Czytaj książkę: «Горькие поля»
Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова
Иллюстрации Е. Путилиной
© Бодрова Е. Э., 2025
© Путилина Е. С., иллюстрации, 2025
© Рыбаков А., оформлении серии, 2011
© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2025
О КОНКУРСЕ
Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.
В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».
В 2023 году подведены итоги уже восьмого Конкурса.
Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.
Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.
С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К концу 2024 года в серии издано более 70 книг, в том числе повести и романы лауреатов восьмого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.
Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».
Горькие поля
Повесть
В повести «Горькие поля» использованы настоящие народные песни, былички и сказки, собранные уральским фольклористом Андреем Георгиевичем Серовым и другими фольклористами в деревнях и селах Челябинской области. Сказка «Про солдата и медведя» записана мной со слов Веры Ивановны Бодровой, моей бабушки, которая прожила в городе Магнитогорске почти всю свою жизнь. Ее же рассказы о детстве, проведенном в селе Нижнешадрино на берегу Енисея, включены в повесть «Малиновый плащ К. А. Грачёва».
С любовью и благодарностью – бабушкам и дедушкам и ушедшей вместе с ними эпохе.
Автор
В повести использован фольклорный материал из сборников: «За Уралушкой огонёчек горит…»: песни казачьих поселков Южного Урала ⁄ под ред. С. Г. Шулежковой. – М.: Магнитогорск, 2007.
Песни, обычаи и обряды станицы Магнитной: материалы по традиционной культуре, фольклору и этнографии ⁄ сост. А. Г. Серов. – Магнитогорск, 2003.
Глава первая
«Над Уралушкой огонечек горит»
Зимы тридцатых годов прошлого века выдались ледяными. Отопление молодого города было налажено плохо, поэтому во времена атеизма нашли такой выход: сожгли деревянные кресты казачьих могил. Степной ветер быстро сровнял с землей оставшиеся бугорки. Словно кладбища здесь и не было. А теперь давайте спустимся к реке Урал и…
– Ой, что это? Смотрите! – взвизгнула Даша Корякина.
Пётр Семёнович повернулся на голос, а затем проследил за направлением ее указующей вытянутой руки.
В нескольких метрах от него из травы торчало огромное нечто, и это нечто горело.
– Я призрак сожженного креста! – раздался громкий голос.
Пётр Семёнович подбежал к горящей конструкции ровно перед тем, как она рухнула. Он сорвал с себя пиджак, который надевал на работу вот уже двадцать лет, и принялся тушить им огненные всполохи. Пламя частично перекинулось на прошлогоднюю сухую траву. Она, словно седина, проглядывалась среди пучков молодой весенней зелени.
Ребята забубнили, точно березы на ветру. Кое-кто достал телефон, чтобы снять видео.
Пётр Семёнович, пока махал пиджаком, заметил: конструкция в форме буквы «Г» – не что иное, как кусок поломанной деревянной рамы для картины, вставленный между двумя булыжниками. Эдакий недокрест.
Когда огонь погас, а пиджак был безвозвратно испорчен, Пётр Семёнович поднял взгляд на учеников. Малинкин суматошно запихивал телефон в карман в попытке скрыть, что секунду назад снимал видео, Корякина беззаботно шепталась с Лазаревой, братья-близнецы Ивановы, как один, ошарашенно глядели на пепелище. Крутской сказал:
– История возвращается.
Пётр Семёнович собирался устроить разнос и выяснить, кто это сделал. Но вдруг нервно махнул рукой и произнес:
– Что у вас в головах, придурки?
Он подхватил пиджак с подпалинами и зашагал по насыпной дороге к остановке, плюнув на все: на экскурсию по бывшей станице Магнитной, на ребят, которых он должен был доставить до школы после экскурсии. Просто сел в первую попавшуюся маршрутку, даже не разобравшись, куда она едет. Всю дорогу наблюдал через запыленное окно проносящийся мимо пейзаж загроможденных магнитогорских улиц, остерегаясь смотреть на испорченный пиджак, который очень любил. Бедный пиджак – так долго и верно служил ему и так глупо погиб в одночасье!
«Придется новый покупать, а до зарплаты еще неделя… – грустно размышлял Пётр Семёнович. – Или можно надеть жилет, он вполне строгий, официальный. Эх, бедный пиджак!..»
Глава вторая
«Уж ты молодость моя, молодость, эй да ты когда прошла, прокатилася?»
– Кроме того, вы бросили детей одних! – воскликнула директор школы Лидия Леонидовна.
– Детей… Лбы пятнадцати лет отроду, – пробухтел Пётр Семёнович.
– Пётр Семёнович, вы хоть понимаете, насколько непедагогично поступили? И это ведь не первый случай сомнительного поведения с вашей стороны! Помню, как в прошлом месяце вы выкинули телефон ученика в урну, он мне жаловаться приходил. А тот случай с дневником, свернутым в трубочку?
Пётр Семёнович благоразумно промолчал. Все, что он позволил себе, – это скептически выгнутая бровь, которую Лидия Леонидовна, впрочем, не заметила. Она придвинула к себе смартфон и что-то сосредоточенно в нем искала.
– А это? Вы видели? Мне Кравцов показал, – проговорила она, все еще пытаясь разобраться со смартфоном.
Пётр Семёнович сидел на стуле перед директорским столом в темно-синем жилете. Жилет немного жал под мышками, и это доставляло некоторые неудобства.
– Это, кстати, телефон Кравцова, – сказала Лидия Леонидовна, будто в оправдание того, что у нее не получается с ним совладать.
Наконец послышался какой-то шум – гудение степного ветра, ударившего в динамик, когда Кравцов записывал свое видео. Директор повернула экран к Петру Семёновичу, чтобы он смог увидеть. И он увидел: как размахивает пиджаком в борьбе с огнем. И далее, через полминуты, после всей суеты с тушением пожара прозвучала его сердитая заключительная фраза.
– И как это понимать, Пётр Семёнович? Называть детей придурками? Да как у вас язык повернулся?! – взвилась Лидия Леонидовна. – Вы хоть представляете, что с нами их родители сделают, если увидят эту запись?
– А кто компенсирует мне потерю любимого пиджака? – буркнул Пётр Семёнович.
– Придется вам извиниться перед детьми. Да-да, и не смотрите на меня так.
