еще была только Алиса и еще не ходила в садик (а в садик она пошла только ближе к четырем годам, потому что не было мест).

Несмотря на то, что переубедить Ларису Петровну в чем бы то ни было, было никому не посильной задачей, Антон все же продолжал с ней последовательную разъяснительную работу насчет незапланированных визитов:

– Мама, привет. Вынужден напомнить, что все-таки в гости ходят по приглашению, или, если ты была тут рядом, то надо было хотя бы сначала мне позвонить.

– Да-да, я помню эти ваши странные требования, но я купила детям мороженое и не хотела чтобы оно растаяло. Вот, положи-ка его в морозилку.

– Ну ладно, в общем, вы тут пока пейте чай, а я поеду уже за Алисой. Еще по дороге в магазин зайти надо… – воспользовалась Юля своей привычной стратегией избегания (вместо того, чтобы поддержать своего мужа в этом важном вопросе) и, быстро собравшись и прихватив пакет с мусором, вышла. Отношения со свекровью не задались с самого начала, ибо от большинства ее комментариев и формулировок (к примеру: «Юля, у нас что – свадьба?») молодая женщина испытывала какие-то неприятные чувства, хотя природу их возникновения и что именно она чувствует – объяснить бы не смогла.

Несколько раз в жизни (после особенно странных выволочек от свекрови, например, когда Антон уехал по работе на две недели, а Юля была с трехмесячной Алисой одна и пребывала в полукоматозном состоянии от постоянного недосыпа, свекровь ей позвонила со следующим обвинением: «Я тут болею, и болею я от твоего невнимания!») ее посещали мысли, что чтобы избавиться от необходимости встреч со свекровью, она была бы, пожалуй, готова даже развестись с Антоном. Хотя и это вряд ли бы сильно помогло, так как наверняка свекровь посчитала бы себя вправе видеть внучек когда ей вздумается, и тогда Юле, уже самой, все-таки пришлось бы вести трудные переговоры о том, что это ей не подходит. Озвучивать свои потребности и желания, а тем более настаивать на своем, она никогда не умела. Так же было и в школьные годы – когда ей (в классе или любом другом коллективе) попадалась особенно досаждающая девочка, Юля не могла ей дать словесный отпор и только втайне мечтала, чтобы ее родители куда-нибудь переехали вместе со своей дочерью.

…

Выбрасывая пакет смешанного мусора на помойку, Юля, как всегда, ощутила смесь из чувства вины, досады и усталости. (Хватало ее только на то, чтобы отдельно собирать макулатуру и раз в месяц сдавать ее в приемный день в дворовую школу, относить стеклянные бутылки, пригодные для сдачи, через дорогу к пункту приема стеклотары еще советского образца и оставлять там, где их радостно подхватывали местные маргиналы и сдавали хоть за какую-то копеечку, а также периодически относить пакеты с еще пригодными, но уже не нужными вещами в благотворительные контейнеры «Спасибо» в торговый центр неподалеку.) Сбрасывать весь бытовой мусор в один пакет, как это у нас заведено, так неэкологично, ведь пластик, фольгу, металл можно было бы вторично использовать, не будь это все щедро перемешано с конечными пахучими биоотходами. Но для этого требуется хорошо продуманная и тщательно организованная система придомовой сортировки в различные баки. А чтобы сортировать и копить это все дома, и далее от случая к случаю развозить самостоятельно в малочисленные и удаленные пункты приема, нужно иметь поистине жгучий энтузиазм и повышенную эко-ответственность. К Юлиному восхищению, некоторые из ее подруг именно так и поступали.

Решив зайти в продуктовый магазин «по-быстрому», чтобы осталось время просто посидеть одной на лавочке у гимназии (если, конечно, не пойдет сильный дождь или почти постоянный для этого сезона ветер не усилится прямо в разы), Юля, как обычно, испытала муки выбора: что же именно купить в магазине. Ей всегда очень трудно давался любой выбор, включая даже такие базовые области как что приготовить на ужин. Повспоминав что имеется дома из продуктов, а также пытаясь уловить хоть какой-то баланс между тем, что нужно давать детям больше овощей и тем, что с этими покупками ей еще предстоит ехать за Алисой и обратно, Юля остановила наконец свой выбор на моркови и чесноке, решив сделать морковный салат в дополнение к, вероятно, картофельному пюре и, возможно, куриным отбивным. Вообще Юля довольно равнодушна к еде: если спросить какое у нее любимое блюдо, то она будет долго размышлять и назовет, пожалуй, селедку под шубой. Больше всего из еды ей на постоянной основе хочется кусок жирного шоколадного торта, но такой существует только в ее воображении, потому что какой торт ни купи, вкусным он для нее не оказывается…

Увидев на полке, что одни из ее любимых конфет – «Птичье молоко» – продаются со скидкой, решила прихватить еще такую коробочку. Но ведь нельзя так просто взять верхнюю из пяти имеющихся в наличии коробок, сначала нужно посмотреть сроки годности и оценить внешний вид каждой из них. Вот, как и ожидалось, у двух из них повреждена полиэтиленовая обертка, у третьей помят угол, а между четвертой и пятой вроде бы нет особенной разницы…, но это означает лишь то, что теперь требуется доскональное сравнение. Ха, ну вот же, на одной надпись как будто чуть кривовата! Уф, вот наконец выбор и сделан, и даже остались еще какие-то силы на предстоящее взаимодействие с кассиром. (И тут еще Юлин взгляд упал на лежащие рядом творожные булочки, и на ценнике к ним ей сначала померещилось: тревожные булочки.)

Уже направляясь к кассе, она стала свидетельницей того, что Маринин муж назвал бы, вероятно, «педагогическим провалом». Находившаяся в магазине с мамой девочка лет трех-четырех, увидев киндер-сюрприз, начала просить его купить, сначала тихо, а получив отказ, уже громко кричать. Мать, видимо, в своей обычной манере, стала сыпать страшным голосом угрозы о том, что больше она ее никогда с собой в магазин не возьмет и ничего не купит, что это какое-то наказание, а не ребенок, и – коронное – «Вечно ты меня позоришь!». А после того как все эти волшебные слова по какой-то непонятной причине не привели к желаемому эффекту успокоения, женщина с перекошенным от злости лицом грубо схватила орущую и упирающуюся дочь за руку и потащила к выходу. Часть посетителей проводила эту пару взглядом. «Это потому что она у вас некрещеная» – громко прокомментировала им вслед какая-то тетка из очереди. (Почему-то Юле вспомнился момент из рассказа Бианки, который они недавно читали с детьми, об утках: «Они скрылись, а радость осталась». Только здесь осталось противоположное.)

