Czytaj książkę: «Птичк»

Name: Птичк
Author: Екатерина Стрельникова
ISBN: 978-5-6055534-1-0

Czcionka:

В оформлении обложки использована фотография Фрица Горо (Fritz Goro) «Sooty tern chick standing forlornly on the beach as it waits for its parents to return fr. their daily hunting, on the Great Barrier Reef» ((«Птенец тёмной крачки одиноко стоит на пляже, ожидая возвращения родителей с ежедневной охоты. Большой Барьерный риф»), опубликованная в журнале «Life», февраль, 1950.

В юном месяце апреле

В юном месяце апреле
В палисаде снега нет
Я моргаю еле-еле
Еле глядя на рассвет
На субботник вышли птицы
Чернозём пора клевать
Не глядят мои ресницы
На их радость щебетать
От качелей только палка
А от прошлого рубец
Жёлтый пазик катафалка
К нам приедет наконец
Повезёт за чёрно поле
По ухабам в полдень дня
Там я выпущу на волю
Всё что мучает меня

Надо бы в церковь, да я не хочу

Надо бы в церковь, да я не хочу.
Я и сама до тебя долечу.
Тонкий исус убежал от икон,
Смотрит из рам окóн.
Он и мария, которая мать,
Лёг на сугроб отдохнуть-полежать,
Он смотрит в небо, и стайка ворон
Чувствует, кто же он.
Дева мария в зелёном платке
Вышла из дома совсем налегке
И прикасается кожей спины
К снегу моей страны.
Русской приятна зиме нагота,
Здесь широта – это и долгота,
И высота неизъясная тож,
И красно-красный нож.

Птичк испуган. Он боится

Птичк испуган. Он боится.
Он нахохлился и крутит
Головой, а мамка-птица
Обернётся – и забудет.
Или бросит. Птичк ещё же —
Недоптиц, поскольку перья
Продираются из кожи
Острым стуком межреберья.
Птичк наследует суровый
Взгляд царей и полководцев.
Он сжимает клюв тяжёлый,
Не пускающий до солнца.
В этот клюв сегодня клали
Что-то вкусное, и вечно
Разевать его бы далью
Горизонтно-бесконечной.
Не раскрыть теперь пищащий
Рупор голода и страха.
Птичк молчит и дышит чаще,
Чем умеет божья птаха.
Ливень солнца моет щёки,
Пригревая. Птичку снится:
Он, совсем не одинокий,
В небе перьями искрится.

В дороге, стремящейся в никуда

В дороге, стремящейся в никуда,
Есть только уверенность в том, что да
Святится огромный и тёмный путь,
Ведущий куда-нибудь.
Куда-то, где гладит ночная стынь
К утру зазевавшуюся полынь,
И пахнет так ярко большой рассвет,
Как будто заката нет.
Там ждут зеленеющие луга,
Когда превратятся в одни стога,
И им так покойно, что гордый луч
Им кланяется из туч.
Залив горизонт краснотой, пылит
Сердечное солнце, и белый кит
Кучнится телами, готовя пар,
Чтобы белить пожар.
Дорога чернеет, готовясь в бой
Откуда-то с улицы полевой, —
Куда-то, где вдумчивый мокрый лог
У солнечной тьмы прилёг.

Зачем ты стреляешь товарищ Володя

Зачем ты стреляешь товарищ Володя
От нас просто так никуда не уходят
Ни в небо ни к тане твоей за бугор
Ни в красные руки и красный кагор
Володя ты сам же давил каблуками
Белевшие лица попов с кулаками
Так что же ты милый поглядь-ка сюды
Смотри что наделалось с красной руды
Россия клянётся володинька теми
Кто лёг отмолить её грубые тени
А если нарушит свою же присягу
То их и прибьёт к мученичьему стягу
Ты думал родная как мамка держава
Ко всем справедлива всегда моложава
Грешно нам смеяться над милым поэтом
Но ты что ли вправду это
Россия одетая в хмурые лица
За душу твою не смогла б застрелиться
Так что же ты хочешь не будь дураком
Она тебе мать а ты ей незнаком
Не стоит бродить за ней щеном кудлатым
Уже всё идёт и не будет как надо
А правда от сердца давай избавляйся
Но только вот тут оставайся
Твою богатырскую грустную силу
Мы не увольняем ни в мир ни в могилу
Напрасно стреляться товарищ володя
Отсюда
Никто
Никогда
Не уходит

Куда ни едь, ни ехай, ни иди

Куда ни едь, ни ехай, ни иди —
Одни и те же шпалы и пути.
Прогорклый кофе. Привокзальный мат.
Куда-то залезающий закат.
Москва, или воронеж, или анна —
Одна и та же небо-луже-ванна,
А в ней одно и то же луже-дно —
Глядит в тебя и дремлет заодно.
Везде ты получаешь пустоту,
Немного отвлекаясь на еду
И вспышки предпанического страха.
Везде от пота мокрая рубаха.
Везде ты прибиваешься к чужим,
Когда сломался правильный режим —
Зелёный человечек светофора.
Машины подъезжают до упора
К копытам зебровидной полосы.
Ты видишь у водителя усы.
Он жмёт на газ, едва дождавшись, как
Ты суетливо выровняешь шаг.
Везде летают ласточки. Плывёт
Их облачко, как острый самолёт,
Который – истребитель насекомых.
Везде лежит победа или промах.
Асфальтом пахнет лето, и жара
Стрижиной ротой выдохнет «ура»,
Когда начнётся ливень. Зонтик свой
Ты держишь, не раскрыв над головой.

России

Рахманинов жил у канадского клёна
Рахманинов жил это было немало
Рахманинов выглядел чуть утомлённо
И даже наверное очень устало
Играл он вцепившись в волосья рояля
Сквозь клавиши пальцами в струны тугие
И что-то в огромности этой печали
Вжимало людей в пиджаки дорогие
Он вечером глухо курил папироску
И яростно спал не отправив конверта
И вдруг просыпался от боли тамбовской
Из третьего такта чужого концерта

Птицы помнят тёплые края

Птицы помнят тёплые края
Птицы наполняются ознобом
Серая ледышка соловья
Плавно заметается сугробом
Птицы обнимаемы тоской
Птицы обезумлены морозом
Птицы грезят гладкостью морской
И лежат темнеющим некрозом
Встрепенётся холка наугад
Глаз прикроет мокнущее веко
Только темнота и снегопад
Только так же как у человека
Пепельные белые метели
Накрывают сухонькости тел
Кто могли но кто не улетели
Просто потому что не хотел

У могилы

Маме

Уходит время матерей,
Их ладанок на теле.
Косится холмик всё мертвей
И дышит еле-еле.
Уходит время теплоты,
Приходит эра знаний.
Как это страшно – быть на «ты»
С волной воспоминаний.
Приходит время для боёв,
Но я никчёмный воин.
Я прошуршу изнанкой слов
В волне заупокоен.
Никак от боли красных глаз
Я не найду молитву.
Так как же я в рассветный час
Пойду в любую битву.
Тут не моя опора – крест,
И я сама – чужая.
Тут коршун плавает окрест,
Стыдясь и угрожая.
Сбегает ветер с пустырей
Гулять меж образами.
Приходит время дочерей
С раскрытыми глазами.

Образ

Ты не можешь жить спокойно
Если образ лезет в душу
Он стоит перед глазами
Самой важной частью мира
Он молчит и смотрит прямо
И его молчанье слушать
Громче смеха громче взрыва
Громче зарева империй
Он идёт назад спиною
И лицом к тебе губами
Ты не тронешь эти губы
Если он не улыбнётся
Громыхают пчёлы люди
Солнце льёт себя по трубам
Но у губ его прохладно
И как будто навсегда
И как будто постоянно
Так тебе идти вслепую
Озирая топот улиц
Только в зеркальце из глаза
Мимо яркость махаона
Прокружила плясовую
И под сердце опустилась
Как в отколотую вазу
Махаонно-махаонно
Горло плачет похоронно
И роняется капель
Много больше трёх недель
И идёт шагая в ногу
Этот образ сквозь дорогу
И тебе не повернуть
Ни направо ни чуть-чуть

Я хожу и тихо плачу

Я хожу и тихо плачу,
От угла – в тугую мгу.
«Почему всё не иначе?
Я так больше не могу».
Кто-то с тоненькой улыбкой —
Грустно-лёгкой от джоконд —
Невменяемой пылинкой
Тихо по небу плывёт.
«Ты не плачь, родная катя,
И, хоть слов не подобрать,
Приходи в мои объятья
Мокрым глазом засыпать.
Попроси – я всё сумею,
Но тебе не расскажу:
Безответно я белею,
Как и нужно миражу.
Так закон, таков порядок.
Ты не видишь – знаю я.
Умывайся без оглядок
Свежей кровью бытия.
Приходи. Земля босая
Будет в гости. Будет чай.
Что тебя я не спасаю —
Ты уж, детка, не серчай».

