Czytaj książkę: «Фиаско Красной Шапочки»

© Логунова Е.И., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Главпочтамт, оказывается, давно уже куда-то переехал. Он и не знал. Не пользовался почтой – сколько? Да лет, наверное, двадцать.

Была бы у него пенсия, ходил бы на почту получать ее, а так – зачем? Ему никто ничего не присылал, он кому-то – тем более. Что он мог кому-нибудь послать, кроме проклятий?

В почтовом отделении у Финляндского вокзала было немноголюдно, но под высоким потолком гуляло эхо, умножая и усиливая даже редкие звуки и тихие голоса. Ему казалось, что его ручка скрипит, как снежный наст под ногами.

Он не сообразил сразу взять талончик – не знал про электронную очередь – и потерял время. Впрочем, он никуда не спешил, а в почтовом отделении было тепло и сухо, чего ж не посидеть.

Долго рассиживаться, впрочем, не вышло: синих дырчатых кресел для ожидающих было меньше десятка, а в очереди стояли все больше девки да бабы. Он мог бы и не уступать свое место, сам уже дед семидесяти пяти лет, и ноги у него больные, но почему-то даже без просьб подскочил и просипел: «Садитесссь».

Как это говорили в советские времена? «Бытие определяет сознание». Вымылся, оделся в чистое, притворился приличным человеком – обязан вести себя соответственно.

Намылся он в бесплатной душевой при церкви, седые волосы аккуратно причесал, надел чужое пальто, слишком просторное, но чистое. Не пил! Руки, давно привыкшие дрожать, сжал в кулаки от напряжения.

Когда подошла его очередь, пошел к стойке с неестественной, вымученной решительностью человека, идущего к краю пропасти.

– Мне, – голос скрипел, как прежде ручка, – письмо отправить. В Англию.

Почтальонша за стойкой, тетка лет пятидесяти, подняла на него усталый и равнодушный взгляд.

– Да хоть на Луну. Простым, заказным?

– Как дешевле, – ответил он. И тут же встревоженно уточнил: – Но чтобы точно дошло!

– Куда ж оно денется. – Почтальонша глазами указала на стойку. – Ну?

Он не понял.

– Письмо-то где? – пояснила она, скользнув оценивающим взглядом по его лицу, чистому пальто и нелепой шапке.

«Странный тип. Но трезвый».

Он молча, с торжественностью архивариуса извлек из внутреннего кармана пальто потрепанный конверт. Тот был подписан аккуратно, каллиграфическим почерком. Когда-то он делал сложные чертежи, оказывается, не совсем утратил навык.

– Однако! – Почтальонша посмотрела, что написано на конверте, и хмыкнула.

«Свихнулся дедка», – подумала она, но ничего по этому поводу не сказала. У самой дома свекор восьмидесятилетний – тот еще маразматик.

Она взвесила конверт на электронных весах, объявила стоимость услуги.

Цена кусалась, но он не стал возмущаться. Так же медленно и торжественно вынул из кармана засаленную, но аккуратно сложенную пачку десятирублевок и полтинников – его последние сбережения, трудовой доход от собранных бутылок. Отсчитал названную сумму, разгладил каждую купюру и передал почтальонше.

Пока та клеила марки, он стоял не двигаясь, уставившись на конверт, как будто силой воли мог заставить его долететь быстрее.

– Обратный адрес указать? – уже почти автоматически спросила почтальонша, готовясь что-то написать на обороте.

– Нет, – ответил резко, почти испуганно, и его рука непроизвольно дернулась, будто он хотел прикрыть конверт ладонью. – Не нужно. Без обратного.

Почтальонша снова посмотрела на него.

«Странный. Очень странный. Точно – маразматик».

Она пожала плечами. Чужой маразм ее не касался.

– Как знаете, – буркнула почтальонша и бросила конверт в серый пластиковый лоток с надписью «Международная корреспонденция».

Он не сразу ушел. Постоял еще несколько секунд, буровя взглядом свой конверт, упавший на кучу других. Потом выдохнул: миссия выполнена. Развернулся и двинулся прочь, вышел за дверь и растворился в сером питерском дожде.

Почтальонша проводила его безразличным взглядом, качнула головой и крикнула:

– Следующий!

Электронная очередь сбоила, приходилось дублировать ее голосом.

Глава 1. Проблемная прогулка по болоту

– Никто не против музыки? – спросил Боря и тут же включил радио.

Дома у него основной источник звуков – голосистый четырехмесячный младенец. На таком фоне даже песнопения нетрезвых посетителей караоке все равно что ласковый бриз в сравнении со штормовым ветром.

Радио неразборчиво замычало, заныло, демонстрируя поднадоевший модный тренд на безголосых исполнителей с проблемной дикцией.

Марфинька поморщилась, похлопала себя по уху рукой в тонкой перчатке и выговорила показательно отчетливо:

– Эта безобразная профанация вокального искусства вызывает у меня огромное беспокойство!

– Тебя тревожит очевидный упадок культуры? – с пониманием уточнила тетя Ида.

– И это тоже, – кивнула та. – Но также я беспокоюсь о собственном здоровье: мне начинает казаться, будто у меня проблемы со слухом. Я совершенно не разбираю слов этой, с позволения сказать, песни! Слышу только «Мяу-мяу-мяу люблю – мяу-мяу-мяу куплю»… или «коплю»? Ничего не понимаю.

– Может, это о покупке жилья в ипотеку? – уныло предположил Боря. – Куплю, когда накоплю, потому что люблю.

Он вздохнул, и все посмотрели на него с сочувствием.

Боря, которого друзья за глаза кличут Фабержонком, потому что он молодой, но талантливый ювелир, активно ищет возможность превратить свою однокомнатную квартиру в двушку, а лучше сразу в трешку, чтобы улучшить жилищные условия пополнившегося семейства. Боря договорился о продаже однушки и даже взял залог, но еще не нашел новую квартиру. В тех вариантах, которые он уже смотрел, неудовлетворительная звукоизоляция, а младенец у них с женой на редкость голосистый, запросто мог бы посрамить Шаляпина.

Собственно, именно из-за желания хоть немного отдохнуть от вокализов ребенка Боря с легкостью согласился на просьбу тети Иды свозить нашу компанию в эко-парк «Сестрорецкое болото». Я там прежде не бывала и не представляла, чего ждать от местности такого типа, а Боря знал: тишины. Тетушка же организовала эту поездку, чтобы порадовать Марфиньку, которая сетовала, что, сидя в городе, мы пропустим волшебную пору цветения болот.

– Ах, нам предстоит увидеть настоящую сказку: белая ночь, дымка тумана, заросли цветущей калужницы! – анонсировала предстоящее нам зрелище Марфинька уже в машине. – Поляны водяных ирисов, испещренные крупными желтыми цветами! Зеленые кочки мха «кукушкин лен», белые ватные шарики пушицы, цветущие ковры вахтовых топей, подбела и вереска!

– Откуда такие глубокие познания? – шепотом спросила меня Ирка.

Она примчалась в Питер, узнав, что Боря срочно продает свою квартиру, и стала тем самым покупателем, который с ходу расщедрился на залог. Жить в одном дворе со мной, буквально окна в окна – Иркина давняя мечта, и малая площадь Бориной однушки ее не смущает. Подруга не собирается обитать в этом скромном жилище постоянно и рассматривает его как своеобразную дачу, только не в деревне, а в культурной столице.

– У Марфы был такой поклонник, – ответила за меня тетушка. Мы сидели сзади втроем, уступив Марфиньке лучшее пассажирское место впереди. – Профессор ботаники, видный специалист-болотовед. Ежегодными выездами на цветущие топи она чтит его память.

– А поклонника-альпиниста у нее не было? Мы никак не соберемся на Памир, а тоже было бы интересно, – сказала Ирка, открывая свою сумку-самобранку. – Кто хочет шоколадку? Пора, мне кажется, немного подкрепиться.

Мы выехали из города после ужина, поскольку Марфинька утверждала, что поздним вечером в начале июня на болотах совершенно дивный свет, при котором получаются волшебные снимки. В твердом расчете на удачную фотосессию она старательно экипировалась, как язвительно отметила тетушка, «а-ля профессор Паганель».

Наряд включал брючки и курточку со множеством карманов, лайковые перчатки и резиновые сапожки. На шее у нашей мадам Паганель висел бинокль, на голове красовалась красная джинсовая шляпка-горшок. Она диссонировала с прочими элементами наряда в болотно-зеленых тонах, но это Марфиньку не смущало.

– Красный отлично сочетается с хаки, а яркий акцент актуальному монохромному луку просто необходим, – авторитетно заявила она.

Все остальные не восприняли дефиле по болоту как повод одеться и снарядиться как-то необычно, разве что тетушка на всякий случай взяла с собой походную палку.

В городе она ею не пользуется, это у нее специальный аксессуар для выездов на природу: ультралегкая алюминиевая телескопическая трость с удобной противоскользящей ручкой, противоударным пружинным механизмом, снижающим нагрузку на запястье, прочным регулируемым ремешком и наконечником из вольфрамовой стали со съемным резиновым колпачком.

Я запомнила эти характеристики, потому что их мне раз десять озвучила Ирка. Это она преподнесла тете Иде чудо-трость на какой-то из дней рождения. И это ради нее, я полагаю, благовоспитанная тетушка взяла волшебную палку в наш общий поход: показать, что подарок пришелся ко двору и не пылится где-то в углу за шкафом.

– А еще твою красную шапочку далеко видно, – негромко добавила тетя Ида, и, думаю, все поняли, что она хотела сказать на самом деле.

«Ты тут не потеряешься», вот что.

Марфинька, надо сказать, не из тех блеклых личностей, кто может потеряться в толпе, чего не скажешь о безлюдной местности. Она запросто заблудится хоть в трех соснах, хоть в вишневом саду, если только те не бутафорские, взрощенные декораторами на театральной сцене. Ориентирование на местности – не ее вид спорта. Собственно, именно поэтому чтить память своего болотного поклонника она осмотрительно отправляется в дружеской компании.

К тому же у Марфиньки время от времени случается весьма своеобразное помрачение рассудка: она впадает в детство, точнее, в юность. Напрочь забывает семь десятков лет своей жизни, думает, что ей всего шестнадцать, и ведет себя соответственно.

Я считаю, такой деменции можно только позавидовать. Большинство людей, наоборот, уже в молодости чувствуют себя старичками.

На болоте, вопреки ожиданиям тети Иды, Марфинька все-таки сумела потеряться, но, к счастью, не одна, а вдвоем с Иркой, которую назначила своим персональным фотографом. Оказалось, я неправильно представляла себе круговой маршрут как четкое кольцо. Там, где путь шел по топям, сойти с него было невозможно, но на возвышенностях, поросших густым хвойным лесом, тропа то и дело разветвлялась, позволяя выбирать из множества вариантов.

Тетушка, чтобы не запутаться, предложила мне использовать принцип лабиринта: всегда сворачивать направо. А Марфинька металась по дорожкам хаотично, выбирая лучшие места для фотосъемки, поэтому мы быстро потеряли ее из виду и лишь время от времени слышали доносящиеся из-за кустов и деревьев голоса. Это были преимущественно реплики многоопытной модели, объясняющей теряющему терпение фотографу, что и как он должен делать.

