Czytaj książkę: «Пропасть»

Глава 1. ПОСЛЕДНИЙ СПОКОЙНЫЙ ДЕНЬ

Ветер с горы Пропасть всегда дул с востока, принося с собой запах хвои, сырого камня и чего-то ещё, необъяснимого, что жители Грэнтона называли «дыханьем старого леса». Шеф полиции Лиам Брок стоял на крыльце своего нового, вернее, старого дома — дома своего детства — и пытался убедить себя, что этот запах не вызывает у него беспокойства.

Дом был маленьким, деревянным, купленным за бесценок у семьи, спешно уехавшей в прошлом году. «Боли в спине», — сказали они. Но в их глазах Лиам, проработавший восемь лет в департаменте Сиэтла, увидел знакомый, липкий страх. Он видел его у людей, ставших свидетелями того, с чем психика отказывается мириться. Тогда он списал это на провинциальную замкнутость. Теперь, через три месяца жизни здесь, он начал сомневаться.

Город Грэнтон цеплялся за склон, как лишайник. Двести домов, церковь с покосившимся шпилем, одна улица с подслеповатыми фонарями и бескрайнее, почти чёрное море пихт и елей, упиравшееся в каменную гримасу Пропасти. Гора не была высокой, но в ней была неправильность, не геологическая, а почти что намеренная — глубокий, вертикальный разлом, похожий на открытый рот, чёрный даже в полдень.

Лиам закурил, делая первую затяжку с наслаждением, которое так и не смог искоренить. Сигаретный дым перебивал запах леса. Он смотрел, как внизу, на главной улице, открывалась лавка «У Мэй». Старуха Мэй, хозяйка, выставила на тротуар грифельную доску с ценами. Рядом с ценами на травы и лекарства всегда был нарисован маленький, почти невидимый символ — круг с точкой внутри. Лиам спросил как-то. «От сглаза, шериф, — ответила Мэй, вытирая руки об фартук. — Старая местная примета». Её глаза, тёмные, как чернослив, смотрели сквозь него, и в них не было ни капли простодушия.

Он потушил окурок, зашёл внутрь. Дом был почти пуст. Коробки с книгами и одеждой стояли нераспакованными в углу гостиной. На каминной полке — единственная фотография. Он, молодой, в полицейской форме, и Дэнни, его напарник, оба смеются, обнявшись. Снимок был сделан за месяц до того, как пуля, предназначавшаяся Лиаму, нашла Дэнни в переулке за дешёвой закусочной. Расследование признало его смерть «при исполнении», но Лиам знал правду. Он опоздал. Он не увидел движение в тени. Он выжил.

Грэнтон должен был стать лекарством. Тишина. Покой. Место, где ничего не происходит. Так ему обещали.

Рация на его поясе хрипло кашлянула. Голос Джека, ночного диспетчера, звучал неестественно громко в тишине дома.

— Шеф, у нас вызов. Старая Смайлер-роуд. Говард Финч. Он... он в истерике. Говорит, нашёл что-то в лесу.

Лиам вздохнул. Финч. Местный чудак, охотник-неудачник, вечно тонущий в долгах и дешёвом виски. Наверняка напился, увидел медведя или, что вероятнее, собственный страх в сумерках.

— Конкретнее, Джек? Что он нашёл? Бродягу? Тушу оленя?

Пауза на том конце была долгой, прерываемой шипением эфира. Потом Джек прошептал, будто боялся, что его услышат не только они двое:

— Лору Клэй.

Воздух в комнате стал вдруг густым и ледяным. Лора Клэй. Исчезнувшая десять лет назад. Девочка с плакатов, которые, Лиам теперь вспомнил, всё ещё висели кое-где в городе, выцветшие, но не снятые. Её улыбка, две косички, родинка у левого глаза — штамп в памяти каждого грэнтонца.

— Жива? — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло.

— Дышит. Но не говорит. И... шеф, Финч говорит, что она... не изменилась. Совсем. Как с той фотографии.