– Извиниться? Мне? Перед ними? А то, что они поджог на месте казачьего кладбища устроили, – это ничего? Детская шалость? На минуточку, это осквернение мест захоронений. Статья!
– Какая статья, Пётр Семёнович? Ребята только начинают жить, перед ними простирается светлый путь. А вы – статья, статья. И кроме того, поджог был устроен не в месте захоронения, а на обочине насыпной дороги, ведущей к автомобильной стоянке. С поджогом мы разберемся, будьте уверены. Виновный обязательно понесет наказание.
– А кто виновный? Уже известно? – встрепенулся Пётр Семёнович. – Я выяснить не успел.
– Да, потому что бросили детей на произвол судьбы! Впрыгнули в маршрутку и позорно сбежали!
– Так кто устроил поджог? – нетерпеливо повторил вопрос Пётр Семёнович.
– А вы как думаете? Крутской видел, как Машин потихоньку отделился от группы. Крутской также упомянул, что у того в руках была зажигалка.
– Машин! Конечно, кто же еще! Нарушитель спокойствия, похититель классных журналов, исправлятель оценок.
– Машин сейчас придет сюда, будем вместе разбираться.
– Может, мне, пользуясь случаем, сразу и извиниться перед ним, как вы просили? Чтобы время не терять.
Лидия Леонидовна смерила коллегу долгим взглядом, затем покачала головой.
– Очень смешно, Пётр Семёнович! Перед Машиным можете не извиняться, он же виновник происшествия. Но другие-то дети чем не угодили?
– Может быть, тем, что, пока я тушил огонь, они стояли в стороне и снимали занимательное видео?
– Такое поколение. «Поколение зет» называется. Слышали о таком, Пётр Семёнович? «Зет» означает это… зумеры. Про них говорится в научных источниках, что они родились с телефоном в руках.
– Это поколение мармеладных мишек, а никаких не зумеров. Ничего своими желеобразными руками сделать не могут, кроме как в экран телефона тыкать. В общем, ни перед кем извиняться я не стану. Сами виноваты.
– Послушайте, Пётр Семёнович, вы уже очень давно у нас работаете, целых двадцать пять лет, – проговорила Лидия Леонидовна и поднялась с места, словно собираясь пройтись по кабинету. Но передумала и снова села. – Да и возраст, сами понимаете, почти преклонный.
Пётр Семёнович напрягся. При чем тут возраст? Еще и «почти преклонный». Он поерзал на стуле – пресловутый жилет был ему явно мал. А тут еще и разговоры о возрасте.
– К чему вы ведете, Лидия Леонидовна?
– Вы знаете, у моей старшей сестры огород. Помидорчики там разные, огурчики, кабачки. Любочка сейчас на пенсии и так рада, что появилось время ухаживать за грядками. А какие она делает потрясающие тушеные кабачки в чесночном соусе! Вы не представляете. Ну просто объедение, скажу я вам!
– К чему эти разговоры о помидорчиках и кабачках?
– Может, Пётр Семёнович, вам хотелось бы завести огород? Знаете, вся эта работа с землей завораживает.
– Завораживает?.. – не понял Пётр Семёнович.
– Будем честны: возраст у вас пенсионный. На пятки наступает новое, молодое поколение учителей, вот и нам пороги уже обивают, на будущий учебный год просятся. Молодые и красивые, только после института. Свежая кровь, так сказать. И они, спешу вас заверить, гораздо лучше понимают сегодняшних учеников, чем мы с вами, Пётр Семёнович. Вот я и подумала: вдруг вы подустали бороться с шалостями разгильдяев вроде Машина и хотите отдохнуть? Все-таки возраст…
– Что вы заладили, Лидия Леонидовна, – «возраст», «возраст»? Если вам хочется отдохнуть – отдыхайте. А я полон сил.
Лидия Леонидовна помрачнела от такого поворота разговора, набрала воздуха в легкие, чтобы ответить, но в дверь постучали. И сразу же заглянули.
– Можно?
– Заходи, Машин.
– О, а вот и поджигатель! – буркнул Пётр Семёнович.
– Сейчас мы во всем разберемся, кто есть кто, – вставила Лидия Леонидовна.
– Не поджигатель, а иллюзионист, – сказал Машин и сел на стул рядом с Петром Семёновичем. – И вообще, я поджег валявшийся там мусор. Практически помог убрать.
– Помог он! Пламя перекинулось на сухостой. Начался бы пожар, если бы я не потушил, – сказал Пётр Семёнович. И добавил скорбно: – Собственным пиджаком.
– Машин, – вмешалась Лидия Леонидовна, – за эту неуважительную выходку тебе придется весь июнь работать в школе.
– Что?! – Машин буквально подпрыгнул на стуле, тряхнув белокурой шевелюрой. – Я не могу, уезжаю в июне в…
– Значит, поездка отменяется, – отрезала Лидия Леонидовна. – Подойдешь завтра после уроков к завхозу, она выдаст тебе список дел. Приступишь первого числа.
– Еще чего! – себе под нос буркнул Машин.
– Поджог – дело нешуточное, даже если тебе кажется, что это невинная шалость. Если откажешься от отработки, Машин, то будем решать этот вопрос с родителями.
Машин помрачнел.
– Хорошо, как скажете, Лидия Леонидовна. Это всё, я могу идти?
– Можешь, Машин, можешь. А вы, Пётр Семёнович, подумайте над моим предложением.
– Еще чего! – буркнул себе под нос Пётр Семёнович. Он, как и Машин, поднялся со стула, намереваясь уйти.
– Что вы сказали? – не расслышала Лидия Леонидовна.
– Я сказал, что уже подумал над вашим предложением.
– Не спешите, поразмыслите дома, в спокойной обстановке.
– Поколение мармеладных мишек не вытурит меня из школы ни за какие коврижки.
Машин застыл в дверях и с интересом следил за разворачивающейся беседой.
– Вот как вы заговорили, Пётр Семёнович? – сузила глаза Лидия Леонидовна.
– Да, я вот как заговорил.
– Тогда знаете что?
– Что?
– Машин, выйди.
Машин сделал символический шаг через порог директорского кабинета, то есть формально вышел. А неформально остался стоять и наблюдать, что будет дальше.
– Тогда, Пётр Семёнович, тоже будете отрабатывать летом.