Что до Бори, то он плелся позади всех, нога за ногу, руки в карманах, с блаженной тихой улыбкой на разрумянившемся лице. Никаких снимков не делал, туда-сюда не шнырял, шел себе прямо, куда глаза глядят.

Таким образом, на сухих лесистых пригорках мы разбредались в разные стороны, но снова собирались вместе там, где единственным пригодным путем был слегка приподнятый над болотом деревянный настил специальной дорожки.

На подходе к очередному такому месту тетушка вдруг встревожилась. Встала на цыпочки и закачалась, как кобра на хвосте, одну руку приложив козырьком ко лбу, а другой ухватившись за сосновый сук, чтобы не упасть. Закатное солнце уже не один час висело как прибитое, на одном месте над горизонтом, и против света было плохо видно, но тетушка все же углядела:

– Что это там такое краснеет?!

Краснеть на болотах могла бы клюква, но она в настоящий момент была представлена только цветочками. Да и алое пятно – модный яркий акцент на буро-зеленом фоне – было великовато, чтобы сойти за ягодку или грибочек. Хотя конфигуративное сходство с выпуклой шляпкой мухомора определенно усматривалось.

– Не надо так волноваться! – Я попыталась удержать тетушку в ее порыве, но не успела.

Родная старушка чайкой полетела с пригорка: раскинув руки, как крылья, и горестно вскрикивая. Я догнала ее уже на деревянном настиле, по которому тетушка пронеслась, стуча каблучками, как испанская танцовщица. Затормозила только на специальной площадке с лавочками и стендом с информацией для туристов. Вцепилась в перила, перегнулась через них, всмотрелась:

– Там точно шляпа!

В ее голосе уже звенела колокольным набатом подступившая паника.

– Она там может быть сама по себе, без хозяйки. – Я попыталась успокоить разволновавшуюся старушку. – Вспомни, панамку дважды сносило с головы Марфиньки ветром.

В самом деле, за время прогулки нам уже приходилось возвращать красную шляпу на ее законное место. Один раз я сама гналась за ней по мшистым пригоркам, на которых округлый головной убор резво подпрыгивал, коварно меняя направление движения. Во втором случае Ирка проявила себя как гениальный голкипер, выхватив сорвавшуюся в полет панаму из воздуха.

Теперь пришел черед Бори охотиться на беглую шляпу.

– Скорее, мальчик мой, держи! – Тетя Ида вручила ему свою трость. – Достань ее!

– Но я отсюда не дотянусь, – заволновался Боря, опасливо глянув на трясину.

Миниатюрный джинсовый купол краснел метрах в трех от настила.

– Трость раскладная, а ты высокий, худой, легкий, – оглядела его я. – Если ляжешь и поползешь, то не сразу погрузишься, и мы тебя вытянем назад за штанины… Наверное.

– Если утону в болоте, Джуля меня убьет. – В голосе Бори уверенности было намного больше, чем в моем.

– Не надо лезть в болото! Вы с ума сошли? – рассердилась тетя Ида. – Разберите палку, там внутри встроенная удочка!

– Серьезно? Ой, и правда! – Боря живо развинтил трость и, как любой мальчик, обрадовался новой игрушке. Он опасно взмахнул удочкой, вынудив меня пригнуться. – Отойдите-ка подальше, сейчас я ее подцеплю… Ловись, ловись, шапка, большая и маленькая…

Бормоча волшебные рыбацкие заклинания, наш юный друг со свистом запустил ключок на леске в болото и вскоре вытянул на берег свою добычу.

– Но это же не она! – взглянув на выловленный головной убор поближе, заметила тетя Ида недовольно, что было совершенно нелогично. – Это не Марфина панама!

– Вот и хорошо! – сказала я. – Значит, ты можешь не волноваться за свою подругу, с ней все в порядке.

– С ней-то – да, – каким-то странным голосом произнес за нашими спинами Боря.

Вручив нам промокшую и испачканную красную бейсболку, он не удовлетворился результатом и продолжил свои упражнения с удочкой.

Напрасно.

На этот раз крючок зацепился за что-то тяжелое, вспучившее бурую гладь подобием большущей кочки.

– Ой нет, – пробормотала я.

Захотелось зажмуриться.

– Да вашу дивизию! – воскликнула обычно очень вежливая и культурная тетушка и хлопнула себя руками по бокам. – Так я и знала! Вот сразу, как только увидела эту красную кочку, подумала: не к добру! У меня моментально возникло плохое предчувствие!

– Настолько плохое? – усомнилась я, одним глазом (второй все-таки закрыла) посматривая на приближающуюся к берегу темную массу.

Бурая торфяная жижа с нее стекала, и уже можно было разглядеть на выступающей поверхности ряд ярких желтых точек.

И я даже одним глазом прекрасно видела, что это не болотные огни, а позлащенные закатным солнышком металлические пуговицы.

– Это безобразие, – брюзгливо сказала Ирка, неприязненно глядя на торчащую на горизонте башню Лахта-центра.

Неправильно ее назвали, надо было в честь Фигаро, который и тут, и там. Единственный (пока) в Питере небоскреб обладает поразительной способностью портить пасторальные виды всех окрестностей Северной столицы. Хоть по берегу залива гуляй, хоть по лесам и горам, хоть по болотам – отовсюду увидишь эту башню.

– Тебе тоже не нравится? – Я проявила солидарность с подругой, но мягко намекнула, что наше с ней мнение не единственное.

– Как мне может понравиться то, что я успела буквально к шапочному разбору?

Стало понятно, что речь не о башне.

Я оглянулась на красную бейсболку, лежащую на краю деревянного помоста – рядом с удочкой, удерживающей от погружения в пучину трясины предполагаемого владельца головного убора. Удочку, в свою очередь, удерживала оригинальная конструкция из чашки типа пиалы и пестика, и то, и другое – красного гранита.

Их Ирка купила в сувенирном магазине и выдала мне, когда я попросила что-нибудь тяжелое. На чашке было написано: «Не изгладится из памяти», на пестике: «Стирая грани реальности». Полагаю, изготовители сувенирной продукции так иносказательно вели речь о Питере, но и к нашей ситуации оба девиза подходили просто превосходно. Сами предметы тоже хорошо подошли: увесистые, они надежно придавили удочку к доскам. Сидеть с ней в руках, когда на крючке труп, никому не захотелось.

Оставалось надеяться, что предполагаемый владелец красной бейсболки покинул этот деревянный настил в частности и жизнь вообще не в результате удара тупым тяжелым предметом по голове. В противном случае гранитные сувениры могли нас серьезно скомпрометировать в глазах полиции.

Ту оповестила тетя Ида, позвонив, как я поняла, одному из генералов, что в бытность свою лейтенантами по роду службы имели отношение к КБ, которым она руководила. О той своей ответственной работе тетушка повествует крайне скупо, но, если вдруг вы попросите ее рассказать, чем «Фокстрот» отличается от «Танго», а «Пиранья» от «Макрели», не удивляйтесь, услышав профессионально подробный рассказ не о танцах и рыбках, а о конструктивных особенностях легендарных советских подводных лодок.

– Ты мало что пропустила, – успокоила я подругу. – Позвонила тебе сразу, как только Боря выловил тело.

– А надо было звонить сразу, как только твоя тетя увидела шляпу в болоте!

– Будь оно неладно. – Я попыталась сместить акцент, обвинив в происходящем злосчастные топи. – Пожалуй, это худшая прогулка по болотам после той, на которой Холмс и Ватсон встретили собаку Баскервилей!

– Да, точно, они же тоже неудачно погуляли по болотам! – Ирка неожиданно повеселела, потерла ладони и развернулась на лавочке так, чтобы видеть удочку и все, что с ней рядом. До этого момента мы обе старались смотреть в другую сторону. – Значит, так тому и быть. Расследуем это дело!

– Нет у нас тут никакого дела!

– Ошибаешься! Как всегда говорит наш друг полковник Лазарчук? «Нет тела – нет дела». Значит, правильно будет и наоборот: «Есть тело – есть дело». – Ирка достала из кармана смартфон. – Кстати, о полковнике… Он же еще не спит в этот час, как ты думаешь?

Я думала слишком медленно и не успела ее остановить.

– Привет, привет, Сереженька! – заворковала подруга в трубку, поразительно быстро дозвонившись. Не иначе, наш друг Лазарчук все-таки уже спал и, расслабившись, не посмотрел, кто его вызывает. – Как поживаешь? Привет тебе от Ленки. Мы с ней гуляем этой прекрасной белой ночью по болоту и вспоминаем о тебе.

– Почему это? – с нескрываемым подозрением поинтересовался хриплый спросонья голос в трубке. – Где я, а где белые ночи, не говоря уж о болотах…

– Страшно далеки вы друг от друга, – посетовала Ирка, – а жаль! Ты бы нам тут сейчас очень пригодился.

– Для чего это?

– Как минимум для консультации. Вот скажи, мы же правильно поступили, что удержали тело от погружения обратно в трясину? – В голосе нашей подруги послышалось легкое беспокойство.

– Что-что вы сделали?! – Беспокойство в голосе нашего друга сделалось крайне тяжелым.

– Дай мне. – Пока Ирка подбирала слова, я отняла у нее смартфон. – Привет, Серый. У нас тут небольшое ЧП. Ну, как небольшое? – Я покосилась на туго натянутую леску. – Килограммов на семьдесят, наверное. Мы, видишь ли, случайно – я подчеркиваю: абсолютно непредумышленно! – выловили из болота, как бы это помягче сказать, неживого человека.

– Попросту говоря, труп. – Подруга одним разом вернула себе аппарат, апломб и право слова.

– Чей? – Судя по скрипу, полковник выбрался из кровати. Расхотелось ему спать.

– Без понятия! Мы его не рассматривали, не больно-то хочется. – Ирка поежилась. – Но разошлись во мнениях относительно того, что с ним делать.

– А были варианты? – В трубке звякнуло и забулькало. Не иначе, полковник налил себе чего-то для укрепления нервов.

– Ну, Боря предлагал утопить его обратно, для этого достаточно было снять тело с удочки, трясина прекрасно засосала бы его снова. Но остальные решили, что это будет неправильно, второй раз его тут фиг найдут, даже если мы покажем примерное место, – обстоятельно объяснила Ирка. – Это знаешь какое болото? Заповедное! Крупнейший заказник Санкт-Петербурга – площадью 1877 гектаров! – Она повернулась к стенду и стала беззастенчиво считывать с него информацию, все больше воодушевляясь: – Один из редких природных объектов, практически не затронутых человеческим воздействием! Сестрорецкое болото никогда не подвергалось осушению, и самые древние его участки существуют без изменения уже восемь тысяч лет!

– Представляю, сколько всего такого в нем можно найти, – проворчал Лазарчук в трубке.

Мы с Иркой переглянулись: почему-то не думали об этом.

– Даже скелеты динозавров, наверное! – Подруга подпихнула меня локтем.