Лиам бросился к двери, на ходу натягивая кобуру с табельным Glock. Разум лихорадочно искал логику: амнезия, похищение, побег. Десять лет — невозможно. Но что, если... Его профессиональный мозг отказывался думать дальше.

Машина рычала, вырываясь из спящего городка на грунтовку. Рассвет только-только начинал синить небо на востоке, окрашивая Пропасть в цвет сливы. Лес по сторонам дороги был непроницаемым частоколом стволов. Он включил дальний свет, и мир сузился до туннеля из грязи, корней и колыхающихся теней.

Он нашёл их на поляне у развилки: старенький пикап Финча, его самого — тучного, без шапки, с седыми волосами, торчащими дыбом, и двух парней из добровольной пожарной дружины. Они стояли полукругом, не решаясь приблизиться к центру поляны.

А в центре, на замшелом валуне, будто сошедшая со страниц учебника по фольклору, сидела девочка.

Лиам выключил двигатель. Тишина, навалившаяся на поляну, была физической, давящей на уши. Не было ни щебета птиц, ни стрекота насекомых. Только тяжёлое, свистящее дыхание Говарда Финча.

Шериф медленно вышел из машины. Фонарь в его руке вырезал из темноты фигурку. Лето, платье в цветочек, потрёпанная кукла с пуговицей вместо глаза. Косички. И лицо. Лицо десятилетнего ребёнка, застывшее во времени. Совершенное. Нетронутое. Пугающе знакомое.

— Она просто сидела, — забормотал Финч, не отрывая от неё круглых от ужаса глаз. — Сидела и смотрела в лес. Я... я сначала подумал, привидение. Но она дышит. Я узнал родинку. Господи, шериф, ей же должно быть двадцать!

— Сообщите в больницу, что привезу девочку, — тихо, но чётко приказал Лиам одному из пожарных. — И никому. Ни слова. Поняли?

Он приблизился, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Свет фонаря скользнул по её коже. Она была бледной, почти фарфоровой, без единой царапины, без следов грязи или борьбы. Платье было чистым, лишь подол отсырел от утренней росы.

— Лора? Меня зовут Лиам. Я шериф. Ты в безопасности.

Девочка медленно повернула к нему голову. Её глаза были огромными, тёмными, как лесные озёра в безлунную ночь. В них не было ни страха, ни радости, ни узнавания. Только глубокая, бездонная пустота. Взгляд, который видел сквозь тебя, в какую-то другую, непостижимую даль.

Её губы шевельнулись. Она прошептала что-то. Не слово. Звук, похожий на шёпот ветра в кронах, на лёгкий шелест песка, сыплющегося в бездонный колодец. Лиам почувствовал резкую, короткую боль в виске, будто там лопнул крошечный сосуд.

Она не ответила. Её пальцы сжали куклу крепче. Он осторожно дотронулся до её запястья. Кожа была холодной. Не от утреннего воздуха, а внутренним, глубинным холодом, как у камня, пролежавшего в вечной тени. Пульс под пальцами был медленным, ровным, как тиканье старинных часов в пустом доме.

Он поднял её на руки. Она весила пугающе мало. Не обвила его за шею, не прижалась. Просто повисла, безвольно, кукла болталась в её ослабевшей руке.

Когда он нёс её к машине, её голова лежала у него на плече, а глаза смотрели поверх него, назад, в чёрную чащу леса, из которой она вышла.

И оттуда, из самых глубин зелёного мрака, в ответ донёсся крик ворона. Одинокий, рваный, полный немого предупреждения.

Он уложил её на заднее сиденье, укрыл своей же курткой. Перед тем как сесть за руль, он обернулся к Финчу.

— Говард. Ни слова. Даже жене. Это приказ.

Финч лишь кивнул, его лицо было серым от шока.

Дорога обратно казалась вдвое длиннее. В зеркало заднего вида Лиам видел, как Лора лежит неподвижно, уставившись в потолок машины. Его мозг пытался анализировать, цепляться за факты. Шок. Гипотермия. Длительная изоляция. Но факты разбивались о главное: десять лет. И её лицо. Её нерушимое, невозможное лицо.

