Czytaj książkę: «Хроники Пятого Времени»

Name: Хроники Пятого Времени
Author: Эль Фокс

Czcionka:

Глава первая. Точка невозврата

Лаборатория на третьем этаже корпуса имени Клерка пахла горячей пылью, нагретым пластиком и той особенной, ни с чем не сравнимой горечью кофе, который варили в единственной на весь этаж машине, стоявшей в углу возле доски, сплошь исписанной формулами, поправками и чьим-то отчаянным «НЕТ!!!», обведённым трижды. Элеонора Вейл сидела на подоконнике, поджав под себя одну ногу и придерживая второй стопкой распечатки, которые она просматривала с тем сосредоточенным выражением, когда человек уже понимает, что ошибка где-то рядом, но ещё не может её нащупать — и потому злится не на себя, а на весь мир, включая этот подоконник, этот кофе и этот дурацкий прибор, собранный из деталей, половина которых была заказана через интернет у каких-то энтузиастов из Калифорнии. За окном моросил дождь, превращая оксфордские крыши в размытое пятно, и Нора, оторвав взгляд от бумаг, машинально проследила за струйкой, стекавшей по стеклу, подумав о том, что если её расчёты верны — а они должны быть верны, потому что она проверяла их четырежды, — то хрональная нестабильность в закрытом контуре возникает не от перегрузки, а от эмоционального всплеска оператора, что, в свою очередь, означало, что все эти годы она искала причину не там, где следовало, и от этой мысли у неё неприятно засосало под ложечкой.

— Ты снова не слушаешь, — раздалось от двери, и Нора, вздрогнув, обернулась, обнаружив на пороге Максимилиана Крамера, который стоял, прислонившись плечом к косяку, с чашкой в одной руке и планшетом в другой, и смотрел на неё с тем выражением снисходительного превосходства, которое она ненавидела больше всего на свете и которое, к её величайшему сожалению, шло ему до неприличия.

— Я слушаю, — отозвалась она, сползая с подоконника и прижимая к груди распечатки, точно щит, — просто не смотрю. Это разные вещи, Макс, и если ты ещё не заметил, я работаю.

— Я заметил, — он вошёл в лабораторию, поставил чашку на стол и принялся машинально поправлять очки, что всегда означало, что он собирается сказать что-то, что ей не понравится, — я заметил, что ты третий день сидишь над одной и той же страницей, и, если ты позволишь себе быть со мной откровенной, я скажу, что ты боишься не ошибки в расчётах, а того, что они окажутся верными.

Нора подняла на него глаза и медленно выдохнула, чувствуя, как раздражение, поднимавшееся где-то в груди, уступает место усталому признанию, потому что он был прав — и это бесило больше всего.

— Хорошо, — сказала она, опуская распечатки на стол и разглаживая верхний лист ладонью, — допустим, я боюсь. Допустим, я действительно думаю, что наш эксперимент сработает не так, как мы планировали, и что оператор — то есть я — окажется не наблюдателем, а частью системы. Что тогда? Ты предложишь мне остановиться, потому что «это опасно»? Или предложишь продолжить, потому что «наука требует жертв»?

Макс молчал несколько секунд, глядя на неё поверх очков, и в этой паузе было что-то такое, от чего у Норы пересохло во рту, потому что она вдруг отчётливо поняла: он уже думал об этом, и думал дольше, чем она.

— Я предложу тебе проверить всё ещё раз, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, почти буднично, но она уловила в нём ту натянутую струну, которая появлялась всякий раз, когда он пытался скрыть настоящее беспокойство под слоем профессионального скепсиса, — но не потому, что я боюсь за оборудование. А потому, что если ты права и эмоциональный всплеск действительно влияет на контур, то мы оба знаем, кто в этой комнате эмоциональнее всех.

Нора фыркнула, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, — жест, который она переняла у своей бабушки, женщины, воспитавшей её на Тринидаде и научившей её двум вещам: не доверять мужчинам, которые говорят комплименты слишком гладко, и не бояться задавать вопросы, на которые нет ответов.

— Ты сейчас пытаешься сказать, что я — главный фактор риска в собственном эксперименте? — уточнила она, приподняв бровь. — Потому что, если так, то это, пожалуй, самое честное, что ты говорил мне за последние полгода.

— Я пытаюсь сказать, — Макс подошёл ближе и опустился на край стола, оказавшись с ней почти на одном уровне, — что ты вкладываешь в работу слишком много себя. И это не комплимент, Нора. Это диагноз. Ты привязываешься к своим гипотезам так, будто они — живые люди, и когда они не срабатывают, ты воспринимаешь это как личное оскорбление. А теперь представь, что будет, если ты привяжешься к чему-то в прошлом. К кому-то. Ты ведь понимаешь, что я не просто так спрашиваю?

Она понимала. И именно поэтому молчала, глядя в окно, где дождь уже почти прекратился, оставив после себя серую дымку и запах мокрого камня, который проникал даже сквозь закрытые окна, смешиваясь с лабораторным запахом пыли и кофе.

— Я понимаю, — сказала она тихо, и в этой тишине её голос прозвучал неожиданно громко, — но я также понимаю, что если мы не попробуем, то никто не попробует. Ни через год, ни через десять. А моя прабабушка, между прочим, сожгла свои рукописи, потому что ей сказали, что наука — не женское дело. И я не собираюсь повторять её путь, только потому что какой-то немецкий физик с идеальной осанкой решил, что я слишком эмоциональна для собственного проекта.

Макс усмехнулся — коротко, уголком рта, — и поднялся, отодвигая стул с тихим скрежетом, который в пустой лаборатории прозвучал почти как аплодисмент.

— Тогда предлагаю компромисс, — сказал он, направляясь к доске и беря в руки маркер, — ты позволяешь мне перепроверить твои расчёты, а я позволяю тебе не извиняться за свою эмоциональность. Идёт?

Нора смотрела на его спину, на то, как он уверенно стирает чьё-то отчаянное «НЕТ!!!» и начинает выводить ряды цифр, и чувствовала, как внутри неё, где-то под рёбрами, что-то медленно, неохотно, но всё же оттаивает.

— Идёт, — сказала она и, поднявшись, подошла к доске, встала рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались, и взяла второй маркер. — Но если ты сотрёшь мою пометку на полях, я тебя укушу.

— Я учту, — отозвался он, не оборачиваясь, и в его голосе было столько сдержанного веселья, что Нора, против воли, улыбнулась.

Они работали молча почти час, и в этой тишине было что-то почти интимное — шорох маркеров по доске, шелест страниц, редкие реплики, которые они бросали друг другу, не глядя, точно теннисисты, обменивающиеся точными ударами, и когда Макс наконец отступил на шаг, любуясь результатом, Нора увидела, что он не просто перепроверил её выкладки — он нашёл ошибку, крошечную, в третьем уравнении, которую она сама не заметила, и от этого открытия у неё перехватило дыхание.

— Здесь, — сказал он, постукивая маркером по доске, — ты использовала коэффициент для открытой системы, а у нас закрытый контур. Если исправить, то эмоциональный всплеск не просто влияет на контур — он его формирует. Ты была права, Нора. Права с самого начала.

Она стояла, глядя на исправленное уравнение, и чувствовала, как внутри неё борются два чувства: острое, почти болезненное удовлетворение от того, что её теория подтвердилась, и тихая, неожиданная благодарность к человеку, который только что признал её правоту, не попытавшись присвоить открытие себе.

— Спасибо, — сказала она, и это слово прозвучало гораздо более хрипло, чем она рассчитывала.

Макс обернулся, и их взгляды встретились — всего на секунду, но в этой секунде было что-то такое, от чего у Норы пересохло в горле, и она поспешно отвела глаза, делая вид, что изучает доску.

— Не благодари, — отозвался он, и голос его звучал чуть более хрипло, чем обычно, — просто в следующий раз, когда решишь, что я пытаюсь тебя остановить, вспомни, что я на твоей стороне.

Она хотела ответить что-то колкое, что-то про то, что он слишком самоуверен, чтобы быть на чьей-то стороне, кроме своей, но не успела, потому что в этот момент прибор в углу лаборатории — тот самый, собранный из калифорнийских деталей, — тихо, почти нежно, загудел, и на его панели замигал зелёный огонёк, которого там не должно было быть.

Нора замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок, и медленно, очень медленно повернулась к прибору.

— Макс, — позвала она, и в её голосе не было ни капли того сарказма, который звучал всего минуту назад, — скажи мне, что ты не трогал настройки.

— Я не трогал настройки, — отозвался он, и по тому, как быстро он оказался рядом, по тому, как напряглись его плечи, она поняла, что он тоже видит: зелёный огонёк мигает не просто так. Он мигает в том самом ритме, который она сама задала в программе — ритме, который означал, что контур активен и что кто-то — или что-то — уже находится внутри него.

— Тогда у нас проблема, — сказала Нора, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, а воздух — слишком плотным, точно перед грозой, и в следующую секунду лаборатория исчезла, растворилась в ослепительно-белой вспышке, и она успела только почувствовать, как чья-то рука — горячая, сильная, отчаянно цепкая — схватила её за запястье, прежде чем мир вокруг неё рухнул и собрался заново, уже другим.

Глава вторая. Тринидад, 1912

Первое, что Нора почувствовала, придя в себя, — это запах. Не лабораторную пыль и не горечь кофе, а густой, тяжёлый, почти осязаемый аромат — сахарная патока, смешанная с пряностями, каких она не встречала ни в одном оксфордском магазине, и ещё что-то дымное, жаркое, идущее от земли, разогретой солнцем до состояния, когда она уже не просто нагрета, а дышит. Второе — это свет. Он был другим: не серым, процеженным сквозь дождь и стекло, а плотным, золотистым, бьющим прямо в глаза, так что Норе пришлось зажмуриться и поднять руку, защищаясь, точно от удара. Третье — тишина. Вернее, не тишина, а другая её форма: вместо гула приборов и шелеста распечаток — стрекот цикад, чьи-то голоса в отдалении, скрип, лязг, звон, и поверх всего этого — тягучая, ленивая мелодия, которую кто-то насвистывал совсем рядом.

— Не двигайся, — раздался голос Макса откуда-то слева, и Нора, повернув голову, обнаружила его сидящим на земле, вернее, на утоптанной площадке перед длинным деревянным строением с широкой верандой, увитой чем-то цветущим, и вид у него был такой, точно он только что попытался проглотить собственные очки и подавился.

— Где мы? — спросила она, хотя уже знала ответ. Знала по запаху, по свету, по этой невозможной, невыносимой жаре, которая обволакивала её, точно мокрая ткань, и по тому, как выглядела земля под ногами — красноватая, сухая, потрескавшаяся, — и по тому, как выглядели люди в отдалении: женщины в длинных платьях, мужчины в светлых рубашках, дети, бегущие босиком по траве, — и всё это было настолько чужим и настолько знакомым одновременно, что у Норы закружилась голова.

— Если верить моим часам, — Макс поднялся, отряхивая брюки, и она заметила, что его руки дрожат, — а я, знаешь ли, привык им верить, потому что они синхронизированы со спутником, — то мы в Тринидаде. И год... — он замолчал, глядя на циферблат с таким выражением, будто тот его лично оскорбил, — год тысяча девятьсот двенадцатый.

Нора медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё борются две противоположные реакции: профессиональное ликование от того, что теория подтвердилась самым радикальным образом, и животный, первобытный страх от того, что они действительно переместились, действительно оказались здесь, в прошлом, в котором их не должно быть.

— Значит, сработало, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим.

— Сработало? — Макс повернулся к ней, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела, — не злость, не сарказм, а настоящий, нескрываемый ужас. — Нора, мы не в лаборатории. Мы не в Оксфорде. Мы в тысяча девятьсот двенадцатом году, и у нас нет ни денег, ни документов, ни малейшего представления о том, как вернуться. Ты называешь это «сработало»?

— Я называю это «сработало», — отозвалась она, и голос её, к её собственному удивлению, звучал ровно, — потому что, если бы не сработало, мы бы сейчас стояли в лаборатории и спорили о коэффициентах. А мы стоим на красной земле под палящим солнцем, и это значит, что моя теория верна, и это значит, что мы можем вернуться. Просто... — она запнулась, обводя взглядом веранду, деревья, людей, — просто сначала нам нужно понять, куда именно нас занесло.

Макс открыл рот, собираясь что-то сказать, — и в этот момент дверь на веранде распахнулась, и оттуда вышла женщина.

Нора сразу поняла, кто это, — не по лицу, хотя лицо было знакомым, она видела его на фотографиях в бабушкином альбоме, пожелтевших, с обломанными углами, — а по осанке. По тому, как эта женщина держала спину — прямо, гордо, чуть откинув голову, точно бросая вызов всему миру, — и по тому, как она смотрела: внимательно, оценивающе, ни капли той слащавой приветливости, которой Нора ожидала от женщины, родившейся в девятнадцатом веке. На ней было простое светло-серое платье, волосы собраны в пучок, и в руках она держала стопку бумаг, исписанных мелким, аккуратным почерком.

— Вы, должно быть, те самые путешественники, о которых говорил мистер Харрингтон, — произнесла она, и голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой, — он сказал, что вы приедете издалека. Правда, он не упомянул, что вы будете выглядеть так, будто свалились с неба.

Нора открыла рот, чтобы ответить, но Макс опередил её, шагнув вперёд с той непринуждённостью, которая всегда её раздражала и которая сейчас, как ни странно, пришлась очень кстати.

— Прошу прощения за наш вид, — сказал он, и в его голосе появилась та мягкая, обволакивающая интонация, которой он пользовался на конференциях, когда нужно было очаровать спонсоров, — мы действительно прибыли издалека и, боюсь, несколько... не подготовились к местному климату. Меня зовут Максимилиан Крамер, а это моя коллега, Элеонора Вейл. Мы... исследователи.

Женщина перевела взгляд с него на Нору, и в этом взгляде было столько всего — любопытство, недоверие, и что-то ещё, какая-то тень, которую Нора не смогла расшифровать, — что она невольно поёжилась, хотя жара стояла невыносимая.

— Исследователи, — повторила женщина, и уголок её губ дрогнул, — в Тринидаде, в тысяча девятьсот двенадцатом году. Должно быть, вы изучаете сахарный тростник.

— Не совсем, — вмешалась Нора, чувствуя, что если она будет молчать ещё секунду, то просто взорвётся, — мы изучаем... время. И то, как оно устроено. И, если позволите, я хотела бы задать вам один вопрос, который может показаться странным. Ваше имя — Маргарет Вейл?

Женщина замерла. Всего на мгновение, но Нора увидела, как напряглись её пальцы на стопке бумаг, как дрогнули ресницы, как она чуть-чуть, почти незаметно, отступила назад.

— С кем я говорю? — спросила она, и голос её стал другим — жёстким, настороженным, точно она держала в руках что-то хрупкое и боялась, что это выскользнет.

— С вашей правнучкой, — ответила Нора, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в глубине дома плачет ребёнок, как скрипит качелями ветер, как гудят, перекликаясь, цикады. — Меня зовут Элеонора Вейл, я родилась в две тысячи первом году, и я приехала сюда, потому что вы — единственный человек, который может помочь мне понять, как вернуться домой.

Маргарет Вейл — её прабабушка, женщина, сжёгшая свои рукописи, женщина, которую она видела только на выцветших фотографиях, — медленно опустила стопку бумаг на перила веранды и, подойдя к краю, посмотрела на Нору сверху вниз с выражением, которое та не смогла бы описать, даже если бы у неё была тысяча лет на размышления.

— Значит, ты всё-таки пришла, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни удивления, ни страха, а только странная, усталая удовлетворённость, точно она ждала этого визита очень давно и уже перестала надеяться, что он случится. — Я думала, ты появишься раньше. Но, полагаю, время — штука неточная, даже для тех, кто умеет с ним обращаться.

— Вы знали? — только и смогла выговорить она. — Вы знали, что я приду?

Маргарет спустилась с веранды, и теперь они стояли лицом к лицу — две женщины, разделённые веком и связанные кровью, — и Нора впервые увидела, какие у неё глаза: тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами, точно такие же, как у самой Норы, и как у её бабушки, и как у матери, которую она почти не помнила.

— Я знала, что кто-то придёт, — ответила Маргарет, и в её голосе появилась та осторожность, с которой человек говорит о вещах, о которых ему запрещено говорить, — потому что за месяц до того, как я сожгла свои рукописи, ко мне явился человек. Он назвался историком, сказал, что прибыл из будущего, и предупредил, что если я не остановлюсь, то мои открытия приведут к катастрофе. Я не поверила ему. Я сожгла рукописи, потому что... — она запнулась, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, что Нора узнала сразу, потому что видела это в зеркале каждое утро, — потому что мне сказали, что это единственный способ защитить мою семью. Мою дочь. Твою бабушку. Но перед тем как уйти, он сказал мне одну вещь, которую я запомнила на всю жизнь. Он сказал: «Когда-нибудь твоя правнучка придёт и спросит тебя, почему ты это сделала. И тогда ты расскажешь ей правду».

Нора стояла, чувствуя, как солнце жжёт ей плечи, как ветер шевелит волосы, как где-то вдалеке кто-то играет на скрипке — и всё это было настолько нереальным и настолько настоящим одновременно, что она не выдержала и засмеялась — коротко, нервно, почти истерически.

— Значит, — сказала она, вытирая выступившие на глазах слёзы, — вы сожгли рукописи не потому, что вам сказали, что наука — не женское дело. А потому, что какой-то человек из будущего убедил вас, что ваши открытия опасны.

Маргарет кивнула, и в её глазах было столько боли, сколько Нора не видела ни у кого за всю свою жизнь.

— Я сожгла их, — сказала она, — потому что мне сказали, что это единственный способ спасти тебя. И я до сих пор не знаю, была ли это правда. Но теперь, глядя на тебя, — она протянула руку и коснулась щеки Норы — осторожно, точно та была сделана из стекла, — я думаю, что, может быть, всё было не напрасно.