– Не будем мы искать динозавров, – поспешно сказала я, чтобы уменьшить ее энтузиазм. – Во всяком случае, не сегодня. Сейчас нам бы полицию дождаться.

– А вызвали? – деловито уточнил Лазарчук. Он уже собрался с мыслями и чувствами. – Хорошо. И что от трупа не избавились, правильно сделали. Не трогайте его только. В болоте мокро, конечно, биологических следов не осталось… Он, кстати, насколько свежий, ваш труп-то?

– Вот уж чего не знаем, того не знаем. Говорю же – мы его не разглядывали, тем более не обнюхивали… Мы ж не собаки Баскервилей. – Ирка хохотнула, но нервно. – Но одежда на нем не зимняя: бейсболка, курточка…

– И он точно не лежал в болоте с прошлого лета, – добавила я, снова сунувшись поближе к трубке. – Иначе металлические пуговицы на куртке не блестели бы. Да что там, иначе его приметная красная бейсболка давно бы уже привлекла внимание!

– Похоже, свежачок, – резюмировал полковник. – Ну, готовьтесь быть первыми подозреваемыми.

Мы с Иркой снова переглянулись, на этот раз безрадостно.

Вот как раз об этом мы уже думали. И надеялись только на тетушкиных генералов, которые как-то отмажут нас, таких огорчительно находчивых.

Полиция приехала минут через сорок после вызова.

Наши мадамы и с ними Боря тут же прибежали из леска, где сидели на удобных пеньках, подкрепляясь чаем из термоса. Делать это на помосте, рядом с выловленным из болота телом, было бы, по меньшей мере, неэтично, а наши мадамы прекрасно воспитаны.

– Интересно, в центре города их, если нужно, не дождешься, а на болото прискакали без задержки! – Марфинька – нет бы похвалить служивых – заглазно выкатила им претензию.

– Это, наверное, потому, что Сестрорецкое болото находится на территории сразу трех муниципальных образований, – предположила Ирка, успевшая за сорок минут прочитать весь текст на информационном стенде.

– Вот это, поверь мне, скорее, отягчающее обстоятельство, – сказала тетя Ида и тут же улыбнулась, потому что предводитель прибывших, едва завидев ее, отвесил галантный поклон. – Но не в нашем случае. Здравствуйте, здравствуйте, Петенька! Как поживает дорогой Митенька?

– Генерал Толстопятов поживает прекрасно и вам, драгоценная Ираида Львовна, желает того же. – Крепкий молодой мужчина в штатском подошел приложиться к ручке тетушки. – Ну, показывайте вашу находку.

– Это там. – Тетушка указала пальчиком, но с места не тронулась и нас с Иркой придержала за полы курточек. – Все, все, девочки, наше дело сделано, дальше будут работать специально обученные люди… Петенька, мы еще нужны или можем ехать? Час поздний, а у некоторых из нас возраст и, как следствие, режим.

Не знаю, кого она имела в виду. Точно не себя и Марфиньку, потому что они-то никакому режиму не следуют. «В наши годы уже все можно!» – таков девиз наших бойких старушек.

Но Петенька, на секунду отвернувшись от пресловутой находки, одним кивком разрешил всей честной компании следовать какому угодно режиму, и тетушка заторопилась, отгоняя нас прочь.

– А опрос? Или, как его, допрос? – расстроилась Марфинька. – Его разве не будет?

Старая актриса наверняка уже приготовила впечатляющий драматический монолог. Тот факт, что она, как метко выразилась Ирка, поспела только к шапочному разбору, не помешал бы ей сорвать аплодисменты.

– Будет, но завтра. – Тетя Ида подмигнула Боре, и тот взял Марфиньку под руку, чтобы увести со сцены.

До машины, оставленной за границей эко-парка, мы дошли удивительно быстро, увеличив скорость передвижения раза в четыре. Оно и понятно: теперь мы по сторонам не смотрели и фотоснимков не делали.

Все, знаете ли, имеет пределы, даже наше любопытство.

Думаю, в этот момент мы бы и явление собаки Баскервилей проигнорировали.

Глава 2. К нам едет Бэкингем!

Ночевали мы все у Марфеньки в ее большой квартире в старом доме на канале Грибоедова. Это было запланировано заранее, потому что Борю на время его отсутствия в родных стенах подменила теща, и для него там просто не осталось спального места. А мне без Бори с его личным транспортом пришлось бы добираться домой на такси, что по ночному тарифу обошлось бы недешево.

У Марфиньки мы все разместились достаточно удобно. Боря занял диван в гостиной, тетушка ночевала вместе с подругой в большой хозяйской спальне, а я и Ирка – в маленькой, которую Марфинька называет «Синяя», а все остальные (с моей подачи) – «Голышовая».

Синей-то она была полвека назад, когда обои цвета ультрамарин только поклеили. Надо отдать должное качеству материалов и работ былых времен: за пятьдесят с чем-то лет обои не отвалились, не порвались, не потерлись, но насыщенный цвет все же подутратили, сделавшись зеленовато-голубыми.

В этом был свой шарм – обаяние старой доброй старины, но на фоне поблекшей синевы особенно бросалась в глаза насыщенная желтизна золоченых телес младенцев, обнимающих циферблат старинных часов в массивном корпусе благородного темного дерева. Не знаю, что по задумке автора символизировали собой часовые-младенцы ню, но их сияющие литые попы – первое, что бросается в глаза при входе в комнату. Именно поэтому я окрестила ее Голышовой.

Поскольку старинные часы, несомненно, доминируют в интерьере, Марфинька – наша ценительница ярких акцентов – оставила бы их на месте даже в том случае, если бы они не функционировали. Но старинные часы, что удивительно, продолжают исправно тикать, а периодически и бомкать. Очередное их «бом-м-м-м», повторенное несколько раз (я не успела сосчитать), меня и разбудило.

Я села в своей кровати и посмотрела на соседнюю: она была уже пуста и даже аккуратно заправлена. Очевидно, Ирка проснулась раньше и теперь занималась приготовлением завтрака для всей компании. Из кухни-столовой, расположенной как раз напротив гостевой-голышовой спальни, доносились приглушенные дверью, но все же узнаваемые характерные звуки. Хлопали дверцы шкафчиков, гремели кастрюли-сковородки. Звон фарфора еще не слышался, и я решила, что пока не буду вставать. Подожду, пока подруга позовет всех к столу.

Хотя Ирка, наверное, не отказалась бы от помощи. На это деликатно намекала широкая щель между плотными шторами. Разбудить меня подруга постеснялась, но коварно приняла меры к тому, чтобы утреннее солнце сделало это за нее. Яркие лучи, проникшие в комнату, нежно ласкали золотых младенцев, отражаясь от их литых телес слепящими бликами и делая помещение более пригодным для проведения дискотеки, чем для сна.

Я вздохнула и вылезла из-под одеяла. Сунула ноги в тапки, нашла на кресле свои джинсы и майку, оделась и отправилась в санузел. В барских хоромах Марфиньки их два: один при хозяйской спальне, второй рядом с кухней, дверь которой, как я и ожидала, была открыта. Ирка надеялась, что кто-нибудь услышит, как она хлопочет, усовестится и явится помогать.

– Я в туалет и сразу к тебе, – скороговоркой сообщила-пообещала я, без задержки проходя мимо, но притормозила у распахнутых настежь двустворчатых дверей гостиной.

Там спал Боря, настолько привыкший к младенческому ору без пауз, что никакие звуки меньшей громкости и интенсивности побеспокоить его не могли.

Поскольку своей пижамы в доме Марфиньки у Бори не имелось, в качестве одежды для сна ему была выдана длинная ночная рубашка из ситца милейшей расцветки: в мелкий розовый горошек. Простыня под спящим сбилась, одеяло он скинул, и прелестный ситчик разительно контрастировал с грубой коричневой кожей старого дивана, цветом и очертаниями похожего на крупное животное вроде бегемота или быка.

– Картина маслом! – восхитилась я и пояснила Ирке, высунувшейся на мой голос из кухни: – С Фабержонка сейчас можно писать «Похищение Европы».

– Что за похищение? – не поняла подруга.

– «Похищение Европы» – популярный сюжет в искусстве, основанный на древнегреческом мифе о похищении Зевсом, принявшим облик быка, финикийской царевны Европы. Среди наиболее известных картин на эту тему можно выделить работы Тициана, Рени, Серова и Тьеполо. Доброе утро, девочки, – к нам присоединилась тетя Ида, уже умытая, причесанная и даже с бусиками на шее.

Она посмотрела на Борю-Европу на диване-быке, усмехнулась и добавила:

– Эта вариация ближе к Серову, у него тоже бык красно-коричневый, а не белый, как у большинства других мастеров кисти. – И снова повернулась к Ирке: – Картина Серова хранится в Третьяковской галерее.

– Буду в Москве – загляну, – пообещала подруга и, явно желая закрыть разговор на тему живописи, в которой она плавает, пошла в кухню. – Завтрак готов, прошу всех к столу.

– Добавлю, что репродукции картин Серова, Тициана, Рени, Тьеполо, а также Рембрандта и де Труа, – а они все писали сюжет с похищением Европы, – есть в тех альбомах, которые хранятся в шкафу в Синей комнате, – следуя за ней, спешно договорила тетушка, наш неутомимый просветитель, торопясь выдать эту важную информацию до начала завтрака.

Она глубоко убеждена, что за трапезой, не важно завтрак это, обед, ужин или перекус вне расписания, говорить нужно мало и исключительно о приятном. Чем меньше слов, тем лучше, а потому люди за столом должны использовать рты преимущественно по основному назначению – для приема пищи, а всяческие говорящие устройства вроде телевизора, радио и телефонов надлежит выключать.

Приученные выполнять это неписаное правило, мы сели за стол, обмениваясь не репликами, а исключительно взглядами и улыбками. Но пока все остальные брали в руки столовые приборы, Марфинька, вечная бунтарка, схватилась за газету. У нее свое представление о правильном завтраке: она считает, что утренний прием пищи органично дополняется получением новостей.

Тетушка нахмурилась. Кому-то помоложе она непременно сделала бы замечание, если не выговор, но за своей лучшей подругой и ровесницей вынуждена признавать право на самоопределение. Потому, сверля недовольным взглядом развернутую бунтаркой газету, тетя ограничилась напоминанием:

– Марфа, твои оладьи стынут.

– Что совершенно недопустимо, – пробормотала из-за бумажного занавеса старая актриса, продолжая обделять вниманием оладьи и одаривать им печатную прессу.

Я, Ирка и Боря уже жевали свои порции, с интересом наблюдая за происходящим.

Признаться, обычно наши завтраки в присутствии тети Иды скучноваты. Дежурные разговоры о погоде редко бывают увлекательны.

– Марфа! Ирочке сегодня необыкновенно удались оладьи, и ты непременно должна их оценить. – Тетушка попыталась сменить тактику, нажав на болевую точку подруги – пробелы в воспитании.

Хорошие манеры – то, чем наши мадамы заслуженно гордятся.

– Безусловно, не премину воспользоваться случаем, – вежливо отговорилась Марфинька, судя по отстраненному тону – на автомате.