Лет 20-30 назад подобные сцены и диалоги были скорее нормой жизни, но затем ситуация начала постепенно улучшаться. Последние восемь лет своей жизни Юля провела преимущественно на детских площадках и, по своим наблюдениям, сделала вывод, что примерно треть (в лучшем случае, процентов сорок) родителей уже не ведут себя так жестко авторитарно по отношению к детям как раньше, но все же – многие ведут. Хорошим индикатором служит поведение родителя, когда ребенок не дает свою игрушку другому незнакомому ребенку – одни родители в этом случае говорят: «Это твоя игрушка и ты можешь не давать, если хочешь с ней сейчас сам играть», а другие сразу давят: «Не будь жадиной, поделись». Вспомнить хотя бы семью Алискиной подруги из садика – Вероники, с которой они одно время ходили на совместное с мамами рисование, и мама Вероники чуть что агрессивно высказывала своей дочке про руки-крюки, называла ее бестолочью из-за не слишком красиво проведенной линии или брызг краски…

Расплатившись у безразлично-безрадостной кассирши (к счастью, особо взаимодействовать на этот раз не пришлось) за свои скромные покупки, Юля пошла на остановку, где под небольшим навесом скрывались от моросящего дождя несколько человек с подобными кассиршиному выражениями на лицах. Кроме разве что мальчика лет десяти, направляющегося, судя по объемному спортивному баулу при нем, в хоккейную секцию в двух остановках отсюда. Мальчик с живым интересом наблюдал за уличным движением, за тем как ведут себя водители разных машин при загоревшемся желтом сигнале светофора на перекрестке (большинство поддает газу, чтобы успеть проскочить до красного, но не все, некоторые притормаживают), за нахохлившимися голубями, топчущимися в некотором отдалении от остановки, за набухшими серыми тучами, обещающими разрешиться не сегодня-завтра первым снегом.

У Юли приятно екнуло в груди при виде показавшегося вдали большого и надежного тела лупоглазого троллейбуса с его трогательными «рожками» – этакого родного вернопослушного рабочего животного, обещавшего на время заботливо укрыть от непогоды и тревог под своим металлическим панцирем и неторопливо переместить по четко установленному, не требующему контроля, маршруту. Это мгновенно приходящее ощущение, словно ты стоял на холодном берегу неопределенности, полный сомнений и тревоги (придет ли этот троллейбус или, может быть, сломался по дороге) и тебя вдруг окатывает теплой волной однозначного «я здесь, я побуду с тобой, тебе пока не надо ничего решать».

Пассажиров было немного (видимо, из-за субботы), поэтому Юля села у окна, а через проход от нее сел мальчик, разместив свой баул на сиденье напротив. На следующей остановке (в глубине старого квартала, где жило множество пожилых людей) в троллейбус зашло несколько человек, среди которых был один дед, судя по всему, принявший уже с утра. Несмотря на наличие множества пустых мест, дед проволочился из начала троллейбуса в середину и плюхнулся на сиденье рядом с баулом. Оглядев хорошенько сначала баул, потом мальчика и пустое сиденье рядом с ним, дед открыл наполовину беззубый рот и грубо прошепелявил: «Слыфь ты, ты че свою сумку грязную на сиденье поставил? А ну убрал, я сказал!»

Мальчик молча вжал голову в плечи и опустил глаза, не ожидая – разумеется, не ожидая – что кто-то за него заступится. То же самое по инерции сделала и Юля, хотя следом за этим ее захлестнула волна негодования по отношению к этому старому хаму, который считает себя вправе делать подобные замечания незнакомым людям и особенно детям, находящимся без взрослого. Бесконечно тоскливо встречать людей, принимающих детей за как бы недочеловеков, позволяющих себе так с разговаривать, ругать за что вздумается, а точнее все равно за что – потому что если бы мальчик поставил эту сумку, к примеру, рядом с собой на пол – то дед, вероятнее всего, обругал бы его, что сумка перегораживает проход. Ведь дело здесь не в сумке, а в гарантированной безответности мальчика, по крайне мере пока что, перед хамством со стороны взрослого. Через что может (и может ли вообще) прийти к этим людям осознание, что они совершенно не вправе портить другому человеку не то что жизнь, но даже и настроение?

Преодолев свое первое чувство страха, оцепенения и униженности, с которыми она также бывала в свое время на месте этого мальчика, Юля осознала, что дальше она чувствует только беспримесный гнев по отношению к старику. И она уже было собралась с духом сказать ему все что она о нем думает, однако пока она прогоняла сквозь себя свои чувства и мысленно формулировала что и как следует сказать, вдруг боковым зрением увидела, что мальчик уже сгреб свой злосчастный баул и поспешил к дверям. Юля проводила его глазами, с желанием выразить ему свое сочувствие, и у самого выхода ей удалось перехватить взгляд мальчика. Он посмотрел на нее так, что у Юли еще больше сжалось сердце – в его взгляде не было страха по отношению к деду или же осуждения по отношению к ней, что она не вступилась за него, в нем была глубокая печаль и… понимание.

Еще несколько недель потом она не могла мысленно отпустить этот эпизод, корила себя за то, что в очередной раз в жизни не сделала того, что хотела, что считала правильным, да что там – что попросту, как обычно, струсила. Ей даже приснился об этом сон, внутри которого фигурировало следующее четверостишье:

Из конверта пахнет ответственностью

И старым твоим письмом.

Я – вся в морщинах уже такая,

Тебе – все еще десять.

Когда Юля вышла из троллейбуса, довольно ощутимо накрапывало. Пройдя через школьный двор, мимо намокшей скамеечки, на которой она изначально планировала немного посидеть в компании с самой собой, Юля поднялась на крыльцо гимназии, чтобы в итоге подождать Алису под крышей. Внутрь здания заходить родителям не полагалось, чтобы не создавать толпу в небольшом холле перед проходной с вертушкой у пункта охраны, куда можно было пройти только с карточкой пропуска (которые дети, конечно же, постоянно теряли и потом по полчаса искали по многочисленным карманам объемных курток и рюкзаков по утрам, создавая заторы, опаздывая на уроки сами и задерживая других). С крайних ступенек крыльца хорошо было видно большую школьную гардеробную, через широкое окно которой Юле почти каждый раз приветливо кивала, не вынимая рук из карманов рабочего передника, гардеробщица – женщина совершенно неопределенного возраста с типичной короткой стрижкой с завивкой и подведенными для красоты глазами. Юле было приятно, что женщина ее узнает (ведь родителей сюда ежедневно приходит немало), тем более учитывая что приветствовать тех, кого приветствовать не обязательно в российских городах по-прежнему скорее исключение, нежели правило. Обычная практика в отношении незнакомых и малознакомых людей, даже если сталкиваешься с ними периодически у лифта или у песочницы на детской площадке – молчание. Причем, самое удивительное, его можно получить в ответ, даже поздоровавшись первым. Такое молчание это не ничто, не пустота, оно будто приобретает какую-то сущность, подплывает к тебе и вдруг как царапнет своим призрачным когтем прямо по сердцу, заставляя тебя усомниться в собственном существовании. Поэтому, видимо, многие и не стремятся быть здесь первыми, однако, выбор остается за каждым.

То, что мы делаем для других (как, например, эта гардеробщица, создающая чуточку тепла своим приветствием и красоты карандашом для глаз – то есть теми способами и средствами, которые она сама выбирает), имеет по-настоящему полезный эффект только в том случае, если делается по собственному свободному желанию. При этом важно не задействовать этих других напрямую, не причинять им добро, которого они не просили. А когда человек делает что-то для других лишь из постоянного зашитого на подкорке страха быть отвергнутым или чтобы не слышать в очередной раз в свой адрес упреки в эгоизме, отсутствии совести, неблагодарности – все эти усилия, увы, бесплодны или даже имеют отрицательный эффект.

– Два : один, – произнесла тихонько Юля, подведя текущий счет неприятных и приятных встреч этого дня. Среднестатистически, к концу дня такой «социальный счет» был 5 к 2, и она даже начинала тревожиться, если в какой-то из дней пропорция смещалась в одну из сторон.

