Czytaj książkę: «Золотой мальчик»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Татьяна Соловьёва

Художник: Таня Ахметгалиева

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки и иллюстрации: Таня Ахметгалиева

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Манойло, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Великий Новгород,
1999 год

Ржавая карусель со скрипом сдвинулась. Двор с пышными лиственными кронами, все еще непривычными, неохотно поехал вправо. Витя слабо улыбнулся. Еще раз оттолкнулся худющей ногой и подтянул ее на шаткое сиденье. К Вите редко обращаются по имени. Папа зовет его Котом, потому что сын любит гулять сам по себе. Для мамы Витя – золотой мальчик. Она так и говорит: «Ты мое золотко! Других таких нет». Витя запрокинул блондинистую голову и сощурился. Какие высокие деревья! Листья клена, тополя и дуба, пропуская солнечные лучи, складываются в узор, будто в калейдоскопе. Сонливо. Витя закрыл глаза, а калейдоскоп никуда не делся: помутнел, потемнел, но Витя все еще видит расплывчатые пятна.

Не разлепляя век, он ощутил чье-то присутствие. Что-то неуловимое, может, тень проползла по лицу. Наконец раздался гнусавый голосишко. Это соседский пацан Игнатик: на шее шнурок, на шнурке – малюсенькое оловянное распятие. Витя мельком взглянул на крест, кивнул, будто поздоровался не с Игнатом, но с Иисусом. Нащупал на собственной впалой груди неправильную горошину. Золотая цепочка приятно липла к влажной коже. Горошина, если смотреть на нее долго, становится похожа на маленькую голову медведя, и это лучше, чем крест. Витя снова закрыл глаза. Еще не хватало дружить с малышней.

Раньше они жили далеко отсюда, в поселке Штормовой, что в шестистах километрах от Магадана, а по ощущению – в другой стране. Там не было ни одной церкви. Витя только представлял себе по рассказам взрослых, как выглядит этот чуть ли не диснеевский замок, где внутри все в золоте. Потом, конечно, он увидел церковь по телевизору, в программе, которую вел митрополит. Но она шла в выходной день вместо мультиков, поэтому Витя ополчился на все церкви, вместе взятые, и, хоть на обряд крещения все-таки согласился, крестик принципиально не носил.

В Штормовом березы были жиденькими и низкими, камни пестрели мхами и лишайниками. Зато на горизонте голубели сопки, словно сделанные из полупрозрачного стекла. Там Витя рос крепким и здоровым мальчишкой. У него были настоящие друзья. С ними он носился целыми днями, играл в лапту, футбол или в слона. А иногда бродил один и подчинялся не направлениям улиц, а разветвлениям теплых подземных жил, которые чуял сквозь сырые почвы. Его блуждания были как будто бесцельны и выглядели, конечно, странно. Особенно когда он натыкался на какой-нибудь забор или едва не попадал под рыбацкие мотоциклы. Но никто не смел посмеяться над ним, все как будто знали: подземное жильное тепло отдает ему столько сил, что он, например, может забить в чужие ворота по десять мячей за игру.

А здесь, среди пятиэтажек, пусть не тесно, но все же рядом стоявших на черной земле, Витя стал стремительно терять энергию. Теперь он тощий и бледный, не может сделать хорошую передачу, отбить на воротах мяч или удержать на своей спине приятеля, когда вся компания бесится, выиграв у соседнего микрорайона. В новом городе и в новом дворе Витя сразу стал изгоем. От таких все, кроме тщедушных Игнатиков, предпочитают держаться подальше. Мысленно Витя продолжал бродить по Штормовому. Он знал, что мама так уже не может, несмотря на то, что взрослая. Всего полгода прошло, а некоторые дома, как она говорит, заволакиваются в памяти туманом. У Вити же все отчетливо. Вот он закрывает глаза и оказывается на ступеньках клуба, где когда-то выступал учитель географии, оказавшийся фокусником. Вот он идет из дома к школе. В реальности путь занимал десять минут, но в воображении Витя, легконогий, как античный бог Меркурий, оказывается перед школьным крыльцом за половину секунды. Но в класс не поднимается, сворачивает к столовой, откуда вкусно пахнет куриными котлетами, а в окне узорный витраж, его из осколков пивных бутылок собрал учитель рисования. От столовой мимо густых палисадников, мимо одноэтажного магазинчика с вывеской больше его самого «Товары повседневного спроса». Мимо полуразрушенных двухэтажек, мимо сгоревшей пожарной части, у которой нехорошая слава, мимо крашеного стенда с объявлениями Витя поднимается на сопку, усыпанную голубикой, брусникой и шиповником.

Здесь кладбище. Перед входом скамейка и старая школьная парта. На ней остатки яичной скорлупы. Две коренастые сосны давно выросли из чьих-то старых могил. Ржавые оградки частично затянуты сосновой плотью. Дальше неинтересно: маленькие трухлявые кресты со следами от гвоздей. Витя идет в мертвый детский сад. Так взрослые называли правую сторону кладбища, где хоронят детей. Маленькие металлические памятники, словно весы в продуктовом магазине. На них похожие друг на друга портреты и примеры по математике на вычитание – так Витя называл годы рождения и смерти. Ответ там всегда получался от одного до пяти. Как будто был какой-то определенный порог: если перешагнул за пять лет, все, можно не бояться, детопожиратель прошел мимо.

Если смотреть на поселок сверху, он, окруженный сопками, будто лежит в чьей-то большой ладони. Даже ветра здесь никогда не бывает.

…Карусель качнулась. Витя не сразу понял, что произошло. Ему на грудь будто поставили приятный горчичник. С раннего детства знакомое, но позабытое чувство. Под ребрами растет и чешется, будто подсолнух поворачивается к солнцу – к источнику энергии. Витя спрыгнул с простонавшей карусели и быстро зашагал со двора. Под ногами хрустели, как попкорн, сухие веточки с тополиным пухом.

В Штормовом, где Витя родился и жил двенадцать лет, этот зуд в груди случался часто. Особенно после того, как о нем узнали взрослые. Папа смотрел голубыми своими пластмассками и спрашивал ласково: «Где тебе хорошо?» – а потом добавлял: «Туда и иди». И сын шел в такт биению сердца и неизбежно приводил отца к ручью, на дне которого было полно золотых крупинок, оседавших в лотке.

Сопливый Игнат с его оловянным Иисусом остались позади. Впереди светилась на солнце желтая пятиэтажка. У крайнего подъезда нутро Вити совсем затомилось, и он встал, загипнотизированный. Горошина на золотой цепочке разгоралась лампадкой. Витя задрал голову и сощурился на железную бордовую лестницу, приваренную к стене. Откуда-то взялись силы. Он подпрыгнул на тоненьких ножках и ухватился за нижнюю перекладину, неожиданно легко подтянул тело. Левая рука, правая рука, левая нога, правая нога. К ладоням липли злые крошки облупившейся краски. Лестницу немного вело, порывами налетал ветер, надувая парусом футболку на спине. Но из-за прилива радости Витя ни на что не обращал внимания. Источник теплой тяги становился все ближе. Наконец разогретое нутро заклокотало, и мальчик замер на высоте пятого этажа между большим окном и незастекленной лоджией. Он не успел подумать, что дальше, его потянуло направо, кольнуло страхом внизу живота, когда он переступил с перекладины на перила, и ровно в этот момент далеко внизу проехал автомобиль. В следующую секунду Витя уже сидел на цементном полу узкого балкончика рядом с пластмассовым столиком, на котором веяло пеплом блюдце, переполненное окурками. Теперь страх отпустил.

Витя поднялся на ноги и, составив ладони ковшиком, заглянул в квартиру. Большущая гостиная, совсем не похожая ни на одну комнату, где бывал Витя. Розовые стены, кое-где расписанные иероглифами, местами увешанные изображениями луноликих девиц с запятыми на месте глаз. На полу белоснежный ковер с кудряшками. Прямо на нем стоит плоский телевизор раз в пять больше, чем у них дома, отражающий косую штору и физиономию Вити, прилипшего к оконному стеклу. Рядом навороченный магнитофон, на нем видеокамера. Тут же высокие, наверное, с Витю ростом, серебристые колонки с черными сетчатыми блюдцами, на каждой по норковой шапке, будто свернувшиеся калачиком кошки. Послышались шаги, и Витя поспешно присел. Суетливые, приглушенные, кишащие матом голоса. В гостиной ухнули, как бывает, когда поднимаешь тяжелое. И голоса стали удаляться, будто их поглотил ворс ковра.

Витя выглянул и тут же понял, зачем он здесь. Балконная дверь была приоткрыта.

Бесшумно вошел, стараясь не наступать на ковер. Хозяева, наверное, и сами не позволяют себе ходить по нему даже в тапках, что уж говорить про уличную обувь. За вмятиной, которую оставила модная плазма, переливалась приятными желтыми бликами хрустальная чаша. Едва не запнувшись о резные красные кувшинчики, Витя быстро заправил футболку в шорты и до боли затянул пояс шнурком. Оттопырил трикотажное горло, подцепил золотую горсть. Цепочки, перстни, браслеты. Все полетело за пазуху, обдавая кожу холодными поцелуями. Подальше от грабителей! Снова голоса. Кажется, их двое. Видимо, соседи по лестничной клетке решили поживиться за счет богатеньких простофиль. Ну ничего, если повезет, воришки подумают друг на друга.