– Это просто возмутительно. – Тетушка положила приборы и потянулась к газетному занавесу, явно намереваясь собственноручно удалить его со сцены.

Не вышло: газета как раз взлетела, устремляясь вслед за читательницей. Марфинька поднялась со стула, продолжая держать развернутый печатный лист перед собой, с весьма неожиданной репликой:

– Бог мой, неужели? Я не могу в это поверить!

Тетушка закатила глаза и покачала головой, безмолвно призывая всех присутствующих в свидетели: ее опасения были не напрасны, несвоевременное чтение газеты испортило-таки чинную-благородную трапезу!

– В чем дело, Марфа?

Газетный лист поехал вниз, Марфинька выглянула из-за него, как Петрушка из-за ширмы кукольного театра.

Нет, не Петрушка: как его традиционный противник, огорошенный ударом палки по голове.

Я покосилась на тетю Иду. На ее лице демонстративное негодование сменила неподдельная тревога.

– Что случилось, дорогая?

– Идочка, это просто невероятно. К нам едет Бэкингем! – объявила Марфинька и обвела сидящих за столом одновременно потрясенным и вопрошающим взглядом: понимаем ли мы всю невозможность и грандиозность заявленного?

Мы понимали, и еще как!

Ирка вытаращила глаза, я открыла рот, Боря уронил с вилки щедро намазанный вареньем оладушек, и тот шмякнулся мимо тарелки на стол с квакающим звуком, дающим понять: даже оладушек безмерно изумлен!

В театре, где всю жизнь служила Марфа Ивановна Зарецкая, после очень похожей фразы «К нам едет ревизор!» следует немая сцена. Воистину, жизнь есть театр: мы тоже замерли.

Эффект смазала тетя Ида, которая и не оцепенела, и не онемела. Она спокойно глотнула чаю и делано равнодушно поинтересовалась:

– Он еще жив, в самом деле?

Это была явная попытка вернуть происходящее в рамки вялотекущей светской беседы, но она не удалась.

– Какой Бэкингем? Тот самый, из «Трех мушкетеров»? – ожила Ирка. – Который с Анной Австрийской мутил?!

– Да бог с тобой, дорогая, действие романа Александра Дюма-старшего «Три мушкетера» происходит в семнадцатом веке! – Вот теперь тетушка откровенно шокировалась. – Разумеется, это совсем другой Бэкингем! И мутил он, как ты выражаешься, не с той Анной, а с нашей Марфой!

Взгляды публики устремились к мадам Зарецкой. Она польщенно улыбнулась, раскланялась и отдала газету тете Иде:

– Ты посмотри, что тут пишут!

– Позже посмотрю. – Тетушка все еще пыталась спасти чинный завтрак.

– А я прямо сейчас! – Я забрала газету, поискала глазами: – Где читать?

– Тут! – Пальчик с неброским, но безупречным маникюром постучал по бумаге. – Анонс открытия выставки. С ума сойти, мой Бэкингем!

Марфинька со вздохом опустилась на стул, талантливо отыгрывая миниатюру «Прекрасная дама со светлой грустью вспоминает былые времена и давно забытого возлюбленного».

– Минутку, потом повторите на «бис», – попросила ее я, в свою очередь утыкаясь в газету. – Ага, вот: «В популярном культурном пространстве “Клюквин” откроется фотовыставка “Лондон – Ленинград: Взгляд сквозь железный занавес”, на которой будут представлены работы известного британского журналиста и фотохудожника Джорджа Вильерса. Посетители увидят фотографии из СССР 1970-х, сопоставленные с архивными кадрами британской жизни того же времени и являющие зримый контраст двух миров: очереди за колбасой и пабы Лондона, “Жигули” и “Роллс-Ройсы”, сборы советских пионеров и тусовки английских панков».

– Довольно банально, по-моему, – поморщилась тетя Ида.

– Погоди, тут дальше пооригинальнее. – Я еще не дочитала до конца. – «Предполагается, что особый интерес публики вызовет тематическая подборка фотографий “Советский гламур: мода, музыка и запрещенный шик”. Это яркий рассказ о том, как за железным занавесом копировали западную моду, шили наряды по французским журналам, слушали “Битлз” на рентгеновских снимках – репортаж с акцентом на личные воспоминания современника и очевидца».

– А Бэкингем-то где? – Ирка опасно склонилась набок, заглядывая в газету передо мной, но искомого не нашла. Заметка была без фото.

– Ну, деточка, Джордж Вильерс – это и был первый герцог Бэкингем, – объяснила ей тетя Ида. – Известный британский журналист и фотохудожник, о котором идет речь в заметке, дальний родственник знаменитого герцога через не получившую титулов младшую ветвь семьи, а заодно и тезка.

– Его семья относительно обеднела, но фамилия осталась – и Жорик использовал ее как психологическое преимущество. Боря, подай мне, пожалуйста, мед. – Марфинька решила не ждать и приступила к оладьям. – О, в самом деле, очень вкусно! – Она благосклонно покивала Ирке, лицо которой все еще выражало недоумение.

– Жорик – это Джордж, – вставила тетушка.

Марфинька кивнула и ей:

– Как мило, что ты помнишь, – и усмехнулась. – Ему не очень нравилось это имя, зато весьма импонировало прозвище Бэкингем. Говоря откровенно, наш Жорик был снобом и никогда не упускал возможности упомянуть о своем родстве со знаменитым герцогом.

– И в этом определенно был смысл, – напомнила ей тетя Ида. – Наши чиновники, читавшие Дюма, относились к нему с благожелательным любопытством. У него даже завелись покровители среди советской номенклатуры, кажется, кто-то из Министерства культуры? Уже не помню. Но, несомненно, это упрощало Жорику работу.

– Он был вхож на все мероприятия и даже в театральное закулисье, – кивнула Марфинька. – Где, собственно, мы с ним и познакомились…

Тут она многозначительно улыбнулась и сделала долгую паузу.

– Как сейчас помню: ты играла Раневскую, – пробормотала тетя Ида.

– Не лучшая моя роль, но Жорик только увидел меня – и влюбился! – Марфинька вся засияла: глаза, улыбка! – Я была в атласной юбке цвета охры, сверху узкой, а к низу расклешенной, и в кружевной блузке цвета крем-брюле. Рукава с буфами, манжеты на костяных пуговках, высокий воротничок, под горлом камея, а на плечах узорчатая золотая шаль, которая отблескивала в свете софитов, привлекая ко мне все внимание публики – ах, как же это было красиво!

Она снова замерла, притиснув руки к груди и подняв взор к потолку.

– Красиво, да… Но больше полувека прошло. – Тетушка недоверчиво покачала головой. – Я думала, Жорик Вильерс давным-давно умер, но оказывается, что он живехонек и даже снова приезжает… Действительно, удивительно.

– Не вижу ничего удивительного в том, что пылкая натура поддалась ностальгии, – недовольно заметила Марфинька.

Ей не понравилось, что подруга нарушила ее мхатовскую паузу и беспощадно снизила пафос сцены.

– О ком это ты сейчас? – невозмутимо уточнила тетушка.

– О Бэкингеме, разумеется! Не я же к нему приезжаю, а он ко мне!

– К тебе, дорогая, в самом деле? Но разве ты не узнала о его приезде только что – из случайной газетной заметки? – Тетушка была безжалостна.

Нехарактерно для нее. Я прищурилась, присматриваясь к родной старушке.

Определенно, с Жориком Вильерсом, потомком герцога Бэкингема, было что-то не так. Обычно доброжелательной тетушке он сильно не нравился.

– Ты не одобряла их роман? – спросила я прямо.

– Я?! – Тетушка фыркнула. – Да это я, если хочешь знать, их познакомила!

– Правда, правда! – покивала Марфинька. – Ведь поначалу Жорик ухлестывал за Идочкой, и в театр они пришли вдвоем…

– О? – Ирка, большая любительница мелодрам, откровенно заинтересовалась новым поворотом сюжета.

Тетушка сердито покраснела и постаралась перевести стрелки на другого участника давней истории:

– А кто не одобрял тот их роман, так это Фердинанд!

– Генерал Федоскин? – Мы с Иркой переглянулись.

Знали уже, чьей тайной подругой наша дорогая Марфа Ивановна была много лет.

– Тогда он еще не был генералом. Ах, Федя, Федя… – Марфинька снова привычно отыграла миниатюру «Прекрасная дама со светлой грустью вспоминает былого возлюбленного».

Этот маленький театральный номер у нее прекрасно отработан. Еще бы, столько былых возлюбленных.

Ирка не без зависти вздохнула.

– Если бы не Федя, возможно, я бы и ответила на чувства Жорика, – призналась Марфинька.

– А ты разве не ответила? – удивилась тетушка.

– Нет! Когда бы я успела? Федя же сделал все возможное, чтобы бедняжку Жорика выкинули из страны в два счета, без прости-прощай!

– Но ты же ночевала с ним в гостинице!

– Ах, Ида! В его номере, но не с ним же!

Приборы были оставлены, блинчики стыли. Публика за столом с напряженным вниманием следила за диалогом старых подруг.

Надо же, какой необычно интересный завтрак получился!

– У меня в доме шел ремонт, невыносимо пахло краской и клеем, и Жорик как настоящий джентльмен любезно пригласил меня пожить в его номере, – объяснила Марфинька. – Он снимал в «Англетере»… Там тогда была такая милая старомодная обстановка: гобелены, драпировки, лампы «Тиффани», мебель на гнутых ножках, не знаю, как сейчас…

– Когда открытие? – наклонившись ко мне, тихо спросила тетушка, уже не следя за рассказом подруги, в красках описывающей интерьеры «Англетера».

Я сверилась с заметкой:

– Завтра вечером.

– Придется переплатить маникюрше и парикмахерше за срочный вызов, – вздохнула тетушка. – И целый день убить на подбор нарядов.

Я вздрогнула, вспомнив, какое это у наших мадам эпическое действо – подбор нарядов по особому случаю, – и сразу заторопилась:

– Ой, мне уже пора домой!

Неохота было провести день, бегая от шкафа к шкафу, производя раскопки в кладовках, заглядывая на антресоли и работая передвижной самоходной вешалкой.

– И мне пора! Едем. – Боря тоже встал из-за стола, напоследок запихнув по оладушку за каждую щеку. – Джуля прислала сообщение: очень ждет меня.

Джуля – это Борина жена. По паспорту она Юлия, но представляется Джульеттой. Вот кто точно понял бы желание Джорджа Вильерса зваться Бэкингемом.

– Постойте, погодите, а как же предстоящий допрос? – заволновалась Ирка. – Придет же кто-то из полиции, будет спрашивать про вчера…

– Вы сами все прекрасно расскажете про вчера, я в вас нисколько не сомневаюсь! – Я убегала, желая уклониться не от полицейского допроса, а от предстоящих сборов на открытие выставки с участием этого их Бэкингема. – Вы, главное, сегодня-завтра переживите!

Не было сомнений, что мадамы захотят предстать перед благородным кавалером из прошлого в наилучшем виде, в процессе обретения которого замучат всех вокруг.