– Ой ли, Лидия Леонидовна?
– Либо – привет, пенсия! Выйди из кабинета полностью, Машин.
Машин сделал два шага от порога и остановился, продолжая все прекрасно видеть и слышать.
– Так вот, Пётр Семёнович, вы ведь в курсе, что наш краеведческий музей в этом учебном году вошел в десятку лучших по городу. К следующему году нужно крепко постараться и войти в пятерку. А для этого необходимо освежить наш фольклорный архив, так сказать. Вы когда-нибудь бывали в фольклорных экспедициях, Пётр Семёнович?
– Конечно, я ведь историк, но к чему вы?..
– Вот и славно! Этот опыт очень пригодится вам. Фольклорная экспедиция, длительность – всего неделя, не больше. Съездите, проветритесь, природой насладитесь.
– Проветрюсь?
– А заодно соберете песни и сказки – ну, что найдете – в Кизильском районе. На самом деле можно бы и в Верхнеуральский заехать, но его объездила вдоль и поперек шестидесятая школа, у них там с фольклором налажено. А у нас вот – нет. Такие грамотные сотрудники, как вы, Пётр Семёнович, – большая редкость. Ведь не всякий молодой историк, который только-только окончил институт, справится с такой ответственной миссией, как фольклорная экспедиция.
– Конечно, куда тут молодым! – сварливо согласился Пётр Семёнович.
– А у вас – опыт. Вы историю края знаете как свои пять пальцев. Вы большой молодец, Пётр Семёнович. Так что поезжайте. Школа на вас рассчитывает.
Лидия Леонидовна ободряюще улыбнулась.
– Можно, я тоже поеду с Петром Семёновичем? Вместо отработки. – Машин, стоя за порогом, всунул голову в кабинет. – Люблю экспедиции.
– Вот и молодежь интересуется, – довольно подметила Лидия Леонидовна. – Но увы. Тебя, Машин, ждет генеральная уборка в здании школы. Весь июнь.
– Но я хочу поехать! Петру Семёновичу нужен же помощник. Записывать эти… песни и пляски. Буду с тетрадью и шариковой ручкой везде за ним ходить.
Пётр Семёнович внутренне содрогнулся от такой перспективы.
– А родители тебя отпустят? – заинтересовалась Лидия Леонидовна.
– Отпустят! – легкомысленно махнул рукой Машин.
– Я не хочу с ним ехать, – вставил Пётр Семёнович.
– Принеси заявление от родителей в свободной форме, что они тебя отпускают, Машин.
– Я не поеду с ним.
– Хорошо, принесу. Завтра?
– Да, завтра. Вот видите, Пётр Семёнович, у вас помощник объявился. А ведь и правда, в фольклорные экспедиции в одиночку-то не ездят. Да и инициативу молодежи надо поддерживать!
– Вы что, Лидия Леонидовна, не слышите меня? Я с поджигателем не поеду.
– Могу идти, Лидия Леонидовна?
– Иди, Машин, иди. Завтра – заявление от родителей, не забудь!
– Не забуду!
Машин скрылся за дверью, а Пётр Семёнович поднял усталый взгляд на директора.
– Выше нос, Пётр Семёнович. Фольклорная экспедиция – лучшее решение в нашей с вами ситуации. Сами посудите: и школе поможете, и новые впечатления от путешествия получите. Давно ведь никуда не выбирались, правда? У нас, педагогов, один маршрут: дом – школа, школа – дом. Посмотрите на это со светлой стороны: не только принесете пользу школьному музею, так еще и Машина перевоспитаете. Он вот чуть пожар не устроил, а теперь вину искупит – поучаствует в сборе фольклорного достояния нашей малой родины! Ну здорово же!
– Просто невероятно.
Пётр Семёнович поднялся со стула, размял плечи, утомленные тесным жилетом.
– Как там было в фильме нашей с вами юности, Лидия Леонидовна?.. «Где бы добыть двадцать рублей до получки?»
– Вам именно двадцать рублей надо?
– Это цитата. Двадцать рублей – это по старому стилю, – сказал Пётр Семёнович и показал на свой жилет: – Да вот, свой лучший пиджак потерял в борьбе со стихией.
– О! – воскликнула Лидия Леонидовна, словно ей пришла на ум блестящая идея. – Я вам командировочные выпишу на фольклорную экспедицию.
– Было бы неплохо.
– Только они небольшие, сразу предупреждаю. Сто рублей в день. Прекрасно, правда? Свяжусь с бухгалтерией сегодня же.
Пётр Семёнович тяжело вздохнул.
– Просто супер.
Глава третья
«Я вспомню время-золото, когда знакомились с тобой»
Роман Машин не был осквернителем мест захоронений, но и иллюзионистом он тоже не был. Всего лишь Роман Машин, пытающийся впечатлить Вику Королёву. А что, Вика неплохо струхнула – он заметил, – когда раздался голос «призрака сгоревшего креста». Машин скрутил тетрадь по физике рупором и произнес эту сокрушительную фразу. Вика вздрогнула и приложила красивую ладошку ко рту. «Она даже пугается обаятельно», – подумал тогда Машин…
И вот теперь ему светит эта дурацкая экспедиция по деревням и селам с историком, самым скучным человеком на земле. Вместо заранее оговоренной поездки к Сашке, лучшему другу, который теперь живет в Екатеринбурге. Они не виделись целых полгода, только переписывались. Да ладно Сашка – друг и друг, подумаешь. Но Наташка… Сашина старшая сестра – первая любовь Ромы. А первая любовь, как известно, остается с человеком навсегда. Рома так долго ждал этой встречи – и теперь всё коту под хвост? Ну уж нет! Как у бывалого иллюзиониста, у Машина возник план: провернуть фокус с исчезновением. Он поедет с историком, но в какой-то момент просто сбежит, сядет на поезд и доберется до Екатеринбурга.
И маме даже необязательно знать о никому не нужной фольклорной экспедиции. Пусть думает, что сын едет к лучшему другу в гости, как и планировалось. Только вот на заявлении от родителей придется подделать подпись. Но и это не впервой. Можно, как и в прошлый раз в дневнике, изобразить отцовскую закорючку. Сверять все равно никто не будет, а сам отец очень далеко, чтобы подловить его. Он, конечно, приедет в июне, но Ромы-то здесь уже не будет. На то и расчет. Год не виделись, и еще бы столько же.