Сокровища под футболкой придавали сил. Витя чувствовал себя так, будто он проспал сутки, проснулся от голода, позавтракал не слишком плотно, но достаточно, чтобы двигаться легко и не ощущать во рту привкус еды. Юркнул на балкон, дотянулся до лестницы. Правая нога, левая нога, правая рука, левая рука. Ветер был ласковым и поощрительно трепал Витю за волосы, воздух казался таким густым, что, разомкни он пальцы, оттолкнись от шершавых перекладин, ничего страшного не случилось бы. Левая, правая, левая, правая…

Витин отец держал ларек. Пиво, сигареты, чипсы, жвачка, мороженое и китайские безделушки. Он как раз проводил ревизию, когда сын ворвался в раскаленную металлическую будку и всем своим сияющим видом дал знать, что им надо поговорить наедине. Витя не боялся быть пойманным, просто понимал, что оставить сокровища дома он не сможет, вот бы их спрятать куда-нибудь, а в этом деле лучше отца помощника нет. Папа смерил Витю взглядом, впрочем, не задерживаясь на собравшейся буграми у пояса футболке.

– Таня, иди погуляй, мне Кота повоспитывать надо, – деловито сказал отец молодой пухлой продавщице.

– Я сбегаю домой пообедать тогда, Анатолий Григорьевич, – кивнула с явным облегчением и выскочила за грязноватый тюль прочь от ревизии.

– Хорошая девчонка, но задрала уже кассу таскать. – Отец еще раз посмотрел на таблицу в тетрадке, вздохнул и поместил ее на небольшой самодельный столик. – Рассказывай!

Витя нагнулся над столиком, с ликованием отличника или победителя соревнования дернул футболку вверх. На тетрадку стекли, как змеи, золотые цепи, в них запутались перстни, сережки, массивный браслет. Отец присвистнул, подскочил к выходу, закрыл распахнутую настежь фанерную дверь, прищемив тюль. Мгновенно стало нечем дышать.

– Откуда? – просто спросил отец.

– Я стянул у грабителей, которые выносили вещи из чужой квартиры.

– Кот, едрить твою налево! – Отец схватил самый крупный перстень, повертел его в пальцах. – Тебя видели?

Витя пожал плечами, не отводя глаз от добычи. В тусклом свете из заставленного товарами окна золото выглядело сказочным сокровищем. Вернись сейчас продавщица в киоск, она бы обалдела. Отец выудил из-под столика тряпку и принялся пеленать украшения так, чтобы они не соприкасались. Витя с досадой подумал, что они уже могли поцарапаться у него за пазухой. От этой мысли приуныл и ссутулился.

– Что за квартира? – спросил отец, не глядя на сына.

– Не знаю, но богатая. Там техника всякая…

Отец то ли вздохнул, то ли застонал.

– Пап, это торчки обнесли соседей наверняка. Они бы толкнули за бесценок, спустили бы все на…

– Как ты проник в эту квартиру? – перебил отец, убирая сверток в пустой блок от сигарет.

– По пожарной лестнице. – Витя опустил взгляд на тетрадку, где только что лежало золото. – Хотел как лучше. Мы же можем вернуть хозяевам?

– Да кто нам теперь поверит? Остальное тоже с нас спросят.

Отец осторожно прошел между коробками и распахнул дверь. В будку ворвались тюлевая шторка и свежий ветер. Жара спала.

Золото исполняет желания! Вот Витя мечтал о приключениях на каникулах, и теперь они начались. Мама уже собирает их с отцом в большое путешествие. Скручивает глаженые футболки, заправляет друг в друга носки, в отдельный пакет укладывает трусы. Папа ходит по квартире с кипой бумаг и все бубнит себе под нос, точно актер, повторяющий роль. Витю от сборов отстранили, поэтому он сам похозяйничал на кухне: высыпал остатки «Несквика» в тарелку, залил молоком; затем устроился в спальне прямо на родительской кровати. Такие завтраки ему выпадали разве что первого января, когда можно делать примерно все, потому что родителям не до Вити. А сейчас они о чем-то спорили. Возможно, даже ругались, потому что папа обращался к маме по имени: «Сильва, ты не понимаешь!» Ну и дальше что-то шипящее. Хуже могло быть только, если бы он перешел на имя-отчество. Если в доме раздается «Сильва Александровна», значит, сейчас кто-то из родителей попросит Витю погулять или хотя бы сделать погромче телевизор.

Витя догадался, что лучше не ждать распоряжения, и сам прибавил звук. По телевизору показывали российского президента с американским. Российский приплясывал, выглядел счастливее нероссийского и внушал Вите доверие. Витя улыбнулся, мол, танцуй-танцуй, и отправил в рот ложку американского сухого завтрака. Скоро в спальню вошли родители и объявили, что пора ехать.

Витя, конечно, хотел спросить про золото, берут ли они его с собой или вернут ограбленным соседям. Но мама выглядела такой расстроенной, что мальчик решил не лезть. Она поцеловала его мокрым ртом в глаза и лоб, улыбнулась половиной лица и переключилась на отца. Тот, кажется, успокоился, глаза его были как ровное море.

– Пацана не будут шмонать, милая. – Он заключил маму в объятия.

Вите тоже захотелось в эти объятия, но он посчитал себя взрослым для таких нежностей.

В отцовской серебристо-серой тойоте, похожей на небольшого кита, пахло едой. У мальчика в ногах стояла хозяйственная сумка, собранная мамой. Внутри ароматный сервелат, четыре маленьких, но приятно увесистых кирпичика ржаного хлеба, еще теплые пирожки с ливером, упаковка приторного маслянистого печенья, коробка яблочного сока, две железные кружки и термос с чаем. Еще не выехали со своей улицы, а уже захотелось слопать пирожок. Холодные с застывшим жирком есть невозможно.

Витя смотрел в окно. Встает и щурится солнце, облака похожи на персиковый сок с мякотью. Все крыши яркие, поперек асфальта ложатся длинные синие тени. Незолотые купола в этом свете как будто золотые. Так и не полюбившийся город впервые показался Вите красивым, будто специально нарядился проводить.

Надо сказать, что и Витя выглядел не обычно. Конечно, причиной были новые ботинки на высокой рубчатой подошве. Стоили они целое состояние. Не потому, что папа много заплатил за них то ли в рокерском, то ли панковском московском магазинчике, а потому, что ночью спилил мощные платформы и набил их нутро расфасованным в пакетики золотым песком, зашил капроновой нитью и прошелся контрольно щеткой с обувным кремом в цвет ботинок – темный шоколад. В общем, с такой обувью не надеть спортивки или шорты. Хотя в джинсах жарковато.

– Ну что, Кот, по пирожку? – Папа заговорщически покосился на Витю.

– Давай! – радостно согласился Витя и полез в теплынь сумки.

– Холодные они невкусные, – со знанием дела заявил отец и требовательно протянул руку, оторвав от руля.

Витя вложил в раскрытую ладонь сначала салфетку в красный горошек, а уже сверху, точно в колыбельку, румяный пирожок. Папа ел быстро, набивая рот и причмокивая, Витя растягивал удовольствие, посасывая маленькие кусочки, как ириски. К тому же он очень не любил, когда после сухомятки на него нападает икота. Вот начни он сейчас икать, отец сначала бы молчал долго-долго, будто ему нет дела до сына, а потом крикнул бы что-то резкое и схватил Витю за плечо, мог даже внезапно притормозить, если сзади нет машин. Витя, конечно, испугался бы и перестал икать. Или другой способ: набрать побольше воздуха в легкие и не дышать. Витя так ярко это себе представил, что машинально сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Пространство вокруг как будто изменилось. Машина теперь ехала медленнее, облака на небе шевелились и превращались в разных животных. Витя даже приник к окну, чтобы рассмотреть горбатого воздушного мамонта.

– Не укачало тебя? – Папа прошелся салфеткой по рулю и затолкнул комок в карман двери.

– Нет! – на выдохе ответил Витя. – Да вон облако на мамонта похоже.

– А где бивни? – Папа, немного пригнувшись, исподлобья вгляделся в небо и заулыбался каким-то своим мыслям. – Контрабандисты спилили и продали, наверное.

Поскольку Витя уже не боялся икоты и спокойно дышал, машина снова набрала скорость, и белоснежный мамонт снова стал облаком.

– А чем его пилить?

– Да ножовкой по металлу. Ты не помнишь?

– Что?

– Ну, бивень! – Папа приставил кулак к носу и оттопырил указательный палец. – Ты мелкий был, парни-горняки нашли, сначала подумали, что бревно разливом воды вынесло. А когда поняли, решили никуда не заявлять, а то найдутся сразу желающие или на лапу получить, или прииск закрыть на полгода. Потом мы эту древность приволокли домой, стали пилить, вонища была страшная. Одного из парней, кстати, чуть не посадили за… – папа выдержал паузу и повысил тон: – контрабанду исторического наследия.