Вот показалась в дверях гардеробной хрупкая фигурка Алисы в строгой школьной форме – такая маленькая в такой большой системе образования. Она увидела Юлю сквозь окно, чуть улыбнулась и осторожно помахала ей, а потом снова с серьезным лицом пошла за курткой. У матери внутри разлилось тепло от предвкушения, что вот сейчас ее девочка выйдет отсюда и сможет аж до понедельника побыть вне системы. Юля довольно хорошо помнила свои ощущения подавленности, напряженности и безысходности от пребывания в школе, хотя она очень надеялась, что с тех пор школа изменилась в лучшую сторону, и для Алисы все уже несколько иначе…

Кроме того, Юля всегда тревожилась за Алису больше чем за Майю. Начиная еще с беременности все было так нервно. «Жизнь меня к такому не готовила», – то и дело проносилось в ее голове. Сначала она очень боялась, что что-то делает не так или не делает того что нужно в течение беременности (какие витамины лучше принимать и надо ли их принимать вообще, не будет ли вреда от узи, как морально и физически готовиться к родам…). Потом боялась самих родов, а уже в послеродовом отделении (где персонал практически не отвечал ни на какие вопросы) впадала в ужас от высокого билирубина и красных пятен на лице дочки в первые дни жизни. Потом сомневалась в необходимости прививок. А потом – бессонные ночи и ошеломительно придавившее чувство того, что ты больше не принадлежишь себе и очень похоже, что больше никогда уже и не будешь (а на попытку поделиться этим состоянием, например, с мамой услышать в ответ «А как ты хотела?»). Потом обнаружила (с некоторой досадой) внешнее сходство ребенка со свекровью. Потом осознала что совершенно ничего не знает о том как надо обращаться с младенцами. А еще потом наступил длительный период какой-то заторможенности, когда хочешь только одного – спать, спать, спать или лучше вообще заснуть и не проснуться, когда делаешь на автомате минимально необходимые действия, а все остальное время зависаешь, чувствуешь отупение, непреодолимую усталость и тотальное недовольство собой. В голове крутятся фразы наподобие «Не имеешь права не любить», «Плохая мать», «Не справляешься» и бесконечно проигрывается в памяти время «до». В общем, такое состояние, когда не любишь ни себя, ни кого-либо другого.

А полюбила по-настоящему Юля свою дочь тогда когда Алиса немного подросла и принялась общаться. Когда за несколько отступившим страхом того, что она что-то неправильно делает в физиологическом уходе: кормлении, купании и т.д., женщине удалось разглядеть в дочке ее уникальные, ни на кого не похожие черты. И особенно – за то, что наблюдение и подмечание разных забавных, трогательных и милых моментов детской жизни по большей части происходило вместе с Антоном. И вообще именно он научил жену обращать на них внимание, проживать их неспешно и получать от этого удовольствие. (Пожалуй, разделяемые в моменте положительные эмоции от проявлений «совместного произведения» родителей это одно из лучших средств укрепления отношений между ними.) Так что впоследствии Майя вписалась в эту компанию уже довольно легко и непринужденно для всех ее участников, включая собаку.

…

Вернувшись с Алисой домой, Юля обнаружила что свекровь по-прежнему там и уходить, по-видимому, еще не планирует. Прикинув по времени и поразмыслив о том, что в целом особых планов на субботний вечер, кроме разве что совместного просмотра за ужином какого-нибудь детского фильма, не было, она подумала, что можно было бы (если Антон не будет против, а также если ей удастся пересилить свое чувство вины от того, что уходит от детей на весь вечер) съездить в «свой» театр – тот, который каждые выходные показывал спектакли с актерами той самой студии, где она раньше занималась и где у нее осталось много друзей и знакомых.

Было бы неплохо также поехать туда вместе с мужем, попросив побыть с детьми бабушку. Но Юля, во-первых, не любила ее о чем-то просить, а во-вторых, опасалась, что, по опыту считанных предыдущих таких случаев, свекровь тогда останется ночевать, так как опасается по темноте перемещаться по городу, особенно на общественном транспорте. Справедливости ради, нужно признать, что неуверенность в безопасности темных улиц в российских городах, к сожалению, довольно обоснована. Поэтому Юля склонялась к тому, чтобы поехать одной, однако прежде ей было необходимо получить твердое одобрение своих действий.

– Ты точно не против? – задала она вопрос Антону.

– Ну да, как я уже и сказал. Что ты по два раза то всегда спрашиваешь? – пожал плечами он.

– Ага, ну, мне просто надо было убедиться…

Прощаясь со всеми, Юля обнаружила, что Майя уже встала и сама включила на планшете мультик. В нем звучала детская песенка: «Едет по дороге желтый великан. Это не автобус, это автократ». Юля вздрогнула. Затем потрясла головой, чтобы прогнать подальше этот мондегрин: «Ааа, автокран. Да, хорошо, понятно».

Театр располагался в соседнем спальном районе, однако удобного транспортного сообщения с ним не было. Вообще-то ходил в этот район один троллейбус, но маршрут его пролегал далеко от театра: тогда дальше все равно потребовалось бы на метро проехать две станции. Если же выбрать вариант поехать сразу на метро, то придется сначала доехать до центра, поскольку только там можно сделать пересадку на соответствующую линию, ведущую примерно обратно, только немного под другим углом. Теоретически еще существовал вариант поехать на их с Антоном собственной машине, так как водить Юля умела и до рождения Майи неплохо ездила по городу. Однако со временем она почему-то стала побаиваться, постепенно терять уверенность и ездить за рулем все реже и реже, даже по хорошо знакомому маршруту до театра. Кроме того, количество парковочных мест около их огромного дома было несоизмеримо меньше количества машин жильцов, и найти свободное место при возвращении после семи вечера было крайне трудно. Поэтому выбор как бы сделался сам, и Юля отправилась пешком до метро уже описанной выше дорогой.

Выйдя почти через целый час из метро на станции, построенной в свое время по проекту, призванному запечатлеть несравненное величие сталинской эпохи, поежившись от ветра и подняв воротник пуховика повыше, женщина направилась через небольшой сквер в сторону старого дворца культуры советского времени. Часть сквера уже долгое время была огорожена строительным забором, на котором то и дело возникали различные граффити – от простейших надписей, выражающих бескрайнюю русскую тоску коротким нецензурным словом из трех букв (возможный вариант на ту же тематику: эмоциональное извинение перед первым в мире космонавтом за то, что с тех пор у нас мало прорывных научно-технических достижений), до продвинутого стрит-арта в духе Бэнкси. Все эти художества коммунальщики, с завидной для решения других проблем ЖКХ скоростью, щедро закрашивали фирменным цветом современной российской действительности.

