Czytaj książkę: «Когда распахиваются крылья»
Когда распахиваются крылья
Повесть
Екатерина Самарова
***
Серая высохшая перекладина на деревянной лестнице тоскливо заскрипела под моим весом, точно счастливый дед, который только что женился на молодой девушке и вдруг в порыве страсти решил поднять ее на руки. Кажется, как-то так было в одном из этих маминых сериалов. Я тут же насторожился, слез с перекладины на пол и задумался. Рыжая корова Марта рядом коротко взмыкнула: мол, чего встал, быстрее, я есть хочу. Я посмотрел на Марту, потом на деревянную лестницу. Осторожно потрогал перекладины, потом всем весом надавил на них. Те хоть и скрипнули, но как-то неуверенно, слабо. Вроде надежные, папа же утром туда поднимался, и ничего.
– Вася, ты там где? – со двора раздался голос мамы. – Быстрее, надо ещё баню затопить.
Ладно, не стоять же тут до вечера. Дальше пола все равно не упаду.
Хотя и на пол хлева, облепленный навозом, падать не очень хотелось.
Ну, была не была. Или, как приговаривал местный тракторист Ёргич перед очередным запоем с последующими приключениями: «Спирт лечит, молоко калечит!», а потом через неделю находил свой трактор то в пруду, то в чьем-нибудь ангаре, то вообще на корепановской пасеке в другой деревне. Я взялся руками за верхнюю перекладину и осторожно поднялся на нижнюю. Там, наверху, был сенник, в котором к середине весны ещё осталось немного сена – как раз для того, чтобы Марта, её дочь Майка и ещё пара овечек дожили до лета и не умерли с голоду. В углу торчал черенок от вил. Я переступил сразу на третью перекладину – оттуда легче всего было спустить вилами копну сена прямо в кормушку Марте. Потом неуверенно потянулся за этими самыми вилами, и тут старые ступеньки совсем уж грустно затрещали. «Абзац!..» промелькнуло у меня в голове, когда перекладина под ногами сломалась. Я пошатнулся и инстинктивно ухватился за вилы, но они оказались не закреплены. С криком подстреленного кабана я взмахнул руками, как крыльями, и полетел с лестницы прямо в кормушку. За мной зубцами вперед отправились вилы, за ними – перепуганная курица, которая, видимо, решила, что на вилах самое удобное место для того, чтобы снести яйцо. Макушка черканула по деревянной стенке, я опрокинулся на спину (хорошо, что в кормушке на дне было чуть-чуть высохшей травы), в паре-тройке сантиметров от моего лица воткнулись колом вилы, на нос шлёпнулась верещащая курица, а за ней прилетело, громко хрустнуло и растеклось по лицу противной тёплой лужей яйцо.
Рыжая Марта сначала удивленно взмыкнула, потом губами подобрала с пола упавшую небольшую копну и меланхолично зажевала: мол, это не самое странное, что ты делал при мне, глупый человеческий ребенок.
Я лежал в кормушке и пытался вспомнить, как дышать. Дурацкая курица вместо того, чтобы с кудахтанием убежать, топталась по лицу и царапала кожу. Тьфу, только желток по щекам размазала! Наконец, и до нее дошло, что выйти из этой ситуации можно только вверх. Она взмахнула крыльями, взлетела на бортик кормушки, кое-как вывалилась наружу и метнулась во двор, где тут же возмущенно раскудахталась на всю округу.
Я скосил глаза на вилы. Они воткнулись в дно кормушки почти на сантиметр. А ведь легко могли воткнуться и мне в глаз – всего-то чуть-чуть не дотянули. Я сглотнул и постарался вернуть выпученные от испуга глаза на место. Получилось не сразу. Затем потянулся рукой и голове – мало ли, вдруг там обнаружится лишняя дырка – и тут же увяз рукой чем-то отвратительно теплом и густом. Только бы это не мозги вытекли… Как мне их потом собирать и вставлять обратно? Хотя, кажется, все же не мозги. Я с омерзением потёр лоб, но только ещё больше размазал яйцо. Осторожно встал, вылез из кормушки и ощупал голову – крови не было, только наливалась большая шишка. Что ж, в этот раз не все так плохо, даже голова на месте. А могло быть намного, намного хуже, уж я-то прекрасно это знал...