Макс, всё это время стоявший чуть поодаль, тихо кашлянул, и Нора, обернувшись, увидела, что он смотрит не на них, а куда-то в сторону дороги, и лицо у него было таким, что она сразу поняла: что-то не так.

— Простите, что прерываю, — сказал он, и голос его звучал очень вежливо и очень напряжённо, — но, кажется, к нам едет всадник. И, судя по тому, как он торопится, он не просто так спешит.

Маргарет проследила за его взглядом, и выражение её лица изменилось — стало жёстким, собранным, точно она надела маску.

— Это мистер Харрингтон, — сказала она, и в её голосе появилась та же настороженность, что и в самом начале, — человек, который сказал, что вы приедете. И, если я не ошибаюсь, он не любит, когда его гости опаздывают.

Нора перевела взгляд с прабабушки на приближающегося всадника — мужчину в светлом костюме, сидевшего на лошади с той уверенностью, которая говорила о годах практики, — и почувствовала, как внутри неё что-то сжалось, какое-то предчувствие, смутное и тревожное, точно она забыла что-то важное, что-то, что вот-вот должно было всплыть на поверхность.

— Кто он? — спросила она, и Маргарет, помолчав, ответила:

— Тот самый человек, который сказал мне сжечь рукописи. Тот самый, который предупредил меня о тебе. И, если я хоть что-то понимаю в людях, — она посмотрела на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения, — он явился сюда не просто так. И, боюсь, нам всем стоит быть очень, очень осторожными.

Всадник приближался, и Нора, стоя под палящим тринидадским солнцем, с прабабушкой, которая знала о ней больше, чем она сама, и с мужчиной, который только что чуть не назвал её своей коллегой при посторонних, вдруг отчётливо поняла одну вещь: её теория была верна, но она не учла одного — того, что в прошлом уже кто-то был. И этот кто-то очень не хотел, чтобы она вернулась домой.

Глава третья. Мистер Харрингтон

Всадник осадил лошадь шагах в десяти от веранды, и Нора, глядя на то, как он спешивается — неторопливо, обстоятельно, с той выверенной экономностью движений, которая выдаёт человека, привыкшего повелевать, — вдруг отчётливо поняла, что ненавидит его ещё до того, как он открыл рот. Было в нём что-то такое, от чего у неё сводило челюсти: то ли слишком гладкое лицо, то ли слишком светлые глаза, то ли улыбка, которая появлялась и исчезала с точностью хорошо отрепетированного жеста, не оставляя следа ни на губах, ни в выражении. Он был высок, широкоплеч, одет в светло-серый костюм, который сидел на нём безупречно, и от него пахло дорогим табаком и одеколоном — запах, который в этой глуши, среди патоки и пряностей, звучал так же неуместно, как оперная ария на рынке.

— Мисс Вейл, — произнёс он, подходя и слегка наклоняя голову, точно священник, благословляющий паству, — мистер Крамер. Должен признаться, я ждал вас несколько раньше. Но, полагаю, перемещение во времени — наука неточная, и я готов простить небольшую задержку.

Он говорил с тем мягким, почти вкрадчивым добродушием, которое Нора ненавидела больше открытой агрессии, потому что за ним всегда пряталось что-то другое — что-то, что человек не хотел показывать, и от этого её внутреннее чутьё, отточенное годами академических баталий, кричало об опасности.

— Мы не назначали встречи, — отозвалась она, скрещивая руки на груди, и заметила, как дрогнула бровь Маргарет — то ли от неодобрения, то ли от скрытого удовлетворения, — так что прощать нам нечего. Но, раз уж вы здесь, может быть, объясните, с какой стати вы разгуливаете по тысяча девятьсот двенадцатому году и раздаёте советы моей прабабушке?

Макс, стоявший чуть позади, тихо, но очень отчётливо вздохнул — тот самый вздох, которым он всегда сопровождал её «дипломатические провалы», как он их называл, — но Нора не обернулась. Она смотрела на Харрингтона, и Харрингтон смотрел на неё, и в этой паузе, длившейся, наверное, всего секунду, было что-то похожее на шахматную партию, когда оба игрока уже видят следующие три хода, но ещё не решили, стоит ли их делать.

— Справедливый вопрос, — согласился он наконец, и улыбка его стала чуть шире, чуть теплее, и от этого — чуть более фальшивой. — Позвольте мне начать с того, что я — такой же путешественник, как и вы. Только, в отличие от вас, я оказался здесь не случайно. Я прибыл сюда, чтобы предотвратить катастрофу, которая, если ничего не сделать, уничтожит всё — и прошлое, и будущее, и то тонкое равновесие, на котором держится наша реальность. И, к сожалению, мисс Вейл, вы — её главный катализатор.

Нора почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось — тихо, почти беззвучно, точно лопнула натянутая струна, — но внешне она не дрогнула, только чуть приподняла подбородок, и Макс, заметив это, незаметно сделал шаг вперёд, оказываясь чуть ближе, чем требовали приличия.

— Это очень удобная позиция, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти холодно, — свалить всю ответственность на человека, который только что прибыл и ещё ничего не сделал. Может быть, вы объясните, что именно я катализирую и каким образом? Потому что, знаете ли, я учёный, и я предпочитаю факты, а не общие слова.

Харрингтон кивнул, точно ожидал этого, и, достав из кармана золотые часы, щёлкнул крышкой с той небрежной элегантностью, которая, по всей видимости, должна была произвести впечатление.

— Извольте, — сказал он, — я прибыл из две тысячи сорок первого года. В моём времени ваша теория хрональной нестабильности была доведена до практического применения — не вами, мисс Вейл, вы к тому моменту уже... — он сделал паузу, и в этой паузе было столько зловещей многозначительности, что Нора почувствовала, как у неё холодеют пальцы, — скажем так, вы отошли от дел. Но ваши последователи, вдохновлённые вашими работами, создали устройство, которое позволило не просто перемещаться во времени, а изменять его. И они изменили. Сначала по мелочи — предотвратили несколько войн, спасли несколько жизней. А потом кто-то решил, что можно спасти больше. И время начало трескаться. Буквально. По швам. В моём мире, мисс Вейл, не существует Оксфорда. Не существует Лондона. Не существует Англии. Есть только серая пустота, в которой иногда появляются люди — такие же, как вы, — которые пытаются исправить то, что уже нельзя исправить.

Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в доме женщина поёт колыбельную — тихо, протяжно, на языке, которого Нора не знала, но который почему-то показался ей знакомым, точно она слышала его в детстве, в бабушкином доме, где пахло пряностями и старыми книгами.

— И вы прибыли сюда, — медленно произнесла Нора, переваривая услышанное с той скоростью, на которую был способен её ум, — чтобы предотвратить это. Каким образом? Убить меня? Стереть мои работы? Убедить прабабушку сжечь рукописи, чтобы я никогда не занялась наукой?

Харрингтон покачал головой, и в его глазах появилось что-то похожее на сожаление — или на очень хорошо сыгранное сожаление, она не могла разобрать.

— Я прибыл, — сказал он, — чтобы предложить вам выбор. Вы можете вернуться домой, в свой Оксфорд, в свою лабораторию, и продолжить свои исследования — но с одним условием: вы никогда не должны доводить их до практического применения. Ни вы, ни ваши последователи. Вы можете знать, что время поддаётся изменению, но не можете это знание использовать. И тогда, — он развёл руками, точно фокусник, показывающий пустой цилиндр, — будущее останется целым. Ваше будущее. Моё будущее. Будущее всех.

— А если я откажусь? — спросила Нора, и голос её прозвучал очень тихо, но очень отчётливо.

— Тогда, — Харрингтон щёлкнул крышкой часов, и звук получился резким, точно выстрел, — я буду вынужден принять меры. И поверьте мне, мисс Вейл, эти меры не доставят мне удовольствия. Я не злодей, каким вы меня, вероятно, уже нарисовали в своём воображении. Я просто человек, который пытается спасти то, что ещё можно спасти. И, к сожалению, иногда для этого приходится жертвовать теми, кто этого не заслуживает.

Макс, всё это время молчавший, наконец сделал шаг вперёд и встал рядом с Норой — не перед ней, защищая, а именно рядом, плечом к плечу, — и в этом жесте было столько спокойной, непоказной решимости, что Нора почувствовала, как у неё перехватило горло.

— Позвольте мне кое-что уточнить, — сказал он, и голос его звучал вежливо, почти бесстрастно, но Нора знала его достаточно хорошо, чтобы услышать под этим слоем холодную, тщательно сдерживаемую ярость. — Вы утверждаете, что прибыли из будущего, которое разрушено работами мисс Вейл. Но вы также утверждаете, что прибыли, чтобы предотвратить это разрушение. Однако, насколько я понимаю, вы уже вмешались — вы убедили миссис Вейл сжечь её рукописи, вы ждали нашего прибытия, вы подготовили для нас... — он сделал паузу, подбирая слово, — сценарий. Разве это не означает, что вы уже изменили прошлое? И разве не логично предположить, что ваше вмешательство — а не наше — является настоящей причиной того, что должно случиться?

Харрингтон смотрел на него несколько секунд, и в его светлых глазах что-то мелькнуло — раздражение? уважение? — прежде чем он снова улыбнулся своей безупречной улыбкой.

— Вы очень проницательны, мистер Крамер, — сказал он, — и вы абсолютно правы. Я уже изменил прошлое. Но я сделал это, чтобы предотвратить большее зло. Это называется «меньшее из двух зол», и, полагаю, вы, как учёный, должны понимать эту концепцию.

— Я понимаю эту концепцию, — отозвался Макс, и голос его стал ещё тише, ещё вежливее, и от этого — ещё опаснее, — но я также понимаю, что «меньшее из двух зол» — это всегда выбор того, кто стоит у власти. И, простите мне мою прямоту, но я не вижу никаких доказательств того, что вы стоите у власти законно. Вы прибыли сюда, назвались именем, которого никто не проверял, рассказали историю, которую невозможно подтвердить, и требуете от нас отказа от всего, ради чего мы работали. Это не «меньшее из двух зол», мистер Харрингтон. Это шантаж.

Наступила тишина — такая густая, что её можно было резать ножом. Маргарет, стоявшая чуть поодаль, переводила взгляд с одного на другого, и лицо у неё было задумчивым, точно она взвешивала что-то, известное только ей одной. Харрингтон смотрел на Макса с тем выражением, с каким человек смотрит на неожиданно умного противника, — и в этом выражении было что-то, от чего у Норы по спине пробежал холодок.

— Что ж, — сказал он наконец, и голос его утратил часть своей вкрадчивости, став жёстче, суше, — я вижу, что мы не найдём общего языка сегодня. Это... прискорбно. Но я не собираюсь вас принуждать. Пока. — Он повернулся к Маргарет и отвесил ей лёгкий поклон, от которого у Норы свело скулы. — Миссис Вейл, благодарю вас за гостеприимство. Надеюсь, вы обдумаете моё предложение. И вы, мисс Вейл, — он снова посмотрел на Нору, и в его глазах было что-то, от чего ей захотелось отшатнуться, — тоже. У вас есть три дня. Через три дня я вернусь, и тогда мы поговорим... более предметно.

Он сел на лошадь с той же неторопливой элегантностью, с какой и слез, и уехал — не оборачиваясь, не торопясь, точно был абсолютно уверен в том, что его не станут преследовать. И только когда стук копыт стих в отдалении, Нора поняла, что всё это время стояла, сжав кулаки так, что ногти оставили на ладонях глубокие следы.

— Он лжёт, — сказала она, и голос её дрожал — не от страха, а от ярости, — я не знаю, в чём именно, но он лжёт. Может быть, не во всём, но в главном. Люди, которые говорят правду, не назначают трёхдневных сроков.

Маргарет подошла к ней, и в её движениях была та же собранность, что и раньше, но теперь к ней прибавилось что-то ещё — решимость, от которой у Норы внутри что-то отозвалось, точно она услышала эхо собственной крови.

— Я знаю, — сказала Маргарет тихо, — я знала это с самого начала. Но я сожгла рукописи не потому, что поверила ему. Я сожгла их потому, что он дал мне доказательство. — Она помолчала, глядя куда-то вдаль, поверх плеча Норы, точно видела что-то, чего не видела она. — Он показал мне газету из две тысячи сорок первого года. Заголовок: «Оксфорд уничтожен в результате эксперимента по изменению времени». И под заголовком — фотография. Женщина, очень похожая на тебя, стоящая в руинах. Я не знала, правда ли это. Я до сих пор не знаю. Но я не могла рисковать. Не могла рисковать тобой.

Нора смотрела на неё, и в горле у неё стоял комок, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть.

— А теперь? — спросила она. — Теперь вы верите ему?

Маргарет покачала головой — медленно, задумчиво.

— Теперь я верю тебе, — сказала она, — потому что ты стоишь здесь, живая, настоящая, и потому что ты смотришь на меня его глазами — глазами человека, который не боится задавать вопросы. И потому что, — она улыбнулась, и улыбка у неё была такая же, как у Норы, — если бы ты была опасна, ты бы не стала тратить время на разговоры. Ты бы уже что-нибудь сломала.

Нора невольно фыркнула — коротко, неожиданно даже для себя, — и в этот момент Макс, стоявший чуть поодаль, тихо кашлянул.

— Прошу прощения, что прерываю столь трогательную семейную сцену, — сказал он, и в голосе его снова звучал привычный сарказм, хотя Нора заметила, что руки у него всё ещё слегка дрожат, — но у нас, кажется, есть проблема посерьёзнее, чем мистер Харрингтон и его трёхдневный ультиматум. А именно: мы не знаем, как вернуться домой. Мы не знаем, где находится точка возврата. И, что самое неприятное, — он посмотрел на Нору с той прямотой, которая всегда означала, что он говорит серьёзно, — мы не знаем, действительно ли то, что он сказал, — ложь. Потому что, если он не лжёт, если будущее действительно разрушено нашими работами, то мы, возможно, не должны возвращаться. Мы, возможно, должны остаться здесь и сделать всё, чтобы этого не случилось.

Нора молчала, чувствуя, как внутри неё борются два противоположных желания: вернуться домой, в свою лабораторию, к своей жизни, к своим исследованиям — и остаться здесь, в этом чужом, жарком, пряном мире, чтобы разобраться, чтобы понять, чтобы найти правду, которую от неё скрывают. И где-то на периферии этого внутреннего спора билась ещё одна мысль, смутная и тревожная: если они останутся, то рано или поздно им придётся иметь дело с людьми. С другими людьми. С теми, кто живёт здесь, в этом времени, и кто, возможно, уже знает о них больше, чем они сами.

— Для начала, — сказала она наконец, и голос её звучал твёрдо, — нам нужно найти точку возврата. Если Харрингтон смог сюда попасть, значит, есть способ вернуться. И, судя по тому, что он не боится оставлять нас здесь на три дня, он уверен, что мы не найдём его сами. Значит, нам нужно найти кого-то, кто знает больше, чем мы. Кого-то, кто, возможно, уже сталкивался с такими, как мы.

Маргарет, всё это время слушавшая молча, вдруг подняла голову, и в её глазах вспыхнуло что-то — узнавание, догадка, — от чего у Норы внутри всё сжалось в предчувствии.

— Есть один человек, — сказала Маргарет медленно, точно взвешивая каждое слово, — ирландец. Историк. Он приезжал сюда год назад, изучал архивы, расспрашивал о старых семьях. Он был... странным. Говорил о вещах, которых не мог знать. И однажды, когда я спросила его, откуда он, он ответил: «Из места, где время течёт не так, как здесь». Я тогда не придала этому значения. Но теперь... — она посмотрела на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения, — теперь я думаю, что тебе стоит с ним поговорить. Его зовут Дэниэл ОКоннелл, и, если я не ошибаюсь, он остановился в Порт-оф-Спейне, в гостинице «Королевский герб».

Нора перевела взгляд с прабабушки на Макса, и Макс, встретив её взгляд, медленно кивнул — коротко, едва заметно, но в этом кивке было всё: согласие, поддержка и что-то ещё, что-то, от чего у неё внутри разлилось тепло, которого она не ожидала.

— Тогда, — сказала она, и в её голосе впервые за весь этот долгий, невозможный день прозвучала настоящая, ничем не подкреплённая уверенность, — завтра мы едем в Порт-оф-Спейн. И найдём мистера ОКоннелла. Потому что, если Харрингтон думает, что мы будем сидеть сложа руки и ждать его возвращения, он сильно, очень сильно ошибается.

Глава четвёртая. Порт-оф-Спейн

Дорога до Порт-оф-Спейна заняла почти весь день, и Нора, сидевшая в трясущемся экипаже рядом с Маргарет, которая настояла на том, чтобы поехать с ними, — «не потому, что я тебе не доверяю, а потому, что я знаю эти места лучше, чем ты когда-либо узнаешь», — успела тысячу раз пожалеть о том, что вообще согласилась на эту поездку. Солнце палило нещадно, пыль, поднимавшаяся из-под колёс, забивалась в нос и в горло, а дорога, петлявшая между плантациями сахарного тростника, казалась бесконечной, и всё это время Нора ловила себя на том, что думает о Максе — о том, как он сидит напротив, с закрытыми глазами и выражением человека, который пытается убедить себя, что всё происходящее — просто дурной сон, и о том, что она, кажется, впервые за много лет была рада чьему-то присутствию рядом, даже если это присутствие принадлежало человеку, который ещё вчера бесил её одним своим существованием.

Порт-оф-Спейн встретил их шумом, гамом и той особенной суетой портового города, где смешались сотни языков, сотни запахов и сотни оттенков кожи, и Нора, выбравшись из экипажа, на секунду замерла, оглушённая этим многоголосием, чувствуя, как под ногами качается земля — не от усталости, а от того, что она никак не могла привыкнуть к мысли, что всё это происходит на самом деле. Гостиница «Королевский герб» оказалась трёхэтажным зданием с облупившейся краской и вывеской, на которой лев, державший щит, выглядел так, будто его нарисовал человек, никогда не видевший львов, и Нора, толкнув тяжёлую дверь, сразу же оказалась в полумраке, пахнущем ромом, табаком и старой древесиной.