Тут Витя вспомнил своего друга из Штормового – якута Ухханчика. При первой встрече, это было еще до школы, Витя не сразу понял, что это мальчик. В кухлянке, отделанной яркой тесьмой, в платке, повязанном на голове в несколько слоев, со щеками цвета брусники, он был похож на якутскую версию матрешки. Скинешь с него мех, а там еще один такой пупс. Родители Уххана приезжали в Штормовой каждую осень навестить бабушку Феодору, бывшую библиотекаршу, и заработать на мужиках, что возвращаются с вахты по домам. Мама ворчала, бабушка этим торговцам нужна, только чтобы у них ночевать, мол, тоже мне родственники, не могут приехать летом и построить теплицу. Работа их была такая: папа Уххана выносил на улицу стол из поселковой библиотеки, мама Уххана стелила на него покрывало и раскладывала кольца, серьги, цепи, браслеты, подвески. Все из теплого, приятного для Вити золота. А самого Ухханчика отправляли к общежитию крикнуть вахтовикам, что приехали якуты с ювелиркой. Все работяги без исключения подтягивались к столу и обменивали часть зарплаты на подарки женам, невестам, дочерям.

Мама Ухханчика ловко пересчитывала коричневыми пальцами деньги вахтовиков и вручала им подарочные мешочки, широко улыбалась ярким ягодным ртом. Если покупатель был щедрым, он получал еще и подарок: собачек или олешек, вырезанных из кости. Папа Ухханчика был умелый резчик, про него поговаривали, что он незаконно скупает мамонтовые бивни. Когда подваливали оптовики, папа Ухханчика сидел рядом с товаром и выглядел грозно, наверное, чтобы никто из мужиков не вздумал любезничать с его ягодкой-женой. Для устрашения или от нечего делать он возился с волчьими шкурами или точил нож, ручка которого, пожелтелая, украшенная жутковатыми рожами, наверняка была сделана из бивня мамонта. Ухханчик тоже учился резьбе, правда, отец из материала доверял ему пока только коровьи кости. Витю Ухханчик прозвал Алтын. Сначала Витя противился, но потом узнал, что это слово значит «золотой». И в благодарность подарил Ухханчику небольшой самородок, напоминающий спящего щенка.

Интересно, похож ли тот мамонт, бивень которого пилил отец, на мамонтенка Диму – все дети Штормового знали, что мультик придумали как раз после того, как старатели нашли хорошо сохранившуюся мумию мамонта близ ручья Дима, – а вдруг это вообще была его мама, – и что стало с мужиками, и где папина часть бивня… а может, он ее отцу Ухханчика продал? Хотелось расспросить папу, но он вдруг посерьезнел, будто капитан пиратов, погруженный в планы будущих приключений.

Под вечер они оказались в какой-то деревне. Проехали по разбитому асфальту мимо странной церквушки: от обычного коровника ее отличал только куполок на ножке, торчавший из крыши точно опенок. Миновали ряд аккуратных бело-красных кирпичных домиков. Папа сказал, что они переночуют у дяди Леши: «Помнишь, брат мой двоюродный?» А утром пройдут границу, встретятся с литовцами, старыми папиными друзьями, вместе отправятся в институт сплавов… Там надо будет подождать экспертизу. А уже потом им дадут доллары за сокровища, которые хранятся у Вити в ботинках. Витя проговаривал этот план у себя в голове так, как если бы он сам его и придумал.

Дом дяди Леши тоже был кирпичный. Только не нарядный, а серо-бежевого застиранного цвета. Над деревянным низким забором, покосившимся вправо, тускло желтели маленькие окна, в одном была видна трехрогая люстра с мутными плафонами. Должно быть, дядя увидел машину и потому так быстро выскочил. Гостям он обрадовался. Раскинул длинные руки для объятий и стал один в один огородное пугало за его спиной. Витя засмеялся от такого сходства и ускользнул от дядькиной ласки. Мужики орали и хлопали друг друга по плечам. Дядькина шевелюра казалась париком, сделанным из папиных волос.

– Платошины! – Папин брат переключился на Витю. – Здорово, бандит!

– Какой же это бандит? Здравствуйте, молодой человек! – Откуда-то появилась – или она давно тут стояла? – женщина в огромной фуфайке и калошах на босу ногу.

– Здравствуйте, – Витя кивнул незнакомке и подал руку дяде для пожатия.

– О, крепкая рука, мужи-ы-ык! – Дядька осклабился, обнажив во рту золотую коронку. – Ну, проходите.

Хозяин затопал первым, Витя с папой за ним, а женщина замешкалась, закрыла калитку за гостями. Пугало вблизи оказалось не таким уж похожим на дядю Лешу. На нем был женский наряд. Блестящая сиреневая кофта, синяя плиссированная юбка, шляпа натянута на изображающий голову мешок и полями касается места, которое у человека считалось бы грудью. Там, словно гирлянда, болтались разноцветные бусы.

На участке перед домом в косо сколоченном вольере томились три жирные свиньи, похожие на бегемотов. Рядом с их тушами валялись опрокинутые кастрюли и ведра.

– У тебя тут свиноферма! – удивился отец.

– Поневоле, – устало вздохнула женщина.

– Ха, ты не поверишь! – дядя Леша сделался еще более радостным, чем когда приветствовал гостей. – Здесь неподалеку перевернулась фура со свиньями. Этих красоток удалось во двор загнать. Пока еще ничего не приспособили для них. Ну да дело наживное.

– На охоту ходишь? – поинтересовался отец, не сводя глаз с бегемотиц.

– Нет, – отрезал дядя Леша, посерьезнел и поспешил к крыльцу.

Тут Витя кое-что припомнил про своего родственника. Какие-то обрывки взрослых разговоров. Почему дядя Леша живет в такой глухомани? В Штормовом говорили про него: изгой, в семье не без урода, натворил дел и прятался в разрушенной пожарке. А отец его как бы защищал: охотился, сидел в засаде долго, наверное, выпил, что угодно могло померещиться, Колыма – место мистическое, с кем не бывает, несчастный случай. Больше вспомнить не удалось, но на всякий случай Витя решил быть с дядькой настороже.

Обстановка дома оказалась непривычно бедной: на стенах неровная побелка, на потолке, как водоросли, шевелится паутина, на окнах серо-желтые занавески, на полу поперек черных щелей кое-где расстелены худые дорожки. Старый телевизор, старая мебель. Вите захотелось домой в свою комнату.

– Можете не разуваться, – на радость Вите буркнул дядя.

Женщина покосилась укоризненно, отец и дядя Леша сразу скинули обувь. Витя решил не рисковать сокровищами и остался в ботинках.

– А я ж вас не познакомил! – крикнул дядя Леша, будто только что вспомнил о правилах этикета. – Жинка моя, Соня! Соня, а это брат мой Толян, малой – Витек!

– Очень приятно, – вежливо, как учила мама, сказал Витя, стараясь компенсировать этой вежливостью то, что не снял обувь.

Соня улыбнулась, показав ровные зубы цвета магазинного сливочного масла. Все прошли на кухню. В углу висела прокопченная икона, на которой проступал покатый контур Богоматери с едва различимым младенцем. Полки на стене заставлены цветастой посудой и жестяными банками из-под кофе. В центре круглый стол, застеленный потертой клеенкой.

– Жинка, а сваргань нам к столу чего-нибудь вкусного! – Дядя Леша уже кланялся открытому холодильнику, обклеенному мраморной пленкой. – А мы пока крамбамбули дерябнем с какой-нибудь закусью.

Витя задумался, как обращаться к дядькиной жинке – Соня или тетя Соня. Решил пока, как говорит отец, не отсвечивать. Уселся на скамью, похожую на те, что стоят в парках. Посмотрел наверх. Потолок деревянный, будто ворсистый, из-под разводов белой краски в один слой проглядывало коричневое. На толстой пружине качался цветастый плафон, похожий на подол сарафана. Дядя Леша потянул его вниз, и стол залило, словно лучом прожектора.

– Жинка меня балует. – Дядя Леша развернул газетный сверток, достал две пухлые колбаски: темно-красную и серую. – Все свое, домашнее, пацан-то и не пробовал, наверное, вантрабянку нашу и пальцем пханку.

– Да это та же ливерка, – папа ухмылялся, задирая брата.

– Ну, не скажи, – неожиданно вставила Соня, снимая фуфайку и вешая ее на крючок в стене.

– О, мои поздравления молодым! – воскликнул папа, пялясь на обтянутый халатом на молнии живот, в котором будто прятался футбольный мяч.

– Спасибо. – Соня подставила щеку для поцелуя просиявшему мужу и положила руку под живот.

А может, баскетбольный…

Дядя Леша клюнул жену в подбородок и разлил напиток с веселым названием в две рюмки.

– Жахнем!

– За вас! – папа выдохнул, сделал губы квадратными и опрокинул рюмку в себя.

Оба зарычали, будто обожглись, зачавкали красными и серыми ломтиками. Папа крутанул на столе недорезанную баранку ливерки, посмотрел на Витю: будешь? Витя состроил гримасу: не буду.

– Леша, пойдем, поможешь мне из подпола достать кастрюлю!

Соня встала руки в боки, как пузатая сахарница. Дядя Леша жену не слушал и уже разливал новую порцию медной жидкости. Соня громыхнула ящиком с приборами, выудила оттуда половник и ткнула им дядю, как указкой.

– Леш, мне нельзя тяжелое поднимать.

– Ща, – дядя Леша повел плечом, точно отгонял назойливую муху.