В затылке тупо стучало, но я все равно слегка приободрился, перешагнул порог хлева – и тут же взвыл от боли, мгновенно вспыхнувшей в ступне и, как молния, дошедшей до самого позвоночника. Диким взглядом я посмотрел вниз и через несколько долгих мгновений понял, в чём дело. Кто-то (и я даже знал, кто), играя, свалил несколько досок, которыми мы топили баню, на землю рядом с хлевом. Я, кажется, даже краем глаза увидел их, когда шёл накладывать корове сено, но не обратил внимания. В одной из досок приветливо торчал длинный рыжий гвоздь, блестящий моей кровью на макушке.
Я тут же осел на траву рядом с хлевом и сжал проткнутую ногу, не зная, что сделать первым делом: сломать дурацкий гвоздь о дверь, смахнуть противно стекающий желток с лица, позвать маму или просто разреветься. Все же быстро сморгнул слезы и потянулся за доской с гвоздём – нельзя было его так оставлять, вдруг кто-нибудь еще напорется? Но доска была далеко, и, хотя я почти ее достал, она вдруг вывернулась из рук, как недовольная кошка, и напоследок оцарапала мне запястье.
Ну вот опять! Почему именно я? Кажется, все уже было хорошо, и вот началось снова! Я быстро встал, злобно подхватил доску, швырнул её в стену хлева и тихо-тихо завыл без слёз в рукав. Марта равнодушно посмотрела на меня и продолжила жевать сено, которое нашла на полу. Вдруг захотелось назло ей отобрать этот пучок сена и закинуть обратно в сенник. Но я тут же себя одернул. Разве наша старая верная Марта виновата в том, что я падаю с каждой второй лестницы?
– Вася! Ну ты чего так долго? – снова раздался голос мамы.
Интересно, что она скажет, когда я заявлюсь на пороге как солдат, вернувшийся с полей Великой Отечественной, хотя всего только выходил покормить корову? Наверняка что-то подобное: «Вася, ну у тебя как всегда: то понос, то золотуха!» и кинется за йодом, ватой и бинтами. Она у меня совсем не паникерша, но как увидит какую-нибудь рану у меня или у Женьки – обмотает бинтом чуть ли не до шеи, после этого только в саркофаг и упаковывай, чтоб долго не мучился. Я сердито фыркнул, встал, быстро погладил невозмутимую Марту между рогами и заковылял в дом. Потом вспомнил про мелкого, плюнул, выругался и захромал обратно. Подобрал дурацкую деревяшку и воткнул её гвоздём в землю – не хватало ещё, чтобы Женька на неё наступил – и снова зашагал к дому.
Двор у нас хоть и не самый широкий – у тех же Корепановых одна только передняя часть – как полторы наших! – но от хлева до дома все-таки далеко. Особенно когда в ступне до этого побывал гвоздь.
Дом, в котором живем я, мама, папа и мой младший брат Женька, небольшой и приземистый, с тремя комнатами, кухней и маленьким подвалом, в котором мы храним картошку, компоты, варенья и всякую засолку на зиму. Снаружи он почти ничем не выделяется среди других деревенских домов, такой же квадратный, с тремя окнами рядком и треугольной крышей. Разве что отделан белым и красным кирпичом, так что кажется, что дом опоясывает красная, вся в узорах, лента. Перед домом мама разбила большой палисадник, в котором с ранней весны до поздней осени цветут цветы: первыми появляются ландыши и тюльпаны, последними уходят астры и еще какие-то белые мелкие цветы, под первым снегом сливающиеся со снежинками.
Слева к дому прислонился небольшой гараж, в котором стоит наша старенькая Лада, про которую папа говорит, что она застала еще Ельцина в юности. Кто такой Ельцин, я в подробности не сильно вдавался, но, думаю, его молодого она все-таки вряд ли видела. Зато определенно наблюдала, как я, мелкий и только что получивший в руки игрушечный молоток, забивал в деревянный пол гаража каждый попавшийся на дороге гвоздь. «А зачем нам покупать новую? – каждый раз отмахивался папа от укоризненного маминого взгляда. – По таким-то дорогам разве эта современная пластмасска проедет? В первой же колее застрянет. Лучше уж эту доломать, а пока копить на внедорожник». Копили мы, правда, уже несколько лет, да так и не накопили.