В школе не знают, что родители Ромы развелись. Он не рассказывал – незачем. Ведь это никого, кроме него и мамы, не касается… Так что в отсутствие отца подделать его подпись и получить разрешение на поездку – плевое дело. Осталась сущая мелочь – написать заявление от имени отца.
Рома сел за стол, взял лист бумаги и ручку.
Глава четвертая
«Как у красных у ворот есть направо поворот»
Первого июня солнце висело в центре неба, как желтый циферблат на голубеньких обоях. Пётр Семёнович отпер дверь старенькой бордовой «девятки», что была припаркована во дворе, и загрузил в багажник чемодан со всем необходимым для фольклорной экспедиции. Необходимое он взял только на себя – надеялся, что Машин увильнет от поездки, как он часто увиливал от выполнения домашнего задания по истории. Пётр Семёнович не без труда захлопнул багажник: замок барахлил, с первого раза не защелкивался.
Прежде чем усесться в водительское кресло, Пётр Семёнович поправил на плечах новый пиджак. Слегка большеват, зато хлопковый. И цвет серьезный, учительский – темно-синий. Пётр Семёнович коротко, но горько вздохнул о родном пиджаке. Да делать нечего – надо уметь без сожалений отпускать старое и с радостью и благодарностью принимать новое. Тем более что на оплату этого нового ушел весь аванс. Поэтому Пётр Семёнович отогнал ностальгические мысли о пиджаке-погорельце. Посмотрел на часы: без одной минуты одиннадцать. Еще чуть-чуть – и можно будет уехать одному, без Машина, если тот не соизволит прийти вовремя.
– Сяду в одиннадцать ноль одну, – проговорил себе под нос Пётр Семёнович. – Тронусь и тихонько поеду. А если Машин все же явится и будет размахивать своими длинными руками, привлекая мое внимание, сделаю вид, что не замечаю.
План ему понравился. Он снова глянул на часы. Можно!
Быстро забрался на переднее сиденье и тут же увидел через лобовое стекло Машина. Тот как раз выбирался из такси, чтобы проследовать к старой «девятке».
– Вот барин, на такси разъезжает.
Машин приветственно махнул рукой. Открыл дверь и сказал:
– Здравствуйте, Пётр Семёнович!
И втолкнул свою долговязую фигуру внутрь автомобиля. Взгромоздился на сиденье рядом с водительским, на колени поставил рюкзак. С третьей попытки захлопнул за собой дверь.
Пётр Семёнович неодобрительно глянул на ученика. Он предпочел бы, чтобы тот расположился на заднем сиденье, а не мешался под боком.
– Собирались уехать без меня?
– Ничуть.
– Я даже не опоздал! – похвалил себя Машин. – Какая у вас раритетная машина. Но она же поедет?
– Какое у тебя неожиданное рвение к народному творчеству! – недовольно заметил Пётр Семёнович.
– Люблю всякие песенки.
Любовь к песенкам была написана на лице Машина в последнюю очередь. Пётр Семёнович вздохнул и повернул ключ в замке зажигания.
– Ты вещи какие-нибудь взял? – поинтересовался Пётр Семёнович. – Нужные, например.
– Всё здесь. – Машин кивнул на рюкзак.
– Скейтборд и селфи-палка?
– Обижаете, Пётр Семёнович. Зубная паста и жестяная кружка. А также коробок спичек. На всякий случай.
– Да уж, без огонька никак, – подытожил Пётр Семёнович и нажал на педаль газа.
Какое-то время ехали молча. Когда проезжали Южный мост через реку Урал, Пётр Семёнович объявил:
– Бывшая станица Магнитная по правому борту. Основана в тысяча семьсот сорок третьем году как крепость пограничной линии Оренбуржья. Первый колышек вбил наместник Оренбургской губернии Иван Неплюев. К слову, им же был основан южноуральский город Троицк.
– То есть, чтобы основать город, можно просто вбить какой-то колышек? – лениво поинтересовался Машин. – Или это особый колышек? А колышек для палатки сойдет?
– Первая палатка – памятник той самой палатке, в которой жили первые строители города. Возведен девятого мая тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. На основании памятника высечены стихи первостроителя Магнитки, рабочего-поэта Бориса Ручьёва.
– «Да жгли у дверей золотые костры», – вставил Машин. – Постоянно вижу эту надпись, когда на трамвае в школу еду.
– Про костры ты все знаешь, – кивнул Пётр Семёнович.
– А куда мы сейчас?
– В Кизильский район, Машин, в Кизильский район. Один час двадцать четыре минуты в пути.
Рома шумно выдохнул.
– Не скучай, Машин, я тебе еще про станицу расскажу.
– Может, музыку включим? У вас тут вроде магнитола даже есть. – Рома поднял брови домиком, разглядывая древнее устройство с десятком маленьких кнопочек. – По блютусу она не подключается?
– Эх, Машин, Машин! Тебя бы да в поля, рожь колосистую косить в льняной рубахе… – мечтательно произнес Пётр Семёнович.
– Зачем так-то? – насупился Рома. – Ладно, ладно, я понял, не надо музыки. Послушаем журчание речки.
– Это не речка, это река. Яи́к называется.
– Как? – Рома усмехнулся. – Яик? Пётр Семёнович, ну вы меня тут не подловите – это ж Урал.
– Раньше река называлась Яик. Переименована в Урал по указу Екатерины Второй в тысяча семьсот семьдесят пятом году, после подавления крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачёва, в которой активно принимали участие башкиры и яицкие казаки.
Рома взглянул в окно. Река блестела в свете почти полуденного солнца.
– Вдоль Урала проходит разделительная линия Европа – Азия. Магнитогорск – один из нескольких городов, которые находятся одновременно и в Европе, и в Азии. Река Урал делит город пополам; с одной стороны расположены жилые районы, а с другой – металлургический комбинат.
– Очень интересно! – пробормотал Рома не очень-то заинтересованно. Он все глядел в окно на реку. – А что там за куски металла торчат из воды?
– Да, Машин, хорошо, что напомнил. Насчет кусков металла ничего не знаю, зато знаю, что после строительства плотины часть станицы Магнитной была затоплена. Некоторые дома перевезли в безопасное место, но средств на это хватило не у всех жителей. К тысяча девятьсот тридцать седьмому году большинство построек ушло под воду заводского пруда, в том числе станичный храм. Говорят, можно было видеть тусклый блеск куполов под водой, но это вряд ли правда.