Соня медленно вышла из кухни и крикнула уже из другой комнаты, мол, сколько можно ждать. Витя привык помогать маме, поэтому, не дожидаясь нового крика, молча прошел в спальню или гостевую – непонятно. Перешагнул через свернутый половик, ухватился за черное металлическое кольцо и с дощатым скрипом открыл люк. Подпол в половину Витиного роста был заполнен пыльными банками, в которых кое-где просматривались не то помидоры, не то моченые яблоки. Он сел на корточки и потянул двумя руками чугунную кастрюлю, на которую указала хозяйка. Воздух в погребе был густой и прохладный. Витя расшатал кастрюлю, выволок и, выжав вес, поставил ее в ноги Соне.

– Я теперь сама, спасибо, – сказала дядь-Лешина жена тоном, будто это Витя отказался дальше ей помогать.

– Если что, мне не сложно…

Соня уже не слушала, наклонилась (камушки на золотых висюльках в ушах нервно качнулись), охнула, выпрямилась, развернулась. Витя опустил люк на место, расправил половик. Он почти нагнал Соню, и вдруг она завизжала и уронила кастрюлю. Содержимое – густой мясной холодец – шмякнулось на пол. Аккурат рядом с ухом хозяйки пролетел ножик, ударился в стену и упал вместе с сухой чешуей отбившейся штукатурки.

Тетя Соня продолжала голосить, свиньи во дворе завизжали группой поддержки. Дядя Леша снова был сосредоточен: разливал из бутылки. А папка подскочил к Соне, чудом не пострадавшей, быстро заглянул ей в глаза, накрыл лапой плечо, сразу ставшее каким-то детским, легонько потряс.

– Сонька, прости нас, дураков, это я виноват.

Витя подумал, что это чистая правда. Это папина игра, он любит метать ножи, а еще больше дразнить других, чтобы тоже попробовали. Конечно, никто и близко не подходил к папиному результату. Внезапно Соня разревелась.

– Я к маме! – сквозь слезы крикнула она и выскочила из кухни, перешагнув через бурую мазню на полу.

Папа стянул с крючка фуфайку и побежал за Соней. Витя, чтобы не оставаться наедине с дядей, тоже рванул из дома. Сел на крыльце и стал рассматривать двор. Между двумя вишнями натянута веревка, на ней, как флажки, цветастые трусы и полотенца, каждую придерживает блеклая прищепка. Если сощуриться, кажется, маленькие птички доставляют семейники, а над ними кружат вороны, но не осмеливаются напасть из-за разряженного пугала. Недалеко от забора темнел водяной насос, похожий на чугунный заварочный чайник. Рядом собачья будка. Витя насторожился, вгляделся, возле будки серебристой змеей лежит крупная цепь. А пес неизвестно где.

– Ты чего здесь? Пошли в дом, – весело сказал отец, вернувшийся без Сони.

– Сейчас, – ответил Витя, хотя приходить ему совсем не хотелось.

– Куда она ускакала? – послышался голос дяди за спиной.

Витя вскочил на ноги. Дядя Леша зыркал на папу как-то зло, нехорошо.

– Она же сказала, к матери, ну я и проводил, – просто ответил папа.

– Ну да, ты у нас как всегда, – дядя Леша скривился и посмотрел на свиней. – Жрать охота!

Витя думал о том же. А мама наверняка сейчас готовит что-то пахучее, щекочущее ноздри, обдающее теплом и удовольствием.

– Есть тут семейка одна – Идиоткиных, – дядя Леша скорчил гримасу. – Собаку еще не завели, а сами вечно шастают по гостям. Погнали выкопаем у них картофан?

– Да ладно, что мы, малолетки какие – через забор лазать, – воспротивился отец, но по тону его Витя понял, что они все-таки пойдут к соседям.

– Ну или к Идиоткиным, – снова сморщился дядя Леша, – или давай свинью резать.

Папа засмеялся, и дядя Леша тоже. И вот эту его улыбку, как будто все еще злую, Витя вдруг вспомнил. Его, папиного брата, школьного физрука, хотели посадить за убийство, а он точно так же щерился и говорил, что не виноват. На охоте пристрелил подростка, своего ученика, потому что принял того за дикого козла.

Хозяин дома подхватил опрокинутое свиньями ведро и важно пошел со двора. Папа положил на Витины плечи свою ручищу, типа обнял, и вместе они последовали за дядей Лешей на «дело». Семья Идиоткиных, как понял Витя из дядь-Лешиной пьяной характеристики, с таким же успехом могла быть семьей Болвановых, Дураковых или Никчемкиных.

Уже стемнело. Безлюдная улица зудела сверчками. Кое-где тускло светили синеватые фонари и делали листву слоистой, то прозрачно-черной, то серебряной. Три тени из-под ног шагающих скользили в сторону бревенчатого терема, обнесенного высоким забором из могучей плахи.

Дядя Леша отступил, с вызовом глянул на препятствие и, к удивлению Вити, с легкостью пацана рванул, напрыгнул на забор. Ногой оттолкнулся от почтового ящика и исчез в темноте. Собаку беспечные соседи и правда не завели. Папа заозирался по сторонам, Витя подумал, что надо попробовать тоже прыгнуть. Приятная теплота вдруг проснулась в груди и потянула к терему вслед за дядькой. С той стороны забора послышалась возня, лязгнула щеколда и калитка отворилась. Витя скользнул во двор и устремился к окнам, от которых исходил тыквенный свет. Так Идиоткины дома! Отец как будто почувствовал, что с Витей неладно.

– Кот! – отец голосом, будто назвал кодовое слово, одернул сына.

Витя предусмотрительно решил держаться от окон подальше. В конце концов, он может контролировать этот зов, да здесь и не такая сильная тяга, как в той квартире на пятом этаже. К тому же приятная тяжесть в подошвах его успокаивала.

– Пс-с, Толян! – прозвучало из-за папиной спины. – Держи лопату.

Папа схватил черенок и направился к молодым кустам картошки. Лопата с шорохом вошла в мягкую землю, потом еще раз – и по дну ведра застучали клубни. Дядя постоял с минуту и шагнул навстречу племяннику. В тусклом свете от зашторенного окна его лицо напоминало шаманскую маску, какая висела у старухи-библиотекарши в Штормовом. Деревянный острый нос и две черных прорези на месте глаз.

– За мной, пацан, – приказал шаман.

Он откуда-то раздобыл смешной фонарь, похожий не то на старинную кинокамеру, не то на утюг. Щелкнул переключателем, и постройку обдало слабым белесым светом. У сарайки, больше похожей на строительную будку, стоял велосипед. Витя распознал его по слабому отблеску на руле.

– Держи фонарь, но не поднимай высоко, пусть в землю бьет, – дал указания дядя Леша и распахнул сарайку.

На перекладине, которую соседи соорудили из сучковатой ветки, спали курицы. Витя направил луч в пол, усыпанный опилками. Дядя Леша действовал быстро, схватил сонную птицу за шею, выскочил с ней из курятника и принялся ее скручивать, точно мокрое полотенце. Витя подумал было, что это какой-то прикол, сейчас отпустит курицу, и она пойдет как пьяная, а дядя пошутит, что вот, мол, у Идиоткиных и курица идиотка. Но дядя Леша не планировал розыгрыша, он посуровел весь, ну точно шаман, и рванул руки в стороны. В одной осталась голова, в другой перебирающая лапами тушка. Вите мгновенно стало плохо.

– Ты как, нормально? – спросил дядя Леша, уже не так зло, будто курица приняла на себя весь его гнев.

Витя кивнул. Соврал. Ему было нехорошо. Невыносимо тянуло к терему. Горошина на груди жгла кожу.

– Надо было быстро что-то делать, иначе весь курятник раскудахтался бы и поднял на уши хозяев, – как ни в чем не бывало объяснил дядя Леша. – А так я бы, конечно, был ласков с курицей: последнее желание перед смертью, все дела.

Витя развернулся и с силой стукнул кулаком по стенке курятника – неожиданно для себя самого. Внутри захлопало-заквохтало. Видно, зря курицу убили таким негуманным способом – все равно всех перебудили.

Отец со скрежетом воткнул лопату в землю – точно поставил восклицательный знак. Дядя Леша чертыхнулся, матюкнулся и поволок Витю к калитке. Затанцевали шторы, свет из окон стал ярче, а зов слабее, и чем дальше они втроем убегали от терема Идиоткиных, тем спокойнее становилась горошина на Витиной груди.

Дядю Лешу у ворот его дома встречала овчарка в ошейнике, но без поводка. Она наклонила голову вправо, как бы оценивая, можно ли гостям войти, не станут ли они претендовать на имущество, на свиней например, которые в темноте выглядели как три большие кучи. Витя потянулся погладить пса, тот угрожающе заворчал.

– Это Ара! – дядя Леша махнул перед собачьей мордой куриной головой. – Свои все!

– Ара, как попугай? – спросил папа.

– Ну ты даешь, сокращенно от «аурум».

Ара, загипнотизированный деликатесом, уже не выглядел грозным. Дядя Леша кинул псу куриную голову. Пес заурчал и зачавкал в темноте.

Мужики суетились во дворе. Папа развел костер и пристраивал над ним котелок. Дядя Леша занимался курицей: обдал тушку кипятком, ощипал и устроился у костра с небольшим раскладным столиком. Ара не сводил глаз с хозяина. Витя тоже. Ему казалось, что дядя зол на него из-за переполоха в курятнике и ничего хорошего от него ждать не приходится. Ара заскулил.