Он въезжал в Грэнтон, когда первые лучи солнца коснулись вершины Пропасти, окрасив каменные зубы в кроваво-красный цвет. Город ещё спал, мирно, глухо. Но Лиам Брок, смотря на эти спящие окна, вдруг с абсолютной, холодной ясностью понял: тишина Грэнтона была обманчива. Это была тишина зверя, притаившегося в засаде. И что-то только что потревожило его сон. Что-то маленькое, холодное и безмолвное лежало у него на заднем сиденье, и теперь этот зверь, невидимый и древний, устремил свой взгляд прямо на него.

Его рука непроизвольно потянулась к зеркалу, чтобы ещё раз взглянуть на неё. И в этот миг их взгляды встретились в отражении. Её пустые глаза смотрели прямо на него. А в уголках её губ дрогнуло что-то, что никак не могло быть улыбкой. Это было движение, лишённое всякого человеческого тепла, простое растягивание кожи. Как пробная гримаса инопланетянина, изучающего новую форму жизни.

Лиам резко отвёл глаза, вжался в сиденье и нажал на газ, стараясь обогнать леденящий холод, подступавший из глубины собственной машины. Он вёз в город не спасённую девочку. Он вёз ящик Пандоры. И крышка была уже приоткрыта.

ГЛАВА 2: ДАННЫЕ И ПРЕДЧУВСТВИЯ

В кабинете доктора Эллисон Рэйес пахло не только антисептиком, но и страхом — кислым, металлическим, как запах батарейки, оставшейся на морозе. Лиам Брок сидел напротив, сжимая в руках бумажный стаканчик с кофе, который успел остыть ещё в коридоре. На столе между ними лежала стопка распечаток, и каждая из них была похожа на страницу из учебника по несуществующей физике.

— Начнём с очевидного, — голос Эллисон звучал профессионально ровно, но в нём слышался подспудный, почти не уловимый трепет. — Пациентка женского пола, внешний вид соответствует возрасту десяти-одиннадцати лет. При поступлении: гипотермия средней степени, уровень сознания — ступор. Внешних повреждений нет. Признаков физического или сексуального насилия не выявлено.

Лиам кивнул, мысленно составляя список: похищение с целью удержания, возможно, психологический контроль, синдром Стокгольма. Его мозг, отточенный в Сиэтле, с жадностью цеплялся за любую рациональную щель.

— Теперь к странностям, — Эллисон взяла верхний лист. — Температура тела стабильно держится на отметке 34.2 градуса по Цельсию. Это не просто переохлаждение, Лиам. Это... установившееся состояние. Как если бы её термостат был перепрограммирован. Пульс — 44 удара в минуту. Ровно. Как метроном. Артериальное давление — 90 на 60. Для ребёнка её роста и... предполагаемого возраста... это нижняя граница нормы, но в контексте остального...

— В контексте чего? — спросил Лиам, отпивая холодную горечь кофе.

— В контексте этого. — Она протянула ему рентгеновский снимок черепа. — Обрати внимание на структуру лобной кости, здесь, над надбровными дугами.

Лиам прищурился. На монохромном изображении, среди привычных теней и светлых пятен, он различил тончайшую, почти изящную сетку из микроскопических белых точек и завитков. Они не были хаотичными. Они образовывали сложный, повторяющийся узор, напоминающий то ли спираль, то ли... снежинку, вмёрзшую в кость.

— Это что, болезнь? Опухоль?

— Нет. Это минеральные отложения. Кальция, кремния, ещё чего-то, чего наш спектрометр не смог идентифицировать с уверенностью. Они вросли в кость, Лиам. Не как результат травмы или инфекции. Как будто... кристаллизовались изнутри, следуя определённой схеме. Такого в медицинской литературе не описано. Я не знаю на сколько это опастно.