Люди помногу думают в тишине

Р.

Люди помногу думают в тишине,
Мысли хватая пальцами с небосвода.
Кто я такая буду в своей стране.
Кем я останусь для моего народа.
Я, как ребёнок, слизываю с губы
Капли солёных бусинок – в узелок.
Странные годы, что же вы так грубы,
Целя глазами злыми наискосок.
Мать, дорогая родина, на твоей
Чёрной земле – росток лепестком пищит.
Утром поёт невидимый соловей
Так, словно завтра – сгинет и замолчит.
Поле почует каждой коленки дрожь
И умертвит коней, несмотря на сбрую.
Поле, отец мой, ты хоть меня не трожь —
Я по тебе, зелёная дочь, горюю.
Пыльно столбы дороги идут в строю
Мимо меня, смотрящей в земное тело.
Что же такое мучает кровь твою
Так, что я тоже до смерти заболела.

Снегирочек

Снегирочек ты красивый, снегирочек.
Не снимай свой ярко-красный свитерочек.
Согревай под ним проломанную грудку,
Забывай про эту рану на минутку.
Если можешь, распушись пером бездельным.
Вынимай его из тела – станешь цельным.
Обмакни его в небесные чернила,
Запиши в снегу бумажном всё, что было.
Лапка дрогнет – вот перо и выпадает.
Снегирочек его взглядом провожает.
Улетай к земле. Всё так – и не иначе.
Зимний день пришёл во тьме и только начат.
Снегирочек стынет глазом, ждёт рассвета.
Снегирочку пережить бы время это.
Ветер варежкой морозной салютует.
Красным ртом он снегирочка зацелует.

Грустные камни глазок, чернильные уголёчки

Грустные камни глазок, чернильные уголёчки.
Мамочка-кенгуриха осталась вчера без дочки.
Дочку смела машина, которая лошадь прячет.
Мамка слегка застыла, и вот – бесконечно плачет.
Гнётся питон дороги, чеша чешуёнки кожи.
С неба глядятся боги в слёзы – и в море тоже.
Мамка ползёт в пожары, гнущиеся в Дрохеду.
Каркают попугаи, лысые, как скинхеды.
Кар! Обгорает тушка, мясом себя приметив.
Мамка бредёт послушно сквозь привиденья эти.
Донечка, доню-дочка, что ж ты отсюда скрылась.
Мало ли я до ночки Богу о нас молилась.
Дождь полетел на степи до австралийской грязи.
Всё задувает ветер, мажет прохладной мазью.
Смотрит небесный Отче глазом острее грифа.
Он сочиняет ночью песни Большого рифа.

Плачь, ребёнок, упавший с качельки

Плачь, ребёнок, упавший с качельки,
До охрипшего голоса плачь.
Пусть хотя бы на этой недельке
Это будет предел неудач.
Птичка спрячет лукавые звуки,
Но когда-то у дальних морей
Окровавятся детские руки,
Измочалится ход кораблей.
Инвалидность крылатых качелей
И безжалостность всяких далёк
Тяжелее учебных портфелей
И больнее русалочьих ног.

Папе в больнице

Жёлтое поле берёзовый нож
Хлеб апельсиновый светит на небе
Даже когда ты куда-то уйдёшь
Ты будешь помнить об огненном хлебе
Корка мучнистая из облаков
Белой глазурью стекает на крыши
И куличи без дрожжей и комков
Тихо растут и тихонечко дышат
Тихо свистят каплевидные дни
Тихо щебечут какие-то птицы
Целую жизнь мы проходим одни
И не умеем потом возродиться
Холодом дышит жилой коридор
Где мироносицы стайкой пчелиной
Ждут что из крови родится кагор
А из креста – невинный

Эта весна

Как блещут заводи пруда
Уже растаяли и птицы
Такое время никогда
Уже уже не повторится
От высоты небесной свет
Идёт к земле и в самом деле
Её касается и нет
Её совсем и еле-еле
С какой-то грустью облака
Глядят на высохшее поле
И не вздыбается река
На лошадиную неволю
И странно молча стороной
Глядит обглоданная ветка
Как тьма рождается весной
Непоцелованно и цепко

Папе дома

Дым табачный воздух смрадит
Комната слова в пожизненном приговоре
«Ты здесь навсегда и лишь смерти ради
И нет ничего кроме большого горя»
Ломкие руки ломаются у рукавчика
И не хотят влезать в него как ни прошу я
Тонким ногам его надо носка и тапочка
Как рыбе нужна чешуя
Лосю нужны рога добиваться самки
Так говорит дискавери нэйшенал джеографик
Детям нужны отцы и большие мамки
Взрослые шлют всех на фиг
Я после в пролёт не брошусь и не выпью яда
Я даже курок не смогу над виском нажать
Ни по ту ни по сю не найти мне такого ада
Как вот сейчас дышать
Сердце стучит в мозгах и гудит всеместно
И отупляет мутную ёмкость глаз
Видящих чётко смерть на моё же место
Севшую рядом с ним прикорнуть сейчас

Жизнь идёт и ты идёшь

Жизнь идёт и ты идёшь
Не летаешь не ползёшь
Не уходишь в красный мак
Солнца дремлющего как
На рассвете мягкий кот
Он за просто так живёт
От мурчаний до еды
Цвета комнатной воды
Ты идёшь идёшь идёшь
Что-то тащишь и несёшь
С кем-то глухо говоришь
Как ракита и камыш
Ты идёшь и ты пьяна
Без нутра и без вина
И стоишь среди дорог
Ни к чему не чуя ног

Бегут поезда, так бегут – не догонишь

Бегут поезда, так бегут – не догонишь,
Пронзают горбатые волны-края.
Уже позади оказался Воронеж —
Печаль двоебрегая, юность моя.
Попутчик сошёл, и в плацкартном вагоне
На целое место свободней вздохнуть —
И в гулкой ночи я стою на перроне —
И молча смотрю на прошпаленный путь.
Вагон крепко спит, пропотевший и душный,
Отшторенный храпом от разных тревог,
И тусклыми окнами так равнодушно
Глядит, как я бьюсь в перепутье дорог.
Все кончено. Было, прошло и забыто.
Сгорит с первым криком рождённого дня.
И только созвездия пляшут ехидно,
И месяц с улыбкой пронзает меня.