– Проголодался, зверюга, – ласково сказал дядя Леша и подмигнул псу. – Ща все будет.

Распластал тушку, выскреб внутренности и пригоршней отправил в собачью металлическую миску. Ара все проглотил за пару секунд. Витя отвернулся.

– А ты чего нос воротишь? – отец неожиданно встал на сторону брата.

– Да нежный он у тебя, – хмыкнул дядя Леша.

Витя не ответил, завороженный золотыми искрами от костра. В животе вскипал стыдный голод. Сначала он хотел отказаться от ужина и доесть мамины припасы из машины, но поход к Идиоткиным высосал из него столько энергии, что дать ему сейчас эту несчастную курицу, он бы набросился на нее не хуже Ары.

Дядя Леша отбил кулаками тушку, обмыл водой из ведра и отправил вместе с украденным урожаем Идиоткиных в бурлящий на костре котелок. Со столика смахнул обрезки на радость Аре и поспешил в дом, будто что-то вспомнил.

– Что это было – там, в курятнике? – спросил отец.

– Да ничего, – Витя нахмурился.

– Это из-за курицы или в дом тянуло?

– Из-за курицы, – быстро соврал Витя.

– И что тебе, птичку жалко? Я вот этими руками, – отец подставил лапищи к костру, – шеи ломал кутятам. И ничего.

– А мне сказал, что в питомник их отвез. – Витя чуть не плакал от жалости к ласковым щенкам и от осознания собственной наивности. Ну, правда, какой питомник мог быть в Штормовом. Откуда.

– Ты сам был кутенком, а теперь уже парень взрослый. Сходил со старшими на дело, так веди себя тихо, не высовывайся. Хочешь поплакать – потом в подушку поплачешь, а подельников подставлять нельзя.

Витя пожал плечами, насупился. Тут из дома вышел дядя Леша с бутылкой и ведром. Вытряхнул перед свиньями какое-то месиво, Витя подумал, что, наверное, туда пошел сошкрябанный с пола холодец. Потом дядя выудил из кармана брюк рюмки. Братья чокнулись. Дядя Леша покосился на Витю и что-то сказал отцу. В похрюкивании свиней, треске горящих веток Витя расслышал только отдельные слова: «все еще», «золото» и «нюхач». Папа кивнул, а дядя Леша подмигнул Вите и посмотрел почти так же, как на Ару, взглядом доброго хозяина. Мужики выпили. Не закусили. Одинаково сгримасничали. В оранжевом свете костра их лица сделались похожи.

Вите здесь не нравилось. Он злился на отца за кутят и еще расстраивался, ведь того, кто причиняет зло животным, непременно ждет расплата. Так говорила старуха-нянька в Штормовом, которую все называли Бабо. Ходили слухи, что Бабо стерилизует на дому кошек, потому что иначе хозяйки станут топить котят. Это интересно, учитывая, что Бабо не ветеринар, а какой-то человеческий врач в прошлой жизни. Витя помнил ее скрипучий голосок: «Чтобы я грех на душу взяла? Да ни за что на свете! Моя тетка издевалась над живностью, а как помирать – только соберется, лежит уже одной ногой в аду и кричит, чтобы простыни меняли, мол, ее кошки обоссали. Просто так, что ль, это все? Ну, нет».

На улице стало совсем темно и прохладно. Витя нашел в черном небе маленький ковш, только теперь он ему напоминал лоток для промывки золота. Спросить бы у отца, во сколько они уедут отсюда, но Витя не хотел показывать, как ему здесь неприятно и страшно.

Дядя Леша вынес из дома посуду: тарелки, половник, большую вилку и несколько ложек. Выцепил из кармана олимпийки и выставил на раскладной столик солонку с перечницей, добавил почищенную луковицу. В его движениях чувствовалось возбуждение, какое бывает перед радостным волнующим событием. Аромат стоял что надо, Витя сглотнул слюну, вспомнил куриную казнь и устыдился. Дядя Леша навис над котелком, проткнул курицу вилкой, вытащил на столик и быстро раскромсал ножом, в тарелки полетели бедра, крылья и голени, сверху полился бульон с кружочками картофеля. Воздух над столиком становился густым и тоже наваристым.

Витя ел быстро и жадно, обжигаясь и глотая вместе с мясом чувство вины. Прикусывал пирожками, которые, видимо, утром испекла Соня. Он сосредоточился было на разговоре мужиков. Те, прикончив одну бутылку и приступив уже к другой, с другим словом на этикетке, перешли на странный, какой-то мужицкий язык: в словах много гласных, интонация качается и прыгает, будто пятно масла на волнах.

– Иди в дом, малой, – сказал папин брат медленно, но по-человечески. – Сидишь спишь с открытыми глазами.

Витя любил ночевать вне дома. Это бывало не так уж часто, но иногда отец брал его с собой на рыбалку или в поездки к каким-нибудь родственникам, особенно когда мама уезжала по делам в Москву. Ему нравилось сравнивать мягкость матрасов, свет из окон, качество картинки в телевизорах и, самое главное, свои ощущения от присутствия поблизости золота. Но единственное золото этих родственников болталось в ушах Сони, которая, очевидно, не вернется до утра. Поэтому Витя без особого удовольствия встал, почесал за ухом золотоглазого мокроносого Ару и направился к дому. Свернул от крыльца в сторону вишни. Облегчил мочевой пузырь. Трава заблестела сталью. Надо бы спросить, где можно умыться и почистить зубы, но, видимо, сегодня придется лечь так.

Вите снилась бесконечная пожарная лестница, похожая на бобовый стебель из сказки про Джека. Чем выше он поднимается, тем гуще становятся облака в форме куриц и мамонтов, кирпичи перед глазами падают тетрисом. Он карабкается и карабкается за золотом, ветер щекочет ему пятки. Он знает, что наверху его ждет семья великанов, но Витя их не боится. Золото его защитит.

Проснулся, когда было светло, не сразу понял, где находится. Шторина на окне была замотана наподобие русалочьего хвоста. Сморгнул: и не штора даже, просто цветастая ткань. Слабость и ощущение, какое бывает после кошмара: надо еще полежать, освоиться с реальностью, убедить себя, что сон остался в прошлом. Вот только холодок по пяткам, как во сне, беспокоит. Витя приподнялся на локтях и оторопел: случилось худшее – ботинок, а значит, и золота на ногах нет.

Осмотрел продавленный диван, на всякий случай пошарил в пазухах, заглянул под. Пошуровал найденным рядом веником. Вытащил набравший пыли шелковый платочек, семечную шелуху. Убирать не стал. Медленно прокрался в сени. В доме как будто никого. Сунул ноги в калоши, что стояли у двери. Скрипнули ржавые петли. Впустил немного солнца через щель, подождал, когда глаза освоятся, шагнул наружу. Во дворе ни одного признака вчерашних посиделок. На веревке между вишнями болтались прищепки-птенцы. Свиньи жались к забору, где еще оставалось немного тени. Соня суетилась вокруг пугала, вырвала «руки-палки», натянула на канистру, изображающую туловище, зеленое платье с воздушными воланами, одернула подол, отступила, осмотрела оценивающе, повязала пояс. Воткнула палки в рукава. Может, она точно так, как с пугала, стянула ботинки с Вити? Не чтобы украсть – про золото она знать не могла, – а дать ногам отдохнуть. Но тогда оставила бы их рядом с диваном, а не прятала.

– Доброе утро! – Соня заметила Витю и улыбнулась ему так, что сделалось приятно, несмотря на пропажу.

– Доброе, – ответил Витя, думая, что надо сказать что-то еще хорошее. – Красивое пугало у вас.

– Правда? Спасибо! – Соня как-то слишком радостно отреагировала на вежливость и просияла. – Я ее каждый день наряжаю.

– Ого, это ж сколько одежды надо. – Витя подошел ближе рассмотреть, убедиться, не приспособила ли Соня его ботинки для своего одноногого сторожа.

– Да старые все шмотки, мне-то теперь куда эти наряды? – Соня погладила себя по животу и вздохнула как совсем молодая, как могла вздыхать студентка на подработках у папы в ларьке.

– Мне кажется, вы еще сможете сами носить свои платья.

Витя почувствовал, что хочет услышать Соня, и просто это и сказал. Соня улыбнулась, а Витя заторопился в обход дома: с торца доносился частый размеренный стук.

На штабеле занозистых досок сидел вразвалку дядя Леша. И сколачивал из деревяшек что-то вроде ящика, наверное кормушку свиньям. У колодца умывался отец. Лицо его было похоже на кожаную потертую сумку, мятое, припухшее, над бровью ссадина. Видно, была драка. Неужели из-за золота? Витя сжал кулаки. Да как смеет этот дядя Леша, этот убийца! Гнев вскипал в нем, как куриный бульон вчера. Пусть никакой энергетической подпитки под ступнями Витя не чувствовал, но горошина на груди давала достаточно сил, чтобы он свершил правосудие. Если быстро подойти к крыльцу и выхватить из ящика с инструментами молоток, можно взять внезапностью. Задумавшись, он споткнулся о гвоздодер, а был бы в своих ботинках, не заныли бы пальцы от удара. Но он почти не подал виду. Гвоздодер тяжеленный, даже круче молотка, хорошо лежит в руке. Терминатором Витя пошел на дядьку решать вопрос по-мужски.