Обогнув этот забор, Юля подошла ко входу в ДК, увешенному разнообразными, не гармонирующими между собой, вывесками и объявлениями. Множество небольших бизнесов арендовали здесь в настоящее время мелкие помещения. Например, там было швейное ателье, магазин продуктов здорового питания, время от времени выставки-ярмарки шуб, меда и т.п. И, в том числе, помещение на третьем этаже занимал театр, поскольку арендовать даже то крошечное пространство, которое раньше было у них в центре города, сейчас стало уж совсем не по карману. Как уже было упомянуто, это был любительский театр, и все что собиралось с продажи билетов уходило на оплату аренды. А актеры, днем занятые на обычных работах – например, учителями или электриками, в остальное время самостоятельно выполняли всю сопутствующую работу: шили себе костюмы, составляли и печатали афиши и программки спектаклей, дежурили в гардеробе и т.п. В спектаклях использовался минимум декораций. По большому счету, это все представляло собой скорее некий клуб или даже отчасти терапевтический кружок, поскольку именно там Юля смогла преодолеть свой страх публичных выступлений, который в школе буквально парализовывал ее, когда ее вызывали отвечать у доски… И, насколько она знала, другие участники тоже преодолевали в этом месте различные свои комплексы.

В этот вечер играли спектакль «Доходное место» по пьесе Островского. Многие театральные деятели современности открещиваются от этого автора как от сильно устаревшего, однако, руководитель студии указывал на удивительную живучесть центральной темы данной пьесы (написанной аж в 1856 году, еще до отмены крепостного права в России) – о том, как человека, обладающего принципами, желающего жить по честно зарабатываемым им средствам окружающий социум считает за дурака, сослуживцы чураются, жена пилит из-за недостатка денег, ибо она жаждет блистать в свете и быть не хуже сестры и т.д., и в конце концов он не выдерживает давления со всех сторон и соглашается быть как все, пойти просить у знатного и влиятельного дядюшки устроить его на какую-нибудь синекуру.

Юле главный герой пьесы казался несколько странным – ради чего создавать себе излишние трудности, жизнь и так достаточно трудна. Вот и Антон тоже когда сдавал на права – сдал аж с седьмого (!) раза вождение по городу, поскольку принципиально не хотел «вносить дополнительный взнос», как это у них называется, и она не понимала этого его упорства.

После спектакля, общаясь с друзьями, Юля пришла в приподнятое настроение. Была там и Полина – одна из наиболее ярких участниц, а также прежняя любовь Антона, к которой Юля первое время его ужасно ревновала. Возможно потому, что и сама периодически возвращалась мысленно к тому периоду когда в ее жизни был простой и, как она поняла позднее, очень надежный соседский парень, который звал ее замуж и переехать вместе с ним в одну страну в Западной Европе, где он работал уже несколько лет и приезжал в родной город летом в отпуск. Думалось Юле, что у всех примерно так это происходит, что все постоянно прогоняют в памяти какие-то значимые события прошлого и иногда сожалеют о сделанном выборе (мама вот тоже, например, рассказывала, что у нее было так много кандидатов на руку и сердце, и что выбор папы был не самым удачным вариантом). Однако Антон, к Юлиному удивлению, объяснил ей, что для него все прошлое окончательно в прошлом, и доставать его на ревизию нет никакого смысла, а следует сосредоточиться на настоящем и отчасти будущем.

По пути домой, уже поздним вечером, Юля размышляла о времени. Она пришла к заключению, что Антон, конечно, прав в таком своем отношении, а также вспомнила, как он ей рассказывал о том, что по работе познакомился с такими терминами как визионерство, форсайтинг и других подходах к моделированию желаемого будущего. Это было ей интересно, и она попыталась примерить такой подход на себя, свою семью… И вдруг очень пронзительная мысль пришла ей в голову, и она еле дождалась когда вернется домой и с порога выпалила открывшему ей дверь мужу:

– Антон, а какой образ будущего у нашей страны?

– То то и оно… – развел он руками.

3 – Воскресенье

Утро воскресенья не оправдало робких надежд насчет долгого сна, так как Майя по привычке к режиму детского сада встала очень рано. Иногда в этих случаях она может некоторое время поиграть во что-то сама. Но сегодня был не тот случай. (Кроме того, в последние месяцы у инициативы раннего подъема всей семьи появился и новый проактивный сторонник – с четырьмя упругими лапами и зверским аппетитом.)

– Мама, папа, а когда будет завтрак? – раздался звонкий голос дочки прямо над ухом спящей матери.

– Доброе утро, малыш. Давай чуть попозже, пожалуйста, мы еще спим. Поиграешь пока сама немного в куколки, а? – пробормотала сквозь сон Юля.

– Аа, хорошо. Ну пойду поиграю.

Через две минуты вернулась:

– Ну вы просто пока скажите, что будет. Мне для Феи и Котика надо знать, чтобы потом их угостить.

(Мягкой поступью и с важным видом подошла кошка и села в дверном проеме родительской спальни, по всей видимости, с тем же вопросом, что и у Майи.)

– Блинчики будут, блинчики. Только немного попозже, милая. Алиса же тоже еще спит?

– Ага. Люблю блинчики. Пойду скажу им.

Еще через минуту вернулась:

– Я им сказала, а они сказали, что про-ло-го-дались. Про-гло-глодались? Уф, голодные в общем. Мам, пап, смотрите, я бабочка, я лечу!

И со всего размаха двадцатикилограммовая бабочка метко приземлилась на вытянутые под одеялом ноги своего отца. Он ойкнул.

Юля подумала, что в их с Антоном детстве за подобное нещадно ругали, называли эгоистами, нелестно отзывались об умственных способностях, а в некоторых семьях могли и физически наказать. А сейчас и она и муж понимают, что любой нормальный ребенок так играет в этом возрасте и можно спокойно и ласково объяснить, что быть бабочкой это здорово, весело и полезно, только пусть лучше бабочка приземляется не на ноги папе, ведь ему больно, а вот сюда – на свободное место рядом. И еще отметила: «Мы – миллениалы – пожалуй, первое поколение в нашей стране, у которого появилась возможность остановить передачу из поколения в поколение травмирующих подходов к воспитанию на себе. Жаль только, что это приходится делать лишь по собственному наитию, никакой массовой вовлеченности и поддержки сверху у этого нет, а я сама далеко не все из деструктивного могу осознать, отследить за собой и исправить».

– Ну что, кто будет блинчики печь, а кто уборку делать? – осведомилась Юля у мужа.

– Ну давай я уборку… – без особого энтузиазма отозвался Антон, подбрасывая верещащую от радости Майю к потолку. (Кошка наблюдала за этими действиями скептически.)

– Отлично, а ты помнишь, что мы после обеда к Марине с Сашей едем в гости?

– Сегодня? Мм, я забыл. Слушай, мне еще сегодня по проекту пару часов поработать надо. Вчера же не удалось вечером… Давай может ты сама к ним с девочками съездишь?

– Ну вот… Не хочу я сама, хочу вместе, всей семьей…

– Ну тогда мне надо до обеда поработать.

– Эх, ну садись тогда, а я пошла блинчики печь, а потом уборку… Кстати, у меня тоже есть задания на дом по работе – надо будет тогда хоть часик вечером посидеть мне что ли…

Хозяйничая на кухне, Юля старалась не обращать внимания на фрустрирующие ее детали интерьера: кривовато висящий кухонный шкафчик и местами потертую столешницу. «Как-то слишком быстро она утратила свой изначально красивый вид, надо было все-таки выбрать ту другую, подороже…» – периодически вздыхала женщина. «А может быть, я просто с самого начала недостаточно бережно к ней относилась?» – посетила ее этим утром новая мысль.