Звон

Воздух неожиданно смолкает
Оставаясь только кислородом
Белая церквушка пролетает
Прямо над домашним огородом
От жары звенящий жёлтым звуком
Колокол язык суёт в колодец
И свою приветливую руку
Мне дают десятки богородиц
Всё взлетает в небо помидоры
Абрикос высокие осины
Там у врат – огромные заторы
И мои земные мокасины
Там шипит как солнце газировка
Тучи как мороженое тают
Все туда вздымаются неловко
А потом уже не улетают

О берег россии

О берег россии
Ломается океан
О стены таёжные
Бьются крылами птицы
Шуршит сеноставка
В зáимке у саян
Пробуя схорониться
Тоненькая пищуха
Зарылась в сено
Лютого февраля
Отрицая холод
Там и сидит
А рядом лежит полено
Красный топор и молот
Матушка прогулялась
По край-просторам
И размахнулась
Линией пограничья
Раз и ударит
И сено взворóшит скоро
И закричит по-птичьи
И обратится в ворона
Ястребицу
Глазом двуоким
Выследит всю добычу
И не спастись
Ни в сене ни в половице
От её злобы бычьей

За тысячу дней до начала луны

За тысячу дней до начала луны
На небе стояли одни валуны
И плакала русская грустная ночь
Что я её грустная русская дочь
В потёмках висели одни мертвецы
Все братья мои да их деды отцы
По ком прозвонил телефонный звонок
На ком сэкономился скудный паёк
Они мне шептали тянулись рукой
«Да кто же такой я вишу над тобой
Чего замолчала смотри на кресты
Тут мать твоя плачет тут будешь и ты»
Я гнулась локтями в густой чернозём
Я не виновата и всё же при чём
Я в землю нырнула и стало светло
Как будто зимой в метро
И тут оказалась большая луна
«Чего ты сидишь здесь бела и пьяна
Иди и смотри глазодёра не прячь
А то тебя пну как мяч»

Каждую ночь снятся батя и мать

Каждую ночь снятся батя и мать
Но не затем чтобы их обнимать
Папа мне кажет держи огород
Чтобы он был твой упор и оплот
Мама же делает в доме дела
Мама косички мне в детстве плела
Мама смеётся: «я знаю что ты
Будешь мои поливать цветы»
Я всё лежу и пытаюсь не спать
Мама и папа я дура и…
Я ничего не умею и мне
Лучше бы вовсе не жить на земле
Я не могу в этом грае ворон
Я не живу а предчувствую сон
Где я бегу по холодной траве
Только одна у меня в голове

Если бы ты прилетел махаон

В.

Если бы ты прилетел махаон
И прошептал «улетай махаон»
Я бы в январскую стынь за тобой
Выпорхнула замерзать
Это красиво лежать на снегу
И покрываться мерцанием льда
Но что гораздо красивее – боль
Переставать понимать
Эта огромная вечная боль
Знак что сегодня кладут не тебя
На длинноватых верёвках туда
Где обитает трава
Только я с болью уже не могу
Мой махаон излечи мя крылом
Острым как скальпель чтоб круглая вся
В землю вросла голова

В городе не громко и не тихо

В городе не громко и не тихо,
Всё живёт – и нет живого тут.
Постоянна белая шумиха
И чумазый мысленный мазут.
Постоянны белые просторы
И нефтяный мокрый чернозём:
По нему мы точно – очень скоро —
В собственную гибель проползём.
Постоянна алая советскость
От востока тянущихся стрел.
Постоянны яростная детскость
И ужасно старящий расстрел.
Постоянно множатся могилы —
Словно, собираясь на поля,
Мы в лопаты впитываем силы,
Чтобы плодородила земля.

Для павших героев несут обелиски

Для павших героев несут обелиски
И ставят так близко и ставят так близко
И крестики плача становятся фрунтом
Над мягким фертильным податливым грунтом
Там кверху ногами там кверху ногами
Поборется небо с большими врагами
Там ходят солдаты и вниз головой
Касаются теменем матки земной
Там нет перспективы и нет горизонта
Там всё под ногами есть линия фронта
В неё зарываются тихо полёвки
Изогнутым носиком серой морковки
Там груди свисают из реп бурака
Там хочется дыма но нет табака
И крот подползает унюхавший разом
Кого-то с распахнутым бешеным глазом

Жизнь уходит – куда проворно

прадеду Несмеянову Егору Алексеевичу 1906–2000

Жизнь уходит – куда проворно,
Будто прожита на износ.
Чистый спирт обжигает горло
До смерти и до слёз.
Ей, газетчик! Пиши в бумагу,
Чтобы правнукам рассказать,
Что больнее, чем пить спиртягу, —
После него дышать.
Дайте землю – и будет память
На могилке моей полна,
Даже если поглотит камень
Мои – с отчеством – имена.
Поравняется внук на берёзку —
И отыщет среди толпы.
Если дочь его капнет слёзкой —
То к чему мне стакан воды
И пшено рассыпное в тело,
Чтобы видели воробьи,
Что меня на священном белом
Хоронили и берегли!
Приходите взглянуть устало
В несмеющиеся уста
Фотографии странно старой
Под косящей ногой креста,
На могильную повилику,
Мелкий холмик с большим репьём,
Под которым в гробу забитом
Я всю землю держу плечом,
Как держал её в сорок первом!..
Но об этом болтать горазд
Либо тот, кто в бою не был,
Либо кто за помин поддаст.
Двадцать лет под землёй, взрытой
Теми пулями, я лежу…
Ладно! только плесните спирту —
Я вам, может быть, расскажу.

Закладывал солдат за воротник

Закладывал солдат за воротник
Из звонкой и покоцанной фляжонки.
Он брёл крутым оврагом и приник
К земле обрывком грязной фуражонки.
А слева расстилался серый фронт
Над громким нависанием обвала.
А справа было всё наоборот —
Там фронта никакого не бывало.
Но серые солдаты машут «пли!»,
И над оврагом мечутся ракеты,
И в небе проплывают корабли,
Под тучи маскхалатами одеты.
«Фугасные снаряды – не считать!
Туда их, на ту сторону обрыва!
Там людоеды, нехристи и тать
Готовятся к объятиям прорыва!
Ура! Беги, солдатик, умирай!
Огонь, ззараза! Так его, ублюдка!
Устал? – ничо! за тёпленький сарай
Ты ночью подприляжешь на минутку.
Огонь, огонь! Красней, сильней, народ!
Да дыма, дайте дыма занавеску!..
Как нет там никого? Ах ты урод,
Сейчас по яйцам – этой вот железкой!
Иди сюда! Отдать под трибунал —
Да пули жалко! Падла, каких мало!
Кому ты, сука, родину продал
За тридцать бессеребряных овалов!»
Солдат лежал в овраге очень пьян,
С открытыми глазами до макушки,
Он чуял этот пахнущий обман
И подло дезертировал втихушку.
Овраг, кому-то очень фронтовой,
Имел одну весомую примету:
С его пустынной, тихой стороной
Ночами говорили силуэты.
Они летали мантрами пчелы,
Садились на разлапистые ели.
Их гимнастёрки, кипенно-белы,
От крови непроявленной синели.

Январь–43

Позади – белый сумрак
Ушедшего прочь,
Не похожего ни на вечер,
Ни на ночь,
Не боящегося ни совести,
Ни огня, —
Позади – белый сумрак
Седого дня.
«Когда мы до победы с болью,
Но доползём,
Мы заставим их жрать порох
И чернозём!» —
Говорили, блестя глазами,
Над пареньком,
Укутанным мёрзлой кровью
И январём.
Поравнявшись с сугробом,
Молчал солдат,
Вспоминая, как раньше,
Сто дней назад —
Или двести – теперь
Только чёрт поймёт! —
Он впервые вцепился
В свой пулемёт.
И была безжалостна
Его рука,
Когда он впервые
Застрелил врага
И продолжил холодно,
Не молясь,
Разряжать обойму
В чумную мразь
За убитых прошедшей ночью
И год назад,
За схороненных на высотах
И пустырях,
За снесённый угол
Родной избы,
За горячую нитку крови
Из губы!..
Над безглазым теперь воронежем
Нет ворон,
Испугавшихся не бомбёжек
И похорон,
А свирепости его преданных
Сыновей,
Истекающих чёрной кровью
Донских степей.
Воет вьюга, как сотни страшных
Железных птиц,
И в скелеты домов входит ветер —
В дыру глазниц.
От костра тени пляшут, солдаты смотрят
На огонёк.
Не лампадный – да и не важно.
Хоть бы
Уберёг.

Мне снова снился сон

Мне снова снился сон,
Проклятый старый страх:
В нём город-паркинсон
Дрожал в моих руках,
В нём таяли дома
В костлявость этажей,
В нём выла голова
От бомбовиражей,
Я шла его огнём
В бетонные бока,
И чёрнищим конём
Висели облака,
Извёстковая взвесь,
Курганы кирпичей —
Его знобило весь
В припадке падучéй,
Он стискивает рот,
Он смотрит до небес —
Я просыпаюсь от
Сигнала мчс.