До дядьки остался шаг. Витя приготовился занести руку для удара. Дядя заметил – смотрит на него с интересом: неужели пацан совсем его не боится? Вдруг – знакомый свист в четыре пальца! Лапа отца выхватила гвоздодер, и Витя тут же стал покладистым, будто его выключили. Папа говорил резко, будто вчерашний напиток выскоблил ему рот и теперь он был способен только гаркать.

– Ты что, Котяра, задумал, гвозди из хибары повыдергать? Так она и без тебя не сегодня-завтра грохнется.

– Посмотрел бы я на твою хибару, – сквозь зубы пробормотал дядя Леша, глядя на Витю уже без всякого интереса. – Катись отсюда, свинья неблагодарная.

– Поехали из этого свинарника, – сказал папа и окинул взглядом двор, точно хотел запомнить все в подробностях, чтобы потом пересказать маме.

Свиньи захрюкали как будто недовольно: сам ты свинья. Из-за угла выглянула Соня – опять с какой-то охапкой разноцветного тряпья. Эх, даже не попрощались, подумал Витя и замер на месте. Надо все-таки сказать отцу, что недоглядел за золотом. Да и как он поедет в чужих калошах, наверное Сониных?

– Чего встал? – папа распахнул дверь тойоты. – Ботинки твои в машине. Я их ночью спрятал от греха подальше.

Витя разозлился, но вслух возмущаться не стал. Плюхнулся в кресло, галоши аккуратно выставил наружу и тут же полез обуваться. По ступням прошла жаркая щекотка, мышцы налились силой. Не успели отъехать, как через калитку проскочил Ара, опять сорвавшийся с цепи, и облаял дорогих отъезжающих гостей от души.

Поселок Штормовой,
1985 год

Сильва добиралась до Штормового самолетом, автобусом, еще раз самолетом и снова автобусом. Выглядывала в иллюминатор, прислушиваясь к себе, откликнется ли что-то в душе на эти суровые виды. Охотское море с высоты напоминало болотистую лужицу. Ровный Магадан – микросхему, по впечатлению, неработающую. Бортпроводница в костюме, будто замоченном в синьке и ладненько высушенном, раздавала каждому пассажиру по улыбке. Всем одинаковые, как самолетный завтрак. Сопки из окна горбатенького автобуса выглядели как те же сизые облака над ними, только плотнее. Водитель, пропитанный соляркой и табаком, лениво следил за дорогой, будто не он ехал по ней, а она подскакивала и падала под колеса.

Теперь Сильва стояла на выходе из крошечного автовокзала на краю поселка, утопленного в распадке между пологих сопок. И высматривала такси, которых здесь, очевидно, отродясь не бывало. Она помедлила какое-то время, соображая, достать ли из чемодана куртку или тонкий свитер все же не даст ей замерзнуть. Замерзнуть! И это в августе. Сильва решила не рисковать, завалила чемодан на бок, корябнула застежку и вытащила ветровку болезненного зеленого цвета. Посмотрела на свое отражение в стене автовокзала, похожего на магазинчик-стекляшку. Челка прятала не только лоб, но и брови-ниточки и глаза. Сильва попятилась. Поймала себя в полный рост: про таких говорят «метр с кепкой», «метр в полете», «метр с вытянутой рукой». Сильва предпочитает другую поговорку: «Маленькая собачка до старости щенок». Она застегнула молнию на ветровке, проверила мелкие деньги в кармане джинсов, заправила шнурки под язычки кроссовок. Конечно, зря она надела белые. Ловко застегнула чемодан, взяла его за ручку и зашагала так, будто знала дорогу.

Мама говорила, что тут люди добрые, помогут обязательно. А если рассказать, что родители здесь жили, так встретят как родную. Но пока Сильва в туалете автовокзала взбивала челку, все потенциальные помогатели разъехались. Здание опустело, точно и не было никого. Сегодня нужно найти место для ночлега, а вот завтра – уже переговорный пункт, чтобы позвонить маме. Не забыть только про разницу часовых поясов: здесь плюс восемь, сейчас мама, наверное, спит.

Месяца за три до отпуска мать усадила Сильву на кухне для серьезного разговора. Она явно волновалась, нервно протирала одну и ту же ложечку, прятала глаза. Сильва испугалась, почему-то решила, что мама сейчас сообщит про какую-то страшную болезнь.

– Сильва, а ведь я детдомовская, – наконец сказала мать голоском тоненьким, как у ребенка. – В пять лет меня увезли с Колымы приемные родители.

Сильву отпустило: слава Богу, не диабет и не сердечная недостаточность. Она знала за мамой небольшую, в общем-то, невинную слабость. Работая секретарем-машинисткой в Союзе писателей, она любила потолковать с товарками про недуги, про народную медицину, перемыть кости врачам из литфондовской поликлиники. Но сегодня мама завела речь о другом.

– Настоящая моя фамилия Поляева, – смущенно проговорила она, покачивая длинными серьгами с мутными зелеными камушками. – Помню немного: фамилию, название поселка и, кажется, речку, как же ее, Чоп-чик или Чек-чик… Поселок в окружении сопок, точно в ладошке у Господа.

Сильва не смела перебивать. Фамилию мать назвала простецкую, и это никак не вязалось с ее величавой статью, интеллигентной сединой, напоминающей нити люрекса. С ее холеными пальцами, на которых Сильва ни разу в жизни не видела облезлого лака.

– А еще лес! – мечтательно вздохнула мама. – Какой там лес! Лиственницы пушистые, как цыплята, мхи… куда там персидским коврам! И тебя назвали в честь этого леса. Ты ведь знаешь, что означает твое имя? «Лесная». Что за места! Таких ягодных сборов нет больше нигде на земле. Только ступишь с дороги, тут тебе и россыпи… и ты, моя ягодка. – Мама вдруг посмотрела ласково-ласково, и глаза у нее стали будто две большие голубики.

– Мам, наш разговор… ты ничего от меня не скрываешь? Может быть, проблемы со здоровьем? – обеспокоенно спросила Сильва.

– Нет! – Мама замотала головой так, что зеленые гранаты на цепочках мягко стукнули ее по щекам.

Сильва покосилась на фотографию в рамке, с которой улыбался дед, орденоносец, знаменитый конструктор.

– Мама, – Сильва положила свои ладони поверх материнских, всегда холодноватых. – Скажи, раз ты детдомовская, твои мать и отец были алкоголики? Их лишили родительских прав?

Мать отшатнулась, посмотрела на Сильву как на сумасшедшую.

– Матушка моя бедная родами умерла, – медленно проговорила она. – Папа один растил меня, оберегал… он был хороший человек.

Сильва поправила криво стоявшую салфетницу только потому, что надо было занять руки, и посмотрела на портрет маминых родителей, написанный со старого снимка. Подарок маме, с которого началось увлечение Сильвы генеалогией. Неужели это всё не родные люди? Теперь понятно, почему мама так неохотно делилась воспоминаниями о своем детстве и родственниках. А ведь Сильве казалось, что ее нос, узкий с небольшой горбинкой, достался ей как раз от дедушки.

– Когда наш поселок признали неперспективным, мигом закрыли котельную – считай, отключили от жизни. – Мама выудила из кармана тоненькую расческу и провела ей по редеющим волосам. – Нам раньше времени отрезали батареи, отец тогда и заболел. Даже буржуйку не успел поставить. С температурой слег и сгорел от пневмонии.

– Ты только сейчас это вспомнила, мам? – Сильва поерзала на краешке табурета.

– Помнила всегда, хоть и ребенком была тогда. Всю жизнь я собиралась поехать к своим на Колыму, особенно когда узнала, что после развала Союза там организовали новую артель, значит, в поселок вернули жизнь… но то учеба, то работа, потом вас растила…

Сильва мысленно занесла себе в список дел: завтра позвонить брату.

– Настоящие мои родители лежат там… в мерзлой этой земле, и я ни разу их не навестила. – Мама всхлипнула, промокнула покрасневшие веки льняной салфеткой. – Ты бы съездила…

Мама быстро поднялась, взяла с холодильника и протянула Сильве потрепанный, будто много раз стиранный и сушенный документ. Сильва вчиталась: справка о реабилитации Поляева В. В. Значит, это ее настоящий дед. Похожа ли мама на него? А сама Сильва? Настоящего деда сложно представить по фамилии и инициалам.

– Фотографий родителей не сохранилось? – осторожно спросила она.

– Какие-то альбомы были, я их смутно помню. – Мама потерла тонкими пальцами висок. – Но ты представь, квартира вымерзла, меня добрые люди нашли возле мертвого отца, закутали во что придется и сразу увезли.

Лететь Сильве, конечно, было страшно. Иголкой колола мысль, что мать все же могла вырваться на Колыму, если бы захотела. Летала же она в Болгарию, Чехословакию, Венгрию. Наверное, в этом и причина: из-за ссыльного прошлого родителей ее могли не утвердить в состав писательской делегации.