Угостив всех завтраком, она сразу принялась за уборку. В свое время, когда они с Мариной переехали в Петербург после окончания вуза в своем уездном городе и вместе арендовали однокомнатную квартиру, Юля с удовольствием переняла у подруги ее подход: делать основательную уборку строго по утрам воскресений, а всю остальную неделю не думать об этом. До этого у нее все время фоном присутствовало ощущение, что нигде нельзя задерживаться или расслабляться, потому что дома же всегда та или иная степень беспорядка и нужно спешить домой делать уборку. (Ибо нельзя не быть занятой чем-то полезным: если ты не на учебе, то надо дома либо делать уроки, либо готовить, либо убирать.)

Во время учебы в вузе Марина часто приглашала Юлю к себе после занятий, чтобы посмотреть фильм или позаниматься вместе чем-то интересным, но та заходила редко и лишь на короткое время. В какой-то момент даже Маринина мама удивилась, Юля только зашла и уже спешит уходить, объясняя это необходимостью идти и убирать дома: «Что же ты, постоянно должна убирать что ли?» Да, это было очень близко к Юлиному ощущению: она чувствовала, что должна постоянно, при этом никакой внятной, измеримой и достижимой цели у этого процесса не было, непонятно было когда можно остановиться, когда достаточно. Однако у краткости этих визитов также была и другая причина: Юля была уверена, что в гостях нельзя быть долго, потому что – очевидно же – что ее присутствием довольно быстро начинают тяготиться, что она порядком мешает хозяевам, и уже наверное пробыла дольше положенного и, боже, что же они теперь о ней думают и лишь из вежливости не озвучивают. (Поэтому же, кстати, она всегда старалась принести с собой побольше гостинцев, и еще, по-возможности, помыть за собой посуду, чтобы как-то минимизировать тяготы и последствия своего присутствия.)

Так вот, только спустя год их жизни с Мариной в совместно снимаемой квартире, Юля смогла выдохнуть на этот счет – что если вдруг тебе захотелось просто полежать среди бела дня, то это ничего, это можно и никем не осуждается, полноценная уборка ждет запланированного утра воскресенья. Кроме того, уменьшением своего чувства мешания другим она тоже была косвенно обязана подруге. Ведь именно Марина нашла эту театральную студию и привела Юлю с собой (сама бы она ни за что на такое не решилась, не отважилась), где примерно через год занятий она почувствовала, что для такой какая она есть, оказывается, имеется место, что она достаточно приемлема, что для нее существует собственная, небольшая, но отдельная роль в учебном спектакле…

В этой же студии они познакомились с Антоном. В то время он снимал комнату в огромной коммунальной квартире на улице Достоевского. Когда-то давно эта квартира принадлежала то ли одной немецкой баронессе, то ли кому-то в таком роде, и имела как широкую парадную лестницу, для господ и их гостей, так и узкую черную лестницу, для прислуги, ведущую сразу на кухню. Здесь же, рядом с кухней располагалась самая маленькая комната в квартире, видимо, для кухарки (откуда ее позднее извлекут большевики, навешав лапши на уши о ее способности управлять государством). Остальные просторные барские комнаты после революции были поделены на небольшие более-менее равные отсеки, коих стало десять штук (кстати, по узорам сохранившейся лепнины на потолке можно было вычислить, что комната Антона, комната соседки «божьего одуванчика» бабушки Анны, и комната узбекской семьи ранее составляли одну очень большую залу, вероятно, бальную). И каждый такой отсек стал местом обитания новообразованной категории советских граждан, преимущественно пролетарских семей, и начался их «дружный» совместный быт с общей кухней, общей ванной, одним (!) на всех туалетом, а также большим портретом Ленина (тоже одного на всех), встречающего каждого пытливым взглядом, в прихожей.

К моменту появления в комнате Антона Юли, портрет со своего места над круглым столом с темно-зеленой скатертью и старинным дисковым телефоном общего пользования куда-то делся, но в остальном дух прежней жизни сохранился. И был этот дух одними своими элементами прекрасен, потому что в нем было запечатлено время, история, прозрачность витражей, элегантность нарядов, благородство чувств и честность намерений. И одновременно он ужасал, потому что был пропитан запахами одинокой старости, стесненности в средствах и пространствах, помойки с бомжами по соседству, обветшания, грубости, несбывшихся надежд и полного отчаяния. В таком окружении становились отчетливо понятны и прямо-таки на себе ощутимы чувства Раскольникова, пробиравшегося тайком по лестнице, лишь бы не столкнуться со своей квартирной хозяйкой и не подвергнуться очередному бытовому унижению… И еще Юле вспомнилось такое выражение Достоевского: «Я заметил, что в тесной квартире даже и мыслям тесно». «Как это верно», – подумала она. – «И я бы продолжила: в некрасивых домах и отношения некрасивые».

В процессе уборки Юля в очередной раз выбесилась из-за отходящего от стены плинтуса – так как в эту щель забивались пыль и мусор, которые трудоемко было извлекать и, соответственно, это усложняло и удлиняло работу, – а, следовательно, и на Антона, который все никак до этого плинтуса не доберется. Из всех составляющих уборки Юле нравилось только пылесосить – водить широкой щеткой по прямым линиям размеренными движениями (причем, она любила пылесосить при нераскрытой телескопической трубке, чтобы быть поближе к полу), под шум, из которого ее никто, по идее, не должен выдернуть, – своего рода личное время.

…

Путь к Марине и Саше пролегал через полгорода, поскольку они жили в историческом центре, на Петроградской стороне. Юля очень любила такие поездки, когда они все вместе ехали на машине – их «белой стрекозе», как они ее ласково называли – и с пассажирского сидения можно было рассматривать здания, улицы, крыши, шпили, арки, памятники, которые становились чем ближе к центру, тем концентрированнее и изящнее. Проехать к дому друзей можно было несколькими путями, чаще всего они пользовались двумя: первый – через Сенную площадь в сторону Адмиралтейства, потом мимо Дворцовой площади с Эрмитажем на стрелку Васильевского острова и за Биржевым мостом уже недалеко до нужной улицы, второй – от Обводного канала по Лиговскому проспекту до Невского, свернуть на Литейный, мимо дома-музея Ахматовой до Летнего сада, через мост и дальше вдоль Петропавловской крепости до пункта своего назначения. Даже в это время года, без солнца и зелени, под низким серым небом, достопримечательности выглядели величественно, и их стройный ансамбль являл собой наглядный пример выгод от ориентации на лучшие мировые практики своего времени вообще, и привлечения ведущих европейских архитекторов (таких как Трезини, Растрелли, Монферран, Кваренги, фон Треттер и многие другие), в частности.

Вот они и у цели, рядом с неофициальной достопримечательностью – котельной «Камчатка», где в 80-е работал кочегаром Виктор Цой. Возможность работать музыкантом в СССР была ограничена, а отсутствие официального трудоустройства являлось основанием для уголовного преследования. К примеру, поэт Иосиф Бродский по такому поводу получил реальный срок, как известно.