Идёт война. Так значит – я воюю

Идёт война. Так значит – я воюю.
Я через фронт по трижды прохожу.
Я в ноябре – не та же, что в июле,
А в декабре подобна миражу.
Я – памяти расчётный номерочек.
Я зла, мне очень больно, я больна.
Я правлюсь окончательностью точек
До тины окончательного дна.
Я думаю – тут смерть пришла в засаду.
Я ей дышу с морозных страшных дней.
О боже мой, прошу тебя – не надо
Ломать ручонки ломких дочерей.
Я жду сугубых пóтугов апреля,
Когда полёт синицы значит – чив,
И лишь в него, похоже, можно верить,
Себя под горло крепко закрепив.

Звёздочка слезла с нёбушка и иде

Звёздочка слезла с нёбушка и иде.
Кот навострился ушками. Быть беде.
Звёздочка вырастает – и вот – звездища.
Что-то гудит за ней, и рычит, и свищет.
Бог протянул рукав и схватил ея.
Он прокричал: ах ты подлость тоска змея.
Он обратился: кот, повяжись клубочком.
Спи. Это тут не звёздочка – просто точка.
Но укусила руку его звездища.
Он для её зубищ – это тоже пища.
Бог оторопно бросил, но взял за хвост.
Бог удивлённо выгнулся в полный рост.
Ласково повернула звездища глазом:
Там за спиной у бога чужим приказом
Звёзд полезала в нёбушко арт-орда
И упадала тут же, стремясь сюда.

Надя

Дыши ещё, иди, не умирай,
И без тебя спокойно будет рай
Стоять в своих божественных холмах.
А нам тут без тебя – наоборот:
Хоть подставляйся прямо под прилёт,
Хоть вешайся в домах.
Шёл август, умирали мужики,
И бабы, и седые старики,
И дети, и старухи, и убийцы.
Горит по-чернозёмному в траве,
Стреляет от тревоги в голове —
Моей однофамилице.
Мне незнаком обрез или калаш.
Хотя я и кидалась в абордаж
Людей, кого любила,
Я ненавижу гибель или мрак,
Я антипулемётчик и не враг,
Во мне другая сила.
Я не люблю, не верю. Темнота
Глодает звуки взрывов, и не та
Идёт по полю боя:
Надежде нужно яростно сиять,
А этой Наде хочется лишь спать
Под пологом покоя.
Но ты дыши, хотя бы ты дыши,
Когда не верю, в залповой глуши,
В густом оцепенении рассвета!
О Боже, как устали мы желать
Проснуться рано утром и узнать —
Про это!

Вместе с каплями в стёкла стучатся чужие руки

Вместе с каплями в стёкла стучатся чужие руки.
Вместе с ветром гудит голова и шатает ноги.
По-над плоскостью плаца гуляют тычки и звуки
И уходят, уходят, уходят в петлю дороги.
Станут тихими наши дворы – но ещё не стали.
Взглянет ночь целомудренно сквозь кулаки и палки.
Боже мой, пощади! – всех, кто так устали
И идти, и стоять, и молчать, и гореть, и плакать!
Пощади, пощади, и его, и её, и смертных,
Забери никого у меня – забирай со мною
Вес земного ядра, коромысло костей тщетных,
Тяжесть гулких плечей, перезвонницу слабой воли.
Этот страх перманентен – как русло пути млечнóго.
Этот страх режет лист, пронизает любые строки.
Он давно мертвецом разложился в моем слове,
Расслоился на все пространства и все упрёки.
Дайте мне зацепиться – рукой, волосами, чувством —
За устойчивость мига, корягу веков безвестных.
Дайте жизни пожить – ради радости и искусства
Созидать не в пустое, лететь не в глухую бездну.

Степень свободы подвластна возможности выбирать

Степень свободы подвластна возможности выбирать:
Твёрдую руку, мягкие волосы, жёсткость неба,
Каменный гроб, чьи-то нары, его кровать,
Горсть эвтаназии, сладость воды и хлеба.
Отчества тех, чьим родителям ты поклон
Передаёшь через смерть и смертей повторы.
Форму улыбки и форму родных имён —
И одного, не до отчеств тебе с которым.
Право молчать, попросить отойти назад,
Взять назад слово, смочить полыхнувший порох,
Перенаправить пулю, переустроить ад,
Переродить Вселенную, переучить подсолнух.
Право быть правым, любым, ошибаться, лгать,
Право сказать «я люблю», «я страдал», «я против».
Степень свободы подвластна возможности выбирать
Форму нутра, головы, постоянство плоти.

Я боюсь споткнуться, упасть без сил

Я боюсь споткнуться, упасть без сил
В пустоту и холод —
Вороным коням запрети нести
И чуму, и голод,
Вороной земле невозможно спать
Под тревожный шёпот,
Вороной траве ни к чему сгнивать
Под сыновий клёкот.
Я боюсь руин в голове моей —
Я боюсь и слышу
Огневую поступь хромых коней
По упавшим крышам,
Соскользнувшим прямо к моей руке
И к моим любимым
Вороными перьями по щеке
И клыком звериным.
Я ступаю мягко в твоей листве,
Вороной Воронеж,
Если я смогу – пригожусь тебе —
Твоя дочь всего лишь.
Если я успею, возьму в ладонь
Вороных поводья —
Я убью чуму сердцевой чумой
И тоской господней.

Я иду к чужому часу

Я иду к чужому часу
Половицей дней.
Я пришла домой – и сразу
Вышла из дверей.
Я пошла по гулко-ватным
Мыслям облаков
Шатким шагом необъятным,
Поступью богов.
Тех богов полуживущих,
Кто не умирал
От болезненно растущих
Внутренних зеркал.
Лиц всегда зеленоглазых
И таких своих —
И таких, что ты ни разу
Не похож на них.
Я несу в груди зеркальной
Капельки души,
Морок сумерек, печальных
Болями чужих —
Тех чужих, что мне плотнее
Собственных рубах;
Тех, кого я пожалею
Нежностью в глазах.
Если бить к большому горю
Зеркало моё,
То поставить у покоев
Тех, кто вороньё
Напустил клевать на сушу,
Выстегать крылом —
Расколю их – и разрушу
Колотым огнём.
Страх один, но бесконечный:
Что всё будет зря.
Помолись, чужой мой вечный,
За твою меня.

Тихо. Стреляют не здесь. Расплескался коршун

Тихо. Стреляют не здесь. Расплескался коршун
Криком, слегка удивлённым, по лесо-полю.
Небо в своих охватах – как будто больше,
Чем ему будет вволю.
Мягко играют птицы, волной летая,
Ныркая под лучи заходящих солнц.
Лужная колея, в красноте сгорая,
Прыгает до оконц.
Чаша небес от Воронежа по́лна морем,
Полна, как тёмно-лёдная полынья.
Чаша небес плывёт, покрывая горем
Тоненькие края.
Холод идёт от сумрака, предгрозо́во
Скалясь, как звуки странного пво.
Чаша небесная просит ещё улова,
Сытая всё равно.

Не дерева ветвь, упругая нить борозд

Не дерева ветвь, упругая нить борозд, —
Тропа горизонта ломкая, как хворóст.
Ровнейшая грань, отделяющая сейчас
От ласточек и от коршунных острых глаз.
Над полем глаза повисли до нижних век,
Едва наморгавших крысу, а человек
В красной толстовке, вышитой синевой,
Встав посерёдке, крикнул: и я с тобой!
Ветрено, и любую уносит речь
Морем – ковыльно-щёкотно перетечь
В пух одуванный, семечко, и осот
Зубками тонкими красный закат сосёт.
Ласточки плещут лужные облака,
Всё заливает тоннами молока,
Будто корова – небо, и к ней телок
Грустные глазки, мукая, приволок.