За гаражом, отделенный от главной улицы забором и широкой калиткой, располагается наш дворик, со всех сторон окруженный хлевом, дровяником и баней. Во дворе летом обычно гуляют курицы, но сейчас снег только растаял, холодная и тяжелая земля еще не успела высохнуть, поэтому вся живность пока ютится по своим местам в хлеву. Один только старый Жулик, наша дворовая собака, сидит на цепи возле конуры и сосредоточенно грызет кость.
От калитки до двери домой и дальше до огорода ведет тоненькая тропинка, сделанная из заросших мелкой ромашкой и подорожником каменных плит, по которой я и пошел, оставляя на мокром камне красные разводы.
Все-таки доковылял до порога, осторожно снял галоши, поднялся по высоким ступеням веранды и прошёл по тёмному коридору. Пришлось наступать на внешнюю сторону ступни, чтобы пятен крови после себя не оставить, а то потом придется протирать весь пол до самого входа. Открыл тяжёлую дверь, по привычке наклонился, чтобы не стукнуться о невысокий косяк, зашёл в дом. В доме стоял тяжелый запах свежего печёного хлеба. Мама, как и обещала, готовила в печи что-то вкусное. Мой живот, в котором с утра не было ничего, кроме чая и хлеба с маслом, скрутился в узел.
– Вася, ты? – крикнула она из кухни. – Ну наконец-то! Возьми-ка Женю отсюда, а то он тут мне мешает. Идите баню затопите. Папа сегодня с работы поздно придёт, поэтому хорошо натопите, чтобы надолго хватило.
Я обречённо проковылял на кухню. Мама суетилась около печи, переставляя там сковородки. Мелкий пятилетний Женька что-то лепил из теста, да так сосредоточенно, что в порыве кулинарного вдохновения замазал себе лоб и нос. Его отросшие кудри, так похожие на мои, были сильно припорошены мукой, как будто мама случайно просеяла ее не на стол, а прямо Женьке на голову.
Вообще мелкий очень сильно похож на меня, а мы вдвоем – на папу. Втроем худые, как деревяшки, у всех такой же прямой нос и карие глаза, немного торчащие несимметричные уши, как ручки у кастрюли, и даже россыпь веснушек на носу и щеках. Но самое главное, почему нас с Женькой всегда узнают и говорят: «Это этих интеллегов Перевозчиковых дети» - это одинаковые волнистые темные волосы с рыжиной, только у меня коротко остриженные, потому что я не люблю и немного даже стесняюсь того, как они торчат в разные стороны, а у Женьки, наоборот, спустившиеся почти на глаза. Все потому, что он уже вторую неделю не ходит в садик из-за карантина. В начале месяца там слегло от гриппа больше десяти детей. По деревне уже начали ходить разные слухи – не то про страшную невиданную болезнь из города, не то про порчу на кладбищенской земле, насланной пенсионеркой бабой Ониссей, которая в садике подрабатывала вахтершей и которую оттуда со скандалом уволили, когда выяснилось, что она подворовывает с кухни продукты. На самом же деле, как рассказал папа по секрету, одна из воспитательниц заразилась гриппом, но не стала брать больничный, потому что боялась, что ей не выдадут полную зарплату за месяц. Несколько дней она с температурой приходила к детям и в итоге перезаражала детей не только из своей старшей группы, но даже и из яслей.
Заведующий садика Герман Палыч не стал разбираться и искать виноватых, а просто объявил карантин и ушел в многодневный запой с тем же Ёргичем. В деревне Германа Палыча уважали за корочку из городского университета и веселый характер, поэтому никто ничего ему и не сказал. А к Ёргичу вообще все давно привыкли. Несколько дней назад мы с Михой и Серым, возвращаясь из школы, едва успели отпрыгнуть в придорожную канаву, когда они вдвоем пронеслись мимо на своем тарахтящем тракторе.
Еще несколько недель карантина, и Женька будет похож на обросшего барана – кудряшки у него растут быстрее, чем у меня, и расчесать их сложно.