Дом, где жили Саша и Марина, был причислен к памятникам архитектуры, и, – неудивительно, – квартиры в нем частично до сих пор были коммунальными. К счастью, квартира друзей была небольшой для такого типа жилья, из четырех комнат, которые последовательно удалось выкупить у соседей, так что теперь она была отдельная. В свое время этот процесс начали еще родители Саши, правда, потом развелись, и в какой-то момент, в одной из комнат его мать жила со своим новым мужем, а ее бывший муж жил в другой комнате, еще в одной – Саша с братом, и в четвертой – сосед. Со временем, когда в жизни Саши уже появились Марина с Максимом, мать и отчим переехали в другое жилье, брат переехал в Москву, комнату соседа удалось у него выкупить и устроить там детскую, и только в одной из комнат остался жить отец. Это был тщедушный и тихий человек, раньше времени состарившийся и потерявший интерес к жизни (а может, никогда и не имевший оного); он почти безвылазно сидел в этой комнате и сквозь густой серый туман, обволакивающий комнату от регулярного курения в ней же, вглядывался в экран телевизора, особенно радуясь футбольным матчам и болея за «Зенит». Несмотря на проживание под одной крышей, вращался он по своей отдельной орбите, и точек соприкосновения со своим сыном, его женой и их ребенком у него было крайне мало, он что-то заваривал себе с помощью электрочайника в комнате, и лишь изредка, при случайном пересечении, например, с Мариной на кухне, мог согласиться принять тарелку супа.

Таким образом, в остальных трех комнатах довольно комфортно располагались Марина, Саша и Максим. Очень высокие потолки, характерные для построек того времени, делали пространство наполненным воздухом и даже светом, несмотря на то, что все окна выходили в глухой двор-колодец. Отдельным удивлением для Марины (и потом Юли) в этом жилье стала ванна, которая стояла непосредственно в кухне, поскольку это было технически единственно возможное место для ее подключения – по проекту более чем столетней давности ванна в доме не предполагалась, мыться тогда следовало в общественных банях. Юле нравилось бывать здесь, ощущать наслоения прошедших времен и свободно общаться с друзьями, пока дочки заняты игрой с Максимом, ровесником Майи.

Сегодня здесь в гостях также была еще одна пара – Нина, знакомая Марины с работы, и ее муж Кирилл. Их сын, шестилетний Витя, несколько насупленный, сидел за столом со взрослыми.

Нина с некоторым нажимом проговорила:

– Сына, иди в детскую, поиграй с Максимом.

Витя вздохнул и нехотя ушел. Его мать продолжила:

– У нас еще старшая дочь есть, ей скоро тринадцать. Но мы ее дома оставили, с заданием по уборке, а то очень мало помогает по дому, и вообще грубит, за братом не хочет присматривать, в школе средне учится. Так тяжело с этими подростками современными, ничего не хотят, только в гаджетах сидеть. Я вот такой не была, всегда в детстве после школы помогала маме во всем. Что вот с ней делать, Саша? Марина говорила, что ты опытный педагог-психолог, посоветуй.

Саша принялся отвечать безэмоционально, но обстоятельно:

– Раз вы сами спрашиваете, то могу предложить посмотреть на все это под несколько иным углом зрения, научным. Ребенок – любого возраста – это такой человек, с текущими для его возраста психическими и физическими возможностями и ограничениями. Он не хуже и не лучше вас, нас. Он просто сейчас такой. Как и любому человеку, чтобы нормально функционировать, жить, ему нужно своевременное наполнение, ресурс (называйте как хотите) – не только физический: еда, сон, свое пространство, но и психический, который многие сбрасывают со счетов, к сожалению. Этот ресурс берется из отношений, общения (в том числе с родителями, но важно и со сверстниками), из того, что человек делает такого, что ему нравится, что интересно, к примеру: рисовать, слушать музыку, танцевать, играть, отдыхать активно и пассивно. Если создавать возможности для регулярного и достаточного пополнения такого ресурса, то человек сможет спокойно, и даже с радостью, делиться, отдавать часть своего времени на выполнение общих бытовых задач.

– Ой да ладно, – прервал его Кирилл. – Это все какая-то странная мода. И заграничные методы. Нам они не подходят, по менталитету. Вот нас с сестрой все детство пороли, и хорошо, как я теперь понимаю, нормальными людьми выросли. А то так бы и рисовали до сих пор на обоях, ха-ха. Главное – чтобы дети знали свое место и слушались старших, я так считаю. И это надо с раннего детства вколачивать в них.

– Авторитет и авторитарность это не одно и то же, – заметил Саша.

Витя вернулся в гостиную.

– Мне скууучно, – протянул он.

– А чего ты с другими детьми не играешь? Поиграй, – назидательно посоветовала Нина.

– Не хочу, не интересно.

– Вот я же говорю, что ничего не хотят. Ладно, на возьми телефон, поиграй, только отстань, дай взрослым пообщаться. И что это у тебя под носом, сопли что ли? Вот блин, не смей разболеться мне, завтра в садик надо, не хочу я с тобой на больничном сидеть. Говорила тебе вчера в бассейне, чтоб ты вылез из воды, ты уже гундосил, а ты не слушался! Представляете, еще и стал на меня огрызаться и даже замахнулся. Пришлось сильно отругать его и не разговаривать некоторое время. По-другому до них не доходит.

– Да вообще, доводит мать, бессовестный. Это вот меня там не было, я бы быстро его на место поставил, – сказал Кирилл.

Повисла пауза.

– Давайте, может, кино посмотрим? Мне тут одно рекомендовали недавно, – предложила Марина.

Все согласились. Это был современный фильм про женщину, которой очень нравится ездить по научным симпозиумам по литературе, а заниматься домом (у нее есть муж и две дочери) – не очень.

– Ерунда какая-то, – недовольно резюмировал Кирилл после фильма. – И промывка мозгов наших женщин, кстати. Тлетворное влияние Запада. Эта женщина ненормальная. Прежде всего она должна заботиться о муже и детях. Иначе какой в ней смысл?

– А ты, Нина, что думаешь? – спросила Марина.

– А что я? У нас с Кириллом всегда одно мнение, обо всем. И это правильно. Фильм мне не понравился, кажется… А вот думаю я, что вам с Сашей пора бы второго ребенка завести. А вам (она обращалась уже к Юле и Антону) надо еще мальчика родить!

…

Выйдя от Марины и Саши, семья направилась в сторону своей машины, припаркованной на соседней улице через дорогу. Девчонки весело прыгали по лужам в утепленных резиновых сапогах. Антон открыл машину и стал проверять надежность крепления детских автокресел. Внезапно к ним подошел незнакомец и небрежно бросил:

– Ну что, насиделись в гостях? Вообще-то это парковочное место для жильцов этого дома, к которым я отношусь. Больше тут не паркуйтесь.

Юля сразу стушевалась:

– Да-да, мы сейчас отъедем.

Мужчина отошел. Антон, медленно разгибаясь и странно глядя на Юлю, проговорил:

– Девочки, садитесь в машину.

Пристегнув дочек, он закрыл двери машины и сказал:

– Юль, подожди, я хочу поговорить. Я так больше не могу. Вот все время это с тобой. Это общественная уличная парковка, о чем есть знак, и этот мужик не имеет никакого специального права на нее, и уж совершенно точно он не имеет права делать нам замечания в подобной форме. И я как раз собирался ему все это объяснить, но ты опередила. И то же самое с этой Ниной. Вот скажи, пожалуйста, по-твоему это нормально, что какая-то малознакомая женщина дает нам советы насчет рождения детей, и ты сидишь киваешь? Что ты за человек такой – куда тебя пальцем ткнешь, такую форму ты и принимаешь. Где в этом всем ты? Где ты настоящая? Я начинаю думать, что вообще не знаю настоящей тебя…

Юля заволновалась:

– Ну ты же знаешь, я просто не хочу никого обижать и очень не люблю какие бы то ни было конфликты. Хочу чтобы все были довольны. Мной довольны. И ты тоже. Пожалуйста, давай забудем обо всем этом и поедем домой. Дождь ведь…

– Поедем, садись. Только я серьезно. Я и в самом деле так больше не могу.