Алёнушка на бережку плакала

Алёнушка на бережку плакала
По братце свойском, куда пропавшем.
И в речку, как ключик студёный, капала
Кручинка лютáя о дне вчерашнем.
О братцах, с войсками истлевших в кости,
О мамке, смотрящей с ветвей берёзы,
Болит, загибаясь, подвздох, и злостью
Подчас выдыхает в хрипые слёзы.
Нечестно, алёнка, несправедливо,
Что век обескровленный рядом бродит.
На свадьбу твою да с ванюшей милым
Маманя уже никогда не сходит.
Чужие вон мамки покличут девок,
А дочкам замужним болтают сказы —
И злит, это злит, так, как зол обсевок,
Когда он сиротством пустым наказан.
За эту неправедность ты, алёна,
Себя ненавидь полютей, построже,
И волны завьются цветком пиона,
И очень приманят – со злостью тоже.
Туда ли ушло пятьсот тысяч братцев?
И там ли – раз небо в реке живое —
Ещё раз нам всем суждено собраться —
И опочить в покое.

Китом уставшим выбросись в кровать

Китом уставшим выбросись в кровать.
Настала ночь о чём-то горевать.
Луна желтеет дынной полурепкой.
Она идёт навстречу – колобок,
Который непрестанно одинок,
Сбежавший в никуда от бабки с дедкой.
Смурная темень в угольный карат
Повяжет глаз, как будто ты пират,
Как будто ты плывёшь за абордажем.
А это просто дырка от корыт,
В которой ты искомканно лежит
Листовкой от недавней распродажи.
Голодный ветер выдохнул затем,
Чтоб опрокинуть в горло хризантем
Ободранные головы соцветий.
Мне страшно, что осина упадёт.
Пускай она, пожалуйста, живёт.
Хоть что-нибудь – живи на этом свете.
Молочный путь не бел, не молочист,
Не очень ярок, даже и не чист —
Верёвка от чужого чемодана,
Который завязали – и несут
В охапке, надрываясь, там и тут
Цепляя ноги зубьями бурьяна.

Ракеты летят по параболе тут, гагарин

Ракеты летят по параболе тут, гагарин,
И это не твой восток, а закат повсюду,
Кресты расставляли дети – кораблик ранен —
Кораблик убит и смят в кровяную груду.
Холодная слизь тревоги созвучна жизни
Под пристальным взглядом смерти, который ртуть.
Гляди на меня. Бери. Но с моей отчизны,
Пожалуйста, сдвинь ладонь хоть куда-нибудь.
Молиться привычно богу. Ответ не нужен.
От боли кусаешь руку, чтоб не реветь.
Мне видится сон: старик, до волос завьюжен,
Спустился к кресту, чтоб заново умереть.
Ведь, кажется, все умирают за жизнь кого-то.
Но что с ней поделать потом – вот такой вопрос.
За смерть, получается, и за убитых роты
Кричал, умирая, однажды один христос.
Глаза растерев до рези, несёшь венок
К пустынной скале, где он не воскрес с рассветом.
Здесь нет ни мечты, ни цели. Ты одинок.
Ракеты летят, тебя обвиняя в этом.

Одуванчик

Белый одуванчик на рассвете
Распушил обновку-шевелюру.
Он глазами белыми приметил
Странную и чёрную фигуру.
Это будто коршун, но не птица,
И не скажет «чив», а давит рёвом.
Одуванчик тоненькой ресницей
Плавает в предчувствии вишнёвом.
Росная вода белоголово
Рассыпает искры и искринки.
Что-то надвигается лилово
Копотью чадящей керосинки.
Одуванчик ёжится, как ёжик,
Лапками шершавыми боится —
Больше этих маленьких ладошек
Крылья надвигающейся птицы:
Промелькнёт, прищёлкнув клювом страшным
И дразнясь до собственного лая, —
Одуванчик держится отважно,
Стебель никуда не отклоняя.
Но за птицей – ветер от испуга
Взворошил зелёные колосья.
Улетают, трогая друг друга,
Белые пушистые волосья.
Тонкий одуванчик полысевший
Растерялся. Вздрогнули прожилки.
Он теперь внезапно постаревший,
Рано наречённый до могилки.
Белые взволнованные дети
Попытались к папке оглянуться,
Но пришлось во что-то на рассвете
Красное и злое окунуться.
Белый парашютный ребятёнок
Ищет тихий краешек землицы:
Там ему бы спрятаться спросонок
И потом в отца переродиться.
Только что-то жаркое хватает
Языком горячим в пепелище —
Ребятёнок тихо умирает,
Обретая вечное жилище.
Белые пушистые сердечки
Улетают ввысь и не вернутся,
Там рыдают небо-человечки,
Одуванчик пробует проснуться,
Там зелёный луг, но он не то же.
И оттуда видно, как дымится
Земляное родненькое ложе
Сквозь цветов зажмуренные лица.

Ной

Будет потоп, будет Ной. Он придёт из глуши,
Из тупика у заросшей таёжной тропы.
Выйдет он с чашей вина и её осушит
В память о медной хозяйке упавшей горы.
Он промолчал много сотен прекраснейших лет,
Он подготовился – строил, пилил и строгал,
Силой атланта он тянет его на свет —
Красный ковчег, полыхающий, как коралл:
Он полон крови – и соткан из мощных вен,
Он не дрожит – это жизнь разгоняет пульс,
Он, возведённый из самых надёжных стен, —
Знак возрождения, высшее из искусств!
Как величаво горит и зовёт за собой!
Как он красив на пленэре убитой Земли!..
Как одиноко стоит и рыдает Ной,
Выдравший свой ковчег из земной груди.

Я знаю силу слов, я знаю слов набат

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От слов таких срываются гроба
шагать четвёркою своих дубовых ножек.
Бывает, выбросят, не напечатав, не издав,
но слово мчится, подтянув подпруги,
звенит века, и подползают поезда
лизать поэзии мозолистые руки.
Я знаю силу слов. Глядится пустяком,
опавшим лепестком под каблуками танца,
но человек душой губами костяком
как золото, возьмёт его богатство.
Массивным тромбом песня замерла —
как языком полощет простынями —
одна поэзия останется права
с тугими перьевыми кулаками!
Яснее всяких лет, железнее машин
вопьётся слово в глотку и глотками
вцелует в сердце женщин и мужчин
моё, недоотданное годами!
Я вижу – прямо там, за рябью жухлых дней
живёт моё – изласканно и верно:
качается под градом снегирей
из красной недолюбчивой Вселенной.

Я не покину своих сторон

Я не покину своих сторон —
Лучше на мокрой лежать земле.
По лбу рассыпанный чернозём
Каплями будет стекать по мне.
Дождь, только дождь, только капель стук…
Только не спать – ни одних секунд! —
Чтобы увидеть, из чьих же рук
В чьи-то другие меня возьмут.
Брошеный дом так по-бабьи выл,
Так голосил, отдавал дитя,
Что выйдут кости из-под могил
Строем идти отпевать меня.
Смерть красным криком, большой плитой,
Мясом заката раздавит грудь —
Но ляжет снегом и чешуёй
Там, где кому-то не продохнуть.

Стой, пока летится

Стой, пока летится,
Не ломая взгляд.
У высокой птицы
Нет пути назад.
Вкусу небосвода
Противостоит
Земляного брода
Красный сталагмит.
Пены красной тучи —
Ничего вкусней.
Ничего летучей,
Ничего простей.
Налетает лошадь —
Дождевой вихор.
Обувай калоши,
Прыгай на забор.
И оттуда – прыгай
Не на землю – не.
Разноцветной рыбой
Клюйся у луне.
У луне, у солнцу,
У морщинок звёзд.
Звёздного колодцу
Замысел непрост.
Пролетайся – прямо,
Вылущив крыло.
Всем на свете знамо,
Светушки-светло.

Я сплю двое суток, когда мне дают возможность

Я сплю двое суток, когда мне дают возможность,
И линии штор опадают, как вечный ливень,
И сон зашуршит, как тропики, и их ложность
Свивается белой трубкой в слоновий бивень.
Заверчен и пульс, и сознание вьётся вязом,
И нечем дышать, и слетаются города
В меня посмотреть и сказать: прилетай хоть глазом,
Хоть мутным глазком погуляешь туда-сюда.
Я не выхожу под солнце, мне всё постыло,
Нигде не тепло, лишь закованно и не вольно.
Я лягу и буду как будто бы я застыла,
Как будто бы мне хорошо и почти не больно.
Опасность атаки каких-то там аппаратов,
В которых язык сломаешь и скажешь «бпля»,
Ничтожнее сна, где мерещится ароматов
Безумная мощь – цветастее, чем земля.