Маникюршу и парикмахершу мне было не очень жалко, им за это щедро заплатят, а вот лучшую подругу от тяжкой участи хотелось бы спасти.

– Ир, на секундочку! – позвала я ее из прихожей.

– М-м-м? – Подруга явилась, жуя оладушек.

Она сунула Боре, обувающемуся у двери, пару свертков, и тот даже спрашивать не стал, что там. Привык уже получать съедобные гостинцы: все знают, что его женушка до рождения малыша готовить не научилась, а теперь ей просто некогда прокачивать кулинарные навыки.

– Может, поедешь с нами? – предложила я, понизив голос, чтобы меня не услышали мадамы в кухне. – Ты представляешь, что тут сейчас начнется? Генеральная чистка перышек и тотальная ревизия гардеробов!

– Наконец-то я увижу все содержимое шкафов мадам Зарецкой! – Ирка расплылась в улыбке предвкушения.

– Ну, как знаешь. – Я пожала плечами и сунула ноги в кроссовки. – Тогда созвонимся!

И, уже закрывая за собой входную дверь, услышала, как подруга в отдалении мечтательно говорит:

– На вашем месте я бы всем рассказывала, что в молодости за мной ухаживал Бэкингем!

А Марфинька ей отвечает:

– Боже упаси, ни в коем случае! Чтобы все думали, что моя молодость пришлась на семнадцатый век?!

Глава 3. У матросов нет вопросов

Уже в десять часов утра я была дома. Успела и обед приготовить, и накормить своих мужчин – мужа и сына, и поработать над новой рукописью. Почти дописала главу, когда мой телефон как прорвало: вызовы пошли наперебой.

Сначала позвонила Ирка. Сообщила ворчливо:

– Никто к нам не приходил, но это и хорошо. Боюсь, полицейские решили бы, что у нас тут подпольная комиссионка. Ты бы видела: в доме ступить некуда, на каждом шагу лежит винтажный шмот, да такой классный! Тут, кстати, и для нас с тобой нашлись красивые наряды, приходи завтра на примерку.

– Приду, – пообещала я.

Красивые наряды я люблю, но покупаю их чем дальше, тем реже. В последнее время все то, что я заношу в примерочные кабинки разных магазинов, оказывается хуже, чем то, что я в этих кабинках с себя снимаю. А мадамы наши за долгие годы собрали богатые коллекции одежек такого прекрасного качества, что их запросто можно передавать по наследству.

К примеру, вы в курсе, что так называемый советский трикотаж вязали из чистой шерсти? Поэтому вещи получались долговечные, не требовали специального ухода и не деформировались при носке. Сесть при стирке могли – это да, поэтому мадамы до сих пор осторожничают, не бросают вязаные изделия в машинку, стирают их только руками в еле теплой воде и сушат в расправленном виде на полотенце. Зато жакет «от Славы Зайцева», в котором тетушка форсила полвека назад, теперь с удовольствием ношу я, он выглядит как новенький, не линяет, не вытягивается и не покрывается катышками. Зримое подтверждение того, что прекрасная классика вечна.

Тут я вспомнила, что поводом для ожидавшегося визита полиции, – строго наоборот, – была бренность земного существования, и спросила:

– То есть наши подробные показания никому не понадобились?

– И без нас разобрались, – подтвердила Ирка. – Ираиде Львовне звонил тот генерал, который у нее Митенька. Отчитался: труп криминальный, да, но мы вне подозрений. Жертва – какой-то уголовник со стажем, и убрали его, похоже, свои в их типичной манере: ткнули шилом в сердце. Буквально пришили!

– То есть личность жертвы уже установили, – поняла я, и тут мне в ухо, перекрывая голос подруги, ввинтился звонок. – Ириш, прервемся на минутку, еще кто-то звонит.

Звонил Боря. В голосе – крайнее уныние, фоном – женский плач.

– Ты дома? Можешь зайти к нам прямо сейчас?

– Господи, что там у вас случилось? – Я моментально встревожилась.

Фабержатам всего-то по двадцать с небольшим, а у них уже свой ребенок. Мы не случайно опекаем их всем колхозом: боимся, что собственных сил и опыта Боре и Юле не хватит.

– Что-то с малышом?!

– Нет, как раз с ним все в порядке, просто… – Он запнулся. – Зайди, а? Это не телефонный разговор.

– Уже бегу. – Я закончила разговор с Борей и сообщила мужу: – Коля, я ненадолго выйду.

– Надеюсь, в магазин? – Он перевел слегка встревоженный взгляд с монитора своего компа на меня. – Кажется, у нас нет еды на ужин.

– Кажется! – передразнила его я. – В холодильнике готовые тефтели и овощи для салата. Свари пока макароны, а я вернусь и доделаю все остальное.

– Сын! – крикнул обрадованный Колян, передавая приказ по дистанции нашему младшему, тоже сидящему за компьютером в соседней комнате. – Свари макароны, а я доделаю остальное!

– Что именно? – Я притормозила на пороге: интересно стало.

– Как – что? Достану из холодильника тефтели и овощи, – с достоинством ответил муж.

Вы поняли, как распределяются рутинные домашние работы в нашем семействе, да?

Фабержата живут в доме напротив, только двор перебежать. На мой стук в дверь – звонить я не стала, побоявшись разбудить малыша, – открыла Джуля, почему-то в темных очках, хотя в коридорах и подъездах дома даже нет окон.

– Практикуете ролевушки? – пошутила я, входя в квартиру. – В шпионов играете?

Джуля отчего-то покраснела, а Боря, выглянувший на мой голос и уже открывший рот, чтобы поздороваться, поперхнулся и закашлялся.

– В чем проблема? – Я оглядела их несчастные лица и тоже нахмурилась.

Хоть и принято говорить, что милые бранятся – только тешатся, я не вижу в семейных ссорах ничего хорошего.

– Пойдемте в кухню, в комнате Костик спит, – позвала Джуля.

В кухне Боря двумя пальцами за уголок, как нашкодившего котенка за ухо, поднял со стола блестящий розовый пакетик:

– Проблема в этом. – И уронил его в мои подставленные ладони.

Я заглянула внутрь и озадачилась:

– А что это?

В пакетике помещался комок затейливо спутанных резинок. Плоских, какие в советские годы вдевались в трусы и колготки, только угольно-черного цвета.

– Вот что. – Джуля подняла свой смартфон и показала мне картинку на дисплее.

– Ух ты!

Барышня на фото имела некоторое сходство с Венерой Милосской: у нее тоже было красивое тело и не имелось рук, они просто не поместились в кадр, как и голова. Зато хорошо видна была затейливая амуниция из этих самых резинок и такого же черного кружева. Назвать это снаряжение бельем язык не поворачивался, поскольку оно не скрывало никаких интимных мест, только подчеркивало наличие таковых. Тонкие черные линии затейливо пересекали тело, то и дело скрещиваясь и эффектно контрастируя со светлой кожей.

Интересно, а для негритянок такое из белых бельевых резинок шьют? Или из красных? Нужен контраст, иначе смотреться не будет.

– Я купила это в Интернете, – виновато сказала Джуля. – Хотела порадовать Борюсика, как-то разнообразить нашу интимную жизнь…

– Получилось? – Я искоса глянула на Борюсика, совсем не выглядящего порадованным.

– Не то слово, – мрачно ответил он. Вздохнул и стал рассказывать.

Оказывается, сегодня утром наш юный друг вдруг заторопился домой не просто так, а после того, как получил сообщение от Джульетты: это самое фото Венеры в резинках с припиской: «Мама забрала Костика до обеда, приезжай – поиграем!»

Нормальные мальчики от таких предложений не отказываются, вот и Боря помчался на зов. Мне наконец стало понятно, почему мы с ним летели по трассе с превышением скорости: на игрища у молодых было не больше полутора часов.

Почти половина этого времени ушла на оснащение Юли спецснаряжением. В затейливые резинки ее упаковывали в четыре руки, сначала со смешками, а потом с матерками, искренне надеясь, что соседи не услышат нервных компрометирующих возгласов «Куда ты ногу суешь, это не для ноги!» и «Дай сюда грудь, я понял, где ее место!».

На этом подготовительном этапе участникам интересной игры не хватало опытного конюха или хотя бы старого матроса с навыками обращения с бегучим такелажем, они бы очень помогли. Но кое-как ребята справились и сами, постоянно сверяясь с образцом на фото с витрины интернет-магазина.

– И? – с интересом спросила я, поскольку у Бори закончился запас воздуха, и он замолчал.

Сама я тем временем пыталась распутать резинки-кружавчики, но поняла только одно: в конюхи я не гожусь. В матросы тоже.

– Давайте сразу к финалу, – предложила Джуля и картинным жестом сняла свои черные очки. – Вуаля!

– Ничего себе! – Я уставилась на синяк под ее правым глазом. – Вот так вы доигрались! А что случилось? Пришли завистливые злые соседи – отомстили за свой утраченный покой?

– Нет, просто одна резинка, самая длинная и туго натянутая, в неподходящий момент оторвалась, – пробурчала Джуля, потрогала подбитый глаз и зашипела.

– В самый неподходящий момент, – подтвердил Боря и поежился.

– Так, я не жду подробностей! – Я прикрыла уши ладонями. – Просто скажите, зачем вы позвали меня? Спросить, чем обрабатывать ваши травмы?

– Нет. Мы понимаем, что это непоправимо. – Джуля снова надела очки. – Придется ждать несколько дней, пока фингал сойдет сам. Но послезавтра Костику исполняется пять месяцев, и у нас уже предоплачена семейная фотосессия. Ты же знаешь, что мы проводим ее каждый месяц шестого числа, собираем свою семейную хронику.

– Все знают, – кивнула я.

Еще бы! Джуля результаты этих фотосессий рассылает всем-всем-всем, а потом еще требует комментариев, непременно восторженных и при этом не повторяющихся.

А чтоб вы знали, очень трудно оригинально и лестно прокомментировать снимки младенца, которого фотографируют исключительно спящим, потому что когда он бодрствует – всегда орет. У спящего младенца на всех снимках один и тот же вид. Если честно, его личико больше всего похоже на круглую репку, желтовато-розовую и гладкую, но говорить об этом любящим родителям, как я понимаю, не стоит.

– Так, может, отменить фотосессию? – осторожно предложила я.

– И оставить такую зияющую дыру в фамильной летописи?! – возмутилась Джуля. – Нет, мы будем сниматься, это даже не обсуждается.

– Значит, надо что-то сделать, чтобы твой синяк не стал самым ярким цветным акцентом фотосессии. – Я наконец поняла свою задачу, но не удержалась и съязвила: – А может, все-таки не надо? Были бы дивные иллюстрации для прелестной истории про эту вашу игру в резиночки, они бы очень украсили фамильную летопись.

Джуля посмотрела на меня с укором.

– Ладно, тогда без шуток. – Я пошла на попятную. – Вижу только один выход: фотосессия должна быть не простой, а тематической. Такой, на которой ты, Джуля, предстанешь в образе, требующем маски или чего-то подобного.