После филфака мама устроила Сильву в Библиотеку иностранной литературы. Поэтому лучшее, что могла сделать Сильва, – вступить в переписку с коллегой из библиотеки при Доме пионеров в Штормовом. Очень быстро на ее запрос прилетело авиаписьмо, Феодора Петровна написала, что сама она, конечно, Поляевых не помнит – еще не родилась тогда, – но обязательно поможет, поспрашивает всех поселковых, доберется до архива в райцентре, может, там чего найдет. И пусть Сильва Александровна даже не сомневается, примут хорошо, гостиницы в поселке нет, но сдаются комнаты, не все вахтовики разобрали. А если будет желание, так и у самой Феодоры Петровны можно остановиться. Правда, удобства на улице под окнами и попахивает, зато комната большая, уютная. Будет время – и по грибы сбегать можно. Только телеграмму надо бы дать, как билет в Магадан будет куплен. Судя по письму, библиотекарша в Штормовом радушная, неглупая. Сильве понравилось, что на двух страничках школьной тетрадки не оказалось ни одной ошибки.

Не успела Сильва выйти с территории автовокзала, как ее догнал хрипловатый голос.

– Девушка, вам помочь?

Высокий и плотный мужчина сделал несколько торопливых шагов, словно хотел догнать Сильву и выхватить у нее чемодан. Смутился, затормозил.

– Мне бы в Дом пионеров… – нерешительно произнесла Сильва.

– К Феодоре Петровне? – разулыбался преследователь, и стало видно, что это не мужик, а парень лет двадцати пяти.

– Да! – обрадовалась Сильва и опустила чемодан на землю, уступая право его нести этому добродушному силачу.

– Я вас подвезу. – Парень подхватил чемодан, и Сильве показалось, что он легко мог другой рукой подхватить и ее тоже. – Надо же, как чудно вышло, я на автовокзале ждал возвращения нашего почетного горняка, он в администрации всё телефонную станцию для поселка выпрашивает, а встретил вас!

– Меня Сильва зовут. – Вообще-то она стеснялась знакомиться первой, но, с другой стороны, здесь никого и нет, кто мог бы за это осудить.

– Анатолий. Платошин Анатолий Григорьевич, – представился парень солидным голосом, и лицо его сделалось таким, будто он хочет сказать что-то еще. – А у вас красивое имя! Иностранное…

– Приятно познакомиться. – Сильве и правда был симпатичен этот стеснительный абориген.

– О-о-очень! – Анатолий расплылся в улыбке и тут же покраснел.

Новый знакомый быстро зашагал к оранжевому москвичу, припаркованному у бетонной стены, на которой сочилась красным надпись: «Активный отдых – залог здоровья и работоспособности». На один шаг Анатолия приходилось два шага Сильвы. Она семенила за ним, запоминая все вокруг, точно фотографируя. В отличие от мамы, Сильва пока мало где бывала. Незнакомый ландшафт ей казался чудаковатым, почти инопланетным, и непригодным для жизни. Вспомнила, как в детстве строила в песочнице замки, дырявила их проволокой и удивлялась, что муравьи туда не заселяются. Штормовой напомнил ей этот «муравейник».

– А вы чего в наши края? – осторожно спросил Анатолий, укладывая чемодан в багажник рядом с запаской.

– Ищу родственников!

– О, а какая фамилия?! – Анатолий обрадовался, как студент, вытянувший на экзамене единственный выученный билет. – Я всех знаю в Штормовом.

– Поляевы. Их уже нет в живых. Где-то здесь похоронены мои бабушка и дедушка.

– На Сахарной сопке, значит, лежат, у нас одно-единственное кладбище. Это по дороге. – Анатолий распахнул оранжевую дверцу перед приезжей. – Свозить вас туда?

Сильва должна была отказаться. Понятно, что бояться следует живых, а не мертвых. Но вот с кладбищами вечно какая-то нехорошая история. По Москве ходили слухи про убийцу, который расправлялся со своими жертвами именно близ захоронений. А еще недавно Сильва прочитала психологический роман, где брат вез сестру на могилу отца, но надругался над ней по дороге, а потом запер в склепе. И это брат… Чего ждать от чужого человека?

– Да, – неожиданно для себя Сильва кивнула, сначала неуверенно, а потом дважды – энергично, будто под музыку.

Сильва наблюдала, как новый знакомый радостно устраивается в водительском кресле, которое казалось под таким седоком детским стульчиком. Она подержала новую фамилию во рту, точно пробовала на вкус, и наконец произнесла.

– Поляевы, Поляевы… – теперь Анатолий вслушивался в звучание фамилии.

Мимо, как мрачные корабли, проплыли темные бревенчатые бараки и разрушенные кирпичные здания в два и три этажа. Редкие палисадники успели окраситься в золотой и бордовый. Сильва усмехнулась, подумав: может, и машина Анатолия тоже сменила окрас к осени. Дорогой он несколько раз пытался заговорить, поворачивался к Сильве и тут же переводил ярко-голубые глаза на дорогу. Сочетание курносого детского носика и массивной бойцовской челюсти показалось Сильве чрезвычайно трогательным. Она гнала от себя неуместные мысли.

– Машин у нас немного, как вы можете заметить, – сообщил Анатолий, старательно глядя перед собой.

– И правда…

– Вместе с моей пять штук на весь поселок.

Пять штук. Кажется, в старом московском дворике, где Сильва живет с мамой, машин и то больше. Она покосилась на водителя. Тот заметил и тут же среагировал распахнутым навстречу взглядом.

– Я знаю, кто нам поможет, – Анатолий притормозил у двухэтажного барака.

– Но мне нужна именно Феодора Петровна, – Сильва сказала это резче, чем планировала. – Она ждет меня.

– Это быстро, я сам все спрошу. – Голубые бусины на лице стали еще ярче. – Борисыч тут живет с ледникового периода, он реально все знает.

Тут же перед машиной выросла кривая коренастая фигура, очевидно, Борисыча. В коричневом то ли костюме, то ли комбинезоне дед был похож на корягу. Анатолий выскочил из машины, обогнул ее и открыл дверь перед Сильвой. Наверное, не бывает таких обходительных маньяков. Снова стало стыдно, что плохо подумала про незнакомого человека, который вдобавок ко всему пытается помочь.

– Здорово, Викентий Борисыч! Тут Поляевыми интересуются, – Анатолий скосился на Сильву.

Борисыч и правда выглядел человеком, повидавшим всякое, но голос его, бодрый и неожиданно высокий, зазвучал, как будто ему было не больше сорока.

– А як же! Знал таких.

И полились слова. Борисыч говорил монотонно, будто читал с листа, и смотрел в одну точку, как бы сквозь Сильву. Казалось, он обращался сейчас к ее маме или даже матери мамы. Анатолий кивал, как прилежный ученик. Выудил из кармана штормовки блокнот и стал записывать за стариком. Движения карандаша короткие и резкие, не записал – начертил, очевидно, маршрут. Показал страничку старику и всучил мятую купюру. Тот кивнул, точно поставил подпись за полученную пенсию. Напоследок встретился взглядом с Сильвой и вздрогнул.

– Ба! Как похожа! – выкрикнул, как проклятие, и поковылял восвояси.

Кладбище было километрах в пяти от жилища Борисыча, на вершине сопки, маленькое, затянутое стлаником и в невыросших деревьях, будто захороненных подростками-саженцами. Перед старыми оплывшими могилами вместо привычного забора темнел ров. Сильва растерялась:

– Это от коров?

– У нас тут коров отродясь не бывало, это хозяин прииска пригнал сюда трактор, заранее вырыл ямы, пока тепло, зимой-то ой как непросто с вечной мерзлотой бороться. – Анатолий перевел взгляд с блокнота на белые кроссы Сильвы. – Погубите обувку.

– Да ладно! – Сильва на самом деле жалела кроссовки, но виду не подала.

Вынула руки из карманов, попятилась, разбежалась и прыгнула через ров, кошкой приземлилась на каменистую землю. Анатолий рванул следом, поскользнулся на траве и чуть не сшиб Сильву. Заключил в нечаянные объятия, но тут же отстранился. Обстоятельно отряхнул ветровку Сильвы, точно пропитывая хлипкую ткань теплом своих рук.

Кладбище выглядело неухоженным. Многие оградки покосились. Пробираться между ними можно было только бочком. Дверцы распахнуты. На позеленевшем кованом кресте хохлилась ворона. Надписи на старых могильных камнях скрылись под лишайниками, похожими на кляксы масляной краски. Дальше основательные плиты закончились, пошли дощечки, приколоченные к жердям.

– В голодные годы здесь закапывали неглубоко, не ставили памятников, – оправдывался Анатолий, как будто стесняясь запущенного вида кладбища. – Теперь, в годы сытые, нет-нет да и стучит лопата о чужие кости.

– Ой, и что делать в таких случаях? – Сильва покосилась на недавнюю могилу, заваленную мелкими увядшими цветочками.

– Ну, не рыть же яму заново. Хоронят поверх.

Сильва поморщилась. Об этом она не расскажет маме. Лучше описать спускающиеся к кладбищу золотые и лиловые склоны сопок, два небольших озерца, ярко-синие, как небо (и глаза Анатолия) над ними, словно это окошки в другое небо, подземное.

Могилу Поляевых искали около часа. В какой-то момент Сильва оступилась, подошва скользнула на чем-то неживом. Сильва, чтобы не испугаться, специально не смотрела вниз, наоборот, задрала подбородок повыше и поспешила прочь. Может быть, это была детская игрушка? Наверное, дохлая кошка. В таком холоде живут кошки? Какая у них шерсть? Кошка, зачем ты прыгала через ров? На чью могилу ты приходила?