Осколок

Р.

Подойди посмотри: это ты.
Это то, что ты сделала. Боже
Не боялся своей темноты,
Так и я посмотрюсь в неё тоже.
Чингисханная ночь набежит,
Полыньёй замыкаясь на шее.
Холодая, Россия лежит
И становится всё холоднее.
Синева поглощает. Куда
Отправляться всегда леденелым.
Не хватает какого труда,
Чтобы стать окончательно целым.
Это я – оторвавшийся нерв
И кусочек от зеркала. Криво
Отражается этот напев
И впивается в конские гривы.

Вот ты умираешь. Вот рядом с тобой говорят

Р.

Вот ты умираешь. Вот рядом с тобой говорят:
«Ну чёрт раздери, ну какого, ну чью-нибудь мать.
Раскройте же зеркало.
Ставьте погранотряд.
Тут всех – даже душу – не велено выпускать».

Прощёное воскресенье

1

Эти много видов боли
Сдвинулись в одну.
Ни к чему свобода воли
Лёгшему ко дну.
Ни к чему и слово это,
Смертные жгуты,
Громкий паводок рассвета
У большой воды.
Овесенненное небо
Смотрит в глинозём,
Как мы грустно и нелепо,
Чавкая, ползём.
Рядом – плечи крестовые
В непарадный ряд
Без табличек, как немые,
Всё ещё стоят.

2

Лёгкий коршун пролетает,
Лёгкой бородой
Святый отче утирает
Полное водой
Око, что без остановки
Мокнет краем век, —
Он такой же. Он неловкий,
Как и человек.
Вздрогнет кончиком мизинца,
Тронет небосвод —
И уже сухие лица
Плачут наперёд
От того, насколько страшно,
Сколько темноты
Добавляет день вчерашний
В новые ряды.

3

Он растерянно встревожен,
И шумит трава,
Нерождённая, из кожи
Лезет голова —
И шумит такой же гаммой,
Шепчутся ручьи,
Крик взметается, непрямо
Гаркают грачи,
Громко в небе, громко выстрел,
Громко, тишины!
Разрезает купол быстро
Лезвие весны.
Он кричит, и держит пальцы,
И не сдвинет взор:
Из ладони у страдальца
Капает кагор.

4

Смерть стоит наизготовку
И не прячет глаз.
Ты прости, что я неловко
Двигаюсь сейчас.
Я прощаю эту громкость
И усталость дня —
Эта общая неловкость
Мучает меня:
Это собственно-кривое
Пение в груди,
Это чувство корневое
На моём пути,
Эти топкие печали,
Жизни бирюза.
Эта, скорая едва ли,
Летняя гроза.

Соловьи

1

Соловьи говорят под дождём,
Тонковетно сидят в темноте.
«Мы тебя до утра подождём
На высокой своей частоте.
Чи-чего ты задумался, мрак
Поедая сквозь заспанный глаз.
Из окна не летают, дурак,
Ни под утро, ни в поздний час.
Мы кричим языками поэм
И поём про осколки оков.
Вот тебе и шипы диадем,
И манящие груди голгоф.
Растекается лава времён,
Умирают любимые все,
Только так же у тонких окóн
Вы готовы страдать по весне.
Освистав голубую луну,
Приходи в непроявленный край.
Видно звёздочку только одну
Сквозь гортанный вороний грай.
Это чьё-то окошко не спит,
Это чьи-то ресницы мутны.
Это твой ослепительный скит,
Где ладони давно холодны».

2

Из окна не летают, мой бог,
И к тебе не допрыгнуть пятóй.
Колосится полуденный смог
Над покатой и рыжей горой.
Я приду к тебе с веткой цветка,
Подрублю твой высокий крест.
Тихим стадом бредут облака
В головах у твоих невест.
Говори не со мной, говори.
Я познала смиренность в том,
Что высокие речи твои
Говорятся не самым ртом.
Потому мне не нужен ответ —
Наконец-то и ни от кого.
Расступайтесь. Идёт назарет
Умирать за себя самого.

Пыль

1

На город опускались облака,
И пыльным сном все окна заметало,
И тонкая подошва башмака
Моей ноги уже не согревала.
И, как всегда, размазанная светь
От солнца за небесной мешковиной
Живое побуждала умереть
И лечь под опадающей осиной.
Стоял октябрь – застыл и всё не шёл
Обратно, или вправо, или к чёрту,
К родимому отцу за косогор
Или крупицей воздуха в аорту.

2

Промозглый ветер скрёб песком по стенам,
И жуткий вой выламывал виски.
Не важно, что о жизни пел Есенин,
Когда он задохнулся от тоски.
Всё та же пыль клубилась – под ногами,
Слоилась – над домами, и опять;
Когда земля раздвинется – под нами, —
Ей будет еще много заметать:
Засыпать красный город колоколен,
Сравнять друг с другом реки и мосты, —
Он будет спать, бессмертен и спокоен,
Под светом неискусственной звезды.
И что тогда, что холодно и страшно.
И пусть нам не дожить до седины.
И всё равно, кто именно бумажный
И плоский наблюдает со стены.

У-лицы

1

Люди гуляют в улицах,
Думают о весне.
Я прихожу к могилам
И говорю во сне.
Я закрываю сердце,
Я раскрываю рот.
Я голосами терций
У борозды поёт.
Тут не до сытой розы,
Не до магнольной алости.
Тут с января морозы
Не ощущают жалости.
Пальмой растут рассветы.
Тут, у реки, – закаты.
Тут под ногами где-то —
Китежи и дуаты.
Волны холмов полого
Небо целуют. Губы —
Это земли нестрогой
Горбики. Это срубы.
Это дома последние,
На небесах прописка.
Здравствуйте, все соседние.
Здравствуйте, все, кто близко.
Это январский холод
Сделал холмы квартальными.
Смотрит на небо город
Личиками овальными.

2

Запахло землёй. В эпилепсии скрючился рот.
Нет-нет, не сегодня. Сегодня никто не умрёт.
Мы просто распашем под борозды наш огород.
Мы ямы вскопаем для жизни – не наоборот.
Участок погоста, который мы кличем «наш», —
Последний совсем в этом городе белых овалов:
И некуда класть столько горя, и сам пейзаж
Устал раздвигать горизонты скорбящих залов.
Тут дом, новый дом, и мы ездим в простые гости.
Тут мёртвые – мы, а не чьи-то родные кости.
Тут флаги стоят над парнишками из двухсотых,
Которым уже не подняться из вечных дзотов.
И, здесь побывав, как в насмешку, глядишь в травищу,
В какую-то птицу, стакан, в пустоту и пищу.
Что, небо, плывёшь голубым безмятежным глазом.
Бери и меня – как конфетку из старой вазы
Ребёнок бы взял, развернув и отбросив кожу, —
И тут же забыл, раскричался, что очень мало.
Кончаются кладбища. Всё умирает тоже.
Рыжеет земля, забывая, что так устала.