– Да! – обрадовалась она. – До этого мы и сами додумались, но не смогли выбрать тему. Боря предложил «Захват заложников», чтобы я была в черной балаклаве омоновца, но это слишком жестко и совсем не красиво, мне кажется. Мой вариант – «Венецианский карнавал», я бы тогда надела бархатную полумаску…

– Прекрасно! – одобрила я.

– А для карнавала нужна не только маска, но и роскошные костюмы, причем для всех нас. – Джуля закручинилась. – Мы не успеем должным образом подготовиться!

– Я еще футбольную тему предлагал, – вмешался Боря. – Мои друзья – фанаты «Зенита», у них полно фирменного мерча, мы без проблем оделись бы в бело-голубое. Ты, Юлька, была бы вратарем, у него как раз маска…

– Как дам сейчас! – Джуля замахнулась на супруга. – Сам наряжайся вратарем, он весь квадратный, как человечек из лего! Я зря, что ли, фигуру после родов возвращала?!

– Тихо, тихо! – пресекла я назревающий скандал. – Есть прекрасный вариант, малозатратный и эффектный. Тебе, Джуля, нужны только длинная юбка, строгая блузка с высоким воротничком и шляпка с вуалью. Боре – брюки и рубашка с бабочкой, младенцу – платьице в кружевах. Будете благородным семейством начала прошлого века. Образцы фото можно посмотреть в альбомах у тети Иды.

– Момент…

Джуля закатила глаза, пошевелила губами, позагибала пальцы. Снова опустила взгляд на меня и пожаловалась:

– Все найду, кроме шляпки с вуалью, а это же самое главное!

Я победно улыбнулась:

– А всяких разных шляпок полным-полно у Марфиньки, и она как раз сегодня провела ревизию своих шкафов и антресолей, так что наверняка еще помнит, где что лежит.

Джуля захлопала в ладоши и радостно взвизгнула. Вторя ей, зазвенел мой телефон. Боясь, что звук разбудит младенца, я быстро приняла вызов.

– Я сварил макароны! – оповестил меня муж. – А ты где?

Сказано было гордо, но не без претензии. Тоном благородного рыцаря, который уже убил дракона, а неблагодарная принцесса этого подвига даже не заметила, поскольку отсутствовала на своем законном месте в замке.

– Возвращаюсь! – Я развернулась и направилась к двери, на ходу бросив Боре комок легендарных резинок (он машинально поймал его, пробормотал что-то вроде «Чур меня, чур!», уронил на пол и даже немного отодвинулся). – Значит, завтра все вместе сгоняем к Марфиньке. Я буду готова в десять утра, посигнальте мне со двора, когда соберетесь выезжать.

– Договорились! – крикнула мне вслед обрадованная Джуля.

Как здорово вышло-то, а? Я и Фабержатам помогла, и себе нашла транспорт на завтра. Не придется ехать на метро.

Глава 4. О Майн Кот!

Лучше бы я поехала на метро. Там никто не гудел бы мне в ухо, как тромбон, на одной мажорной ноте, вызывая желание выпрыгнуть из машины на полном ходу.

У Костика, сынишки Бори и Джули, такая манера сообщать миру о своем в нем присутствии. У него ничего не болит, он ничем не расстроен, просто почему-то не может бодрствовать беззвучно. Мне кажется, его трубный рев сродни деловитому тарахтению механизма, который характерными звуками дает понять, что вполне исправен и нормально функционирует.

За пять месяцев с момента рождения Костика его родные и близкие нашли только три способа временного прекращения младенческого рева. Костик не орет а) когда спит, б) когда ест и в) когда сосредоточенно пробует что-то на зуб. И чем меньше у этого чего-то шансов получить рекомендации педиатров и специалистов по детскому питанию, тем продолжительнее период затишья, сопровождающий дегустацию.

Однажды мне довелось наблюдать, как Костик сунул в рот собственную ногу, и, клянусь, я наконец поняла, почему Бармалей у Корнея Чуковского предпочитал мармеладу и шоколаду маленьких («да, очень маленьких!») детей: очевидно, они в высшей степени вкусные. Если бы у Костика уже были зубки, он бы сам себя съел, как мифический Уроборос.

В этот день случилось небольшое, но очень приятное и, главное, своевременное чудо: был открыт четвертый способ утихомирить голосистого младенца.

Это произошло в квартире тети Иды: мы заехали за ней на Петроградку, чтобы потом вместе отправиться к Марфиньке. Тетушка была уже почти готова к выходу, но задержалась у зеркала в прихожей, решая трудную задачу: какие бусы надеть к жакету цвета бургунди, гранатовые или коралловые.

– Гранат или коралл, коралл или гранат? – бормотала она, хмуря аккуратно подкрашенные брови и поочередно прикладывая к шее названные украшения.

Мы с Джулей, на руках у которой помещался Костик, нетерпеливо переминались на пороге у открытой двери. Младенец радостно орал, одобряя все варианты разом. Тетя Ида колебалась.

И тут по ступенькам деревянной лестницы, ведущей в светлицу на втором этаже, плавно стек Волька – тетушкин питомец мейнкун.

Младенец, увидев кота размером с парковую скамью, вытянулся в струнку, замер столбиком, восторженно икнул и замолчал.

– Костик, что с тобой? – встревожилась любящая мать.

Рот младенца открылся шире, но из него не вылетело ни звука. Взгляд лазоревых глаз, похожих на круглые сапфировые бусины, прилип к коту, отслеживая его дальнейшее перемещение.

Если бы ребенка именно в этот момент сфотографировали для семейного альбома, я бы предложила подписать снимок так: «О Майн Кот!»

– Мо, – мимоходом благосклонным басом мявкнул Волька, что я уверенно перевела с кошачьего как «Можешь расслабиться, пацан, ничего необычного, я всегда так прекрасен».

– Тебе котик понравился, да? – Джуля встряхнула сына, а тот на нее даже не взглянул.

– Тетушка, дорогая! – Меня осенило. – Давай возьмем с собой Вольку!

– Зачем? – Родная старушка всецело сосредоточилась на решении своей дилеммы. – Коралл или гранат, гранат или коралл…

– Затем, что кот поразительно благотворно действует на младенца! Слышишь? – Я подняла палец.

– Что? Ничего не слышу.

– Вот именно! Наконец-то стало тихо!

– Мо, – важно молвил кот, что в данном случае означало «моя заслуга, несомненно».

Кошачий язык – котолингва, как я его называю – очень выразительный, но экономный. Одно «мо» в нем может выражать бесконечное множество смыслов, которые постигаются исключительно ситуативно.

– Хм. В самом деле. – Тетушка наконец определилась: – Гранат! – Коралловые бусы вернулись в шкатулку. – Волька, пойдешь с нами в гости?

– Мо, – снисходительно согласился кот.

– «Можно, если там меня накормят», – перевела я специально для Джули.

Тетушка-то кошачий язык знает уже так хорошо, что могла бы стихи на нем писать.

И мы вышли во двор к машине, в которой нас ждал Боря, впятером: Джуля с Костиком на руках, тетушка с котом у бедра – точь-в-точь матриарх амазонок с ручным тигром – и я с улыбкой на губах.

В тот момент я думала: а день-то налаживается!

Ошиблась, конечно же.

Дверь нам открыла Ирка. Она ночевала у Марфиньки, потому что после эпической битвы за красоту кто-то должен был навести порядок в квартире, по которой будто Мамай прошелся. Даже два Мамая: когда дело доходит до выбора нарядов и аксессуаров к ним, тетушка и Марфинька забывают о своей любви к аккуратности и заведенному порядку и делаются разрушительны, как Пересвет с Челубеем, объединившиеся против общего врага.

Я могла только посочувствовать подруге. Она до позднего вечера разгребала курганы тряпок и завалы коробок у шкафов и под антресолями.

Наверное, именно этим объяснялся ее недовольный вид.

– Вэлкам. – Ирка шире распахнула дверь и выше подняла брови, увидев за моей спиной остальных участников делегации.

Замыкающим шел Волька. По-прежнему молчаливый Костик изогнулся червячком на материнском плече, высматривая поразившего его кота за спиной Джули, идущей предпоследней.

– Хау а ю? – спросила я подругу, поскольку она первой заговорила по-английски.

Не иначе, это ей подготовка к встрече с лордом Бэкингемом навеяла.

– Ай эм файн. Бат мисс Зарецкая из нот файн, – ответила Ирка.

– Вай?

– Вай, вай, какие люди! – В прихожую выплыла сама мисс Зарецкая, и я сразу все поняла. – Людочка, Зиночка, а это, должно быть, младшенький Требушинский – Витенька?

– Вообще-то это Костик, – пролепетала Джуля. – А я…

– А ты сегодня Зиночка, – обернувшись к ней, ласково, но твердо сказала тетя Ида.

– И милый Барсик с вами! – Марфинька наклонилась погладить Вольку, но тот увернулся и порысил в кухню, к холодильнику.

– Итс нот Бэкхемс дэй, – будто извиняясь, развела руками Ирка.

– Это День Комсомола, – кивнула тетушка.

Так она на языке Эзопа деликатно называет те дни, когда у Марфиньки случается ее фирменное помрачение рассудка, при котором восьмидесятишестилетняя мадам Зарецкая превращается в шестнадцатилетнюю мадемуазель.

Меня комсомолка Зарецкая знать не знает и видеть не хочет, я в эти дни для нее пустое место. Это немного обидно, но вполне удобно: не надо притворяться кем-то другим. Ирку юная Марфинька называет Людочкой, Вольку – Барсиком, всех остальных – как угодно, не удостаивая раз и навсегда закрепленными именами, и только тетушка для нее неизменно остается самой собой. Причем шестнадцатилетняя Марфинька будто не замечает седин и морщин давней доброй подруги, искренне считая ее своей ровесницей-школьницей.

– Идочка, наконец-то, я так ждала тебя, мы же собирались в Таврический сад, ты не забыла? Ах, какие милые бусики, это гранаты? И прелестный жакетик! – Марфинька завертела тетушку, потащила по коридору, бросив Ирке через плечо: – Людочка, предложи пока Зиночке чаю, мы вас оставим на одну минуточку…

Скрипнула, открываясь, и хлопнула, закрываясь, дверь хозяйской спальни.

– Фух, – выдохнула Ирка, устало опускаясь на пуфик в прихожей. – Она так с самого утра егозит. Не представляете, как утомительно быть этой ее Людочкой.

– Мне и ее Зиночкой быть неохота, – призналась Джуля и крепче прижала к себе Костика, который спокойно воспринял перспективу переквалифицироваться в Витеньку, но запрыгал, пытаясь вновь увидеть удалившегося Вольку. – Можно я возьму шляпку с вуалью и мы сразу пойдем?

Костик, лишившись благотворного воздействия кота, уже гудел, как разогревающийся мотор, твердо обещая вскоре выдать приличные децибелы.

– Вуалетки здесь. – Ирка встала, открыла шкаф, потянулась и сняла с верхней полки большую картонную коробку с надписями «С Новым годом!», «Елочные украшения» и «Московский стекольный завод М.П.С.С.». – Какую возьмешь?