— Мистер ОКоннелл? — переспросил хозяин, полный мужчина с пышными усами, когда Нора объяснила, кого ищет, и в его глазах появилось что-то — настороженность? любопытство? — от чего она внутренне напряглась. — Да, он здесь. Второй этаж, комната семь. Но, предупреждаю, мисс, он человек... странный. Не то чтобы плохой, нет. Просто странный. Говорит такие вещи, что потом всю ночь думаешь, не послышалось ли.

Нора поблагодарила его и, поднимаясь по скрипучей лестнице, чувствовала, как внутри неё нарастает то самое напряжение, которое всегда предшествовало важным открытиям, — и когда она постучала в дверь комнаты семь, то сделала это громче, чем собиралась.

Дверь открылась почти сразу, и на пороге появился мужчина — высокий, с растрёпанными рыжеватыми волосами и глазами такого пронзительно-синего цвета, что Нора на секунду забыла, зачем пришла. На нём была рубашка с закатанными рукавами, жилет, висевший на одном плече, и выражение человека, которого только что оторвали от очень интересной книги, — и всё это вместе взятое подействовало на Нору так неожиданно, что она, всегда находившая нужные слова, сейчас просто стояла и молчала, чувствуя, как краска приливает к щекам.

— Вы, должно быть, мисс Вейл, — сказал он, и голос у него был низкий, с мягким ирландским выговором, который превращал самые обычные слова в музыку, — я ждал вас раньше. Но, полагаю, дорога из Оксфорда в Тринидад неблизкая.

Нора моргнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног во второй раз за этот день.

— Откуда вы знаете, что я из Оксфорда? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — И откуда вы знаете моё имя?

Он отступил в сторону, жестом приглашая её войти, и Нора, переступив порог, обнаружила, что комната завалена книгами и бумагами — старыми, пожелтевшими, исписанными мелким почерком, — а на столе, среди всего этого хаоса, лежала карта, исчёрканная красными линиями, которые она сразу узнала, потому что сама рисовала такие же в своей лаборатории.

— Меня зовут Дэниэл ОКоннелл, — сказал он, закрывая дверь, — и я знаю о вас больше, чем вы можете себе представить. Но, прежде чем я что-то объясню, позвольте мне задать вам один вопрос. — Он повернулся к ней, и в его синих глазах было что-то такое, от чего у Норы перехватило дыхание. — Когда вы переместились сюда, вы почувствовали привязку? Что-то, что тянуло вас к определённому месту, к определённому человеку? Что-то, что вы не могли объяснить, но что было сильнее вас?

Нора замерла. Она не рассказывала об этом никому — даже Максу, даже Маргарет, — потому что сама не до конца понимала, что это было, но теперь, глядя в эти синие глаза, она вдруг поняла, что не может лгать.

— Да, — сказала она тихо, — я почувствовала. Когда мы оказались здесь, я ощутила... — она запнулась, подбирая слово, — притяжение. Точно кто-то держал меня за нить и тянул в определённую сторону. Я думала, это часть перемещения. Но потом, когда мы ехали сюда, это чувство усилилось. И сейчас... — она обвела взглядом комнату, книги, карту, — сейчас оно сильнее, чем когда-либо.

Дэниэл кивнул, и в его глазах появилось выражение, которое она не смогла расшифровать, — облегчение? печаль? — прежде чем он отвернулся и подошёл к окну, глядя на улицу, где всё ещё кипела жизнь, не подозревающая о том, что в этой маленькой комнате только что рухнула ещё одна стена между прошлым и будущим.

— Я тоже это чувствую, — сказал он, не оборачиваясь, — с того момента, как вы появились в этом времени. Я почувствовал это, когда вы ещё были в Оксфорде, за много месяцев до вашего перемещения. Я знал, что вы придёте. Я ждал вас.

Нора почувствовала, как у неё пересохло во рту, и, опустившись на стул — единственный свободный, потому что остальные были завалены бумагами, — она сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Объясните, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, — объясните мне всё. Кто вы? Почему вы меня ждали? И почему, ради всего святого, я чувствую, что знаю вас, хотя вижу впервые в жизни?

Дэниэл обернулся, и в его улыбке было столько горечи, что у Норы внутри всё сжалось.

— Потому что вы действительно меня знаете, — сказал он тихо, — только не помните об этом. Мы встречались раньше, мисс Вейл. В другом времени, в другой жизни. И, боюсь, то, что произошло тогда, — это и есть причина, по которой вы сейчас здесь.

Глава пятая. То, что было забыто

Дэниэл опустился на край стола, сдвинув в сторону стопку бумаг, и несколько секунд молчал, глядя на свои руки, точно собираясь с духом перед тем, как произнести что-то, что уже давно не давало ему покоя. За окном кричали торговцы, где-то играла музыка, и весь этот шум большого портового города вдруг показался Норе далёким и нереальным, точно она смотрела на него сквозь толщу воды.

— Вы, вероятно, думаете, что я сумасшедший, — начал он наконец, и в его голосе не было ни тени улыбки, — или что я пытаюсь вас запутать. Но я не сумасшедший, мисс Вейл, и я не пытаюсь вас запутать. Я историк. Точнее, я был историком, пока не обнаружил, что история, которую я изучаю, — не совсем та, которая произошла на самом деле.

— Это я уже поняла, — отозвалась Нора, и голос её прозвучал суше, чем она хотела, — вы знаете обо мне то, чего не должны знать, вы ждали меня в Тринидаде в тысяча девятьсот двенадцатом году, и вы чувствуете то же притяжение, что и я. Я не прошу вас начинать с начала. Я прошу вас объяснить, что это значит.

Дэниэл поднял на неё глаза, и в них было что-то — уважение? благодарность? — от чего ей стало не по себе.

— Хорошо, — сказал он, — тогда я начну с главного. Вы слышали о хрональной нестабильности — это ваша теория, вы её разработали, и именно она привела вас сюда. Но то, что вы, вероятно, не знаете, — это то, что ваша теория была не первой. За сто лет до вас, в тысяча восемьсот двенадцатом году, женщина по имени Мэри Энн Уэстбрук, жившая в Дублине, написала трактат под названием «О природе времени и его отношении к человеческим эмоциям». Она утверждала — и, как выяснилось позже, была права, — что время не является линейной величиной, а представляет собой сеть, узлы которой привязаны к сильным эмоциональным всплескам. Она также утверждала, что человек, обладающий определённым типом нервной системы, может перемещаться между этими узлами, — он сделал паузу и посмотрел на Нору с той прямотой, которая уже начинала её пугать, — и, судя по тому, что вы сейчас здесь, вы — потомок Мэри Энн Уэстбрук. По женской линии. Через вашу прабабушку, Маргарет Вейл, которая, как вы, вероятно, уже знаете, тоже обладала этой способностью, но так и не решилась её использовать.

Нора почувствовала, как пол под ногами снова становится зыбким — в третий раз за этот день, — и ей пришлось схватиться за край стула, чтобы не встать и не начать ходить по комнате, потому что она знала за собой эту привычку: когда она нервничала, она не могла сидеть на месте.

— Значит, — медленно произнесла она, — вы хотите сказать, что моя способность — не случайная мутация, а наследственная черта, которая передавалась в моей семье из поколения в поколение? И что моя прабабушка знала об этом?

— Ваша прабабушка знала, — подтвердил Дэниэл, — но она также знала, что за людьми с такими способностями охотятся. Не Харрингтон — он появился позже, — а другие. Те, кто считал, что перемещение во времени — это не дар, а болезнь, которую нужно лечить. Ваша прабабушка сожгла свои рукописи не только потому, что Харрингтон убедил её в том, что они опасны, но и потому, что она пыталась защитить вас. Она знала, что если кто-то узнает о том, что в вашей семье есть эта черта, то рано или поздно он придёт за вами. И, как видите, — он развёл руками, — он пришёл.

Нора молчала, переваривая услышанное, и в этой тишине было что-то почти осязаемое — точно воздух в комнате стал плотнее, наполнившись именами, датами и связями, которые она только начинала распутывать.

— А вы? — спросила она наконец. — Какое отношение вы ко всему этому имеете? Вы сказали, что мы встречались раньше. Что это значит?

Дэниэл опустил глаза, и на его лице появилось выражение, которое она видела у людей, стоявших на краю важного признания, — смесь страха и решимости.

— Мэри Энн Уэстбрук, — сказал он тихо, — была моей прапрабабушкой. По отцовской линии. Я — потомок той самой женщины, которая написала первый трактат о хрональной нестабильности. И, как и вы, я унаследовал... — он запнулся, подбирая слово, — чувствительность. Я не могу перемещаться во времени, как вы. Но я могу чувствовать узлы. Те места, где время истончается и где возможны переходы. Я чувствовал вас за много месяцев до того, как вы появились здесь. Я знал, что вы придёте, потому что... — он поднял на неё глаза, и в них было столько всего, что у Норы перехватило дыхание, — потому что мы уже встречались. В другом времени. В другой жизни. И тогда всё закончилось... не так, как должно было.

Нора почувствовала, как у неё холодеют пальцы, и, прежде чем она успела задать следующий вопрос, дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился Макс — растрёпанный, запыхавшийся, с таким выражением лица, точно он только что пробежал несколько кварталов без остановки.

— Прошу прощения, что прерываю, — сказал он, и голос его звучал резко, почти грубо, но Нора, знавшая его достаточно хорошо, услышала под этим раздражением настоящую тревогу, — но у нас проблема. Я только что видел Харрингтона. Он в Порт-оф-Спейне. И, судя по тому, что он направляется к этой гостинице, он знает, где мы.

Дэниэл поднялся со стола так быстро, что бумаги, лежавшие на нём, разлетелись по полу, и Нора, вскочив следом, почувствовала, как притяжение, о котором она говорила, вдруг усилилось — резко, почти болезненно, — точно кто-то дёрнул за ту самую нить, о которой она пыталась забыть.

— У нас нет времени, — сказал Дэниэл, и голос его стал собранным, жёстким, без следа той мягкости, которая звучала в нём минуту назад, — если Харрингтон здесь, значит, он не собирается ждать три дня. Он собирается забрать вас сейчас. И, если он это сделает, — он посмотрел на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — вы никогда не вернётесь домой. Ни в Оксфорд, ни в своё время. Он запрёт вас в таком месте, где время течёт иначе, и вы будете жить там, пока не забудете, кто вы и откуда пришли.

Макс, стоявший в дверях, сделал шаг вперёд, и в его движениях была та самая решимость, которую Нора видела в нём в лаборатории, когда он брался за решение задачи, казавшейся неразрешимой.

— Тогда мы уходим, — сказал он, и голос его не допускал возражений, — сейчас. Через чёрный ход. У нас есть преимущество — мы знаем город хуже, чем он, но мы знаем, что он нас ищет. Значит, нам нужно место, где он не станет искать.

Дэниэл кивнул, и в его глазах вспыхнуло что-то — узнавание? уважение? — прежде чем он повернулся к Норе.

— У меня есть убежище, — сказал он, — за городом. Старый дом, который принадлежал моей семье. Там истончение времени настолько сильное, что Харрингтон не сможет вас там найти. Но, чтобы туда добраться, нам нужно пройти через рынок, а рынок в это время дня кишит людьми, которые могут его предупредить.

Нора перевела взгляд с Макса на Дэниэла, и в этот момент, стоя в маленькой комнате, заваленной книгами и картами, с двумя мужчинами, каждый из которых знал о ней что-то, чего она сама не знала, она вдруг отчётливо поняла одну вещь: она больше не может позволить себе быть просто учёным, наблюдателем, человеком, который изучает время со стороны. Теперь она была частью этого времени — и, чтобы выжить, ей придётся действовать.

— Тогда не будем терять времени, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно, — показывайте дорогу, мистер ОКоннелл. И, пожалуйста, — она посмотрела на него с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки, — по дороге расскажите мне всё остальное. Потому что, если мы собираемся скрываться от человека, который знает о нас больше, чем мы сами, я хочу знать, во что я вляпалась.

Дэниэл усмехнулся — коротко, уголком рта, — и в этой усмешке было что-то, от чего у Норы внутри что-то дрогнуло, прежде чем он открыл дверь и сделал шаг в коридор.

— Тогда идёмте, — сказал он, — и, поверьте мне, мисс Вейл, история, которую я собираюсь вам рассказать, вам не понравится. Но, по крайней мере, она объяснит, почему я так долго вас ждал.

Глава шестая. Рынок

Они вышли через чёрный ход — узкую дверь, за которой начинался переулок, такой тесный, что двое едва могли идти рядом, — и Нора, шагавшая между Максом и Дэниэлом, чувствовала, как притяжение, о котором говорил ирландец, тянет её вперёд, точно невидимая нить, привязанная к грудной клетке. Переулок вывел их на улицу, залитую солнцем и запруженную народом, и Нора, никогда не бывавшая на восточных базарах, но читавшая о них, вдруг поняла, что все описания были жалким лепетом по сравнению с тем, что открылось её глазам: лотки, на которых громоздились горы фруктов, каких она не видела ни в одном супермаркете, ткани всех цветов радуги, развевавшиеся на ветру, точно флаги несуществующих государств, специи, ссыпанные в мешки, от которых поднимался такой густой, тяжёлый аромат, что у неё закружилась голова, и люди, люди, люди — говорящие, кричащие, торгующиеся, смеющиеся, — и весь этот человеческий муравейник двигался, жил, дышал с той первобытной энергией, которая заставляла её чувствовать себя одновременно и потерянной, и удивительно живой.

— Держитесь ближе, — бросил Дэниэл через плечо, и Нора, шагнув вперёд, почти коснулась его руки, прежде чем поняла, что делает, — рынок — лучшее место, чтобы затеряться, но также лучшее место, чтобы тебя нашли. Если Харрингтон здесь, он наверняка уже расспрашивает торговцев.

— Тогда нам нужно двигаться быстро и не привлекать внимания, — отозвался Макс, и в его голосе звучала та самая собранность, которая всегда появлялась у него в критических ситуациях, — мисс Вейл, — он обернулся к Норе, и в его глазах было что-то, от чего у неё внутри всё сжалось, — вы не могли бы... — он запнулся, подбирая слова, — не могли бы вы выглядеть чуть менее заметной? Потому что, простите мне мою прямоту, но женщина в брюках, идущая по рынку Порт-оф-Спейна в тысяча девятьсот двенадцатом году, — это не совсем то, что можно назвать «не привлекать внимания».

Нора посмотрела на себя, потом на него, и в этот момент, несмотря на всю серьёзность ситуации, ей захотелось рассмеяться — потому что он был прав, совершенно прав, и потому что она, докторант Оксфорда, человек, который привык решать уравнения, а не убегать от злодеев, сейчас стояла посреди базара в брюках и рубашке, которые в этом времени считались бы верхом неприличия, и это было настолько абсурдно, что почти весело.

— Предложения? — спросила она, и Макс, оглядевшись, кивнул в сторону лотка, где торговали тканями.

— Вон там, — сказал он, — платок. Если накинуть его на голову и плечи, вы будете выглядеть как местная. Не идеально, но достаточно, чтобы не бросаться в глаза.

Дэниэл, всё это время шедший чуть впереди, обернулся и, оценив ситуацию, кивнул.

— Хорошая мысль, — сказал он, — только быстро. Я буду смотреть, не появится ли Харрингтон.

Нора подошла к лотку, и торговка, женщина с добрым лицом и быстрыми глазами, поняв, что нужно, молча протянула ей тёмно-синий платок, за который Макс, не торгуясь, отсчитал несколько монет из тех, что Маргарет дала им в дорогу. Нора накинула платок на голову, и ткань, лёгкая, прохладная, пахнущая чем-то травяным, легла ей на плечи, точно вторая кожа, — и в этот момент она вдруг почувствовала, как притяжение, о котором говорил Дэниэл, усилилось настолько, что ей пришлось схватиться за край лотка, чтобы не потерять равновесие.

— Что с вами? — спросил Макс, и в его голосе была такая неприкрытая тревога, что она, обычно не выносившая, когда кто-то проявлял о ней заботу, сейчас не нашла в себе сил раздражаться.

— Притяжение, — ответила она, выпрямляясь, — оно стало сильнее. Я не знаю почему. Может быть, из-за платка, может быть, из-за... — она подняла глаза и встретилась взглядом с Дэниэлом, который смотрел на неё с таким выражением, точно видел перед собой призрак, — из-за чего-то ещё.

Дэниэл открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел, потому что в этот момент толпа на рынке всколыхнулась, и Нора, обернувшись, увидела, как сквозь неё, расталкивая людей, движется человек в светло-сером костюме — тот самый, с безупречной осанкой и светлыми глазами, которые она уже ненавидела.

— Он здесь, — сказала она, и голос её прозвучал на удивление спокойно, — и он идёт прямо к нам.

Макс, не раздумывая, шагнул вперёд, заслоняя её собой, и в этом жесте было столько инстинктивной, нерассуждающей решимости, что у Норы внутри что-то оборвалось — тихо, почти беззвучно, — но Дэниэл, наоборот, отступил на шаг и, схватив её за руку, потянул в сторону, в узкую щель между двумя лотками.

— Сюда, — бросил он, и Нора, не успев даже подумать, последовала за ним, чувствуя, как его пальцы, горячие и сильные, сжимают её запястье, — есть проход. Через рынок, за рыбными рядами. Он выведет нас к набережной, а оттуда — к дороге, которая ведёт к старому дому.

Макс, заметив, что они исчезли, обернулся, и Нора успела увидеть его лицо — растерянное, злое, испуганное, — прежде чем толпа сомкнулась за ними, и он остался где-то там, позади, один против Харрингтона и его людей.