Лиам отложил снимок. Щель в его рациональной стене дала первую трещину.

— Анализы крови?

— Самые странные, — Эллисон взяла следующий лист, испещрённый графиками и цифрами. — Уровень гормона роста — практически нулевой. Как у глубокого старика. Кортизол, маркеры стресса — в норме, как у спящего младенца. Но вот эти белки... — Она обвела ногтём строку с незнакомыми аббревиатурами. — Это пептиды, которых нет в стандартных базах данных. Они... чужие. И клеточный возраст. Лиам, по длине теломер... её клеткам не более десяти-одиннадцати лет. Вообще. Нет признаков старения за последнее десятилетие. Время для её организма... остановилось.

Трещина стала шире.

— Гипотезы? Любые. Самые безумные.

Эллисон откинулась на стуле, сняла очки, протёрла переносицу.

— С медицинской точки зрения? Нет! Нет гипотез. Это как если бы она провела последние десять лет в криокамере, но без криокамеры. Это невозможно Лиам! Или... или она никогда и не покидала того леса. А то, что мы видим — это лишь... тень, отброшенная из прошлого.

Лиам резко встал, его стул с визгом отъехал назад.

— Нет. Нет никаких теней из прошлого. Есть факты. Кто-то её держал. Где-то. Возможно, под землёй, в условиях, замедляющих метаболизм. Возможно, применял неизвестные препараты. Это наша работа — найти этого человека.

— Лиам, — тихо сказала Эллисон. — Я провела с ней три часа. Я смотрела в её глаза. Там ничего нет. Ни страха, ни памяти, ни... души. Это пустота. И эта пустота... она леденит.

Он не ответил. Не мог. Вместо этого перешёл к следующему пункту.

— Её поведение?

Эллисон вздохнула и достала из папки лист бумаги. На нём, от края до края, была выведена одна непрерывная линия. Спираль. Идеально ровная, закрученная с геометрической точностью. В самом центре линия обрывалась, не сходясь в точку, создавая ощущение бесконечного падения внутрь.

— Она рисует это. Только это. На всём, что попадается под руку: бумаге, простыне, конденсате на стекле. Никакой другой активности. Кроме одного. — Доктор достала диктофон, нажала кнопку.

Сначала было слышно только тихое гудение аппаратуры. Потом — мерный звук: кап... кап... кап... вода из крана в раковине. И через ровно пять секунд после каждой капли — тихий, чёткий щелчок. Языком о нёбо. Кап — пауза — щелчок. Кап — пауза — щелчок.

— Она повторяет любой ритмичный звук, — прошептала Эллисон, выключая запись. — С идеальной, абсолютной задержкой. Как эхо в очень глубоком, очень пустом колодце.

Лиам почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Это уже сложно было списать на психоз или травму. Это был какой-то сбой в самой прошивке реальности. Но он подавил эту мысль, задвинул её в самый тёмный угол сознания.

— Синдром... Аутизм, усугублённый травмой. Надо найти объяснение. Надо поговорить с родителями.

ГЛАВА 3: ТЕНИ В ГЛАЗАХ ОТЦА

Родителей привели через боковой вход, чтобы избежатьлишних глаз. Сара Клэй, когда-то цветущая женщина с каштановыми волосами,теперь напоминала высохший цветок не смотря на восьмой месяц беременности. Еёпальцы, тонкие и нервные, всё время что-то теребили — край кофты, прядь волос,крестик на шее. Дэвид, её муж, был её полной противоположностью. Он вошёл, каквходят в зал суда, — тяжело, негнущимися шагами, его широкие плечи былинапряжены, а лицо застыло в каменной, непроницаемой маске. От него веяло не горем,а холодным, сковывающим ужасом.

Им показали Лору через зеркало Гезелла. Сара, увидевдочь, издала сдавленный крик, похожий на крик чайки, и прижала кулаки ко рту.Слёзы хлынули из её глаз, но по лицу расползлась улыбка — широкая, нелепая,болезненная улыбка абсолютного, безумного счастья.