Сильва вчитывалась в полустертые имена и фамилии на покривившихся дощечках. Разбирала годы смерти. Мама по документам с тридцать восьмого, бабушка умерла родами. Значит, надо искать этот год. Внезапно Сильва споткнулась о шершавый ноздреватый камень, до половины ушедший в землю. Тридцать восьмой! Поляева Мария… дальше неразборчиво. Тут же ничком валялась дощечка с обломком жерди. Сильва подскочила, подняла, оттерла комком травы. Вот они, ее родные бабушка и дедушка.

Анатолий хлопнул себя по лицу, на щеке осталась кровавая клякса от пообедавшего комара. Сильва, не зная, куда теперь пристроить дощечку, просто положила ее на камень. Комары гудели вокруг, будто электрические провода.

– Ох, мне жаль, – потрясенно вздохнул Анатолий.

Запястье Сильвы обожгло. Она машинально прихлопнула какую-то крупную полосатую муху, подумала, не впрыснуло ли это местное насекомое ей опасный яд? Запястье распухало на глазах. Сильва проследила за взглядом Анатолия. Бабушкин камень едва удерживался на краю глубокой рваной ямы. Закусила запястье, присела на корточки.

От оградки почти ничего не осталось. Могилы были разрыты, кое-как присыпаны. В яме темнели заскорузлые обрывки ткани, щепки от гробов. Все, что осталось после вандалов.

– Вот сволочи, – неожиданно для себя Сильва заплакала. – Что они за люди, раз на такое способны?

Анатолий присел рядом, потрогал землю, точно был следопытом.

– Почему люди? Это медведь твою родню пожрал.

– Чего-о? – Сильва ошарашенно уставилась на Анатолия.

– Я сам его, конечно, не видел, но у нас каждый знает про это страшное существо. Да, медведь. Огромный. Людоед.

Сильва недоверчиво улыбнулась. Анатолий не сводил с нее серьезных глаз.

– Да многие видели, как это чудище раскапывало могилы. Знает, где человечина неглубоко лежит. Тела-то у нас долго сохраняются в холоде, медведь все чует.

– Господи. – Сильва покачнулась, села в грязь, запачкала джинсы.

– Мертвые – это еще полбеды, тому медведю приписывают пропажу пятерых бывших уголовников. – Анатолий спрятал руки в карманы. – Зверюге лет пятьдесят уже или больше.

– Медведи столько не живут! – Сильва тряхнула головой – хватит с нее страшилок.

– Поедем? – Анатолий посмотрел вдаль на темнеющие сопки. – Чтобы до ночи не застрять.

Сильва только сейчас обратила внимание на закат. На хребте ближайшей сопки редкие деревья напоминали людей, будто жители поселка вышли поглазеть на приезжую. А может, на медведя, которому якобы больше пятидесяти лет – это по человеческим меркам сколько, интересно? Надо бы привести в порядок могилы, поставить общий памятник, оградку.

– Да, поедем, Феодора Петровна, наверное, заждалась. – Напоследок Сильва попыталась воткнуть дедову дощечку в каменистую почву, чуть не сломала огрызок колышка. Положила на могилу поверх брусники, ягоды которой были размером со спелую вишню.

На этот раз Анатолий прыгнул через ров первым и протянул руку Сильве. Плечи его были широкими, а ладонь горячей. Казалось, на всей промерзлой земле тепло исходит только от этого человека. Они заторопились прочь от сумрачного кладбища, один шаг Анатолия против двух Сильвы.

Плюхнувшись боком на пассажирское сиденье, Сильва постучала кроссовками друг о друга, стряхивая землю и желтую траву, как зимой сбивают снег с сапог. Если бы не это желание Сильвы сбить с измазанной обуви прах кладбища, если бы не эта возня, они бы проскочили, они бы успели.

Когда Сильва устроилась, пристегнулась, Анатолий вырулил обратно на узкую проселочную дорогу. Ехали в напряженном молчании. С каждой минутой темнота становилась гуще. Сильва надеялась, что Феодора Петровна не закроет библиотеку, дождется. Дорога шла в гору между пожелтелых лиственниц, действительно похожих на цыплят. Наконец москвич перевалил через холм и набрал скорость. Поворот. Резкий тормоз.

Перед москвичом, сам размером с автомобиль, стоял на задних лапах страшенный медведь.

– Спокойно, – ртом, красным, как ягода или сырое мясо, приказал Анатолий.

Сначала Сильва решила, что это розыгрыш. Может, здесь вообще так шутят, посвящают в местный фольклор. А медведь и не медведь вовсе, а тот же Борисыч, но в костюме. Хотя сколько таких хилых Борисычей надо, чтобы набить косматую жесткую шкуру… три?

Анатолий вдавил до упора кнопку на руле, просигналил, в ответ медведь рыкнул так громко и свирепо, что заглушил клаксон. Рев этот исходил будто не из пасти, а из всего звериного тела, отчего по шкуре проходили волны и клоки бурой шерсти искрили электричеством. Анатолий, оскалившись, врубил заднюю передачу, рванул и надсадно забуксовал в зацветшей луже. Медведь, всколыхнувшись, опустился на четыре лапы, моментально оказался перед лобовым стеклом и посмотрел на Сильву с каким-то немым, совершенно человеческим вопросом. Круглые глаза зверюги отливали ртутью. Сильва вся обмякла.

Никаких сомнений – это он. Медведь-людоед. Ростом под три метра, над башкой облако из мелких насекомых. И это он сожрал ее мертвых бабушку и дедушку. Но сейчас смотрел не с угрозой – скорее, изучающе. Подергал черным кожаным носом, точно принюхался. Хочет знать, какая Сильва на вкус? Что-то вроде глумливой ухмылки обнажило желтый, словно покрытый налетом ржавчины, первобытный клык. Сильва сжалась и всеми костями почувствовала, какое жесткое под ней кресло.

Медведь задрал лапу с большими черными когтями, похожими на полированные камни. Анатолий и Сильва зажмурились.

Минуту ничего не происходило. Сильва приоткрыла глаза. Медведь глухо заворчал, попятился и, развернувшись широченным задом, мягко потрусил в реденький лесок. Анатолий, стряхнув с себя страх, с третьей попытки завел заглохший мотор, переключился сразу на третью и буквально прыгнул на дорогу. Москвич мотало, кажется, горела только одна фара, освещая вертлявые колеи, сорняки, щелястые заборы, ходившие ходуном, точно меха пьяной гармошки. Сильва положила вспотевшую ладонь на кулак Анатолия, сжимавший руль, но тут же убрала. Это было похоже на неуклюжий поцелуй.

Когда Сильва летела домой, она вспоминала это влажное прикосновение. Фантазировала, как сразу после этого переходит с Анатолием на «ты» и он, оставив левую руку на руле, правой обнимает Сильву и близко смотрит на нее своими синими-синими глазами. И зачем только она взяла обратный билет еще в Москве? Могла бы сейчас и по грибы сходить, и нового знакомого узнать поближе.

Феодора Петровна дождалась. Библиотека, в которой она работала и ждала гостью из Москвы, занимала весь первый этаж клуба. Пузыри линолеума на полах, отсыревшие обои на стенах, потолок в трещинах, опухшие книги на стеллажах – комнаты будто побывали в открытом море, и теперь их прибило к этому бревенчатому поселку. Сама библиотекарша оказалась сухонькой старушкой, ее тяжелые очки не держались за ушами – оправа стояла на скулах, похожих на печеные яблочки. Завидев московскую гостью в сопровождении Анатолия, она зашаркала навстречу калошами, надетыми поверх шерстяных носков. Ступни ее казались непропорционально огромными, как у гномов на иллюстрациях к сказкам. Усаживая гостей за низкий столик в подсобке, Феодора Петровна то и дело поправляла кружевной воротник, заколотый брошкой. Ее натруженные мужские руки, пальцы с артритными костяшками контрастировали с нежным кружевцом и наивным блеском граненых розовых стекляшек в ушах.

Кастрюлька, вскипев, заполнила душным паром всю тесную каморку. Феодора Петровна отправила в кипяток вареники с голубикой, несколько раз подчеркнув, что в Москве такого не отведать. Заварила в грубом чайнике черные крученые листья. Выставила угощения: бледное сливочное масло, закаменевшие, когда-то шоколадные, конфетки, трухлявенькие сушки, крупные ванильные сухари.

– Как хорошо, милая, что ты прилетела. – Феодора Петровна разлила терпко пахнущий чай и нависла над кастрюлей с шумовкой. – Небось у вас в больших московских библиотеках и народу работает много, а я тут одна и уже еле живая. На место мое никто не хочет идти, вот и уговаривают поселковые: ну, еще полгода, еще годик.

Сильва выбрала стратегию, которая всегда работала с мамой и ее подругами: молча слушать и кивать.

– Последние годы откладывала на теплицу, а заняться ею нет времени. – Библиотекарша расставила перед гостями неглубокие тарелки с синюшными варениками, глянула в угол, заваленный руинами книг. – Вот бы девочку какую с библиотечным техникумом на мое место прислали, да, видно, не дождусь. Оклад у меня хороший, сто рублей, есть и надбавка за север, но не такая, чтобы в этой глуши прозябать.