От мамы, красивой, невысокой, с длинными черными волосами, в нас Женькой почти ничего и нет. Хотя мне иногда кажется, что по характеру я больше похож именно на нее, прямодушную, упрямую и остро переживающую любую несправедливость, чем на спокойного папу. А мелкий характером в кого пошел, вообще непонятно, ведь он только и делает, что дни напролет носится по улице в другими детьми и болтает без перерыва. До Женьки в нашей семье таких разговорчивых точно не было.
Мы все вчетвером – удмурты. Только мама – южная, а папа – северный, и мы с Женькой тоже пошли в северных. Поэтому и волосы с рыжиной и веснушки по всему лицу. Наша деревня Арымово находится в Удмуртии, на юге, недалеко от Татарстана. Удмуртов тут, в починке Калае и соседнем Акмаргурте, да и во всем районе, много, больше, чем всех остальных. Но есть и русские, и татары, даже одна башкирская семья. Тот же Ходырь, например, русский. Он любит этим кичиться и называет нас, удмуртов, вотяками. Но он и татар не любит, они для него татарва, да, если разобраться, и русских тоже – сколько раз издевался над мелкими из русских семей.
На нашей улице тоже почти все удмурты, в начале только одна семья Хайруллиных – наполовину русские, наполовину татары, моя одноклассница Валька оттуда. Так что тут у нас везде слышна удмуртская речь. Но, в основном, только от стариков. Молодые предпочитают говорить по-русски. Как и я: удмуртский язык понимаю хорошо, но говорю редко. Да и не нужно это обычно: в школе все по-русски, книги, телевизор и интернет тоже на русском, на удмуртском могу только с бабушкой поболтать, и с мамой и папой иногда. А Женька вообще как в садик пошел, совсем обрусел, ни одного удмуртского слова не помнит. Татары тоже в основном по-русски говорят, но, в отличие от нас, удмуртов, между собой они разговаривают только по-татарски, даже молодые и дети.
Как в Арымово жили до нас, так живем и мы: удмурты, татары и русские. Тихо-мирно, иногда, конечно, украдкой посмеиваемся друг над другом и каждый считаем себя лучше и умнее, но на национальной почве больших споров пока еще не было.
Мне мои удмуртские волосы и веснушки совсем не нравятся, а Женьке нормально. Сидит вон, с волосами играет, локон на палец наматывает и смотрит, как он закрутится.
Мелкий увидел меня и тут же радостно подпрыгнул.
- Мааам, там Вася пришел!
- Вася, ты? – мама вынырнула из печки, куда только что поставила сковородку с хлебом.
Ну что, привет, бинты от пальцев до ушей. Я виновато опустил глаза и подошёл к тёплой печке.
– Мам, у нас йод есть?
– Есть, а что случилось? – мама удивлённо подняла голову и посмотрела на меня. – Что с тобой? Чем это ты так вымазался?
– Яйцом… Упало на меня, когда сено спускал Марте, – буркнул я.
– Вася, ну ты как всегда: то золотуха, то понос, – улыбнулась мама, а я хмыкнул – угадал с первого до последнего слова. – Вечно с тобой что-нибудь случается. А йод зачем?
Я молча поднял ногу и показал окровавленную ступню. Мама тут же встрепенулась, подвинула мне стул, жестом приказала сесть и осмотрела ногу.
– А это что? На гвоздь наступил? – деловито спросила она.
– Да, около хлева кто-то доски из бани раскидал (Женька потупил взгляд, слез со стула и виновато подошёл ко мне). Одна с гвоздём была. Я не увидел, ну и… – я мотнул ногой: мол, тут и без слов понятно.
Мама мягко провела рукой по моим волосам, поправила несколько локонов. Потом встала, набрала воды в ковшик, взяла аптечку. Промыв ногу, она смазала ранку какой-то мерзко пахнущей мазью и начала туго заматывать. Когда бинт начал выходить за пределы ступни, я дернулся и промычал: «Не надо, мам! Мне уже нормально!». Мама все-таки смогла остановиться и завязала остатками бинта крепкий узел.
– Ну вот! – бодро сказала она. – До свадьбы заживёт! У нас тут, считай, на гвоздь не наступил – никогда и не жил в деревне!