— Лора… солнышко моё… — зашептала она, прилипнув лбом кстеклу.

Дэвид не плакал. Он стоял в двух шагах позади жены, иего глаза, серые и острые, как щебень, изучали девочку с методичной, почтиклинической жестокостью. Он смотрел не на дочь, а на феномен. На невозможность.

— Дэвид, — тихо позвала Сара, оборачиваясь к нему смольбой. — Это она. Это наша девочка. Смотри.

— Нет.

Сара замерла, улыбка сползла с её лица.

— Это не Лора, — продолжил Дэвид, его голос был хриплымот напряжения. — Лоре двадцать лет. Это… это её призрак. Или кукла. Где еёгоды, Сара? Где её жизнь? Кто нам это подбросил? И зачем?

Эллисон увела их в отдельную комнату. Лиам осталсянаблюдать за Лорой. Та, словно почувствовав взгляд, медленно повернула голову кзеркалу. Их взгляды встретились через стекло. И в её пустых, тёмных глазах Лиамвдруг увидел не отсутствие мысли, а её иную форму. Не человеческую. Холодную,расчётливую, изучающую. Как взгляд энтомолога на булавке. Он отшатнулся.

Из комнаты родителей донёсся приглушённый, яростныйспор, прерываемый рыданиями Сары. Потом хлопнула дверь. Через минуту в коридорвыскочил Дэвид Клэй. Его лицо было искажено не гневом, а паникой.

— Шериф. Вы должны… вы должны отдать её мне. Сейчас. Я увезуеё отсюда. Домой.

— Мистер Клэй, она нуждается в наблюдении. Мы не можем…

— Вы не понимаете! — Он схватил Лиама за рукав, егопальцы впились в ткань с силой клешни. — Она не должна быть здесь! Она недолжна быть на виду! Оно… оно может увидеть, что она вернулась! И тогда… тогдаоно возьмёт кого-то ещё!

Лиам осторожно освободил руку.

— Оно? Кто?

Дэвид замер, осознав, что сказал. Паника в его глазахсменилась ледяным, знакомым Лиаму по другим делам ужасом — ужасом свидетеля,который боится не преступника, а последствий своих слов. Он отступил, покачалголовой.

— Забудьте. Я… я не в себе. Просто отдайте мне мою дочь.

— Как только врачи скажут, что она стабильна, — пообещалЛиам, но в душе уже знал, что не отдаст. Не этому человеку, в глазах которогочиталась не любовь, а древний, дикий страх, передаваемый, похоже, из поколенияв поколение.

ГЛАВА 4: ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

Вернувшись в участок, Лиам попытался погрузиться врутину. Он запросил из архивов все дела об исчезновениях за последние тридцатьлет. Просматривал отчёты о поисковых операциях. Искал зацепки, связи, любуюниточку. Но Грэнтон хранил свои тайны крепко. Дела были оформлены безупречно и…пусто. Как будто люди не исчезали, а растворялись в воздухе.

Раздался стук в дверь. На пороге стоял журналист местнойгазеты Итан Кольер. Он был трезв, одет в поношенную, но чистую рубашку, и в егоруках был не номер «Шёпота», а толстая, потрёпанная папка. Запах от негоисходил не виски, а пыли архивов и старой бумаги.

— Шериф. Можно?

Лиам, уставший от бессмысленного копания в бумагах,кивнул.

— Если вы принесли очередную теорию о пророщевидныхпришельцах, Кольер, то я занят.

Итан усмехнулся — сухо, беззвучно.

— Нет пришельцев. Только история. Местная история. Та,которую здесь предпочитают не вспоминать. — Он положил папку на стол. — ЛораКлэй — далеко не первая. И, боюсь, не последняя.