— Мы не можем его оставить, — сказала она, пытаясь высвободить руку, но Дэниэл только крепче сжал её пальцы, увлекая за собой через узкий проход, где пахло рыбой и мокрым камнем.

— Мы не оставляем его, — отозвался он, не оборачиваясь, — мы даём ему шанс. Он умный, ваш Крамер. Он поймёт, что мы ушли, и найдёт способ оторваться. А если мы останемся все втроём, то Харрингтон заберёт всех нас. И тогда, — он на секунду обернулся, и в его глазах было что-то, от чего у Норы перехватило дыхание, — тогда ты никогда не вернёшься домой. А я не могу этого допустить.

Они вынырнули из прохода на набережную, где ветер, солёный и свежий, ударил в лицо, и Нора, наконец, смогла перевести дух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а притяжение, то самое, о котором говорил Дэниэл, вдруг стало таким сильным, что она, пошатнувшись, оперлась о каменную стену.

— Почему? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло. — Почему вы не можете этого допустить? Что вам до того, вернусь я домой или нет?

Дэниэл смотрел на неё несколько секунд, и в его синих глазах было столько всего — боль, нежность, отчаяние, надежда, — что Нора почувствовала, как у неё внутри всё сжимается в тугой комок.

— Потому что, — сказал он тихо, и голос его дрогнул, — в прошлой жизни, той, которую вы не помните, я был тем, кто тебя не спас. Я допустил, чтобы тебя забрали. И я поклялся себе, что если когда-нибудь у меня будет второй шанс, я его не упущу. Даже если для этого мне придётся снова тебя потерять.

Глава седьмая. Старый дом

Старый дом стоял на холме, в стороне от дороги, и Нора, увидев его впервые, подумала, что он больше похож на призрак, чем на жилище: деревянные стены, потемневшие от времени и влаги, веранда, заросшая диким виноградом, окна, забитые досками, — и всё это вместе взятое производило впечатление места, которое очень давно никто не называл домом. Дэниэл, шедший впереди, толкнул калитку, и та, заскрипев, открылась, явив взгляду заросший двор, в центре которого росло старое манговое дерево, раскинувшее ветви так широко, что под ним можно было укрыться от самого палящего солнца.

— Не самое роскошное место, — сказал он, обернувшись, и в его голосе прозвучала та неуверенность, с которой люди показывают другим своё настоящее, — но здесь безопасно. Истончение времени в этом месте настолько сильное, что Харрингтон не сможет отследить вас, даже если будет стоять на пороге. Он просто... — Дэниэл запнулся, подбирая слово, — не увидит вас. Дом как будто существует в другом времени, и тот, кто не знает об этом, проходит мимо.

Нора, переступив порог, оказалась в большой комнате, служившей одновременно гостиной, столовой и библиотекой, — и последнее было очевидно, потому что стены от пола до потолка были заставлены полками, на которых теснились книги, старые и новые, в кожаных переплётах и в бумажных обложках, некоторые — с загнутыми уголками, некоторые — с закладками, и всё это вместе взятое пахло пылью, воском и чем-то ещё, неуловимым, что Нора не смогла бы назвать, но что показалось ей знакомым, точно она уже бывала здесь когда-то, очень давно, в детстве, которого не помнила.

— Вы здесь живёте? — спросила она, обводя взглядом комнату, и Дэниэл, закрывавший за ними дверь, отрицательно покачал головой.

— Я живу в Порт-оф-Спейне, в гостинице, — сказал он, — а здесь... здесь я прячу то, что не хочу, чтобы кто-то нашёл. Книги, бумаги, карты. Всё, что я собрал за годы, пытаясь понять, что произошло и как это исправить. — Он подошёл к одной из полок и, достав тонкую тетрадь в потёртой обложке, протянул её Норе. — Вот. Это дневник Мэри Энн Уэстбрук, моей прапрабабушки. Той самой, которая написала первый трактат о хрональной нестабильности. Я нашёл его в Дублине, в архиве, который собирались сжечь. Если вы хотите понять, что происходит, — начните с этого.

— Спасибо, — сказала она тихо, и Дэниэл, кивнув, отошёл к окну, выглянув во двор, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая листья мангового дерева в цвет старого золота.

— Я должен извиниться, — сказал он, не оборачиваясь, — за то, что я наговорил вам на набережной. Я не хотел... — он запнулся, и в его голосе прозвучала та неловкость, с которой люди признаются в том, что их ранило, — я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто я перекладываю на вас ответственность за то, что случилось в прошлой жизни. Вы не помните, и это, возможно, к лучшему. Но я помню. И я не могу сделать вид, что ничего не было.

Нора опустилась на стул — единственный в комнате, не считая кресла у камина, — и, положив тетрадь на колени, подняла на него глаза.

— Тогда расскажите, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти мягко, — расскажите мне, что произошло. В той жизни. Той, которую я не помню. Потому что, если мы собираемся скрываться от Харрингтона вместе, я хочу знать, что именно он пытается предотвратить. И что именно вы пытаетесь исправить.

Дэниэл обернулся, и в его глазах было столько всего — боль, которую он носил в себе, наверное, годы, и решимость, которая появляется у человека, готового наконец рассказать правду, — что Нора почувствовала, как у неё внутри всё сжимается в предчувствии чего-то важного.

— Это случилось в две тысячи двадцать третьем году, — начал он, и голос его стал тихим, почти ровным, как у человека, который рассказывает историю, слишком много раз прокрученную в голове, чтобы она могла звучать иначе, — вы были в Оксфорде, работали над теорией хрональной нестабильности, и вы были... — он запнулся, и на его лице появилась та тень, которую Нора уже видела раньше, — вы были моей женой. Мы познакомились в Дублине, на конференции, где вы представляли свою первую работу. Я был историком, изучал архивы, искал следы Мэри Энн Уэстбрук, и вы... вы были первой, кто поверил, что её трактат — не выдумка, а реальная теория, которую можно проверить. Мы поженились через год. А ещё через год, — он отвернулся, и Нора увидела, как напряглись его плечи, — вы исчезли. Вы проводили эксперимент, пытались доказать, что хрональная нестабильность поддаётся контролю, и что-то пошло не так. Вы переместились в прошлое, и я не смог вас вернуть. Я искал вас три года. А когда нашёл... — он замолчал, и в этой тишине было слышно, как где-то в глубине дома скрипнула половица, — когда нашёл, было уже поздно. Вы не помнили меня. Вы не помнили ничего. Вы были... — он снова запнулся, и голос его дрогнул, — вы были пустой оболочкой, мисс Вейл. Человеком, который умеет перемещаться во времени, но не помнит, кто он и зачем. И я поклялся себе, что если когда-нибудь смогу это исправить, то сделаю всё, чтобы этого не повторилось.

Нора сидела неподвижно, чувствуя, как слова Дэниэла оседают в ней, точно камни на дно, — тяжело, необратимо, — и в этот момент она вдруг отчётливо поняла, что всё, что она считала своей жизнью, своей историей, своим прошлым, — может быть, не более чем обломки чего-то большего, чего-то, что она потеряла, даже не успев осознать потерю.

— Значит, — сказала она медленно, — Харрингтон хочет предотвратить не мои работы. Он хочет предотвратить меня. Потому что он знает, что если я продолжу, то повторю то, что случилось в прошлой жизни. И вы... — она подняла на него глаза, и в них было столько всего, что Дэниэл, встретив её взгляд, невольно отступил на шаг, — вы хотите не просто спасти меня. Вы хотите вернуть то, что было. Ту жизнь. Ту жену. Того человека, которым я была.

Дэниэл молчал несколько секунд, и в этой паузе было что-то почти невыносимое — точно воздух в комнате стал слишком плотным, чтобы дышать.

— Я хочу, — сказал он наконец, и голос его звучал очень тихо, очень честно, — чтобы вы были живы. Чтобы вы были собой. Чтобы у вас был выбор — остаться здесь или вернуться домой, помнить или не помнить, любить или не любить. Я не прошу вас быть той женщиной, которой вы были. Я прошу вас быть той женщиной, которая вы. И если для этого мне придётся отпустить прошлое, — он посмотрел на неё с той прямотой, от которой у Норы перехватило дыхание, — я готов. Потому что потерять вас снова — живой, настоящей, помнящей или не помнящей — будет хуже, чем потерять воспоминание о том, что было.

Нора открыла рот, чтобы ответить, но не успела, потому что в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Макс — растрёпанный, тяжело дышащий, с рассечённой губой и таким выражением лица, точно он только что прошёл через ад и вернулся обратно.

— Прошу прощения, что прерываю, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но с привычной иронией, — но, кажется, я только что видел, как Харрингтон разговаривает с человеком, который показал ему карту этого холма. И, если я не ошибаюсь, — он перевёл взгляд с Норы на Дэниэла и обратно, и в его глазах вспыхнуло что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось, — у нас есть около часа, прежде чем он поймёт, что дом, который он ищет, стоит прямо перед ним.

Глава восьмая. Час перед бурей

Первое, что сделал Макс, войдя в дом, — это, не спрашивая разрешения, подошёл к окну, выглянул наружу и задёрнул тяжёлую штору, отчего комната погрузилась в полумрак, в котором лица собеседников казались бледнее, а тени — глубже, чем были на самом деле. Второе — обернулся к Норе и Дэниэлу с тем выражением, которое она слишком хорошо знала: смесь ярости, загнанной внутрь, и холодного расчёта, который всегда означал, что он уже просчитал три варианта развития событий и все три ему не нравятся.

— Итак, — сказал он, и голос его звучал на удивление ровно, если не считать того, как он выговаривал согласные, — у нас час. Может, меньше. Я не знаю, кто этот человек, который показывал Харрингтону карту, но он знал, куда идти, и шёл уверенно. Это значит, что либо он был здесь раньше, либо ему рассказали. И, судя по тому, как быстро Харрингтон нашёл нас на рынке, у него есть люди в городе, которые за определённую плату готовы рассказать всё, что знают. — Он перевёл взгляд на Дэниэла, и в этом взгляде было столько всего, что Нора невольно напряглась. — Вы сказали, что этот дом защищён. Истончение времени, привязка, всё это. Но если человек, который показал Харрингтону карту, знает, где дом, значит, защита не работает так, как вы думали. Или работает, но не против тех, кто уже знает, что искать.

Дэниэл, стоявший у камина, скрестив руки на груди, выдержал его взгляд без тени раздражения, и Нора, наблюдая за ними обоими, вдруг отчётливо поняла, что эти двое уже успели составить друг о друге мнение — и что мнения эти были не самыми лестными.

— Защита работает, — сказал он спокойно, — но только против тех, кто не знает, что ищет. Если человек знает, что дом существует, что он стоит на этом холме и что в нём живёт... — он сделал паузу, подбирая слово, — хранитель, то он может найти дорогу. Это не дыра в защите, мистер Крамер. Это её природа. Всё, что существует, можно найти, если знать, что искать. Вопрос в том, кто этот человек и откуда он знает.

— Вот это нам и предстоит выяснить, — отозвался Макс, отходя от окна и опускаясь на край стола, — но сначала — план. Потому что, если мы собираемся сидеть здесь и ждать, пока Харрингтон войдёт в дверь, я хотел бы знать, что мы будем делать, когда он войдёт.

Нора, всё это время молчавшая, поднялась со стула и, подойдя к камину, встала между ними — не потому, что хотела их примирить, а потому, что устала слушать, как они разговаривают друг с другом так, точно её здесь нет.

— Прекратите, — сказала она, и голос её прозвучал резче, чем она рассчитывала, — оба. Я понимаю, что вы друг другу не нравитесь, и, честно говоря, мне это безразлично. Но прямо сейчас мы все в одной комнате, и через час, возможно, сюда войдёт человек, который хочет меня забрать. Поэтому давайте договоримся: вы оба можете сколько угодно не доверять друг другу после того, как мы выберемся отсюда. А пока — работаем вместе. Или, — она обвела их взглядом, и в её глазах было что-то, от чего оба невольно отвели глаза, — я выйду за дверь и найду Харрингтона сама. Потому что, по крайней мере, с ним мне всё ясно: он хочет меня остановить, и он не притворяется, что хочет чего-то другого.

Наступила тишина — густая, неловкая, — и Нора, пользуясь этим, продолжила, уже спокойнее:

— У нас есть дом, который защищён, но не полностью. У нас есть Харрингтон, который знает, где мы, и, вероятно, уже идёт сюда. У нас есть человек, который показал ему карту, и мы не знаем, кто он. И у нас есть я, — она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — которая может перемещаться во времени, но пока не знает, как это делать по своей воле. Значит, первое, что нужно сделать, — это понять, как работает моя способность. Если я смогу уйти отсюда в нужный момент, то мы все сможем уйти. А если не смогу, — она пожала плечами, — то, по крайней мере, у нас будет план Б. Или В. Или сколько там понадобится.

Макс смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно он сдавал позицию, которую собирался защищать до конца, — прежде чем он кивнул и сказал:

— Хорошо. Тогда давайте начнём с того, что мы знаем. Вы сказали, — он повернулся к Дэниэлу, — что притяжение, которое вы чувствуете, привязано к мисс Вейл. Что это значит на практике? Как оно работает? И почему вы чувствуете его, а я — нет?

Дэниэл, явно не ожидавший, что Макс заговорит с ним так — без вызова, но и без подобострастия, — на секунду замялся, прежде чем ответить:

— Потому что я — потомок Мэри Энн Уэстбрук, — сказал он, — а вы — нет. Это не значит, что вы хуже или лучше. Это значит, что у нас разные... — он запнулся, подбирая слово, — настройки. Я могу чувствовать узлы времени, но не могу перемещаться. Мисс Вейл может перемещаться, но не может чувствовать узлы, пока не окажется в них. А вы, мистер Крамер, — он посмотрел на него с той прямотой, которая уже начинала становиться его привычкой, — вы, если я не ошибаюсь, можете делать и то, и другое, но в очень ограниченном масштабе. Ваша способность не врождённая — она приобретённая. И я подозреваю, что она связана с тем экспериментом, который вы проводили вместе с мисс Вейл в лаборатории.

Макс замер, и Нора увидела, как напряглись его плечи, — точно он только что услышал то, о чём сам догадывался, но боялся произнести вслух.

— Откуда вы знаете? — спросил он, и голос его прозвучал очень тихо.

— Потому что я изучал ваши работы, — ответил Дэниэл, — ваши и мисс Вейл. Я знал, что вы придёте, задолго до того, как вы появились. И я знал, что ваш эксперимент — это не просто исследование. Это попытка создать искусственную привязку. Способ перемещаться во времени, не имея врождённой способности. — Он помолчал, глядя на Макса с выражением, которое Нора не смогла расшифровать. — Вы ведь поэтому оказались здесь вместе с ней, верно? Не потому, что она вас притянула. А потому, что вы сами притянулись. Ваш эксперимент сработал, мистер Крамер. Только не так, как вы планировали.

Макс молчал, и Нора, глядя на него, вдруг поняла, что видит его впервые — не коллегу, не соперника, не человека, который всегда знает, что сказать, а мужчину, который только что узнал о себе то, чего не знал, и пытается с этим справиться.

— Значит, — сказала она, и голос её прозвучал очень тихо, — мы оба оказались здесь не случайно. Я — потому что унаследовала способность. Он — потому что создал её искусственно. А вы, — она повернулась к Дэниэлу, — потому что ждали нас обоих. И Харрингтон... — она запнулась, и в её глазах вспыхнуло что-то, от чего оба мужчины невольно подались вперёд, — Харрингтон знает об этом. Он знает, что мы оба здесь. И он знает, что мы оба — часть чего-то большего. Вот почему он не просто хочет меня остановить. Он хочет остановить нас всех.

— Именно, — сказал он, — и, боюсь, это значит, что у нас меньше часа. Потому что, если Харрингтон знает, что вы оба здесь, он не будет ждать. Он придёт с людьми. И он не станет разговаривать.

Глава девятая. Харрингтон у порога

Дом, который Дэниэл называл своим убежищем, оказался не просто старым строением на холме — он оказался лабиринтом. Пока Макс заколачивал окна на первом этаже, Нора, отправившаяся искать воду, обнаружила за кухней узкий коридор, который вёл в комнату без окон, а из неё — ещё один коридор, упиравшийся в дверь, за которой оказалась лестница, ведущая вниз, в подвал, где пахло сыростью и старым деревом. Она спустилась по ступеням, держась за стену, и обнаружила, что подвал гораздо больше, чем можно было предположить: низкие своды, земляной пол, полки, на которых стояли банки с чем-то тёмным, и в дальнем углу — ещё одна дверь, окованная железом, запертая на замок, который выглядел так, будто его не открывали лет сто.

— Это не подвал, — сказал Дэниэл, появившийся на лестнице так бесшумно, что она вздрогнула. — Это старый погреб. Дом строили в восемнадцатом веке, и тогда такие погреба были у всех. Только этот, — он подошёл и положил ладонь на железную дверь, — особенный. За ней — истончение, о котором я говорил. Самое сильное в округе. Если Харрингтон войдёт в дом, мы сможем уйти через эту дверь. Но только все вместе. По одному — не получится.

— Почему? — спросила Нора, и Дэниэл, помолчав, ответил:

— Потому что истончение — это не дверь, которую можно открыть и закрыть. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это как течение в реке. Оно есть, оно постоянно, но чтобы им воспользоваться, нужно, чтобы кто-то держал тебя за руку. Иначе тебя унесёт не туда. Или не унесёт вообще.

Нора кивнула, чувствуя, как внутри неё нарастает то самое напряжение, которое всегда предшествовало важным событиям, и поднялась следом за Дэниэлом наверх, где Макс уже закончил с окнами и теперь стоял посреди гостиной, глядя на свою работу с выражением человека, который сделал всё, что мог, и теперь ждёт, когда всё это рухнет.