…

Было еще не очень поздно, когда они вернулись домой – около девяти вечера. Однако свободных парковочных мест в это время у их дома уже, разумеется, не было. Пришлось сделать пару кругов вокруг квартала пока место удалось отыскать. Майя по дороге уснула, и Антон аккуратно перенес ее из машины сразу в кровать, виртуозно сняв с нее обувь и верхнюю одежду так, чтобы она не почувствовала и не проснулась. Алиса, переодевшись в пижаму и почистив зубы, села еще немного порисовать. Юле позвонила мама:

– Дочь, привет! Ну как вы там?

– Привет, мама. Да ничего, в целом. Как вы?

– Да тоже ничего. Немного давление поднималось, но кому это интересно. Что внучки делают? Что-то мне не звонят совсем.

– Майя уже спит, а Алису скоро позову.

– Ты ей скажи, чтобы звонила мне, приучай, приучай, это твоя обязанность. Вы, кстати, билеты уже на новый год взяли к нам? Пора брать, а то потом не будет.

– Мама, знаешь, я вообще как раз собиралась вам сказать, что мы к вам летом как обычно приедем, а на новый год нам друзья предложили здесь в области коттедж арендовать… Детям в детской компании было бы интересно, и снега должно быть за городом много, с горки вместе будут кататься. И …

– Ну вы придумали! А мы как же? Мы хотим повидать внуков, и имеем право. Нельзя же все время только о себе думать. Мы вот все время о вас беспокоимся, столько всего для вас сделали, и с жильем вам помогли, и вот она благодарность. И вообще, семья это святое, надо держаться за семью, кому еще в этом мире можно доверять – кругом враги.

– Мама, я так устала, от всего, всего устала… У меня чувство, что я живу какую-то не свою жизнь, как будто во сне, причем чужом…

– Ну знаешь, дорогая моя, устала она в свои тридцать семь, ты еще поживи с наше – еще не так устанешь. Короче, вспомни заповеди и чти родителей, неизвестно сколько нам осталось. И потом, я уже остальным родственникам сказала, что вы приедете. Надо традиционное семейное фото сделать. В общем, ничего не знаю, чтоб на следующей неделе взяли билеты! Давай, целую, пока!

…

Юля медленно пошла в детскую, почитала Алисе и дождалась пока она заснула. Проверила ее принадлежности в портфеле и школьную форму на завтра, выключила основной свет и включила ночник. Идти дальше не было ни сил, ни желания, поэтому она просто осталась стоять в полутьме, глядя в никуда. Спустя некоторое время, не заметив, а скорее почувствовав как кошка спрыгнула с детского икеевского кресла у окна, Юля инстинктивно сделала несколько шагов в его направлении и кое-как примостилась в это еще хранившее тепло местечко.

Непрекращающийся дождь за окном усилился. Выскочивший как маньяк из-за угла ветер налетел на свою одинокую жертву посреди двора, склоняя ее к подчинению. Жертва лишь немного отклонилась, слабо поводя своими многочисленными руками-веточками по пустоте, особо не надеясь нащупать какую-либо опору. Затем по вентиляционной шахте маньяк добрался и до Юлиного 18-го этажа и стал гулким, чуть дребезжащим голосом заслонки венткороба убеждать ее, что сопротивляться тем кто лучше знает глупо, стыдно и бессмысленно.

Юля потрясла головой, чтобы отогнать от себя этот голос, и стала мысленно готовиться к завтрашнему дню: «Надо проверить на месте ли Алисина сменка для школы и, может быть, почистить ее, … подготовить подходящую одежду для садика Майи – там топят как очумелые, … понять в чем завтра идти самой на работу и прямо сейчас проверить и перекинуть файлы по аттестации, … посмотреть в интернете билеты на поезд, … решить что готовить на завтрак, … … … принять все таблетки какие есть в доме разом. Сколько еще тысяч раз это все мне предстоит проделывать, а у меня совершенно нет сил даже на один единственный. Не хочу больше ни одного понедельника, ни одного серого утра, не могу, не могу больше заставлять себя делать все эти бесконечные рутинные дела. И сидеть в этом чертовом маленьком кресле тоже не могу, мне же тесно (почему я раньше этого не замечала?), мне так тесно, оно вообще не для меня. Все это не для меня. А что для меня? А кто я? Есть ли я?»

Эпилог

Возможно, на этом история данной женщины – псевдопетербурженки и едва-ли-личности – закончилась бы насовсем. А возможно, ее удержала бы на этом свете ответственность за маленьких дочек, и она продолжила бы существовать на автомате, в основном сосредоточившись на своей родительской функции.

Но Юле повезло, потому что у нее была Марина, которая позвонила и сказала:

– Сорри, что поздно. Не спишь?

– Не сплю.

– Я хотела перед тобой извиниться за то, что тебе, думаю, было некомфортно с моими знакомыми. Они перебрали с алкоголем у нас за ужином, конечно, но это не извиняет того, что Нина так беспардонно нарушает твои, и мои тоже, личностные границы. Я с ней еще об этом поговорю. Кстати, на работе, когда мужа нет рядом, она ведет себя во многом иначе…

– Что нарушает?

– Личностные границы. Ну, когда советы раздает непрошенные, про детей особенно.

– Марин, я ничего такого не знаю, про то, как это называется. Только чувствую что-то очень неприятное и все. Но мне кажется, что это я какая-то не такая…

– Да, Юль, я понимаю. Я и сама тоже не так давно поняла про себя много разного и узнала много разных терминов. Например, про то, что у меня была жуткая послеродовая депрессия, а мне мой первый муж все время доказывал, что я просто ленивая баба, и вообще что я никому никогда не буду нужна кроме него, тем более с ребенком… Ох, убежала я от него в одной ночной рубашке с годовалым Максом на руках. И это было лучшее решение в моей жизни. Три года уж я за Сашей замужем, и Макс его обожает просто, как и я.

– Подожди, ты мне не рассказывала, что все прямо плохо было с твоим бывшим, я думала, вы просто поняли, что не подходите другу и спокойно разошлись.