– Можно ужастик снять, – впечатлился Рома. – Подводный храм. Из воды мертвецы выходят, ну знаете, как зомби, ободранные такие и мокрые.
Пётр Семёнович вздохнул.
– Займись, Машин. Огненную стихию освоил, переключись на воду.
Постепенно урбанистические пейзажи сменились природными. Безликие однотипные жилые здания и трубы металлургического комбината остались позади, взору открылись приглушенно-зеленые полынные, тысячелистниковые белые и васильково-синие поля.
Рома достал смартфон, чтобы снять красоту на видео. «Вике потом отправлю, она заценит», – решил Машин.
– К двадцатому веку в станице жило уже две с половиной тысячи человек. Работали магазины, школы, был даже свой театр. Но в тысяча девятьсот девятнадцатом началось раскулачивание. Коренные жители пострадали, население сильно сократилось, закрылись магазины, опустели некоторые дома. Поселение стали называть поселком Магнитным.
Рома нажал «стоп». Васильковые поля сменились невзрачными, поросшими блеклой полусухой травой.
– Что, Машин, неинтересно слушать историю, которая была когда-то давно и с кем-то другим?
– Да почему? – смутился Рома, как обычно смущается ученик перед требовательным учителем. – Дома́ опустели, магазины закрылись – я понял.
– А мальчик чуть младше тебя вел коня под уздцы по этим самым полям. Отец сказал: «Беги отсюда как можно скорее!» И мальчик ушел, забрав единственного, старенького уже, коня. И оставив отца наедине с незнакомыми людьми в военной форме, которые заявились в дом на рассвете.
Рома посмотрел на учителя.
– В детстве море по колено, каждый мальчик – рыцарь. Но сейчас этот самый мальчик идет, оглушенный чем-то большим и нестерпимым, но идет. Он еще не видит впереди деревню в несколько домов, в которой ему доведется прожить всю жизнь. Он еще не знает, что вернется в станицу Магнитную только в старости. Вернется, чтобы проведать дом детства. Вернется, чтобы не найти дом детства, а найти достаточно большой уже город – с новыми домами и новыми людьми в них. А пока…
Рома сглотнул, глядя на профиль учителя.
– А пока мальчик идет. И впереди – вольное, широкое, нескончаемое поле.
Рома оторвал взгляд от учителя и вновь посмотрел в окно. Поле, нескончаемое поле. Фантазия нарисовала перед внутренним взором Ромы картину: маленький мальчик пробирается через высокую траву, а следом за ним гнедой конь с седой гривой.
Рома прокашлялся и спросил:
– Это были вы? Тот мальчик – вы?
– Чем ты слушал, Машин? – обычным своим недовольным тоном спросил Пётр Семёнович. – Раскулачивание произошло в девятнадцатом году прошлого века, а мальчик был твоего возраста. Сколько мне, по-твоему, лет? Сто двадцать?
– Тогда о ком вы рассказали?
– Да просто выдумал, – махнул рукой Пётр Семёнович, не отрывая взгляда от дороги. – Но как история заиграла, а?
Глава пятая
«Раззалетная вольна пташечка, что сидишь одна?»
Село Кизильское, которое посетили в первую очередь, оказалось не таким, как представлял себе Рома. Он думал, село – это три-четыре дома. В крайнем случае шесть. Но Кизильское больше напоминало маленький город. Здесь были школы, Дом культуры, аптека, магазины, администрация – все, как в Магнитогорске, только компактнее.
Первым делом Пётр Семёнович остановил машину напротив здания администрации сельского поселения. Рома заходить внутрь отказался, остался ждать учителя снаружи. Прошелся по узкой улочке. Увидел симпатичную девушку. Улыбнулся в ответ на ее улыбку. Помахал, когда она обернулась и помахала ему. Проводил девушку взглядом. Приободрился: не такое уж глухое село. Решил, что сегодня сбегать в Екатеринбург не будет. Сбежит завтра. Тем более Машин еще не придумал, как это провернуть.
Брякнул короткий сигнал. Рома достал из кармана телефон.
«Ты, наверное, уже в поезде? Удачной дороги». Сообщение от мамы. Она сегодня на работе, поэтому не смогла проводить его до вокзала. И хорошо, что не смогла.
Рома быстро набрал ответное «Всё норм» и сунул телефон обратно в карман.
– Переночуем в школе.
Рома вздрогнул от неожиданности. Обернулся – к нему шагал Пётр Семёнович.
– А пообедаем в столовой. Здесь недалеко есть столовая, Машин. Ты рад?
– А как же фольклор? Я готов собирать песенки. – Рома ностальгически глянул в ту сторону, куда ушла симпатичная девушка. «Эх, надо было познакомиться и затусить!» – подумал он.
– Значит, тебя вычеркивать из списка обедающих?
– Нет-нет! – спохватился Рома.
– Песенки будем собирать вечером. Я договорился: нас примут в Доме культуры. Так что не унывай, Машин, не убегут от тебя песенки.
После обеда Пётр Семёнович заявил, что культурную программу никто не отменял и «обрадовал» Рому возможностью посетить местный краеведческий музей. Машин вздохнул и безропотно двинулся следом за учителем.
Роман Машин никогда не был в краеведческом музее. Оказалось, что в нем собрано все, что касается истории края: фотографии, костюмы коренных жителей, предметы быта, картины, географические карты и даже деревянный макет городища. Рома с интересом осмотрел пластилиновые фигурки людей, расставленные внутри хижин и избушек кукольного размера.
– Село Кизильское основано в тысяча семьсот сорок третьем году Иваном Неплюевым как военное поселение-крепость. Название происходит от реки Кизил, – раздался голос женщины-экскурсовода.
Рома поднял взгляд: рядом стояла небольшая группа школьников, увлеченно разглядывающих макет городища.
Рома поискал глазами Петра Семёновича – тот оказался возле витрины с казачьим костюмом – и пробрался к нему через экскурсионную группу.
– А Неплюеву палец в рот не клади, он везде крепости основывает. Получается, у него было много колышков?
– Вот это да, Машин!
– Что?
– Запомнил Неплюева! А как его звали, ну-ка?