— На первом этаже всё закрыто, — сказал он, обернувшись. — Но это не крепость. Если у Харрингтона есть люди, они войдут через дверь. Или через крышу. Или через подвал, если найдут вход снаружи. — Он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, которая всегда означала, что он говорит серьёзно. — Нам нужно решить, что мы будем делать, когда они войдут. Потому что сидеть в углу и ждать — это не план. Это отсрочка.

Дэниэл, стоявший у камина, кивнул.

— У нас есть два варианта, — сказал он. — Первый: мы держим оборону. Я стреляю, вы, мистер Крамер, помогаете, мисс Вейл остаётся в подвале, у железной двери, на случай, если всё пойдёт не так. Второй: мы не ждём, пока они войдут. Мы выходим сами. Через чёрный ход, через двор, через манговое дерево, которое растёт так близко к стене, что по нему можно перебраться на крышу соседнего дома. И уходим в лес. Там есть тропа, которую знаю только я. Она ведёт к побережью, а оттуда — к другому истончению, которое Харрингтон не найдёт, потому что о нём не знает никто, кроме моей семьи.

Макс слушал, и на его лице было выражение, которое Нора уже научилась расшифровывать: он взвешивал. Не спорил, не раздражался, а именно взвешивал — как человек, который привык принимать решения на основе фактов, а не эмоций.

— Второй вариант лучше, — сказал он наконец. — Но только если мы сможем уйти незамеченными. Если Харрингтон уже окружил дом, то лес — это ловушка. Он будет ждать нас там. — Он помолчал, глядя на Дэниэла с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Вы сказали, что истончение в подвале сильное. Насколько сильное? Достаточно, чтобы уйти через него, не выходя из дома?

Дэниэл задумался, и в этой паузе было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось.

— Достаточно, — сказал он медленно, — но есть проблема. Истончение в подвале ведёт не туда, куда мы хотим. Оно ведёт в... — он запнулся, и на его лице появилось выражение, которое она не смогла бы описать, — в другое место. Не в Оксфорд. Не в Тринидад. В то место, где время течёт иначе. Где Харрингтон не сможет нас найти, потому что там нет времени, по которому можно искать. Но и мы не сможем оттуда выйти, пока не найдём точку возврата. А это может занять дни. Или недели.

Нора слушала, и в её голове, точно шестерёнки, проворачивались варианты. Она не была стратегом. Она была учёным. Но за годы работы в лаборатории она усвоила одну вещь: если у тебя есть уравнение, в котором слишком много неизвестных, ты не пытаешься решить его целиком. Ты ищешь способ упростить. Убрать лишние переменные. Свести задачу к тому, что ты можешь контролировать.

— Мы не будем выбирать между первым и вторым, — сказала она, и оба мужчины обернулись к ней с таким выражением, точно она только что предложила что-то неожиданное. — Мы сделаем и то, и другое. Дэниэл, вы сказали, что можете стрелять. Значит, вы остаётесь здесь, на первом этаже, и держите оборону. Макс, вы идёте со мной в подвал. Мы откроем железную дверь и попробуем уйти через истончение. Если получится — мы уйдём и вернёмся за Дэниэлом, когда найдём точку возврата. Если нет — мы вернёмся наверх и поможем ему. — Она помолчала, глядя на них обоих с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки. — Это не идеальный план. Но это план. И он лучше, чем сидеть и ждать.

Макс смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно он сдавал позицию, которую собирался защищать до конца, — прежде чем он кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но я иду первым. Если там что-то есть, я хочу увидеть это раньше вас.

Дэниэл, стоявший у камина, перевёл взгляд с одного на другого, и на его лице появилось что-то, чего Нора раньше не видела: уважение. Настоящее, без тени иронии или снисходительности.

— Тогда идёмте, — сказал он. — И поторопитесь. Потому что, если я не ошибаюсь, — он прислушался, и в наступившей тишине Нора тоже услышала: стук копыт, сначала далёкий, потом всё ближе, — у нас осталось не больше получаса.

Подвал встретил их сыростью и холодом, который после дневной жары казался почти обжигающим. Нора шла следом за Максом, держа в одной руке лампу, которую дал ей Дэниэл, а в другой — нож, и чувствовала, как с каждым шагом вниз напряжение внутри неё нарастает, точно пружина, которую сжимают всё сильнее и сильнее. Макс, шедший впереди, вдруг остановился, и она, едва не налетев на него, увидела, что он смотрит на железную дверь с выражением человека, который только что понял что-то важное.

— Здесь, — сказал он тихо, и в его голосе было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось. — Я чувствую. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это как сквозняк. Только не в комнате. Внутри. Как будто что-то тянет меня за грудь.

Нора подошла ближе, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом доме, — она почувствовала то же самое. Притяжение. Не то, которое она чувствовала к Дэниэлу или к этому месту. Другое. Более глубокое. Более старое. Как будто за железной дверью было что-то, что ждало её очень давно и уже перестало надеяться, что она придёт.

— Откройте, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло. — Пожалуйста.

Макс взялся за замок, и Нора увидела, как напряглись его плечи, когда он попытался его повернуть. Замок не поддался. Он был старый, ржавый, но крепкий, и, судя по тому, как Макс выругался сквозь зубы, шансов у него было немного.

— Нужен ключ, — сказал он, оборачиваясь. — Или что-то, чем можно его сбить.

— Ключ у меня, — раздался голос от лестницы, и Нора, обернувшись, увидела Дэниэла, который спускался с фонарём в одной руке и с тем самым ножом в кожаном чехле — в другой. — Я не отдавал его никому. Даже когда дом стоял пустым. — Он подошёл, и в его глазах было что-то — решимость? страх? — от чего у Норы внутри всё сжалось. — Но, прежде чем я его открою, вы должны кое-что понять. То, что за этой дверью, — не просто истончение. Это... — он запнулся, и на его лице появилось выражение, которое она не смогла бы описать, — это место, где время не просто течёт иначе. Оно там не течёт вообще. Это как... — он снова запнулся, — как комната, в которой остановились часы. Всё, что туда попадает, остаётся там навсегда. Или до тех пор, пока кто-то не вытащит его обратно. И, если мы туда войдём, — он посмотрел на Нору с той прямотой, которая уже становилась привычной, — мы можем не найти дорогу обратно. Ни я, ни вы, ни мистер Крамер. Мы можем остаться там навсегда.

Нора слушала, и в её голове, точно шестерёнки, проворачивались варианты. Она не боялась. Не сейчас. Слишком много всего случилось за последние дни, чтобы бояться ещё и этого. Но она понимала, что Дэниэл прав: это не просто дверь. Это выбор. И, если она сделает его неправильно, то потеряет не только себя, но и тех, кто пошёл за ней.

— А если мы не пойдём? — спросила она. — Что тогда?

Дэниэл помолчал, и в этой паузе было что-то почти невыносимое.

— Тогда мы останемся здесь, — сказал он, — и будем ждать, пока Харрингтон войдёт в дверь. И тогда, — он посмотрел на неё с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — у нас будет выбор: сдаться или драться. И, если честно, мисс Вейл, я не уверен, что у нас хватит сил, чтобы драться.

Макс, всё это время молчавший, шагнул вперёд и встал рядом с Норой — не перед ней, защищая, а именно рядом, плечом к плечу, — и в этом жесте было столько спокойной, непоказной решимости, что она почувствовала, как у неё перехватило горло.

— Тогда мы не будем драться, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично. — Мы уйдём. Через дверь. Все вместе. И, если мы останемся там навсегда, — он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, которая уже становилась привычной, — то, по крайней мере, останемся вместе. А это лучше, чем сдаться.

Нора смотрела на него, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: тепло. И голос, очень знакомый голос, который говорил её имя так, как его не говорил никто.

— Открывайте, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно. — Мы уходим.

Дэниэл вставил ключ в замок, и тот, скрипнув, повернулся с той неохотой, с которой поворачиваются вещи, которые очень давно не трогали. Железная дверь открылась внутрь, и за ней оказалась не комната, не коридор и не подвал, а что-то другое — пространство, которое Нора не смогла бы описать, даже если бы у неё была тысяча лет на размышления. Оно было тёмным, но не чёрным, а каким-то серым, размытым, точно акварель, которую размыли водой. Оно было тихим, но не беззвучным: где-то в глубине его был звук, очень далёкий, очень знакомый, похожий на... на что?

— Что это? — спросила Нора, и голос её прозвучал гулко, точно в пустой комнате.

— Это то, о чём я говорил, — отозвался Дэниэл, и в его голосе была та осторожность, с которой человек говорит о вещах, которых боится. — Истончение. Только не такое, как наверху. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это как дыра в ткани времени. Она ведёт куда-то. Куда именно — я не знаю. Я никогда не заходил дальше порога.

Макс, стоявший рядом с Норой, сделал шаг вперёд, и она увидела, как напряглись его плечи, когда он заглянул в серую мглу.

— Там что-то есть, — сказал он тихо. — Я чувствую. Как будто кто-то смотрит.

Нора тоже чувствовала. Притяжение, о котором говорил Дэниэл, вдруг усилилось настолько, что ей пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. И в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом доме, — она услышала голос. Не Дэниэла. Не Макса. Другой. Женский. Очень знакомый.

— Нора, — сказал голос, и она вздрогнула, потому что это был не просто голос. Это был голос её матери. Матери, которую она почти не помнила. Матери, которая умерла, когда ей было шесть лет. — Нора, вернись.

Она сделала шаг вперёд, не думая, не рассуждая, — просто шагнула, потому что голос тянул её, точно за нить, — и в этот момент Макс схватил её за руку.

— Стой, — сказал он, и голос его прозвучал резко, почти грубо. — Ты не знаешь, что там. Ты не знаешь, куда это ведёт.

— Я знаю, — отозвалась Нора, и голос её прозвучал странно — спокойно, почти отрешённо. — Это моя мать. Я слышу её. Она там. За дверью. И она зовёт меня.

Дэниэл, стоявший чуть позади, шагнул вперёд, и на его лице было выражение, которое она не смогла бы описать: страх. Настоящий, нескрываемый страх.

— Мисс Вейл, — сказал он, и голос его дрогнул, — это не ваша мать. Это истончение. Оно показывает то, что вы хотите увидеть. То, что вы хотите услышать. Оно затягивает. Если вы пойдёте на голос, то не вернётесь.

Нора смотрела в серую мглу, и голос — голос её матери — звал её снова, и с каждым разом он становился всё громче, всё отчётливее, всё ближе. И в этот момент, стоя на пороге, с рукой Макса на своём запястье, она вдруг отчётливо поняла одну вещь: она может пойти на голос и потерять всё. Или может остаться и потерять голос навсегда. И третьего варианта нет.

— Есть, — сказала она вслух, и оба мужчины обернулись к ней с таким выражением, точно она только что предложила что-то неожиданное. — Есть третий вариант. Я не пойду на голос. Но я и не останусь здесь. Я сделаю то, что сделала в лаборатории. Я привяжусь. Не к голосу. К двери. К этому месту. К тому, что я знаю. И тогда, — она помолчала, глядя на них обоих с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки, — тогда я смогу использовать истончение, не потеряв себя. Но мне нужна ваша помощь. Обоих.

— Что нужно делать? — спросил он.

Они встали в круг — Нора в центре, Макс и Дэниэл по сторонам, — и Дэниэл, державший её за левую руку, сказал:

— Закройте глаза. И не открывайте, что бы вы ни услышали. Голос будет становиться громче. Он будет звать вас. Он будет говорить то, что вы хотите услышать. Но вы не должны слушать. Вы должны помнить. Не то, что было. А то, что есть. Этот дом. Этот подвал. Нас. То, что мы здесь, вместе. То, что мы живы. То, что мы боремся. Держитесь за это. И не отпускайте.

Нора закрыла глаза, и в этот момент голос — голос её матери — стал громче. Он звал её по имени. Он говорил, что любит её. Он говорил, что ждёт её. Он говорил, что всё будет хорошо, если она просто сделает шаг. Один шаг. И тогда они будут вместе. Навсегда.

Нора стиснула зубы и попыталась вспомнить. Дом. Подвал. Макс. Дэниэл. Лаборатория. Оксфорд. Дождь за окном. Кофе. Формулы на доске. Бабушка. Тринидад. Пряности. Солнце. Всё это было реальным. Всё это было здесь. А голос — голос был там. За дверью. В серой мгле. В месте, где время не течёт.

— Нора, — сказал голос, и в этот раз он был так близко, что она почувствовала дыхание на своей щеке. — Нора, посмотри на меня.

Она не открыла глаза. Она держалась. За руку Макса. За руку Дэниэла. За то, что было реальным. И в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: тепло. Свет. И голос — не тот, что звал её из мглы, а другой, очень знакомый, который говорил её имя так, как его не говорил никто.

— Нора, — сказал голос, и она узнала его. Это был её собственный голос. Только старше. И мудрее. И он говорил: — Ты справишься. Ты всегда справлялась. Просто помни, кто ты.

Она открыла глаза, и в подвале было тихо. Голос исчез. Мгла за дверью стала светлее. И Макс с Дэниэлом смотрели на неё с таким выражением, точно она только что сделала что-то, чего они не ожидали.

— Получилось, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло. — Я привязалась. Не к голосу. К себе. И теперь, — она посмотрела на дверь, и в её глазах было что-то, от чего оба мужчины невольно подались вперёд, — теперь я знаю, куда она ведёт. Не в мглу. Не в место, где время не течёт. А в Тринидад. В тот самый день, когда мы появились здесь. И, если мы войдём в неё сейчас, — она помолчала, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — мы вернёмся туда, откуда пришли. Все вместе. И Харрингтон не сможет за нами последовать.

Они не успели. Когда Нора, Макс и Дэниэл поднялись из подвала, дверь дома уже была открыта, и Харрингтон стоял на пороге — один, без людей, с той же безупречной улыбкой и теми же светлыми глазами, которые она уже ненавидела. За его спиной, во дворе, Нора увидела нескольких мужчин в тёмной одежде, стоявших с ружьями наперевес, и от этого зрелища у неё внутри всё сжалось.

— Мисс Вейл, — сказал Харрингтон, и голос его звучал мягко, почти вкрадчиво. — Я же говорил, что вернусь. Правда, не думал, что это случится так скоро. Но, полагаю, вы не оставили мне выбора. — Он перевёл взгляд на Дэниэла, и в его глазах вспыхнуло что-то — узнавание? ненависть? — прежде чем он снова посмотрел на Нору. — Вы нашли дверь. Умно. Но бесполезно. Потому что, даже если вы уйдёте через неё, я найду вас. Рано или поздно. Время — это сеть, мисс Вейл. И я знаю все её узлы.

Нора смотрела на него, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не страх, а ярость. Настоящую, холодную, сконцентрированную ярость, которая, как она знала по опыту, была гораздо полезнее страха.

— Вы не найдёте нас, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти холодно. — Потому что мы не будем прятаться. Мы вернёмся туда, откуда пришли. И тогда, — она сделала шаг вперёд, и Макс с Дэниэлом, стоявшие по сторонам, шагнули вместе с ней, — тогда мы поговорим. По-настоящему. Не здесь, где вы чувствуете себя хозяином. А там, где я — хозяин. В моём времени. В моей лаборатории. И тогда, — она помолчала, глядя на него с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки, — тогда мы посмотрим, кто из нас прав.

Харрингтон смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно он сдавал позицию, которую собирался защищать до конца, — прежде чем он улыбнулся. Но это была уже не та безупречная улыбка. Это была улыбка человека, который только что понял, что противник сильнее, чем он думал.

— Что ж, — сказал он, — тогда идите. Но знайте: если вы вернётесь в своё время, то измените будущее. И не в лучшую сторону. Вы можете спасти себя. Но вы можете уничтожить всё остальное. И, когда это случится, — он сделал шаг назад, и в его глазах было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось, — не говорите, что я вас не предупреждал.

Он повернулся и вышел, и люди во дворе — те, что стояли с ружьями, — последовали за ним, и через минуту во дворе было пусто. Нора стояла, глядя на открытую дверь, и чувствовала, как ярость внутри неё медленно уступает место чему-то другому — усталости. Настоящей, глубокой, до костей.

— Мы уходим, — сказала она, оборачиваясь к Максу и Дэниэлу. — Сейчас. Через дверь. Все вместе. И, когда мы вернёмся, — она помолчала, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — мы найдём способ остановить его. Раз и навсегда.

Глава десятая. Возвращение

Железная дверь стояла открытой, и за ней больше не было серой мглы — только мягкий, тёплый свет, в котором угадывались очертания чего-то знакомого: длинная веранда, деревянные перила, и земля, красноватая, сухая, потрескавшаяся от солнца. Нора стояла на пороге, чувствуя, как притяжение, которое она привязала к себе в подвале, тянет её вперёд, точно нить, натянутую между двумя точками, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не страх, а что-то похожее на уверенность. Она знала, куда идёт. Знала, что ждёт её там. И знала, что, если она сделает шаг, обратной дороги не будет.

— Вы уверены? — спросил Дэниэл, стоявший чуть позади, и в его голосе была та осторожность, с которой человек говорит о вещах, которые могут не сработать. — Мы можем войти и оказаться не там, где вы думаете. Или оказаться там, но не в том времени. Или не оказаться нигде. Истончение — это не дверь. Это... — он запнулся, подбирая слово, — это как река. Она течёт, куда хочет. Мы можем только попытаться направить её.

Нора обернулась, и в её глазах было что-то, от чего он невольно замолчал.

— Я знаю, — сказала она. — Но я также знаю, что если мы не попробуем, то Харрингтон вернётся. С людьми. С ружьями. И тогда, — она помолчала, глядя на него с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки, — тогда у нас не будет ни двери, ни выбора. Так что давайте попробуем. Все вместе. Как вы и говорили.

Макс, стоявший рядом с ней, шагнул вперёд и, не спрашивая разрешения, взял её за руку — крепко, уверенно, так, как берут за руку человека, которого не собираются отпускать, — и в этом жесте было столько спокойной, непоказной решимости, что у Норы внутри что-то сжалось.