– Я не хотела рассказывать, даже тебе, мне было стыдно. Как он меня преследовал потом везде, как на работу ко мне приходил и показывал всем фотографии, где я голая, которые он, оказывается, тайком от меня делал. И всякое еще было. Очень стыдно было мне, хотя то, что он делал, ведь характеризовало его, а не меня. Но до этого понимания нужно дойти. Это сейчас я не ведусь на манипуляции стыдом, виной, долгом, а тогда… У Набокова в «Приглашении на казнь» есть такое: «То, что не названо, – не существует. К сожалению, все было названо», а вот я бы сказала как раз наоборот: к счастью, мы все больше и больше можем многое из существующего назвать по имени. Когда испытываешь что-то, что не можешь назвать, то думаешь, что это с тобой одним происходит, а когда узнаешь, что у этого явления существует название, то понимаешь – ты не один. Я прямо завидую такой суперспособности настоящих ученых (я и сама хотела бы быть ученым) – вычленять из хаоса отдельные явления, изучать и описывать их, систематизировать, давать им название. Например, ты знаешь что такое обесценивание, сепарация, пассивная агрессия? И дальше: выученная беспомощность, газлайтинг, неглект, нарциссический абьюз, магическое мышление, бессознательное…

– Ой, Марин, не так быстро, пожалуйста. Кое-что я знаю, но немного. Например, что такое пассивная агрессия я понимаю. И обесценивание, кажется, тоже…

– Если хочешь, я перешлю тебе пару базовых книг в этой области, для начала. Сейчас много хороших выпускают. Если тебе нужна моя помощь или поддержка, ты мне говори, пожалуйста. Попробуй поделиться тем, что чувствуешь, а я постараюсь понять. Ты не представляешь, как важно для меня, что ты есть. Часто думаю, что когда мы только переехали с тобой в Питер, если б не ты, я бы не выдержала первый год. Ты поддерживала меня просто тем, что была рядом. Помнишь как мы вместе готовили и грелись на кухне у газовой плиты в лютый мороз в нашей съемной убитой квартирке, как вместе на собеседования по работе ходили и в кино, театры? Кстати, ты помнишь, самый первый спектакль, на который мы пошли, был по «Кукольному дому» Ибсена? И как там муж этой героине – Норе – втирает, что прежде всего она жена и мать, а она приходит к твердому убеждению, что, прежде всего, она человек, помнишь? Я тогда совсем не поняла про что это все. А теперь вот понимаю. Нужно относиться к себе как к ценности, и только через это начинаешь по-настоящему ценить и других. Быть бережным к себе это значит в принципе уметь бережно относиться, и затем это отношение распространяется на все окружающее. Нас этому не учили, а учили только быть удобными, всячески подгоняли под одобряемый шаблон. Стоило только чуть задуматься о себе, и сразу прилетало «это эгоизм и очень, очень плохо»… Когда я разводилась, родители мне весь мозг выклевали – ты что, нельзя ребенка родного отца лишать, какой бы ни был, терпи. Пришлось самой себе разрешить наконец перестать зависеть от их одобрения. Ведь очень грустно прожить жить, которая нравится твоим родителям, но не нравится тебе… Юль, ты здесь?

– Да, я тебя слушаю. Продолжай, пожалуйста.

– Вот теперь я, наконец, учу себя принимать собственные решения и нести за них ответственность, выбирать то, что нравится именно мне. Во всем. Постепенно. Такое ощущение, как будто выковыриваю себя из песка, в котором пролежала полузакопанной полжизни. Или будто бережно расправляю смятый, промокший и затоптанный осенний листик… И я уверена (и Сашины коллеги это научно подтверждают), я такая не одна – у нас в целом довольно серьезно травмированное, причем целыми поколениями, общество, в котором у многих людей намеренно затерты личностные особенности. Ведь чем-то выделяться десятилетиями было опасно для жизни, поэтому многие из нас так воспитывались – чтобы не отсвечивать. Ценой за это является смутное, глубоко сидящее, желание совсем перестать быть, раз быть собой нельзя. Мы не чувствуем, не понимаем и не уважаем ни самих себя, ни других, ни свои границы, ни чужие… Только большинство об этом никогда не задумывается. Наше общество в текущем его состоянии требует от нас лишь послушной имитации жизни и всячески удерживает от психологического взросления. И в наших руках не так много возможностей что-то изменить. Но мы можем изменять самих себя. Если захотим. Меняя себя, я меняю и общество, частью которого являюсь. Вот это я теперь точно знаю.

– Мм, да, только… Это все страшновато делать, разве нет?

– Конечно, но, пожалуй, только поначалу. Как и многое другое страшно начинать, не так ли? Страшно что-то менять, даже если эти изменения к лучшему? Страшно не нравиться кому-то, да? А себе не нравиться не так страшно, безопасно. Но сейчас, когда я вижу, что кому-то не нравлюсь, то это скорее как некое освобождение даже чувствуется. Только так я четко ощущаю, где кончаюсь я и начинаются ожидания другого относительно меня. Раньше я всегда по дефолту выбирала соответствовать ожиданиям и теряла себя. Теперь смогла научиться выбирать себя и спокойно относиться к чужому недовольству. Хотя иногда меня все еще накрывает при этом чувство вины, к этому тоже надо быть готовым.

– О нет, дополнительная вина? Она и так меня все время сопровождает. Как будто начало рассказа о моей жизни: «В аду непрерывного оценивания мы жили вдвоем: я и мое Чувство вины». Хехе.

– Я тебя очень хорошо понимаю, Юль. Но его я тоже учусь выдерживать и продолжать выбирать себя. И еще нужно принять, что другие люди с трудом понимают чужие чувства, даже при наличии к ним искреннего интереса, и никогда полностью. Поэтому если тебе плохо, то надо доверять себе, прислушиваться к себе и стараться себе помочь. А те люди, которые говорят, мол «че ты ноешь, у тебя родители живы, руки-ноги есть, даже муж и дети есть (за детей, кстати, тебя еще отдельно утопят в море вины), рака нет, и ты еще чем-то недовольна», они просто действительно не понимают, что чувствуешь ты себя именно так, как будто у тебя малоизученная смертельная болезнь. И вместо того, чтобы поддержать тебя в стремлении бороться с ней или как-то научиться с ней жить, они только обвиняют тебя в том, что она у тебя есть и предлагают радоваться, что у тебя не ампутирована нога. Причем с упорством идиота предлагают, как будто это хоть на ком-то так сработало, ага. Разве мы не имеем права искать работающие подходы?

Обе помолчали.

– Спасибо тебе, Марина. То, что ты есть в моей жизни – бесценно. Я… Мне кажется, я действительно понимаю о чем ты сейчас говоришь, хоть и слышу это все в таком ключе впервые в жизни. Высылай книги, только лучше по одной – чувствую, что это долгий путь. И можно я тебе еще завтра вечером позвоню, если будет у тебя время, еще поговорить … о разном?

– Конечно. Для тебя – сколько угодно времени. Обязательно позвони, буду ждать.

Юля повесила трубку. Она ощутила, что Марина сейчас как будто передала ей в руки невидимый и непростой прибор, позволяющий – при правильном с ним обращении – ориентироваться в мире, в себе, и самой держать под контролем свою жизнь. «О, я научусь, я очень постараюсь разобраться как этим пользоваться, – решила она. – Какое же это приятное ощущение: хотеть учиться. Хотеть чего-либо. Не знаю смогу ли я победить в этой смертоносной борьбе, надолго ли, и с кем она вообще ведется. Но я определенно знаю за кого она, и что у меня сейчас точно есть желание не сдаваться без боя.»

С усилием высвободившись из креслица и с удовольствием разогнув затекшую от пребывания в сдавленном состоянии спину, Юлиана (а именно так звучит ее полное – взрослое – имя) встала и выпрямилась во весь рост. Потом посмотрела в окно. Ветер стих, и дождя тоже не было. Вместо этого с неба медленно и торжественно спускались прекрасные ослепительно белые – такие одинаковые с виду, и такие уникальные по строению, если интересоваться научными данными о них – снежинки.