– Иван.
– В каком году Неплюев основал станицу Магнитную и Кизильское село?
– В тысяча семьсот сорок третьем году, – недоверчиво проговорил Рома. – А что не так-то?
– Молодец, возьми на полке огурец!
– Получается, Неплюев расхаживал вдоль Урала и основывал города направо и налево?
– Получается так.
– А зачем ему?
– Может, хобби?
– Не хотите говорить – так и скажите.
– Ладно, не обижайся, Машин. Послушай экскурсовода, мой тебе совет.
И Машин послушал. И узнал, что в те времена Российская империя активно осваивала территории Оренбургской губернии, и крепости создавались, чтобы укрепить восточные границы и наладить торговлю с народами Средней Азии.
Больше Машин ничего не узнал, так как произошло чудо: звук приглушился, свет стал ярче, потолки выше, трава – зеленее, небо – голубее. Он увидел ее – ту самую девушку, которая улыбалась и махала ему рукой. Теперь она расставляла на полке буклеты. Рома подошел и взял один. Девушка снова улыбнулась ему. Вблизи она показалась Роме не просто симпатичной, а даже красивой. И заметно старше его. Но настоящей любви возраст не помеха, поэтому Рома протянул руку для пожатия и представился:
– Иван. Иван Неплюев.
Девушка рассмеялась. Какой прелестный мелодичный смех! Так смеются исключительно красавицы.
– Точнее, Роман Машин. У меня есть колышки. Если вы хотите, например, чтобы я основал для вас поселение – то я только за.
– Алина Павлова, – представилась улыбчивая девушка. – Мне двадцать восемь лет, и я работаю в школе, преподаю историю таким милым ребятам, как вы.
– Очень приятно, – помрачнел Рома. Возраст не помеха. Но еще один учитель истории? Историческое стерео? Увольте.
Он чуть так не сказал: «Увольте!» Но вовремя осекся. Во-первых, так говорили во времена Пушкина, а на дворе двадцать первый век. Во-вторых, девушка же обидится. А вдруг она – его судьба? Вдруг на местной вечеринке, какой-нибудь «Сельхоз Диско», они снова случайно столкнутся, им придется начать танцевать, сердце к сердцу, глаза в глаза, и тут они поймут, что жить друг без друга не могут?
Роман Машин горестно вздохнул. Нужно было признать, что жить без учителя истории он может. И очень даже хорошо.
– Тогда зачем вы на меня смотрели? И улыбались? Там, на дороге, – скорбно вопросил Рома.
– Зрение плохое, с учеником перепутала, – сказала Алина Павлова и улыбнулась. – Вася Копытин тоже высокий блондин.
– Вася Копытин, – понимающе кивнул Рома, словно был знаком с Васей Копытиным.
Пётр Семёнович махнул ему из другого конца выставочного зала и указал на дверь: дескать, уходим.
– Дадите телефон? – быстро проговорил Рома.
– Нет.
– Тогда я напишу вам письмо на адрес краеведческого музея. Через пару лет. Сообщу, как сложилась моя горькая судьба вдали от вас.
– Договорились, Роман Машин.
Он вышел из музея вместе с Петром Семёновичем. Вдохнул вольный степной воздух. Это была самая короткая и, надо признать, самая нелепая любовная история в жизни Романа Машина. А на душе словно лежал камень. Но так невразумительно лежал, словно это не камень, а воздушный шарик, наполненный гелием и норовящий унестись в небеса.
Роман поднял взгляд на розовые облака. В душе его пролилась смесь гречишного меда и полыни. «Юность – тяжелая и легкая пора», – подумал Рома. И откуда взялась эта мысль? Может, из какого-то фильма? Впереди сотни дорог, а позади – лишь одна…
– Машин, ты шевелиться планируешь? – одернул Пётр Семёнович. – Нам еще диктофон проверить надо перед записью. И так, по мелочи, собраться, причесаться. Садись в машину, Машин.
Флер размышлений о юности и дорогах как ветром сдуло.
Машин с третьей попытки захлопнул скрипучую дверь старенькой «девятки».
Глава шестая
«На горе, горе калинушка»
Они вошли в Дом культуры – двухэтажное кирпичное здание с осовремененным фасадом. Внутри их встретил улыбчивый мужчина преклонных лет, который представился Аркадием Ивановичем.
Пока Аркадий Иванович вел гостей в актовый зал, он восхищался, что к ним в село приехали настоящие фольклористы. Нахваливал местный вокальный ансамбль «Калинка» и их огромный репертуар.
– Присаживайтесь, пожалуйста. – Аркадий Иванович указал на обитые красной тканью сиденья в первом ряду. А сам взобрался на невысокую деревянную сцену и юркнул за портьеру.
Пётр Семёнович вытащил из кармана диктофон, направил на сцену и нажал кнопку.
– На кассеты пишет? – удивился Рома. – Еще есть такие?
– Ты, Машин, не умничай, а лучше видео сними на телефон. Хоть какая-то польза от тебя будет.
Рома достал из кармана смартфон.
Аркадий Иванович появился вновь, уже с баяном в руках.
– Дорогие гости, мы рады вас приветствовать в нашем любимом Доме культуры, который для нас, музыкантов, и правда как дом родной. Второй дом, можно сказать. А сейчас перед вами выступит вокальный ансамбль «Калинка»! – торжественно объявил Аркадий Иванович, сел на стул с краю сцены и заиграл.
Под звуки баянного вступления на сцену вереницей – в русских сарафанах, кокошниках и с платочками в руках – выплыли участницы ансамбля.
– Хорошо подготовились, молодцы! – шепнул Пётр Семёнович Роме. – Учись, Машин.
– Учусь, Пётр Семёнович, – безропотно согласился Рома, тоже шепотом. Хотя и не совсем понимал, чему должен учиться у женского вокального ансамбля.
В эту темную ночь разбудил меня стон —
Предо мною цыганка стояла, —
завели напев женщины в кокошниках. —
Попросила она, чтобы я ей помог:
У костра ее дочь умирала.
Я пошел вслед за ней. Хороша, но бледна
Молодая цыганка лежала.
Из-под шали цветной из груди молодой
Кровь горяча струей выбегала.
Я пошел, и она тихо стала шептать:
«Ох, зачем я его полюбила?