– С самой густой и темной сеткой. – Джуля быстро сориентировалась в представленном ассортименте, свободной от удержания младенца рукой схватила подходящую шляпку и ею же нам помахала: – Пока-пока! Костик, скажи тетям спасибо-до свиданья…

Костик добавил своей увертюре громкости.

– Мы побежали! – Джуля выскочила за порог, не дав нам услышать новую арию, спасибо ей за это большое.

– Планы меняются. – Вернулась тетя Ида, уже без милых бусиков и прелестного жакетика, явно отданных на откуп юной кокетке. – Девочки, я вынуждена просить вас об одолжении. Сходите, пожалуйста, на эту выставку вместо нас с Марфой!

– К Бэкингему? – Ирка сверкнула глазами.

– Да, чтоб ему пусто было… Явился, перебаламутил всех. – Тетушка, качая головой, прошла в гостиную. Оттуда позвала: – Вот пригласительный! Он как раз на две персоны.

– Откуда это? – Я подоспела первой, взяла белую с золотыми буквами картонку – приглашение на открытие выставки.

– Вчера в почтовом ящике нашлось. – Тетушка вздохнула. – Ах, напрасно мы убили целый день на подготовку… В таком состоянии Марфе на этом вернисаже делать нечего, она Жорика не вспомнит и не узнает.

– Зато ты вспомнишь. Сходи сама, не с Марфинькой, так с Иркой, – предложила я.

– Что ты, что ты! Как я могу сейчас оставить Марфу, она же дитя неразумное! Нет, нет. – Тетушка помотала головой. – Мы пообедаем и отправимся гулять в Таврический сад, потом зайдем в пышечную на Желябова, Марфе там всегда нравилось, может быть, сходим в кино, надо посмотреть, что сегодня дают в кинотеатре «Аврора»…

Она побрела в гостиную, на ходу доставая из сумочки-кроссбоди свой смартфон.

– Что за пышечная на Желябова? – заинтересовалась Ирка. – Мы там были?

Она очень любит разные вкусняшки.

– Сто раз, – кивнула я. – Это та, в которой вечно очереди: на Большой Конюшенной. Желябова – прежнее название улицы, тетя явно строит программу дня с учетом более или менее знакомых юной Марфиньке реалий Ленинграда.

– Грамотно, – одобрила Ирка и вернула на антресоли вуалетки.

– Интересно, что такое М.П.С.С.? – задумалась я, провожая взглядом коробку с надписями.

– Как КПСС, только на другую букву? – предположила подруга. – Еще какая-то партия Советского Союза? Не Коммунистическая, а… я не знаю… Модернистическая?

– Тогда уж Модернистская, но такой точно не было.

– Может, Марксистская? Или Мазохистская?

– Монархическая?

– Матриархальная?

Перебрасываясь словечками и хихикая, мы прошли в нашу спальню – Синюю, иначе Голышовую. Там на кровати, которая сегодня ночью пустовала, потому что обычно ее занимаю я, лежали аккуратно разложенные платья. Одно светло-желтое, с вышивкой черным гарусом и бисером, другое изумрудно-зеленое с перламутровыми блестками.

– Это нам? – Я восторженно ахнула и потянулась к желтому, поскольку оно было поменьше.

– Не помню, я его битый час утюжила, – ворчливо предупредила подруга. – Не знаю, как они в то время обходились без отпаривателей? Обычный утюг на этих финтифлюшках буксует и царапается.

– Но красотища же! – Я приложила к себе платье и повертелась у зеркала.

– Красотища редкая, – согласилась подруга. – И этот их вернисаж с Бэкингемом – как раз подходящий повод ее выгулять. Только надо придумать, что делать с волосами. Завить и распустить или, наоборот, уложить? Как тогда делали?

– Платья в стиле ар-деко, такие носили сто лет назад, конкретно эти – удачная стилизация. Думаю, Марфинька разжилась ими в театральной костюмерной, – предположила я. – Интересно, из какого они спектакля?

– Из «Тетки Чарли», – ответила мне тетушка, заглянув в дверь, которую мы оставили открытой. – По пьесе английского драматурга Брэндона Томаса.

– Смотри-ка, как хорошо подходит! И драматург английский, и выставка, и Бэкингем! – обрадовалась Ирка.

– А подходящие прически можете посмотреть здесь. – Тетушка подошла к книжному шкафу, пробежалась пальцами по глянцевым цветным корешкам иллюстрированных альбомов, вытащила один – под названием «Шик декаданса». Открыла, прочитала с листа: – Роскошный геометричный и пастельно-цветовой декаданс ар-деко был крайне современен на рубеже XX века… Держите, вдохновляйтесь. – Она вручила мне альбом. – А я пойду готовить обед.

– Помочь? – Я передала альбом Ирке.

– Не нужно. Будет лучше, если вы тут посидите тихо, не попадаясь Марфе на глаза и не будоража ее. Тет-а-тет со мной она поспокойнее, а на публике непременно начинает играть. – Тетушка виновато улыбнулась и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 5. Гаврош, Апрель и битва за осетра

Вернисаж был назначен на 19:00. Мы вышли из метро «Невский проспект» в половине седьмого и не остались незамеченными – еще бы, в таких-то платьях и с прическами!

Мои светлые волосы были накручены на охватывающую голову бисерную повязку с чайной розой на виске, а Ирка уложила свои рыжие кудри на одну сторону и украсила жемчужной заколкой с пером.

Перо было сине-зеленое, не иначе как из крыла птицы счастья. Уличный музыкант у метро моментально сориентировался и запел про охотников за удачей – птицей цвета ультрамарин. Ирка польщенно улыбнулась, поправила висящую на цепочке бисерную сумочку-мешочек и предложила:

– Пойдем без спешки, длинным путем, пусть народ полюбуется.

Я не планировала блистать на весь Невский, – мне казалось, будет достаточно, если мы украсим собой отдельно взятый вернисаж, – но сопротивляться Ирке, если она что-то решила, бессмысленно: у нас разные весовые категории, подруга почти вдвое тяжелее. Возражай, не возражай – все равно утащит туда, куда ей хочется.

Смиренно подчиняясь, я развернулась «на климате» – так называют вечно заполненный людьми пятачок у входа на станцию те, кто обретается там по роду занятий: побирушки, зазывалы, продавцы экскурсий, карманники – и услышала:

– Лена! Вот и ты!

Радостно улыбаясь, ко мне сквозь толпу пробилась дама лет пятидесяти. Вся в черном, богато декорированная недорогим серебром, она выглядела типичным представителем питерской богемы – на первый взгляд. После второго у внимательного наблюдателя возникали сомнения, и мне было интересно, посетят ли они Ирку.

Я остановилась, дожидаясь, пока дама приблизится, подруга тоже вынужденно застопорилась и развернулась.

– Добрый вечер, – оживленно сказала дама и, поняв, что я не одна, вежливо представилась: – Я Соня, можно Гаврош.

Ирка вопросительно посмотрела на меня. Я безмятежно улыбнулась.

– Я Ирина, можно Ирина, – прохладно сообщила моя подруга, разглядывая новую знакомую и заметно настораживаясь.

Я, признаться, люблю необычных людей – у них всегда есть интересные истории. С Соней, которая Гаврош, мы познакомились условно прекрасным майским вечером, когда Питер беспощадно полосовал внезапный дождь.

Ни дождя, ни знакомства ничто не предвещало. Планировались чинные посиделки на троих в приличном заведении у Пяти углов, где кормят вкусной и понятной едой, не предлагая посетителям никаких гастрономических извращений вроде чебуреков с квашеной капустой. Сидели мы там втроем: я, муж мой Коля и друг наш Саша, который выступил редактором моей новой детской книги про Пушкина. Та как раз вышла из печати и отправилась в продажу, и Саша (он очень известный и уважаемый художник-иллюстратор) авторитетно заявил: книжка получилась такая прекрасная, что простой констатации данного факта совершенно недостаточно, непременно нужно это достойно отметить.

Мы славно посидели, вкусно поели и совсем немного выпили: я и Саша – по бокалу пива, а Коля сто граммов водки (это важно для сюжета). И аккурат к концу торжественного ужина меня вдруг осенило, что мы трагически неправы, ибо оставили в стороне от празднования главного героя нашего проекта – самого Пушкина.

– А давайте мы прямо сейчас… – сказала я, и муж мой вздрогнул, ибо по опыту знает, какие интересные продолжения может иметь такое начало. – Купим шампанского и закатимся к Пушкину! Выпьем с ним за успех новой книжки!

Коля и Саша согласились, что это недурная идея, бывают хуже; мы определились с направлением и пошли в сторону ближайшего памятника нашему всему, а по дороге заскочили в магазин. Пока мы покупали шампанское (а Коля, который уже не мог понизить градус, – маленькую чекушку, это снова важно для сюжета), как раз и полил дождь.

Мы попытались продолжить движение к цели – солнце русской поэзии светило нам и сквозь ливень, но один зонт на троих – не то соотношение, которое позволяет победить питерский дождь с ветром без непоправимых потерь. Признав это, мы решили, что Пушкин всем нам очень близок духовно, во времени и пространстве он уже так далек, что не суть важно, на каком расстоянии от памятника мы станем соображать с ним на четверых. Три метра или триста – какая, собственно, разница?

Мы откупорили шампанское, укрывшись от дождя под козырьком наглухо забитой двери за углом от Невского проспекта.

Это все была предыстория, между прочим.

История началась, когда мы наполнили бумажные бокалы и содвинули их разом.

– Добрый вечер, прошу прощения, но вы не могли бы дать мне сто рублей? – Остановившись у нашего укрытия с временной функцией распивочной, вежливо спросила приятная дама. – Честно скажу, мне не хватает на традиционную вечернюю чекушку, а заработать я не успею, потому что уже десятый час и погода такая, что никто не хочет ехать на кораблике.

Мы в некотором обалдении уставились на прекрасную незнакомку. Одета дама была прилично и даже стильно, но легкое алкогольное амбрэ и едва уловимый флер общего жизненного неблагополучия намекали, что не все так просто.

– Меня зовут Соня, – представилась она. – Но можно Гаврош.

– Почему Гаврош? – отмерла я, тонким писательским нюхом почуяв интересную историю.

– Потому что я бомж, – без тени прискорбия ответила Соня. – Бездомная, как книжный мальчик Гаврош. Живу в парадной вон того дома. – Она махнула рукой в кольцах. – Вместе с главным тренером нашей любимой футбольной команды.

– Он тоже живет в парадной? – Теперь отмер Саша, идейный противник футбола, который он считает крайне не интеллектуальным занятием.

– Нет, он на третьем этаже, – пояснила Соня и напомнила, с чего началась беседа: – Так вы сможете помочь мне с моей проблемой?

И вот тут случилось прекрасное. Антон Павлович Чехов, тоже большой любитель интересных историй, разделил бы мой восторг: ружье, повешенное на стену до начала спектакля, в первом же акте эффектно салютовало! Коля сунул руку в карман, вытащил чекушку водки и галантно преподнес ее Соне с пожеланием хорошего вечера.