Птичк

1

Я убила маленькую птицу,
Когда сама была маленькой.
Она упала в трубу:
Ставят такие, высокие,
В частных домах
При проведении газа,
Чтобы гонялся воздух,
Поднимался вверх
И соответствовал
Технике безопасности.
В кружочки таких вот труб
Любопытно смотрит не только луна,
Но и маленькие воробьи —
И воробьи побольше,
Потому что ни любопытство,
Ни желание всё изведать
Не зависят от возраста
И высоты в пространстве.
Если упал птичк,
Он не может взлететь.
Он кричит в трубе,
Прыгает по дырявой заглушке,
Которая отделяет трубу от комнаты.
Суёт клюв в дом,
Мусорит перьями —
Или лежит, если жарко,
Если печёт солнце,
Нагревая трубу-коллайдер.
Папа берёт табуретку,
Лезет под потолок,
Сыплется штукатурка,
Кот не понимает, в чём дело.
Надо закрыть двери в другие комнаты —
Ограничить свободу,
Чтобы птичк не освоил дом
Как собственное гнездо.
Вы слушали сердце птичка?
Он бьёт им очень сильно,
Прямо в ладонь, тук —
Тук-тук-тук-тук,
Он крутит головой,
Ловит неодомашненный взгляд кота,
Пищит громко и живо.
Мне дали птичка,
И моё сердце
Билось примерно так же,
Как его.
Я показала его друзьям.
Друг одобрительно смотрел на меня,
Как на совершившую подвиг,
Гладил птичка по голове.
Потом я показала его подруге,
Которая была не подругой,
А противной девчонкой —
Ну да ладно, ради птичка
На что не пойдёшь.
Я бегала, задыхаясь, по улице,
По моему чернозёму,
Он и сегодня – мой,
Непокрытый асфальтом,
Как темноволосая девушка без хиджаба.
Я задохнулась и посадила
Птичка на мою скамейку.
Он завалился на бок
И грустно смотрел в небо.
Друзья постояли и пошли домой,
А я осталась
Над умирающей жизнью —
По моей вине.
Слипшиеся перья —
От пота
Моей руки —
Обдувал ветер,
Лез птичку в клюв.
Он тяжело дышал,
Донашивая сердечный стук.
Я хоронила его по-настоящему —
Потом, когда устала
От своего горя.
Он был мягким, а потом коченел,
Становился похожим на игрушку или брелок.
А спустя две недели
Мне показалось,
Что птичка надо бы положить в гроб,
Как человека, —
Я раскопала могилу,
Но там ничего не было.

2

Я хоронила маленькую птицу,
Когда уже была взрослой.
Это случилось недавно
На рассвете, на очень жарком рассвете,
Который начался то ли в три,
То ли в четыре,
Потому что мы неверно перевели часы
Всей страной —
И не потому ли мы
Живём в постоянной неправильности и горе.
Я работала —
Ночная работа суть элемент неправильности, —
И иногда смотрела
Уставшим от монитора левым глазом
В окно,
А правый просто закрывала.
Глаз увидел что-то —
Он не сообразил, что именно, —
Похожее на камень,
Стрелу викинга,
Комок пчёл вокруг улья
Или сгусток энергии,
Оно летело горизонтально —
Немного под углом, будто немного сверху, —
Очень быстро,
Мгновенно,
Что даже не успело ничего сообразить
И с чьего-то размаху
Плюшево ударилось о стекло моего окна,
Смотрящего на балконную площадь,
И отскочило, как детский мячик.
Я подумала, что кто-то бросил камень, —
Но я живу на четвертом,
И вроде бы все камни на текущий момент
Уже кинуты.
Потом я ничего не подумала
И подошла к балкону,
Отворила дверь,
Прислонилась к откосу
(Сэндвич-панель пвх, обошлось недорого) —
Всмотрелась
И малодушно подумала,
Что как же сейчас идти в универ,
Если будет нужно выхаживать
Глупость упавшей птички.
Потом поняла – не птичка.
Птичк.
Плюшево у зелёных перил
Лежал и молчал птичк.
Очень мирно молчал,
Сложив крылышки чинно и ровно,
Как перед фотоснимком.
У меня плохое зрение,
И я опустилась на колени,
Чтобы понять, подымается ли
От дыхания его грудь.
Не видно.
Я протянула руку
И всё не могла дотронуться,
Потому что я точно знаю,
Каков он на ощупь
И как, по идее, должны трепыхаться перья.
Мне было страшно,
Потому что сейчас
Я пальцем коснусь чего-то,
Чего человек не должен,
И я не хочу,
И я и не верю,
Но я не могу не коснуться.
Воробьиные перья,
Мягонькие, тонкие перья
Были неожиданно тёплыми,
Какими не бывают ладони мои, взгляд и кожа.
Эта теплота
Сказала мне: он был жив
Две минуты назад.
Осторожно
Я нажала пальцем на грудь птичка,
Точно зная, где есть его сердце,
И надеясь его почувствовать.
Его не было.
Я подумала: если бы это
Был человек,
То что?
Я потихоньку,
Два раза в секунду,
Упруго давила пальцем на рёбра,
Стараясь их не помять,
И думала:
Ну ты же тёплый.
Давай.
В приоткрытом клюве птичка
Проступила какая-то жидкость,
Но тут же всосалась —
Это
Было похоже на вдох.
Нет, птичк не ожил.
Вы это знаете,
Ведь я сказала об этом сразу.
Я не знала
И полчаса
Пыталась дать его тёплой жизни
Какой-то шанс.
Когда поняла, что всё,
То вдруг перестала бояться
И взяла его на ладони.
Голова болталась, как на тонкой нитке,
Или это так и должно быть?
Мяклое тельце
Беспомощно и красиво
Лежало в руке, и ветер
Аккуратно влезал в перья,
Пробуя на вкус воздух
Забвенья и холода.
Эта нелепость так же
Неправильна, как и, в сущности,
Всё на земле. Жил-был птичк,
Не потерял желтизну у клюва,
Готовился петь и скакать
Странной походкой, «чив!»
Говорить, «тук»
Делать сердечком, «шух»
Крыльями взмахивать вместе со стайкой
Таких же птичков.
Эта нелепость верна,
Как и та, что случалась раньше,
И смерть ходит о бок с нами
Очень неслышно.
Так полетишь куда-то,
Взвизгнешь с восторгом, силы
Красного сердца возьмёшь в кулак,
Натянешь вожжами упряжь,
Крикнешь погромче: я-а-а-а,
Я существую, боже! —
И тут же нелепой волей
Перестанешь существовать.
Птичка, конечно, жалко,
Но рыдала я потому, что
В этом несчастном птичке
Узнала себя, и тут уж
Не нужно вины кого-то,
Чтобы встретить
Без смысла —
Смерть.
Видимо, он спасался
От чего-то, что так пугало
Крупиночки глаз, что скорость
Показалась ему спасением,
Но замстила как раз глаза —
И убило его не то,
Что пугало настолько сильно.
Дурачок, ну куда летел ты
Сумасшедше – своим калибром
Прострелить полотно из страха
Своего.
Ты дурак, идиот, безумец,
И не только же ты, не только,
Но и он, и она, и все мы
Убегаем от страха в ужас,
В постоянный предсмертный ужас
И бликующее окно.
Загудел самолёт проклятый
В безвоздушном безлётном мареве
Просыпающихся строений.
Я никак не пойму, откуда
Они летят.
Не пришло смс от друга,
Не считавшего таковой же
Всю меня, да и я не то чтобы
Так считала, но так хотела.
Убиваются незнакомцы
И мне знакомые – с тем же взглядом,
Что и моим:
Из отчаяний и решений,
Неразумных под бритвой страха.
Богородица над Иисусом,
Ученик у руки учителя,
Сам учитель птенцу в затылок
Не рыдает так больно,
Глупо.
Не спускается по пролётам,
Шелестя целлофаном глаза.
Не несёт в рукаве, скрывая,
Коченеющий трупик смерти,
Точно зная, что кожа птичья —
Ровно та же, что человечья,
И что я отпою заранее
Сотню судеб,
Ещё живущих.
Я скрываю его в рукаве,
Будто стыдно.
Птичк царапает кожу лапкой
Существа неживого.
И кому объяснить,
Почему я, большая баба —
Даже взрослая,
Я даже умею
Чему-то учить людей,
Говорить,
Находить ответы
(Или думать, что нахожу), —
Почему я так плачу, словно
Мне снова всего лишь семь.
Я спускаюсь к земле.
Это вновь чернозём,
В котором
Много гумуса и червей.
Рядом с птичком
Наивно-глупо
Я положила
Ветку вербы —
Она стояла
На окне, о которое он
Разбился.
Ветка – это надежда чуть
Замолвить о нём словечко
В каком-нибудь птичьем рае.
«Тётя! – сказала вдруг
Девочка,
Подходя с подружкой. —
Мы тут играем в прятки,
Нам надо спрятаться.
За этим кустом.
Не выдавайте ребятам, а?»
Я улыбнулась легко,
Потому что это – моя привычка,
Когда надо – легко улыбаться,
И потому, что девочки —
Радостные ещё надолго
И такие тёплые лицами.
Не волнуйтесь, девочки, и не бойтесь.
Прячьтесь спокойно.
Не бойтесь.
Никогда ничего не бойтесь.
И не играйте в салки.