Лиам открыл папку. Внутри были фотокопии старых газетныхвырезок, заметок из церковных хроник, даже несколько страниц из школьногоальбома. 1949 год. Мальчик, Джимми Прайс. Фотография улыбающегося парнишки сразбитым коленом. Рядом — заметка через три дня: «Найден живым. Шок. Потеряпамяти». И вырезка из 1968 года: «Скончался Д.Прайс, тихий и набожныйприхожанин». На полях чьей-то рукой приписано: «Никогда не женился. Боялсятемноты. Всё раскладывал по кругу».

1963 год. Девочка, Сьюзен Мэйфилд. Снимок с семейногопикника. Заметка о исчезновении. И… справка из лечебницы «Кедровая роща», кудаеё поместили в 1975-м с диагнозом «кататоническая шизофрения». В графе «особыеприметы»: «Периодически рисует геометрические фигуры на любых поверхностях».

— Что это? — спросил Лиам, хотя ужасная догадка уженачинала кристаллизоваться в его мозгу. — Случайные трагедии?

— Слишком часто для случайности, — сказал Итан. — Раз вдесять-пятнадцать лет. Как по расписанию. И всегда — кто-то из нихвозвращается. Изменённым. Сломанным. Или… как ваша Лора. Замороженным.

— Вы хотите сказать, что в лесу живёт какой-то… маньяк?Действующий циклами? Секта? — Лиам попытался втиснуть это в привычнуюпарадигму.

— Маньяк… — Итан задумчиво повторил слово, как будтопробуя его на вкус. — Да, пожалуй, это самое близкое определение. Только этотманьяк… не человек. И его мотивы нам не понять. Он не убивает из ненависти илипохоти. Он… коллекционирует. Изучает. А потом иногда возвращает экспонатыобратно, когда они перестают быть интересными. Или когда ему нужно освободитьместо для новых.

Лиам засмеялся. Звук получился резким, фальшивым,режущим тишину кабинета.

— Прекрасно. Значит, у нас в лесу завёлся коллекционердуш. Спасибо, Кольер, это очень поможет в составлении ориентировки. Я так инапишу: «Осторожно, метафизический маньяк, крадёт детей раз в десятилетие». Ябуду искать преступника. Из плоти и крови. Со следами, мотивами, уликами. А непризрака из сказок.

Итан смотрел на него не с обидой, а с жалостью. Тойсамой жалостью, которой смотрят на человека, стоящего на краю обрыва иотрицающего законы гравитации.

— Хорошо, шериф. Ищите. — Он встал, оставив папку настоле. — Копайте архивы. Опрашивайте свидетелей. Но когда вы упрётесь в стену,когда ваши факты начнут таять, как сон на рассвете… вспомните этот разговор. Испросите себя: что, если коллекционеру понравилось, как вы ищете? Что, еслитеперь он заинтересовался вами?

Он ушёл, оставив после себя тяжёлое молчание и папку,лежащую на столе, как обвинительный акт против здравого смысла.

Лиам с силой швырнул карандаш в стену. Он разлетелся накуски. Глупости. Всего лишь совпадения, нагнетание атмосферы суевернымиобывателями. Он — шериф. Он верит в отпечатки пальцев, в ДНК, в логическиецепочки.

Он подошёл к окну. На улице уже стемнело. Над Пропастьюне было звёзд — их скрывали низкие, тяжёлые тучи. И тогда он увидел это. Вглубине своего отражения в стекле. На мгновение, на долю секунды, емупоказалось, что за его спиной, в тёмном углу кабинета, где стоял шкаф со старымиделами, притаилась невысокая фигура. Не Лоры. Другого ребёнка. Мальчика вкоротких штанах и заплатанной рубашке.

Лиам обернулся так резко, что у него хрустнула шея.

В кабинете никого не было. Только тени. И папка настоле, из которой словно сочился тонкий, невыносимый холод, поднимающийся поногам и цепенеющей руке, всё ещё сжимавшей обломки карандаша.

Рациональный мир дал ещё одну, более глубокую трещину. Ииз этой трещины, казалось, доносился тихий, насмешливый шепот. Шёпот того, кто коллекционировалтишину и страхи. И, возможно, уже присмотрел для своей коллекции новыйэкземпляр.