– Как? Как вы это сделали?! – Восхищенная дама забила в ладоши и уставилась на моего мужа как на фокусника, который вынул из плоской кепки упитанного кролика.

А дальше была настоящая феерия! Давно, давно я так не хохотала.

Обрадованная Соня с неподражаемым артистизмом в красках и лицах рассказала нам о событиях и персонажах своей жизненной истории – и сами они тут же начали подтягиваться к нам со всех сторон, добавляя словечко-другое. Получился настоящий спектакль. Право, жаль, что Пушкин был не с нами! Но я тут же решила, что непременно сделаю Соню героиней своего очередного романа. Она сказала, что не против, и даже пообещала при новой встрече рассказать еще много интересного.

И вот эта встреча состоялась, хотя и не в самый подходящий момент.

– Прекрасно выглядите, шик и блеск! – Соня одарила нас с Иркой одобрительным взглядом и комплиментом. – Особый вечер? Суаре, пати, тематическая туса?

– Вернисаж, – ответила я, сняв с плеча диссонирующую с шиком и блеском случайную пушинку.

– О! Люблю такое, там же будет фуршет. Жаль, что я не смогу составить вам компанию, – посетовала Соня, и Иркина хмурая физиономия несколько разгладилась.

Подруге явно хватало моей компании.

– Почему же? Ты вполне подходяще одета, – заспорила я, чтобы немного поддразнить Ирку.

Нечего ходить по нашему волшебному городу букой. Тут нужно всегда быть в готовности к самым разным чудесам.

– Ах нет, я же в трауре, ты видишь, сегодня у меня даже заколка в тему. – Соня повернула голову, демонстрируя красную пластмассовую гвоздику на затылке.

– Скончался кто-то близкий? – Я стерла с лица улыбку.

– Апрель. Ты помнишь, я про него рассказывала? Убит, поймал заточку под ребро, такая вот печальная планида. – Соня понурилась и тут же бодро гаркнула, встречая новую партию граждан, вывалившихся из метро: – Катаемся на кораблике! Прогулка по рекам и каналам Петербурга поднимет настроение каждому и скрасит самую серую и унылую жизнь! Подходим, не стесняемся!

Кто-то не постеснялся и сразу же подошел, интересуясь стоимостью духоподъемной прогулки. Ирка воспользовалась этим обстоятельством, чтобы оттащить меня от отвлекшейся Сони, уволокла за угол и только там уже поинтересовалась:

– Эта Соня – она вообще кто?

– Очень милая, веселая, смешная дама. Чистый, незамутненный тип интеллигентного и артистичного питерского бомжа. Она тебе не понравилась?

– Мне редко нравятся бомжи. – Подруга уклонилась от прямого ответа. – Не заводила бы ты таких странных друзей. Слышала же, кого-то там у нее убили.

– Апреля, – объяснила я и оглянулась, но Соню уже не увидела. – Это была анекдотическая история. Как-то Соня снимала угол в коммуналке, где уже имелась ровно дюжина жильцов. Чтобы не заучивать имена, она их с ходу назвала Двенадцать Месяцев, так и стала запоминать: это Январь, это Февраль, это Март… Но у Апреля, как оказалось, уже имелось другое прозвище: Красная Шапочка, потому что у него зимой и летом головной убор одним цветом… Твою дивизию!!!

Я встала как вкопанная и чуть не лишилась руки: Ирка, продолжая тянуть меня, ее едва не оторвала.

– Что случилось?! – Подруга встревоженно огляделась.

Она знает, что «твою дивизию» и «ежики сушеные» – самые страшные мои ругательства. Фамильные, их и тетя Ида употребляет.

– Да ежики сушеные! – Я круто развернулась в толпе. – Она сказала – Апрель убит заточкой под ребро! Ну, не бывает же таких совпадений, правда? – Я уставилась на подругу в тайной робкой надежде, что она мне аргументированно возразит.

Как же! Она даже не поняла, о чем я.

– А что еще не так с Апрелем? – Ирка наморщила лоб. – Ну, кроме того, что он уже насмерть убитый?

– Да уж, весну, считай, похоронили, – согласно пробурчал, ковыляя мимо нас, благообразный пожилой гражданин.

– Но есть еще надежда на лето, – ответила ему симпатичная возрастная гражданка.

– А вот вы помните, в тринадцатом году… – охотно включился в беседу разговорчивый дедуля, пристраиваясь к общительной бабуле параллельным курсом.

Было бы любопытно узнать, о тринадцатом годе какого века речь – дедуля выглядел ровесником библейского Мафусаила, – но другой вопрос занимал меня в тот момент намного больше.

Я ухватила подругу за сумочку и потянула под стену дома, чтобы не мешать прохожим – а они не мешали нам. Встав напротив, я пристально взглянула в ее глаза:

– Следи за мыслью: Апрель – Красная Шапочка – заточка под ребром – труп. Продолжишь логическую цепочку?

– Сестрорецкое болото! – быстро выпалила подруга, испуганно округлила глаза и закрыла ладонью рот.

Она что-то еще промычала, но я не разобрала слов.

Наверняка какое-то собственное фамильное ругательство.

– Вернемся и расспросим Соню об этом ее знакомом? – Я оглянулась.

– Он и наш знакомый, – не ответив по существу, напомнила Ирка.

– Я бы так не сказала. Мы, строго говоря, познакомились с ним уже после его смерти, да и то весьма поверхностно. Шапочно, – невесело сострила я.

Подруга безрадостно хмыкнула, тоже оглянулась, но разворачиваться не стала, наоборот, ускорилась:

– Давай не будем опаздывать к назначенному времени. Судя по приглашению, этот вернисаж – мероприятие солидное.

Она не ошиблась. Выставка оказалась не из тех, на которых за пластиковым стаканчиком вина из картонной коробки собираются друзья и соратники из околобогемных кругов.

Это стало ясно уже на входе в зал, где симметрично стояли два массивных, как огромные гранитные вазы, мужика в серых костюмах. Между ними, окончательно закрывая собой дверной проем, помещалась фигуристая девушка с улыбкой, какие бывают у пациентов слишком дорогих стоматологов. Зубы они демонстрируют превосходные, а радости при этом не излучают, поскольку мысленно подсчитывают понесенные ими непомерные затраты.

Мужики в костюмах смотрели в пространство перед собой и не шевелились, а девушка вежливо спрашивала пригласительные и в случае наличия таковых совершала фигуристым телом волнообразное движение, ненадолго открывающее доступ в помещение.

Мы с Иркой благополучно просочились в охраняемое пространство и отошли от двери в ближайший уголок с хорошим видом на весь зал.

– Вижу накрытые столы, – сообщила подруга, на секунду приложив ладонь козырьком к глазам. – Похоже, будет роскошный фуршет.

– А я вижу три съемочные группы. – Я опытным взглядом выцепила бывших коллег, кое-кому из них приветливо поулыбалась и помахала ручкой. – И фотокоров с десяток, не меньше. А интересных экспонатов, наоборот, не вижу. Но кого-то важного тут ждут. Не приехал ли, часом, с нашим Бэкингемом их принц Гарри?

– Нам их принцы не указ, у нас на нашего вицика госзаказ. – Рэп над ухом заставил меня оглянуться.

Петя Солнцев, основатель и гендиректор СМИ «Питерборщ», отсалютовал мне деревянной шпажкой, снял с нее зубами желтый сырный кубик, прожевал, проглотил и продолжил:

– Кормят хорошо, это сглаживает культурный шок.

– То есть выставка – лажа, а еда – очень даже? – ответно брякнула я, не успев прикусить язык.

Это моя вечная беда: я моментально попадаю под обаяние чужой выразительной речи, непроизвольно мимикрируя под нее. Оставьте меня на одесском Привозе, и через минуту я вольюсь в общий хор тамошних горластых тетушек с их «шо» и «таки» как родная. А у Пети Солнцева одновременно нервирующая и заразительная манера рифмовать свои фразочки, пересыпая их шутками-прибаутками. Его чуток послушаешь – и тоже начинаешь выдавать частушки, что далеко не всегда бывает уместно.

– А и здравствуйте, Петр! Мне показалось – или там на столе осетр? – Ирка тоже позаимствовала стиль Солнцева и, кажется, даже этого не заметила.

– Привезли и осетра, и икры полведра! – покивал ей Петя. – Но народу не дают, пока випы не придут.

– А кто? – спросила я максимально лаконично, чтобы не сбиться на хорей или ямб.

– Да все то же шапито! – Солнцев русской поэзии не затруднился зарифмовать и мой короткий вопрос. – Одна-две фигуры из Министерства культуры…

Тут, на наше счастье, Пете из толпы гостей кто-то помахал, и он оставил нас, коротко извинившись и веско пообещав:

– Встретимся у осетра.

– В четыре утра, – пробормотала Ирка и потрясла головой: – Б-р-р, невозможный человек! Кажется, я понимаю, как он получает финансирование на свои проекты. Не иначе, забегает в высокие кабинеты и давай там шпарить рэпом: «Откройте свой крантик и дайте нам грантик, под вашу задачку сделаем любую телепередачку!» – И чиновники дают ему деньги, чтобы он поскорее ушел.

– Ага, им же нужно блюсти стерильную чистоту своей бюрократической речи, – захихикала я. – Никак нельзя подцепить Петин вирус, иначе потом с трибун звучать будет: «По итогам прошедшего года благосостояние нашего народа увеличилось на двадцать четыре процента, за что следует благодарить в первую очередь президента…»

Ирка не выдержала и захохотала, тем самым привлекла к нам внимание. Головы и камеры, нацеленные на дверь, в которую еще не прошли ожидаемые випы, развернулись на звук жизнерадостного женского смеха, и к нам устремился еще один добрый знакомый.

– Иринушка! Еленушка! – Василий Кружкин двинулся через зал, раскинув руки и сверкая, как дискотечный шар.

Наш друг художник принарядился: сегодня на нем был поистине ослепительный пиджак из серебристой парчи. Не знаю, где Вася им разжился. Не иначе, в цирке: помнится, в детстве я видела подобное великолепие на тамошнем шпрехшталмейстере.

Под парчовым пиджаком застенчиво пряталась футболка с надписью, которая видна была лишь частично, и потому весьма интриговала. «ИТЕ НА» – читалось в просвете между бортами шпрехшталмейстерского лапсердака. Даже высшее филологическое образование не помогло мне с ходу придумать приличную фразу, в которую укладывался бы этот фрагмент. Лингвистическое чутье подсказывало, что футболка является не столько предметом одежды, сколько указателем направления движения туда, куда в нашем отечестве народная тропа не зарастет никогда. Уж слишком часто по ней посылают.

– Вася! – Ирка обрадовалась. – Ты-то здесь откуда?

– В самом деле, – поддакнула я, с интересом оглядывая нашего друга художника. – Вот уж кого странно видеть на мероприятии с министерскими!

– Министервские мне до лампочки, – подтвердил Василий, горделиво задирая бороду. – Мы, настоящие художники, на такие сборища ходим только с высшей целью – ради фуршета. Столы в том конце зала уже накрыты, и, уверяю как специалист, они не уступают лучшим голландским натюрмортам. А тут…