— Я иду первым, — сказал он, и голос его не допускал возражений. — Если там что-то есть, я хочу увидеть это раньше вас. А вы, — он обернулся к Дэниэлу, — идёте следом. Держитесь за мной. И не отпускайте.

Дэниэл кивнул, и в его глазах было что-то — уважение? благодарность? — прежде чем он шагнул вперёд и взял Макса за плечо. Нора, стоявшая между ними, почувствовала, как притяжение, которое она привязала к себе, вдруг стало сильнее — резко, почти болезненно, — и в этот момент, когда они втроём шагнули в дверь, она поняла, что это не просто переход. Это выбор. И, если она сделает его неправильно, то потеряет не только себя, но и тех, кто пошёл за ней.

Первое, что она почувствовала, — это запах. Не лабораторную пыль и не горечь кофе, а густой, тяжёлый, почти осязаемый аромат сахарной патоки, смешанной с пряностями, и ещё что-то дымное, жаркое, идущее от земли, разогретой солнцем до состояния, когда она уже не просто нагрета, а дышит. Второе — это свет. Он был другим: не серым, процеженным сквозь дождь и стекло, а плотным, золотистым, бьющим прямо в глаза, так что Норе пришлось зажмуриться и поднять руку, защищаясь, точно от удара. Третье — тишина. Вернее, не тишина, а другая её форма: вместо гула приборов и шелеста распечаток — стрекот цикад, чьи-то голоса в отдалении, скрип, лязг, звон, и поверх всего этого — тягучая, ленивая мелодия, которую кто-то насвистывал совсем рядом.

— Мы на месте, — сказал Макс, и голос его прозвучал странно — тихо, почти благоговейно. — Мы вернулись. В тот самый день. В тот самый час.

Нора открыла глаза и увидела веранду, деревянные перила, увитые цветущим vines, и землю, красноватую, сухую, потрескавшуюся от солнца. И на веранде — женщину. Маргарет Вейл. Её прабабушку. Которая стояла, глядя на них с таким выражением, точно она ждала их очень давно и уже перестала надеяться, что они придут.

— Вы вернулись, — сказала Маргарет, и в её голосе не было ни удивления, ни страха, а только странная, усталая удовлетворённость. — Я знала, что вы вернётесь. Но я не знала, что вы вернётесь так скоро.

Нора шагнула вперёд, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: тепло. Свет. И голос — не тот, что звал её из мглы, а другой, очень знакомый, который говорил её имя так, как его не говорил никто.

— Маргарет, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло. — Нам нужно поговорить. Не здесь. Не сейчас. Но скоро. Потому что, — она помолчала, глядя на прабабушку с той прямотой, которая передалась ей через поколения, — потому что Харрингтон знает, что мы вернулись. И он не остановится, пока не найдёт нас. Ни здесь. Ни в моём времени. Ни где-либо ещё.

Маргарет смотрела на неё несколько секунд, и в её глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно она сдавала позицию, которую собиралась защищать до конца, — прежде чем она кивнула и, отступив в сторону, жестом пригласила их войти.

— Тогда идёмте, — сказала она. — У нас мало времени. И, судя по вашим лицам, — она обвела взглядом всех троих, и в её глазах было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось, — вам есть что рассказать.

Они сидели в большой комнате, служившей одновременно гостиной, столовой и библиотекой, — той самой, где Нора впервые увидела Маргарет, — и за окнами уже клонился к закату день, окрашивая листья мангового дерева в цвет старого золота. Маргарет сидела в кресле у камина, сложив руки на коленях, и слушала — молча, не перебивая, — пока Нора рассказывала ей всё: о Харрингтоне, о двери в подвале, о привязке, о том, что они узнали, и о том, что ещё предстоит узнать. Макс, сидевший рядом с Норой, время от времени добавлял детали — коротко, точно, без лишних слов, — и Дэниэл, стоявший у окна, иногда вставлял что-то от себя, но в основном молчал, глядя на Маргарет с тем выражением, которое Нора не смогла бы описать.

Когда она закончила, Маргарет молчала ещё несколько секунд, и в этой паузе было что-то почти невыносимое — точно воздух в комнате стал слишком плотным, чтобы дышать.

— Значит, он вернулся, — сказала она наконец, и голос её прозвучал очень тихо, очень ровно, точно она говорила о вещи, которую давно ожидала. — Я знала, что он вернётся. Я знала это с того самого дня, как сожгла рукописи. Но я не знала, что он вернётся так скоро. И я не знала, — она подняла глаза на Нору, и в них было что-то, от чего у той внутри всё сжалось, — что он приведёт с собой тебя.

— Вы знали, что я приду, — сказала Нора, и это был не вопрос. — Вы знали это с самого начала. Вы знали, кто я. И вы знали, зачем я здесь.

Маргарет кивнула, и в её глазах было что-то — боль? вина? — от чего у Норы перехватило дыхание.

— Я знала, — сказала она. — Но я не знала, когда. И я не знала, как. Я знала только, что однажды ко мне придёт женщина, которая будет выглядеть как я, и говорить как я, и смотреть на меня так, как смотрю я, — она помолчала, глядя на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения, — и что она попросит у меня помощи. Я не знала, что это будешь ты. Но я знала, что это будет кто-то из моей семьи.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте начнём с того, что мы знаем. Харрингтон прибыл из будущего, которое разрушено. Он считает, что это я разрушила его — своими работами, своими экспериментами. Он хочет остановить меня. Но, — она помолчала, глядя на Маргарет с той прямотой, которая уже становилась привычной, — он также сказал, что я не первая. Что до меня была Мэри Энн Уэстбрук. И что моя способность — не случайная мутация, а наследственная черта. Вы знали об этом?

Маргарет медленно кивнула, и в её глазах было что-то — узнавание? страх? — прежде чем она ответила:

— Я знала, что в нашей семье есть... — она запнулась, подбирая слово, — особенность. Моя мать говорила об этом. Её мать тоже. Но никто никогда не объяснял, что это значит. Это было что-то, о чём не говорили вслух. Что-то, чего боялись. — Она помолчала, глядя на Нору с той прямотой, от которой у той внутри всё сжалось. — Когда я была молодой, я тоже чувствовала это. Притяжение. К местам. К людям. К моментам, которые ещё не случились. Но я никогда не пыталась это использовать. Я боялась. Боялась того, что могу сделать. Боялась того, что могу потерять. И, когда Харрингтон пришёл ко мне и сказал, что мои работы опасны, я поверила ему. Потому что я уже боялась. Я уже была готова поверить в то, что моя способность — это проклятие, а не дар.

Нора смотрела на неё, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не ярость и не страх, а что-то похожее на понимание. Она знала это чувство. Знала, каково это — бояться того, что ты можешь сделать. Знала, каково это — позволить кому-то другому решать за тебя, потому что ты не уверена, что справишься сама.

— Я не боюсь, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно. — Не сейчас. Слишком много всего случилось, чтобы бояться. И, если я собираюсь остановить Харрингтона, то мне нужно не бояться. Мне нужно знать. Всё, что вы знаете о Мэри Энн Уэстбрук. Всё, что вы знаете о Харрингтоне. Всё, что вы знаете о том, что произошло, когда вы сожгли рукописи. — Она помолчала, глядя на прабабушку с той прямотой, которая передалась ей через поколения. — Потому что, если мы собираемся победить, нам нужно знать, с чем мы имеем дело.

Маргарет поднялась из кресла и, подойдя к одной из полок, достала тонкую тетрадь в потёртой обложке — точно такую же, какую Нора видела в комнате Дэниэла в Порт-оф-Спейне. Но эта была другой: страницы пожелтели сильнее, чернила выцвели, и на обложке, в верхнем углу, была надпись, сделанная мелким, аккуратным почерком: «М. Э. Уэстбрук. Дневник. 1811–1812».

— Это не копия, — сказала Маргарет, протягивая тетрадь Норе. — Это оригинал. Я нашла его в Дублине, в архиве, который собирались сжечь. Тогда я ещё не знала, что это такое. Я думала, это просто старый дневник. Но потом, когда я прочитала его, — она помолчала, и в её глазах было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось, — я поняла, что это не просто дневник. Это ключ. К тому, что происходит. К тому, что случилось с Мэри Энн. И к тому, что случится с тобой, если ты не остановишь Харрингтона.

Нора взяла тетрадь, и пальцы её, коснувшись шершавой обложки, вдруг задрожали — не от страха, а от того благоговения, которое она всегда испытывала перед старыми рукописями, перед этими хрупкими мостиками, переброшенными через века. Она открыла первую страницу и увидела мелкий, аккуратный почерк, выцветшие чернила и слова, которые заставили её замереть.

«Я пишу это для тех, кто придёт после меня. Для тех, кто унаследует то, что я не могу контролировать. Я пишу это, потому что знаю: однажды кто-то из моей семьи столкнётся с тем же выбором, что и я. И я хочу, чтобы он знал: выбор есть. Всегда есть. Даже когда кажется, что его нет».

— Она знала, — сказала Нора, и голос её прозвучал хрипло. — Она знала, что мы придём. Она знала, что кто-то из её семьи столкнётся с тем же выбором. И она оставила это, — она подняла тетрадь, — для нас.

Маргарет кивнула, и в её глазах было что-то — гордость? печаль? — прежде чем она сказала:

— Она оставила это для тебя. Не для меня. Я прочитала дневник, но я не поняла его. Не так, как поймёшь ты. Потому что ты — учёный. Ты знаешь, что искать. А я... — она запнулась, и на её лице появилось выражение, которое Нора не смогла бы описать, — я была просто женщиной, которая испугалась. И которая сожгла свои рукописи, потому что кто-то сказал ей, что это единственный способ защитить семью. — Она помолчала, глядя на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения. — Но теперь я знаю, что это было ошибкой. Я знаю, что Харрингтон лгал. И я знаю, что единственный способ исправить это — помочь тебе. Поэтому, — она сделала шаг вперёд и взяла Нору за руку, — я расскажу тебе всё, что знаю. Всё, что я скрывала. Всё, что я боялась рассказать даже самой себе.

Нора смотрела на неё, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: тепло. Свет. И голос — не тот, что звал её из мглы, а другой, очень знакомый, который говорил её имя так, как его не говорил никто.

— Расскажите, — сказала она. — Я слушаю.

Маргарет опустилась обратно в кресло, и в её движениях была та осторожность, с которой человек готовится произнести что-то, что он слишком долго держал в себе.

— Когда Харрингтон пришёл ко мне, — начала она, и голос её звучал тихо, почти ровно, как у человека, который рассказывает историю, слишком много раз прокрученную в голове, чтобы она могла звучать иначе, — он был не один. С ним была женщина. Молодая, темноволосая, с глазами, которые я запомнила на всю жизнь. Она не говорила. Она просто стояла рядом с ним и смотрела на меня так, точно знала меня. Точно знала, что я сделаю. И, когда Харрингтон сказал, что мои работы опасны, она кивнула. Один раз. Медленно. И я... — Маргарет запнулась, и в её глазах было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось, — я поверила ей. Не ему. Ей. Потому что она выглядела так, точно знала, о чём говорит. Точно она сама прошла через это. И я подумала: если она говорит, что это опасно, значит, это действительно опасно. Значит, я должна остановиться. — Она помолчала, глядя на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения. — Я сожгла рукописи в ту же ночь. А на следующее утро женщина вернулась. Одна. Без Харрингтона. И сказала мне одну вещь, которую я запомнила на всю жизнь. Она сказала: «Ты сделала правильно. Но однажды придёт кто-то, кто скажет тебе, что ты ошибалась. И ты должна будешь решить, кому верить. Ему или ей». — Маргарет помолчала, и в этой паузе было что-то почти невыносимое. — Я думала, она говорит о тебе. О твоём отце. О ком-то из будущего. Но теперь, — она посмотрела на Нору с той прямотой, от которой у той внутри всё сжалось, — теперь я думаю, что она говорила о себе.

— Кто она была? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти холодно. — Вы знаете её имя?

Маргарет покачала головой, и в её глазах было что-то — сожаление? страх? — прежде чем она ответила:

— Она не назвалась. Но я запомнила её лицо. И, когда я увидела тебя, — она помолчала, глядя на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения, — я поняла, что она была из нашей семьи. Она была похожа на тебя. И на меня. И на Мэри Энн. — Она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное. — Я думаю, она была твоей матерью. Или твоей бабушкой. Или кем-то ещё, кого ты ещё не встретила. Но она знала, что произойдёт. И она пыталась это остановить. — Маргарет помолчала, и в её глазах было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось. — И, если я права, то Харрингтон не просто лгал мне. Он использовал её. Он использовал кого-то из нашей семьи, чтобы заставить меня сжечь рукописи. И, если мы собираемся остановить его, — она посмотрела на Нору с той прямотой, от которой у той перехватило дыхание, — то мы должны сначала найти её. Ту женщину. Потому что она — ключ. Ко всему. И, если мы найдём её, то, возможно, найдём и способ остановить Харрингтона. Раз и навсегда.

Глава одиннадцатая. Дневник Мэри Энн

Ночь в Тринидаде опускалась быстро, без сумерек, точно кто-то наверху задёргивал занавес, и Нора, сидевшая на веранде с тетрадью Мэри Энн на коленях, чувствовала, как жара медленно уходит из воздуха, уступая место прохладе, пахнущей морем, цветами и той особенной сыростью, которая появлялась всякий раз, когда солнце садилось за горизонт. В доме было тихо: Маргарет ушла спать, сославшись на усталость, Макс устроился в гостиной на диване, а Дэниэл, вызвавшийся караулить, сидел где-то в темноте у калитки, и Нора, оставшись одна, впервые за несколько дней почувствовала, что может дышать. Она открыла тетрадь и, зажёгши лампу, которую принесла с собой, принялась читать.

Почерк Мэри Энн был мелким, аккуратным, но с наклоном, точно она писала быстро, боясь, что её застанут, и первая страница начиналась не с даты и не с обращения, а с фразы, от которой у Норы внутри всё сжалось: «Я пишу это в ночь перед тем, как меня должны забрать. Я не знаю, куда меня отвезут и что со мной сделают. Но я знаю, что должна оставить это здесь, потому что однажды кто-то из моей семьи придёт и прочитает. И тогда он поймёт, что я не сумасшедшая. И что то, что я видела, было правдой».

Нора подняла глаза от тетради и посмотрела в темноту за верандой, где где-то там, в ночи, стрекотали цикады и шелестели листья мангового дерева. Она знала это чувство. Знала, каково это — писать в ночь перед тем, как что-то случится. Знала, каково это — бояться, что тебя не поймут. И, когда она снова опустила глаза к тетради, то сделала это с той осторожностью, с которой человек прикасается к чему-то очень хрупкому.

«Меня зовут Мэри Энн Уэстбрук, — писала Мэри Энн, — и я — женщина, которая умеет перемещаться во времени. Я знаю, как это звучит. Я знаю, что любой врач, к которому я обратилась бы, назвал бы это безумием. Но я также знаю, что это правда. Я чувствую это с детства. Чувствую, как время истончается в определённых местах. Чувствую, как оно тянет меня туда, где что-то случилось или случится. И иногда — очень редко — я могу пройти через это истончение. Я могу оказаться в другом времени. В другом месте. Я видела Лондон до пожара. Я видела Дублин до того, как он стал таким, каким я его знаю. Я видела вещи, которых не должна была видеть. И я знаю, что это не дар. Это проклятие. Потому что каждый раз, когда я перемещаюсь, я теряю что-то. Часть себя. Часть памяти. Часть того, что делает меня мной. И я боюсь, что однажды потеряю всё».

Нора остановилась, чувствуя, как слова Мэри Энн оседают в ней, точно камни на дно, — тяжело, необратимо. Она знала это чувство. Знала, каково это — бояться потерять себя. И, когда она снова опустила глаза к тетради, то сделала это с той осторожностью, с которой человек прикасается к чему-то очень хрупкому.

«Я пишу это не для того, чтобы кто-то пожалел меня, — продолжала Мэри Энн. — Я пишу это, потому что я нашла способ. Способ контролировать это. Способ привязываться не к тому, что тянет меня, а к тому, что я выбираю сама. Я назвала это пятым временем. Не потому, что оно пятое по счёту. А потому, что оно — не прошлое, не настоящее, не будущее и не то, что между ними. Это что-то другое. Это точка, где время перестаёт быть линией и становится... — она запнулась, и на странице было видно, как дрогнула рука, — становится сетью. И в этой сети есть узлы. Места, где время истончается настолько, что можно пройти сквозь него. Но чтобы пройти, нужно привязаться. Не к месту. Не к человеку. К себе. К тому, кто ты есть. К тому, что ты помнишь. И тогда, — она сделала паузу, и следующие слова были написаны крупнее, точно она хотела, чтобы их запомнили, — тогда ты можешь выбрать, куда идти. И куда возвращаться».

Нора отложила тетрадь на секунду и посмотрела в темноту, где где-то там, за верандой, сидел Дэниэл. Она думала о том, что он сказал ей в гостинице, — о том, что она потеряла память, что она была пустой оболочкой, что он искал её три года и нашёл слишком поздно, — и теперь, читая слова Мэри Энн, она вдруг поняла, что всё это было не случайно. Мэри Энн знала. Мэри Энн прошла через это. И Мэри Энн нашла способ. Если она смогла, то и Нора сможет.