Ноябрята

1

Дом мой стоит глазами
В губы закатным тучам,
В реку с шестью холмами,
Плачущими горюче.
В них – в каблуках заката
Под чешуёй лесистой —
Ёжатся ноябрята
Чьей-то тоской ершистой.
Там незакрыты двери
Кованых для печали
Таинств и суеверий,
Песен и провожаний.
Зеленоглазый вечер
Рухнул плаксивым грузом
Ржавым крестам на плечи,
Рыхлым могилам в пузо…
Дом не привык – косится
Вверх по холму – куда-то,
Где хорошо лежится
Выплаканным когда-то.

2

Я не боюсь гробов —
Все, кто внутри, мертвы.
Я не боюсь их слов,
Взятых из темноты.
В полдень толпа машин
Траурной чередой
Часто ползёт с чужим
Запахом и бедой.
Поле лежит и ждёт,
Как естество границ.
Поле к себе зовёт
Стаи кричливых птиц.
Поле даёт дышать
Улице и домам:
Им не впервой встречать
Согнутых пополам.
Крыши машин блестят,
Манят меня в окно —
Люди спиной стоят,
Выпрямившись давно.
Косточкой синих слив,
Семечками цветов
Видятся мне они
Сквозь одеяло снов.
Сквозь пелену луны,
Сквозь логовой бурьян
Блещут из тишины
Крестики по краям.
Вечно стоят и спят,
Как вековой парад —
Как часовой отряд
Вымученных солдат.

3

В этой посадке есть угол, где топкое место —
Можно зайти в землянику и стать земляникой,
Можно кричать – и пугать воробьёв окрестных,
Странно смеющихся около повилики.
Там же – открытая яма в корнях деревьев.
Можно ползком подобраться, увидеть воду.
Можно припомнить аннинское поверье,
Будто цыгане водили тут хороводы.
Поле течёт молоком и всё ищет губы
Тонких телят с увлажнённой большой ресницей —
Поле течёт жирнотой широко и грубо,
Поле никем не приласкано, кроме птицы.
Будет пустыня в лесах от тоски и мора,
От неспособности гладить ладонью плечи
Грустной земли – от рассвета и до забора,
От глубины до приснившейся мне встречи.

4

Надо было идти по парку,
Надо было шагать по веткам.
В этом шарфе мне было жарко,
С этим грузом мне было терпко.
Кто-то щурил в меня ресницы,
Кто-то странно шуршал курткой.
Расплывались глаза и лица
В непонятной тоске минутной.
Мы вернулись и в классе взяли
По портфелю, как по билету, —
Чтобы долго ещё плечами
Ощущать напряжённость эту.
Было трудно понять небо,
Слишком радостное над нами.
Было трудно купить хлеба
И скорее нести маме.
Непонятно, как было щёки
Растянуть для какой-то шутки —
Только ряд тополей высоких
Головами кивал жутко.
Непонятно, зачем мне имя,
Если в парке лежат каштаны
На ничейной косой могиле,
Засыхающей постоянно,
Если я, пробираясь между
Говорящих голов, случайно
Зацепилась живой одеждой
За надломленный крест печальный.

5

Говорят, прямо в тойде топилась княжна —
От любви и мечты.
Говорят, если ты никому не нужна, —
Утопись и ты.
Отойди от дороги – не зли людей:
Им ещё идти
По промытому жалкой слезой твоей
Твоему пути.

6

Чтобы за телом белым,
Куполом побелённым,
Колоколом надменным,
Дьяволом подпалённым,
Синим платком старухи,
Яркой губной помадой
Бабы-немолодухи
И алтаря рядом,
Плачем больных читалок,
Криком крещёных силой,
Сытостью чёрных галок
Над белизной красивой
Стали ковшом вгрызаться
В кладбище костяное,
Стали его бояться,
Тлеющих беспокоя,
Стали блевать, вскоре
Тронув лопатой череп, —
Но продолжали строить?
Но продолжали верить?
Значит, давно и прочно
Тело стоит впустую,
Пальцем своим мощным
В зеркало указуя,
Значит, что в теле белом,
Куполе побелённом
Место нашлось надменным,
Дьяволом подпалённым!

7

Я жила у собора с большим колокольным зыком
И с традицией в Пасху давать позвонить любому.
Это было неделей почти непрерывных криков
От рассвета пути Христова и до закона.
Так случилось, что время пришло и не любит тихих,
Что привычней греметь и бряцать по пустой посуде,
Что на тех, кто молчит на кордоне любой шумихи,
Подозрительно и любезно доносят люди.
И что все так кричат, и дрожат, и растут, и бьются
За глаза остальных, что своё позабыли сердце —
Ему вредно лежать под давлением революций,
Ему хватит лучинки, чтоб заново разгореться.
Ему хватит ворот – их не смазали, чтоб скрипели —
И тогда не опасно, что к дому придут чужие.
Этот скрип для него мелодичнее слов капели,
Он шуршит где-то в горле травами полевыми.
Дом по-прежнему смотрит в запад и видит темень
Много позже других – но и свет замечает позже.
А в колодце степи утопилось глухое время,
Не поладив с кричащей суетностью тоже.
Если видеть кордон – то за чахлой ненужной пашней,
За упавшей тоской облаков в дождевой осколок,
За предчувствием скорой зимы, что придёт однажды,
Прижимая стволы берёз, как стволы винтовок.
Ей шагать по степи и рядить в полотно шинели
Одноногих плечистых солдат в неподвижной позе.
Заглушать громкий мир перестукиваньем шрапнели
После взрыва снежинок, дрогнувших на морозе.

Точка

1

Воздух дышит человеком
Перья утками рисуют
На воде волну коряво
Пуля движет автоматом
Пулемёт берёт в нордОсты
Человека в камуфляже
Мир вращает пальцем бога
Он задумался и вскрикнул
Отшвырнув веретено

2

Всё происходит само
И когда это становится ясным
Немного не так больно
Глядеть на опадающий холм
Слушать улетающих журавлей
И говорить правду

3

Нагая истина
Выбралась из колодца
Чтобы насиловать
Голым видом тела
А если убегающий
Кинет в неё рубашку
Она тут же подобреет
Согреется
И станет
Ложью

4

Чем больше я думаю о человеке
Тем дальше я отхожу от него
И думаю
О далёкий
О прекрасный

5

Когда киты уходят
Чукотский старейшина
Падает на пол своей яранги
С удивлением и чувством свободы
Видя
Отсутствие китового позвонка
На привычном
У стола
Месте

Брат во христе
Подумал
О своём брате:
«Он не брат мне», —
И христос растаял
Оставив только капельки теней
Под гвоздями

7

«Сестра,
Что ты наделала
Зачем ты расплела волосы
И ножом
Отрезала их»
«Я свяжу
Каждую волосинку с другой
Узлами
И получится длинная нить
Длиной в двести галактик
И в тысячу дней
Войны»

8

Земля
Ныне отпущаеши
Грехи наши
Избранный ходатаю и первосвященниче
О спасении мира грешнаго
Душу свою положивый
Даруй прощение и вечную радость
Рая сладости сподоби
Раб твоих

9

Яко безутешные горлицы
Носятся души
Над юдолию земною
Созецая со всей высоты
Невозвратные дни
Ушедшие без пользы
Горько скорбя
О язвах душевных
Раб твоих
Детей твоих
Отцев твоих
Врагов твоих

10

Полярная ночь
Скрывает горлицу
И от горлицы
Покрывает саваном
А не ризой
Раздаёт кутию
Люди поют песни
Чтобы задыхаться от плача
В такт

11

Полярная ночь
Означает наступление
И
Контрнаступление
Полярного дна
От которого бы оттолкнуться
Да оно глубже
Чем пространство в стихотворениях айги
Около точек