Я любила его всей душой, горячо,
Кузнеца молодого Романа»…
На этих словах Рома подумал, что, если бы Сашка был рядом, обязательно бы ткнул его локтем или бросил многозначительный взгляд, означающий: ну что, Машин, и в прошлом веке сердца успел поразбивать?
И к своему удивлению, Рома обнаружил, что именно такой взгляд бросил на него Пётр Семёнович. Рома отшатнулся, телефон дернулся в руках. Или ему показалось, что взгляд именно такой – ироничный, даже с издевкой? Машин сморгнул наваждение, быстро взял себя в руки, выровнял картинку на телефоне.
А ансамбль продолжал напивать трагичную историю:
«…Он ушел от меня, он ушел навсегда,
Он ушел в бессарабские степи.
Он ушел от меня, он ушел навсегда», —
Нож по ручку девчонка вонзила.
Тихо было кругом, мы сидели вдвоем.
На востоке заря догорала.
Только бедная мать, только бедная мать
Над безжизненным трупом рыдала.
Когда песня закончилась, Пётр Семёнович повернулся к Роме и сказал:
– Вот что, Машин…
– Да я-то при чем? Я тогда даже не жил!
– О чем ты, Машин? – не понял Пётр Семёнович, но сразу же махнул рукой и продолжил: – Жил ты тогда или нет, но я хотел попросить тебя: приблизь лица исполнителей, когда будут петь следующую песню. А то снимаешь издалека, мимики не видно.
Показалось, значит.
Роман приблизил лица.
За Уралушкой огонечек горит,
Огонечек горит мал-малёшенек —
Огонечек горит мал-малёшенек да.
Как у этыва-то костра злы киргизы сидят —
У того-то костра злы киргизы сидят.
Рускый плен они делят: да что кому,
ох да чего доставалося.
Что кому да чего доставалося.
Доставалася зятю тёщенка.
Доставалася зятю тёщенка да.
Как повез зять тёщу во большой-то аул.
Как повез зять тёщу во большой-то аул:
«Принимай-ка, жена, в дом работницу.
Принимай-ка, жена, в дом работницу да.
Ты заставь-ка ее три дела ох делати,
Как заставь-ка ее три дела ох делати да.
Перво дело делёть – да табун да пасти.
А второе дела – да куделю прясть да.
А как третье дела – а дитя охы да качать…»
Рома переводил камеру с одного лица на другое. Исполнительницы почти не двигались, лишь покачивались из стороны в сторону, и лица их оставались сосредоточенными. Рома снимал, а поверх того, что он видел на экране телефона, фантазия рисовала картины. Поле, ветер, колышущийся колосок. Киргиз ведет коня под уздцы, а в седле – женщина. Поселение, ветхие избушки, а рядом с одной из них – та же женщина укачивает чужого ребенка.
А качала дитя прибаюкавши да:
«Уж качу, ох и баю маё дититка,
А качу и баю мае дититка да.
Что по батюшке ты мне киргизеночек,
Что по батюшке киргизеночек,
А по матушке ты мне внучоночек.
Как у матушки твоей есть приметушка да:
Как на правой груди у ней родинка,
Как на правой груди у ней родинка да».
Как родная-то дочь про то услышала,
Как родная-то дочь то услышала да,
На колени-то к ней она бросалася:
«Ты прости-ка, прости, родная маменька да!
Над тобою-то я издевалася.
Ты возьми-ка, возьми коня самолучшева да,
Ты езжай-ка, езжай-ка в свою сторону».
Такого поворота сюжета Рома не ожидал. Он даже приоткрыл рот от удивления.
Песня закончилась, и Пётр Семёнович, заметив реакцию ученика, сказал:
– Да, Машин, вот такие вот бразильские сериалы происходили на земле Русской.
– Бразильские сериалы? – не понял Рома. – Я вообще-то не ожидал, что они окажутся родственниками. При чем тут Бразилия?
– Эх, Машин, Машин… Ну ты и деревня.
Дальше прозвучало еще несколько песен – получился целый маленький концерт.
Когда все закончилось, Пётр Семёнович поблагодарил ансамбль «Калинка» и баяниста Аркадия Ивановича. А тот сказал:
– А приходите к нам домой, чай пить! Моя мама – ей девяносто два года, – она всякие истории знает, порасскажет вам. Хотите?
Пётр Семёнович, конечно, хотел. Он глянул на ученика достаточно строго, чтобы тот осознал, что тоже хочет.
Глава седьмая
«Во зеленом во саду сидит пташка на кусту»
Рома думал, что сейчас они попадут в настоящую избушку Бабы-яги – с печью, полосатым паласом на полу, черной кочергой и совой, сидящей на жердочке под потолком. Но дом Аркадия Ивановича хоть и был в полном смысле домом – отдельным зданием с садом, с забором, – но совсем не походил на обитель Бабы-яги. Это было старое одноэтажное строение из белого кирпича с резными деревянными рамами на окнах, выкрашенными в зеленый цвет.
Мама Аркадия Ивановича, баба Дуся, внешне напоминала хрупкую бледную березку. Но в карих глазах блестел стойкий яркий огонек, как отражение лампы в крепком чае.
Гостей баба Дуся встретила радушно. Разлила травяной чай по кружкам, поставила на стол большое блюдо с различной выпечкой – баранками, крендельками, булочками, ватрушками – и начала историю:
– Киргизьё за Уралом жило в кошах. Кош – это жилье у них так называлось. Кош – как стог. Ставят прутья, обмазывают их, а внутри ковры.
Тетя Поля, папина сестра, рассказывала, что воровали русских женщин. Одна пошла на Урал в прорубь зимой полоскать белье, а Киргизии схватил ее и за Урал увез. А в Магнитной муж остался и дети, когда жену украли. Вот тот казак пошел искать жену к киргизам. Подобрался к кошу, сбоку залез. А Киргизии увидел, что казак схватил жену и хочет увезти, – драка у них началась. Муж ей кричит:
«Что ты не помогаешь побороть его?»
А она ему:
«А мне все равно. У меня здесь мальчик трех лет».