«Я нашла способ привязываться, — писала Мэри Энн на следующей странице, и почерк её стал более уверенным, точно она уже не боялась того, что пишет. — Это не так сложно, как я думала. Нужно просто вспомнить. Не то, что было. А то, что есть. Своё имя. Свою жизнь. Своё лицо в зеркале. Всё, что делает тебя тобой. И тогда, когда время тянет тебя, ты не теряешь себя. Ты держишься за это. За то, что ты — это ты. И тогда ты можешь выбрать, куда идти. И куда возвращаться. Я проверила это. Трижды. И каждый раз возвращалась. Не туда, куда меня тянуло. А туда, куда я хотела. В свой дом. В свою комнату. К своему столу. К своим рукописям. И теперь, — она сделала паузу, и следующие слова были написаны особенно тщательно, — теперь я знаю, что могу контролировать это. И я знаю, что могу научить этому других. Тех, кто придёт после меня. Тех, кто унаследует то, что я не могу контролировать. Я пишу это для них. Для тебя. Если ты читаешь это, значит, ты — одна из нас. И значит, ты можешь научиться. Всё, что нужно, — это помнить, кто ты. И не позволять времени забрать это у тебя».

Нора отложила тетрадь и закрыла глаза, чувствуя, как слова Мэри Энн отзываются в ней чем-то очень глубоким, очень старым, очень знакомым. Она думала о том, что произошло в подвале, — о привязке, о голосе, о том, как она держалась за Макса и Дэниэла, за дом, за то, что было реальным, — и теперь, читая слова Мэри Энн, она вдруг поняла, что сделала всё правильно. Она не просто выжила. Она научилась. И теперь, когда она знала, как это работает, она могла делать это снова. И снова. И снова.

«Но есть одна вещь, которую я должна предупредить, — писала Мэри Энн на следующей странице, и почерк её снова стал тревожным, точно она боялась того, что собиралась сказать. — Тот, кто придёт за тобой, — он не один. Я видела его. Человек с безупречной улыбкой и светлыми глазами. Он приходил ко мне трижды. Первый раз — в 1809 году, когда я только начала свои исследования. Он сказал, что я должна остановиться, потому что мои работы опасны. Я не послушала. Второй раз — в 1811 году, когда я уже почти закончила трактат. Он сказал, что если я опубликую его, то случится катастрофа. Я снова не послушала. И тогда, — она сделала паузу, и на странице было видно, как дрогнула рука, — тогда он пришёл в третий раз. Но не один. С ним была женщина. Молодая, темноволосая, с глазами, которые я запомнила на всю жизнь. Она не говорила. Она просто стояла рядом с ним и смотрела на меня так, точно знала меня. Точно знала, что я сделаю. И, когда он сказал, что мои работы опасны, она кивнула. Один раз. Медленно. И я... — Мэри Энн запнулась, и следующие слова были написаны так, точно она плакала, когда их писала, — я поверила ей. Не ему. Ей. Потому что она выглядела так, точно знала, о чём говорит. Точно она сама прошла через это. И я подумала: если она говорит, что это опасно, значит, это действительно опасно. Значит, я должна остановиться. Я сожгла свой трактат в ту же ночь. А на следующее утро женщина вернулась. Одна. Без него. И сказала мне одну вещь, которую я запомнила на всю жизнь. Она сказала: Ты сделала правильно. Но однажды придёт кто-то, кто скажет тебе, что ты ошибалась. И ты должна будешь решить, кому верить. Ему или ей. И тогда я поняла, — Мэри Энн сделала паузу, и следующие слова были написаны особенно тщательно, — что она говорила не о себе. Она говорила о тебе. О той, кто придёт после меня. О той, кто прочитает это. И я поняла, что должна предупредить тебя. Не верь ему. Не верь человеку с безупречной улыбкой. Он лжёт. Он всегда лжёт. И, если ты поверишь ему, — она сделала паузу, и последние слова были написаны так, точно она вкладывала в них всю свою душу, — ты потеряешь всё. Как потеряла я. Как потеряет он. Как потеряют все, кто поверит ему. Не верь ему. Найди женщину. Ту, что приходила с ним. Она — ключ. Она знает правду. И, если ты найдёшь её, — она сделала паузу, и последняя строчка была написана так, точно она улыбалась, — ты найдёшь способ остановить его. Раз и навсегда».

Нора отложила тетрадь и посмотрела в темноту, где где-то там, за верандой, сидел Дэниэл. Она думала о том, что сказала Мэри Энн, — о человеке с безупречной улыбкой, о женщине, которая приходила с ним, о том, что она — ключ, — и теперь, когда она знала правду, она вдруг поняла, что всё, что случилось с ней, было не случайно. Мэри Энн предупредила её. Мэри Энн сказала ей, кому верить. И теперь, когда Нора знала это, она могла действовать. Не наугад. Не вслепую. А точно. И, когда она поднялась с веранды и пошла в дом, чтобы найти Макса и Дэниэла, она чувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: уверенность. Настоящую, глубокую, до костей.

Она нашла его в гостиной, где он сидел на диване, глядя в потолок с выражением человека, который пытается решить задачу, у которой нет решения. Услышав её шаги, он поднял голову, и в его глазах было что-то — тревога? надежда? — прежде чем он выпрямился и сказал:

— Ты что-то нашла. В дневнике. Я вижу это по твоему лицу.

Нора опустилась на край стола, и в её движениях была та осторожность, с которой человек готовится произнести что-то, что он слишком долго держал в себе.

— Я нашла всё, — сказала она. — Мэри Энн знала о Харрингтоне. Она знала, что он придёт. Она знала, что он будет лгать. И она знала, что однажды кто-то из её семьи столкнётся с тем же выбором, что и она. — Она помолчала, глядя на Макса с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Она также знала, что с Харрингтоном была женщина. Молодая, темноволосая, с глазами, которые она запомнила на всю жизнь. И эта женщина, — Нора сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — сказала Мэри Энн, что однажды придёт кто-то, кто скажет ей, что она ошибалась. И что она должна будет решить, кому верить. Ему или ей. — Она помолчала, глядя на Макса с той прямотой, от которой у него внутри всё сжалось. — Я думаю, эта женщина — моя мать. Или моя бабушка. Или кто-то ещё, кого я ещё не встретила. Но она знала, что произойдёт. И она пыталась это остановить. — Нора сделала паузу, и в её глазах было что-то, от чего Макс невольно подался вперёд. — И, если мы собираемся остановить Харрингтона, то мы должны сначала найти её. Потому что она — ключ. Ко всему.

— Хорошо. Тогда давайте начнём с того, что мы знаем. У нас есть дневник Мэри Энн. У нас есть Маргарет, которая видела эту женщину. У нас есть Дэниэл, который знает больше, чем говорит. И у нас есть Харрингтон, который, вероятно, уже знает, что мы вернулись. — Он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Но есть ещё одна вещь, которую мы не учли. И, если честно, я не знаю, как к ней подступиться.

— Что за вещь? — спросила Нора, и Макс, помолчав, ответил:

— Ты. — Он посмотрел на неё с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось. — Ты — ключ, Нора. Не та женщина. Не Мэри Энн. Ты. Потому что ты — единственная, кто может перемещаться. Единственная, кто может привязываться. Единственная, кто может остановить Харрингтона. И, если мы собираемся это сделать, — он помолчал, глядя на неё с той прямотой, которая уже становилась привычной, — то мы должны сначала понять, что ты можешь. Не то, что ты знаешь. Не то, что ты помнишь. А то, что ты можешь. И, если честно, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — я не уверен, что ты сама это знаешь.

Нора смотрела на него, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не страх и не ярость, а что-то похожее на благодарность. Он был прав. Она не знала, что может. Она знала, что унаследовала способность. Знала, что может перемещаться. Знала, что может привязываться. Но она не знала, что может сделать с этим. Не знала, как использовать это, чтобы остановить Харрингтона. И, когда она поднялась со стола и подошла к окну, глядя в темноту, где где-то там, за верандой, сидел Дэниэл, она вдруг поняла, что ответ на этот вопрос есть. И что он, возможно, ближе, чем она думает.

— Тогда давайте выясним, — сказала она, оборачиваясь к Максу. — Не здесь. Не сейчас. Но скоро. Потому что, если мы собираемся остановить Харрингтона, то нам нужно знать, на что я способна. И, если честно, — она помолчала, глядя на него с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки, — я не собираюсь ждать, пока он придёт и покажет мне это сам.

— Тогда идём. Дэниэл ждёт нас снаружи. И, если я не ошибаюсь, — он помолчал, глядя на неё с той прямотой, которая уже становилась привычной, — у него есть план. И, возможно, этот план — именно то, что нам нужно.

Глава двенадцатая. Женщина с тёмнымиволосами

Дэниэл сидел на ступеньках веранды, глядя в темноту, где за калиткой начиналась дорога, спускавшаяся к побережью, и в его позе было что-то такое, от чего Нора, вышедшая из дома следом за Максом, невольно замедлила шаг. Он не обернулся, хотя наверняка услышал их — скрип половиц, шаги, шелест ткани, — и в этой неподвижности было что-то почти неестественное, точно он намеренно не позволял себе пошевелиться, боясь спугнуть то, что собирался сказать. Ночь была тихой, душной, полной стрекота цикад и далёкого рокота моря, и луна, висевшая низко над горизонтом, заливала двор таким ярким, почти неестественным светом, что тени казались вырезанными из чёрной бумаги.

— Вы знали, — сказала Нора, и это был не вопрос. Она остановилась в нескольких шагах от него, чувствуя, как внутри неё нарастает то самое напряжение, которое всегда предшествовало важным разговорам. — Вы знали о женщине с тёмными волосами. Вы знали, что она приходила с Харрингтоном. И вы не сказали мне.

Дэниэл молчал ещё несколько секунд, и в этой паузе было что-то почти невыносимое — точно воздух между ними стал плотнее, наполнившись словами, которые он не решался произнести. Потом он медленно поднялся, и Нора увидела, как напряглись его плечи, когда он повернулся к ней лицом.

— Я не знал, — сказал он, и голос его звучал тихо, почти ровно, как у человека, который слишком долго готовился к этому разговору, чтобы позволить себе дрогнуть. — Я догадывался. Я подозревал. Но я не знал наверняка, пока вы не прочитали дневник. — Он помолчал, глядя на неё с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Я изучал Мэри Энн Уэстбрук больше десяти лет. Я читал всё, что она написала, всё, что о ней написали, всё, что от неё осталось. И в каждом источнике, где упоминался человек с безупречной улыбкой, рядом с ним была женщина. Молодая. Темноволосая. Без имени. Без лица. Просто тень. — Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное. — Я думал, это вы. Что это вы приходите к ней из будущего. Что это вы пытаетесь предупредить её. Но теперь, — он посмотрел на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — теперь я думаю, что это была ваша мать. Или ваша бабушка. Или кто-то ещё из вашей семьи. Кто-то, кто знал, что произойдёт, и пытался это остановить. И, если я прав, — он помолчал, и в его глазах было что-то, от чего у Норы перехватило дыхание, — то эта женщина всё ещё где-то там. В каком-то времени. В каком-то месте. И она ждёт, чтобы её нашли.

Нора смотрела на него, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не ярость и не страх, а что-то похожее на надежду. Настоящую, глубокую, до костей. Она думала о том, что сказала Мэри Энн, — о женщине, которая приходила с Харрингтоном, о том, что она — ключ, о том, что она знает правду, — и теперь, когда она знала, что эта женщина, возможно, жива, что она, возможно, ждёт её, она вдруг поняла, что всё, что случилось с ней, было не случайно. Мэри Энн предупредила её. Дэниэл искал её. И теперь, когда она знала это, она могла действовать. Не наугад. Не вслепую. А точно.

Макс, стоявший чуть поодаль, тихо кашлянул, и Нора, обернувшись, увидела, что он смотрит не на неё, а на Дэниэла, и лицо у него было таким, что она сразу поняла: он что-то заметил. Что-то, что она сама не увидела.

— Вы сказали, — произнёс он, и голос его звучал очень вежливо и очень напряжённо, — что изучали Мэри Энн Уэстбрук больше десяти лет. Что вы читали всё, что она написала. Что вы знали, что мисс Вейл придёт. — Он сделал шаг вперёд, и в его движениях была та самая собранность, которая всегда появлялась у него в критических ситуациях. — Но вы также сказали, что в прошлой жизни вы были женаты на мисс Вейл. Что вы искали её три года. Что вы нашли её слишком поздно. — Он помолчал, глядя на Дэниэла с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Так что именно вы изучали, мистер ОКоннелл? Мэри Энн Уэстбрук? Или мисс Вейл? Потому что, простите мне мою прямоту, но я не вижу разницы между этими двумя вещами.

Наступила тишина — густая, звенящая, точно натянутая струна, — и Нора, стоявшая между ними, вдруг отчётливо поняла, что если она сейчас не вмешается, то эти двое найдут способ поссориться даже здесь, в этом тихом дворе, под этой яркой луной, в этом чужом времени, которое должно было их объединить, а не разделить.

— Макс, — сказала она, и голос её прозвучал резче, чем она рассчитывала, — прекрати. Это не допрос. И Дэниэл не подсудимый.

— Нет, — отозвался Макс, не оборачиваясь, и в его голосе была та самая холодная ярость, которую она слышала у него только в лаборатории, когда кто-то пытался присвоить её работу. — Это не допрос. Это вопрос, на который я хочу получить ответ. Потому что, если мы собираемся доверять этому человеку, если мы собираемся идти за ним, если мы собираемся рисковать жизнью ради его плана, — он сделал шаг вперёд, и Нора увидела, как напряглись его плечи, — то я хочу знать, что он скрывает. Потому что он что-то скрывает. Я вижу это по его лицу. И я не собираюсь делать вид, что не вижу.

Дэниэл смотрел на него несколько секунд, и в его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно он сдавал позицию, которую собирался защищать до конца, — прежде чем он опустил голову и тихо, очень тихо, сказал:

— Вы правы. Я скрываю. Но не то, что вы думаете. — Он поднял глаза, и в них было столько всего — боль, вина, отчаяние, — что Нора почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. — Я скрываю не то, что я знаю о Мэри Энн. Я скрываю то, что я знаю о себе. Потому что я не просто потомок Мэри Энн Уэстбрук. Я — потомок человека, который приходил к ней вместе с Харрингтоном. Того самого человека с безупречной улыбкой. — Он помолчал, и в этой паузе было что-то почти невыносимое. — Я — потомок того, кто убедил её сжечь рукописи. И, если мы собираемся остановить Харрингтона, — он посмотрел на Нору с той прямотой, от которой у неё перехватило дыхание, — то сначала мы должны остановить того, кто стоит за ним. Того, кто был с ним с самого начала. Того, чья кровь течёт в моих жилах.

Нора почувствовала, как земля уходит из-под ног — не в переносном, а почти в буквальном смысле, потому что колени у неё подогнулись, и она, наверное, упала бы, если бы Макс не оказался рядом и не подхватил её под локоть. Она смотрела на Дэниэла, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не ярость и не страх, а что-то похожее на отчаяние. Настоящее, глубокое, до костей.

— Вы знали, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло. — Вы знали это с самого начала. Вы знали, что ваш предок — тот самый человек, который убедил Мэри Энн сжечь рукописи. Вы знали, что он — причина всего, что случилось. И вы не сказали мне. — Она сделала шаг вперёд, и в её глазах было что-то, от чего Дэниэл невольно отступил. — Почему? Почему вы не сказали мне? Почему вы позволили мне думать, что вы — просто историк, который ищет правду? Почему вы позволили мне доверять вам?

Дэниэл смотрел на неё, и в его глазах было столько всего — боль, вина, отчаяние, — что Нора, несмотря на всю свою ярость, почувствовала, как что-то внутри неё сжимается.

— Потому что я боялся, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Я боялся, что если вы узнаете правду, то возненавидите меня. Что вы решите, что я такой же, как он. Что вы решите, что я пришёл сюда, чтобы использовать вас, как он использовал Мэри Энн. — Он помолчал, глядя на неё с той прямотой, от которой у неё перехватило дыхание. — Я не такой, как он. Я никогда не был таким, как он. Но я — его кровь. И я не могу это изменить. Всё, что я могу, — это попытаться исправить то, что он сделал. И, если для этого мне придётся потерять вас, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — то я готов. Потому что я не хочу быть таким, как он. Я не хочу использовать вас. Я не хочу лгать вам. Я хочу, — он посмотрел на неё с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — я хочу помочь вам. Даже если вы никогда не простите меня.

Нора смотрела на него, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: понимание. Настоящее, глубокое, до костей. Она знала, каково это — бояться, что тебя возненавидят за то, что ты не выбирал. Знала, каково это — пытаться исправить то, что сделали другие. Знала, каково это — хотеть помочь, даже если тебе не верят.

— Я не ненавижу вас, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти мягко. — Я не могу ненавидеть вас за то, что сделал ваш предок. Это было бы так же несправедливо, как ненавидеть меня за то, что сделала Мэри Энн. — Она помолчала, глядя на него с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки. — Но я также не могу доверять вам. Не сейчас. Не после того, как вы скрыли от меня правду. Доверие — это не то, что даётся по умолчанию. Это то, что заслуживают. И, если вы хотите, чтобы я вам доверяла, — она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — то вы должны доказать, что заслуживаете. Не словами. Действиями. Потому что слова — это то, что говорил ваш предок. А действия — это то, что говорите вы.

Дэниэл смотрел на неё несколько секунд, и в его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно он сдавал позицию, которую собирался защищать до конца, — прежде чем он кивнул и сказал:

— Хорошо. Тогда я начну с действий. — Он подошёл к краю веранды и, достав из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, протянул его Норе. — Это карта. Точнее, схема. Я составил её за годы исследований. На ней отмечены все узлы времени, которые я смог найти. Все места, где время истончается настолько, что можно пройти сквозь него. И, — он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — на ней отмечено место, где, по моим расчётам, находится женщина с тёмными волосами. Та, что приходила к Мэри Энн. Та, что приходила к Маргарет. Та, что, возможно, приходила и к вам. — Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное. — Я не знаю, кто она. Я не знаю, где она. Но я знаю, где она была. И, если мы пойдём туда, — он посмотрел на Нору с той прямотой, от которой у неё перехватило дыхание, — то, возможно, мы найдём её. И, если мы её найдём, то, возможно, найдём и способ остановить Харрингтона. Раз и навсегда.