Рома держал в одной руке кренделек, позабытый во время рассказа бабы Дуси, а в другой руке – телефон, включенный на запись видео. И вновь в его воображении возник целый фильм: закатное солнце, а на его фоне черными фигурами – киргиз тащит упирающуюся женщину. Следующим кадром – молодой мужчина славянской внешности пробирается через бесконечные поля с невероятно высокой травой, с такой высокой, что приходится прорубать себе путь мечом, а на мече – гравировка «Любимому мужу». Третий кадр – драка киргиза и русского, мелькание рук, ног, лиц с остервенелым выражением. А на заднем плане, сначала незаметно, возникает женщина, держащая ребенка за руку. Постепенно все внимание переходит на нее. У женщины усталые голубые глаза и губы, забывшие улыбку. И тихий голос: «А мне все равно. У меня здесь мальчик трех лет».
«Вот бы такое снять! – мечтательно подумал Рома. – А не эту унылую документалку».
Баба Дуся знала много историй. Она все говорила, говорила, чай подливался в чашки, заканчивались крендельки и ватрушки… У Ромы садился аккумулятор на телефоне, а у Петра Семёновича закончилась одна сторона кассеты, он перевернул ее другой стороной.
– Отец с матерью в тысяча девятьсот двадцать восьмом году в Магнитной жили и дом сдавали одной семье, которая приехала на строительство завода. Жил у нас инженер Александр Васильевич Боровский с женой и приемной дочкой. Платил он один рубль в месяц и жил в доме, а отец и мать сами жили в малой избе, во флигеле.
Потом Боровского арестовали, говорят, за растрату. А перед тем, как его арестовали, было предзнаменование плохое – домовой стонал – это всегда к чему-то плохому, не к добру.
Вот как это было, мне мама рассказывала. В тот день прибегает к ним во флигель жена Боровского Надежда Константиновна и говорит моей матери:
«Мария Лексеевна, пойдем к нам. У нас стонет домовой».
Мать ей отвечает:
«Я не верю в домовых».
«Нет, Марья Лексеевна, есть домовой у вас. Он душил ночью меня сколько раз. Ночью кошка не кошка, прыгнет на меня и давит. Я ее сталкивала, она тяжелая».
Мама пошла к ней слушать, где стонет домовой. Заходят они в дом.
«Где?» – спрашивает мать.
«В передней комнате».
Там правда послушали, что кто-то стонет.
Вот после этого Александра Васильевича и арестовали вскоре.
Жена его сказала:
«Если его посадят, я замуж выйду. Ничего не знаю, у меня профессии никакой нет. Без мужа я пропаду».
Потом Боровского освободили.
Мать купила стулья у Боровских. Когда раскулачивали нас, то эти стулья отобрали.
А у нас мама и сама видела домового. Давил он на иё, в который год отцу умереть. Осенью он умер, отец-то. И вот он, отец-то, все больше на куторе был, а мать сказывала:
«Я сплю с ребятишками на кухне и слышу, что ползет кто-то. Как на меня навалится, чижолый такой. И вот я знаю, что надо его спросить:
„К худу или к добру?“
К добру-то редко бывает.
А он мне говорит:
„К худу, к худу!“
Так вот. Мать сказывала:
„Я испугалася, проснулася, вроде не спала“».
А осенью после этого отец умер.
Когда луна, как рисуют в мультиках, желтым и зубастым месяцем на фоне темно-синего неба заглянула в окно, баба Дуся рассказала последнюю сказку, которую в детстве ей мама рассказывала:
– Жили-были старик со старухой. У старика старуха умерла. Он остался один с дочкой. Он взял мачеху для дочки. А у мачехи своя дочь была. И стали они вместе жить. Стало у них две дочери. Одна дочь у того и одна дочь у того. Мачеха обижала Машеньку, падчерицу свою.
Однажды она велела старику:
«Увези ее в лес. Не хочу ее! Пусть она в лесу сгинет, пропадет».
Старик был смирный, запрёг лошадь и увез Машеньку в лес, дочь родную.
Машенька села на пень. Начался буран. Она говорит:
«Буран, буран, тебя Бог принес. Буран, буран, тебя Бог принес».
Дед Мороз принес ей тогда разных гостинцев на приданое, подарков и не заморозил ее.
Через несколько дней мачеха старика посылает:
«Иди, привези из лесу Машеньку. Хоть схороним ее».
Старик поехал за дочкой в лес. Приезжает и видит: дочь живая и там рядом у ей сундук золота стоит.
Старик посадил ее на сани и повез в поселок.
Подъезжает к дому, а собака Жучка услышала, что едет старик, выбежала и лает:
«Вау, вау, вау! Старик дочку везет! В золоте, в монисте, во всем серебристе!»
Подъехали к дому, выгрузили сундук, мачеха вышла и видит: уж она такая богатая, сколько у ней приданого в сундуке!
На следующий день мачеха велит старику:
«Старик! Вези мою дочь в лес. Ей тоже приданое нужно».
Старик собрался, запрёг лошадь, посадил мачехину дочку, свою падчерицу, и повез ее в лес. Привез, посадил на пень и уехал.
Сидит мачехина дочка, а тут буран начался. Она сидит и говорит:
«Буран, буран, тебя чёрт принес! Буран, буран, тебя чёрт принес!»
А буран все сильнее, все сильнее. Так она в лесу и замерзла.
Через день старуха велит старику:
«Старик, запрягай лошадь, да не одну лошадь, а пару лошадей, чтобы приданое все увезти из лесу!»
Старик запрёг и поехал в лес. Приезжает, а мачехина дочка замерзла, мертвая лежит в лесу. Он ее положил в сани и поехал обратно.
Подъезжает к дому, а собака Жучка выскочила навстречу и лает:
«Вау, вау, вау! Старик дочку везет. В мешке косточки гремят!»
Старуха услыхала, вышла и нахлестала собаку, и кричит собаке:
«Говори, что золото старик везет!»
Приехал старик. Подошла мачеха, посмотрела, а ее дочка – мертвая. Вот так ее наказал Бог за зло.
Часы отбили десять. Пётр Семёнович поблагодарил хозяев дома и засобирался – нехорошо задерживать людей допоздна. Рома торопливо запихнул последний кусочек ватрушки в рот и поднялся из-за стола.
Когда оказались на улице, Рома сказал:
– Последний рассказ – это ж фильм такой есть, там девчонка с красными кругами на щеках постоянно орехи лузгает, а другую отец в лес отвез, и она там Деда Мороза встретила? Да?
Darmowy fragment się skończył.