Нора взяла лист и развернула его, и в свете луны, падавшей на веранду, увидела схему, которая заставила её замереть. Это была не просто карта — это была сеть, точно такая, как описывала Мэри Энн: узлы, соединённые линиями, и в центре каждого узла — точка, от которой расходились лучи. Она видела Оксфорд. Видела Дублин. Видела Тринидад. Видела места, которых не знала, — названия, написанные мелким, аккуратным почерком, — и в самом центре схемы, в точке, где сходились все линии, была отметка, обведённая красным.

— Что это? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло.

— Это место, где всё началось, — отозвался Дэниэл, и в его голосе была та осторожность, с которой человек говорит о вещах, которых боится. — Точка, где время истончается сильнее всего. Точка, где Мэри Энн впервые переместилась. Точка, где, по моим расчётам, находится женщина с тёмными волосами. — Он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Это старый дом в Дублине. Тот самый, где Мэри Энн жила, когда писала свой трактат. Тот самый, где она сожгла рукописи. Тот самый, где, возможно, до сих пор живёт кто-то, кто знает правду.

Нора смотрела на карту, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: уверенность. Настоящую, глубокую, до костей. Она знала, куда идти. Знала, что искать. И знала, что, если она найдёт эту женщину, то найдёт и способ остановить Харрингтона.

— Тогда идём, — сказала она, оборачиваясь к Максу и Дэниэлу. — В Дублин. Сейчас. Пока Харрингтон не нашёл нас. Пока у нас есть время. — Она помолчала, глядя на них обоих с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки. — Потому что, если мы собираемся остановить его, то мы должны сделать это до того, как он остановит нас. И, если честно, — она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — я не собираюсь ждать, пока он придёт и покажет мне, что он может. Я собираюсь показать ему, что могу я.

— Тогда идём. Но сначала, — он помолчал, глядя на неё с той прямотой, которая уже становилась привычной, — мы должны сказать Маргарет. Потому что, если мы уйдём без неё, она никогда не простит нас. И, если честно, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — я не уверен, что мы справимся без неё. Она знает больше, чем говорит. И, если мы собираемся найти эту женщину, — он посмотрел на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — то нам понадобится вся помощь, которую мы можем получить.

Маргарет ждала их в гостиной, и Нора, войдя, сразу поняла, что она не спала. Она сидела в кресле у камина, сложив руки на коленях, и в её глазах было что-то — решимость? печаль? — от чего у Норы внутри всё сжалось.

— Вы уходите, — сказала Маргарет, и это был не вопрос. — Вы нашли что-то в дневнике. Что-то, что говорит вам, куда идти. И теперь вы собираетесь уйти. — Она помолчала, глядя на Нору с той прямотой, которая передалась ей через поколения. — Я не буду вас останавливать. Я знаю, что это бесполезно. Но я хочу, чтобы вы кое-что знали. — Она поднялась из кресла и, подойдя к Норе, взяла её за руку. — Я не всегда была такой, как сейчас. Когда-то я была молодой. Когда-то я тоже чувствовала притяжение. Когда-то я тоже хотела узнать, что там, за дверью. Но я испугалась. Я позволила страху решать за меня. И я сожгла свои рукописи. — Она помолчала, и в её глазах было что-то, от чего у Норы перехватило дыхание. — Я не хочу, чтобы ты повторила мою ошибку. Я не хочу, чтобы ты испугалась. Я хочу, чтобы ты пошла туда. Нашла эту женщину. Нашла правду. И остановила Харрингтона. — Она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное. — Потому что, если ты этого не сделаешь, то никто не сделает. И тогда, — она посмотрела на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — тогда всё, что я сделала, всё, что я потеряла, всё, что я сожгла, — было напрасно. А я не хочу, чтобы это было напрасно. Я хочу, чтобы это было началом. Не концом. Началом.

Нора смотрела на неё, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось. Медленно, неохотно, точно дверь, которую очень давно не открывали. И за этой дверью было что-то, что она не могла разглядеть, но что уже чувствовала: благодарность. Настоящую, глубокую, до костей.

— Я не подведу вас, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно. — Я найду эту женщину. Я найду правду. И я остановлю Харрингтона. — Она помолчала, глядя на Маргарет с той прямотой, которая передалась ей через поколения. — Обещаю.

Маргарет кивнула, и в её глазах было что-то — гордость? надежда? — прежде чем она отпустила руку Норы и отступила на шаг.

— Тогда идите, — сказала она. — И не оглядывайтесь. Потому что, если вы оглянетесь, — она помолчала, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — вы никогда не найдёте то, что ищете.

Глава тринадцатая. Дублин, дом на улицеВетров

Они вышли из дома Маргарет перед рассветом, когда небо над Тринидадом только начинало сереть, а воздух был ещё прохладным и влажным, точно его вымыли за ночь. Дэниэл настоял на том, чтобы идти пешком до побережья, где, по его словам, находился ещё один узел — не такой сильный, как в подвале, но достаточно стабильный, чтобы не забросить их в неизвестность. Макс, взваливший на плечи мешок с провизией и револьвером, который дал ему Дэниэл, шёл впереди, и Нора, наблюдая за его спиной — прямой, напряжённой, — чувствовала, как внутри неё нарастает то самое напряжение, которое всегда предшествовало важным событиям. Она несла дневник Мэри Энн, завёрнутый в ткань и спрятанный за пазухой, и карту Дэниэла, сложенную вчетверо и зашитую в подкладку платья, которое дала ей Маргарет.

— Вы уверены, что мы не можем просто переместиться отсюда? — спросила она, когда они уже спускались по склону холма, и Дэниэл, шедший рядом, отрицательно покачал головой.

— Истончение в подвале нестабильно, — сказал он. — Оно ведёт в Тринидад, но не дальше. Чтобы попасть в Дублин, нам нужен другой узел. Тот, что на побережье. Он слабее, но зато ведёт именно туда, куда нам нужно. — Он помолчал, глядя на неё с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Проблема в том, что я не знаю, насколько он стабилен. Мы можем оказаться в Дублине. А можем оказаться в море. Или в воздухе над Дублином. Или вообще не оказаться нигде.

— Утешительно, — отозвался Макс, не оборачиваясь, и в его голосе была та самая ирония, которая всегда появлялась у него в моменты наибольшего напряжения. — А есть какой-нибудь способ проверить, прежде чем мы все прыгнем в неизвестность?

Дэниэл помолчал, и Нора увидела, как напряглись его плечи.

— Есть, — сказал он наконец. — Я могу войти первым. Один. Если я не вернусь через минуту, значит, узел нестабилен, и вы идёте обратно в дом Маргарет. Если вернусь, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — значит, можно идти.

Нора остановилась, и Макс, заметив это, тоже замедлил шаг.

— Нет, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно. — Мы не будем никого отправлять вперёд. Ни вас, ни Макса, ни кого-либо ещё. Мы пойдём все вместе. Или не пойдём вообще.

Дэниэл открыл рот, чтобы возразить, но Нора не дала ему сказать.

— Вы сказали, что привязка работает, когда мы держимся друг за друга, — продолжила она, глядя на него с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки. — Так давайте держаться. Все трое. И, если узел нестабилен, — она помолчала, и в её глазах было что-то, от чего оба мужчины невольно отвели взгляд, — то мы все окажемся в одном месте. Вместе. А не поодиночке. Потому что я не собираюсь терять кого-то из вас из-за того, что мы решили проверить узел на прочность.

— Она права. Если мы идём, то идём вместе. — Он помолчал, глядя на Дэниэла с той прямотой, которая уже становилась привычной. — И, если мы окажемся в море, — он пожал плечами, — по крайней мере, у нас будет компания.

Узел оказался не там, где Нора ожидала. Она представляла себе что-то вроде пещеры или расщелины в скале, но Дэниэл привёл их на пустой пляж, где волны накатывали на песок с тихим, ритмичным шорохом, а ветер пах солью и водорослями. Солнце уже поднялось над горизонтом, и море было таким синим, что у Норы защемило в груди — она вдруг вспомнила, как в детстве бабушка водила её на пляж, как они собирали ракушки и как бабушка говорила, что море — это единственное место, где время не имеет значения.

— Здесь, — сказал Дэниэл, останавливаясь в нескольких шагах от воды, и Нора, проследив за его взглядом, увидела, что песок под его ногами слегка мерцает, точно в нём были рассыпаны крошечные осколки стекла. — Чувствуете? — спросил он, оборачиваясь к ней. — Притяжение. Оно слабее, чем в подвале, но оно есть.

Нора почувствовала. Притяжение, то самое, которое она привязала к себе в подвале, вдруг ожило, потянулось вперёд, точно нить, натянутая между ней и чем-то невидимым. И в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не страх, а что-то похожее на уверенность. Она знала, что делать. Знала, как привязываться. И знала, что, если она сделает это правильно, то они окажутся там, где нужно.

— Держитесь за меня, — сказала она, протягивая руки Максу и Дэниэлу. — Оба. И не отпускайте. Что бы вы ни почувствовали. Что бы вы ни услышали. Не отпускайте.

Макс взял её за правую руку, и его пальцы, горячие и сильные, сжали её запястье с той спокойной, непоказной решимостью, которая всегда означала, что он не собирается отступать. Дэниэл взял её за левую, и его пальцы, чуть более прохладные, чуть более осторожные, сжали её ладонь так, точно он боялся, что она исчезнет, если он отпустит.

— Готовы? — спросила Нора, и оба кивнули.

Она закрыла глаза и привязалась. Не к месту. Не к человеку. К себе. К тому, кто она есть. К своему имени. К своей жизни. К своему лицу в зеркале. Ко всему, что делало её собой. И, когда время потянуло её, она не потерялась. Она держалась. За Макса. За Дэниэла. За то, что было реальным. И тогда — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала, как время расступается перед ней, точно вода перед носом лодки, и как мир вокруг неё рушится и собирается заново, уже другим.

Первое, что она почувствовала, — это холод. Не тринидадскую жару, не влажную духоту, а сырой, пронизывающий холод, который пробирался под одежду и оседал в костях. Второе — это запах. Не сахарную патоку и пряности, а уголь, мокрый камень и что-то ещё, неуловимое, что Нора не смогла бы назвать, но что показалось ей знакомым, точно она уже бывала здесь когда-то, очень давно, в детстве, которого не помнила. Третье — это звук. Не стрекот цикад и не рокот моря, а гул, низкий, непрерывный, точно где-то вдалеке работал огромный механизм, и поверх него — голоса, шаги, стук колёс по булыжнику.

Она открыла глаза и увидела город. Не тот Дублин, который она знала по фотографиям и книгам, а живой, настоящий, дышащий, — с домами из красного кирпича, с узкими улицами, с трамваями, которые с лязгом проезжали мимо, с людьми в длинных пальто и шляпах, спешившими куда-то по своим делам. И над всем этим — серое, низкое небо, из которого моросил мелкий, почти невидимый дождь.

— Мы на месте, — сказал Макс, и голос его прозвучал странно — тихо, почти благоговейно. — Дублин. Тысяча девятьсот двенадцатый год. — Он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Ты сделала это. Ты действительно сделала это.

Нора хотела ответить, но не успела, потому что Дэниэл, стоявший чуть поодаль, вдруг напрягся и, схватив её за руку, потянул в сторону, в узкий переулок между двумя домами.

— Сюда, — бросил он, и в его голосе была та самая собранность, которая всегда появлялась у него в критические моменты. — Быстро. Прячьтесь.

Нора не успела даже спросить, в чём дело, как увидела: по улице, в нескольких десятках шагов от них, шёл человек в светло-сером пальто. Высокий, широкоплечий, с безупречной осанкой. И, хотя лица его не было видно под полями шляпы, Нора сразу поняла, кто это.

— Харрингтон, — прошептала она, и голос её прозвучал хрипло. — Он здесь. Он уже здесь.

Они бежали через переулки, сворачивали в проходные дворы, перелезали через низкие стены, и Нора, никогда не отличавшаяся любовью к бегу, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а ноги, кажется, вот-вот откажут. Макс бежал впереди, прокладывая путь, Дэниэл замыкал шествие, и время от времени Нора слышала, как он бормочет что-то себе под нос — то ли молитву, то ли проклятие, то ли адрес, — и от этого звука ей становилось чуть спокойнее.

— Куда мы бежим? — выдохнула она, когда они ненадолго остановились в тени какого-то склада, чтобы перевести дух.

— К дому Мэри Энн, — отозвался Дэниэл, выглядывая из-за угла. — Он на улице Ветров. Это недалеко. Но, если Харрингтон уже здесь, значит, он знает, что мы придём. Значит, он, вероятно, уже там. Или на пути к нему.

— Тогда зачем мы туда идём? — спросил Макс, и в его голосе была та самая холодная ярость, которую Нора слышала у него только в лаборатории, когда кто-то пытался присвоить её работу. — Если он ждёт нас там, то мы идём прямо в ловушку.

— Потому что, — отозвался Дэниэл, и в его глазах было что-то, от чего у Норы внутри всё сжалось, — если мы не пойдём туда, то никогда не найдём женщину с тёмными волосами. А если мы не найдём её, то никогда не остановим Харрингтона. — Он помолчал, глядя на них обоих с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Я знаю, что это риск. Я знаю, что это опасно. Но я также знаю, что это единственный шанс. И, если мы его упустим, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — то мы будем бежать до конца своих дней. А я, если честно, устал бегать.

Нора смотрела на него, и в этот момент — впервые за всё время, с тех пор как она оказалась в этом чужом времени, — она почувствовала не страх и не ярость, а что-то похожее на решимость. Настоящую, глубокую, до костей. Она думала о Мэри Энн, о Маргарет, о женщине с тёмными волосами, о всех тех, кто шёл до неё и кто, возможно, пошёл бы после, — и понимала, что не может подвести их. Не может снова бежать. Не может снова прятаться.

— Мы идём, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, почти холодно. — В дом Мэри Энн. Сейчас. Пока Харрингтон не нашёл нас. Пока у нас есть время. — Она помолчала, глядя на них обоих с той прямотой, которая передалась ей от прабабушки. — И, если он там, — она сделала паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — то мы встретимся с ним. Лицом к лицу. И тогда, — она посмотрела на Макса, потом на Дэниэла, и в её глазах было что-то, от чего оба невольно подались вперёд, — тогда мы посмотрим, кто из нас прав.

Улица Ветров оказалась узкой, тихой, вымощенной булыжником, с домами из тёмного кирпича, которые стояли так близко друг к другу, что казалось, будто они держатся за руки. Дом Мэри Энн был третьим от угла — трёхэтажный, с облупившейся краской и окнами, забитыми досками, — и Нора, увидев его, вдруг почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Это был не просто дом. Это было место, где всё началось. Место, где Мэри Энн писала свой трактат. Место, где она сожгла рукописи. Место, где, возможно, до сих пор жила женщина с тёмными волосами.

— Дверь открыта, — сказал Макс, и в его голосе была та самая настороженность, которая всегда появлялась у него, когда что-то казалось слишком простым. — Это либо ловушка, либо приглашение. И, если честно, я не уверен, что мне нравится больше.

Дэниэл, стоявший рядом, кивнул.

— Я пойду первым, — сказал он, и в его голосе не было ни колебания, ни страха. — Если что-то случится, вы уходите. Не оглядывайтесь. Не пытайтесь меня спасти. Просто уходите.

Нора открыла рот, чтобы возразить, но Макс опередил её, шагнув вперёд и положив руку на плечо Дэниэла.

— Нет, — сказал он, и голос его не допускал возражений. — Мы идём вместе. Все трое. Или не идём вообще. — Он помолчал, глядя на Дэниэла с той прямотой, которая уже становилась привычной. — Вы сказали, что устали бегать. Что ж, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — я тоже устал. Устал от того, что мы всё время прячемся. Устал от того, что мы всё время ждём, когда Харрингтон сделает первый шаг. Пора нам сделать свой.

Дэниэл смотрел на него несколько секунд, и в его глазах что-то менялось — медленно, неохотно, точно он сдавал позицию, которую собирался защищать до конца, — прежде чем он кивнул и отступил на шаг.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда идёмте. Но будьте готовы. Потому что, если Харрингтон внутри, — он помолчал, глядя на Нору с той прямотой, от которой у неё внутри всё сжалось, — то он не один. И, если женщина с тёмными волосами там, — он сделал паузу, и в этой паузе было что-то почти торжественное, — то она, возможно, не та, кем мы её считаем.

Дверь открылась без скрипа, точно её смазали совсем недавно, и Нора, переступив порог, оказалась в тёмном коридоре, который пах воском, пылью и чем-то ещё, неуловимым, что она не смогла бы назвать. Макс, шедший впереди, зажёг лампу, которую захватил с собой, и в её неверном свете коридор показался ещё более узким и длинным, чем был на самом деле. Стены были увешаны картинами — старыми, потемневшими, в тяжёлых рамах, — и Нора, проходя мимо, поймала себя на том, что вглядывается в лица на портретах, точно ищет среди них знакомые черты.

— Сюда, — сказал Дэниэл, сворачивая в первую же дверь направо, и Нора, последовав за ним, оказалась в комнате, которая, судя по всему, была когда-то кабинетом. Стол, заваленный бумагами. Полки, заставленные книгами. Кресло у камина, в котором кто-то сидел.

Женщина.

Она была молодой — на вид не старше тридцати, — с тёмными волосами, собранными в пучок, и глазами, которые Нора сразу узнала, потому что видела их каждое утро в зеркале. Тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами. Такие же, как у неё. Такие же, как у Маргарет. Такие же, как у Мэри Энн.

— Я ждала вас, — сказала женщина, и голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой, точно она говорила очень давно и очень устала. — Всех троих. Но особенно тебя, — она посмотрела на Нору, и в её глазах было что-то, от чего у Норы перехватило дыхание. — Здравствуй, Элеонора. Я — твоя мать.

Darmowy fragment się skończył.