– Что там? Что до свадьбы заживёт? Я посмотреть хочу! – скулил Женька под боком.
Я сидел на стуле, а Женька скакал рядом, как непоседливая белка, и все пытался посмотреть, что же там у меня с ногой. Мама тем временем ловко достала из печи сковородку с пирогом, поставила её на стол и тут же положила в печь другую.
– Хотела сама накормить корову, но вот не успеваю, – проговорила она, пока быстро перекладывала пирог на поднос и укутывала его полотенцем.
Я только замотал головой, потому что точно знал: если бы там вместо меня оказалась мама, вилы приземлились бы не так удачно.
– А доска с гвоздём? Ты её убрал? Не хватало ещё, чтобы Женя на неё наступил.
– Да, пока убрал, – пробормотал я, – сейчас баню затоплю и спалю её.
Да лучше я ещё несколько раз наступлю на гвоздь, чем дам это сделать Женьке. До сих пор помню, как по ночам тихо, чтобы никто не видел, ревел в подушку, когда младший брат подхватил какую-то дрянь и почти три дня лежал с высокой температурой, а потом его отвезли в больницу и оставили там одного, без мамы. Наверное, даже хорошо, что я наступил на гвоздь. Мелкий любил носиться по двору не разбирая дороги, наверняка бы на неё наступил, а то и упал. А со мной ничего не случится, на мне же все как на собаке заживает, спалю доску в бане и забуду.
– Вася, иди вымойся, у тебя лицо все жёлтое. И Женю с собой возьми, а то он скоро сам будет похож на пирог, – она снова положила раскатанное тесто на противень и кивнула на перемазанного мукой с ног до головы мелкого.
Я тут же вспомнил о размазанном по лбу яйце. Кожа на щеках уже противно стягивалась, и захотелось тут же засунуть голову в ведро с водой. Пришлось опереться на стол и со скрипом встать - хоть мама и замотала рану в несколько слоев бинта, наступать на ногу все равно было немного больно.
– Мам, я сам баню затоплю. Сейчас корове сена натаскаю и затоплю.
Мама пристально посмотрела на меня, забыв о своих пирогах.
– Точно? А как же… – она недоговорила и вдруг смутилась, но попыталась беззаботно улыбнуться. – Я и сама смогу, сейчас только со стряпней закончу.
Я хмуро посмотрел на свою ногу – понял, что мама чуть снова не проговорилась про эти самые понос и золотуху. Она каждый раз так говориит, а я даже не знаю, что это за такая дурацкая золотуха.
– Ничего хуже уже не случится. Сам затоплю, – буркнул я. – Женька, пошли, будешь мне помогать.
Мелкий тут же радостно подскочил и побежал надевать штаны и куртку. Он всегда таскается за мной хвостом и постоянно путается под ногами. Иногда даже плачет, когда мама не пускает его идти со мной в школу.
Я вышел на улицу, а за мной на заду скатился Женька, потому что ступеньки для него были слишком высокие.
– Я буду топить, я! – прокричал он, обгоняя меня.
– Жень, подожди, сначала надо корову накормить.
– Я! Я буду кормить! – тут же откликнулся брат, развернулся и побежал в другую сторону, к хлеву.
– Женька, стой! – грозно прикрикнул я. Мелкий остановился как вкопанный, виновато повернулся ко мне. – Сначала я пойду! Там все ещё гвоздь, наступишь на него – больно будет!
Я захромал к хлеву, нашёл ту доску с гвоздём, ткнул в неё пальцем:
– Вот сюда не наступай!
Братик подбежал к доске, осторожно обошёл её и подошёл ко мне.
– Молодец, – сказал я и зашёл в хлев. – А теперь стой там.
– Не хочу-у, – заканючил Женя, – хочу корову корми-и-ить!
– Ладно! Только не реви, – пробормотал я. Надо бы его чем-нибудь занять, чтобы он не стоял рядом, когда сухая трава вниз полетит. – Женька, я сейчас залезу наверх и буду кидать сено на пол. Ты его возьми и положи в кормушку, ладно?
Довольный мелкий кивнул и послушно отошёл в сторону. Рыжая Марта опять жевала траву и равнодушно смотрела на нас. Наверное, нашу старую корову не удивить, даже если мы все вчетвером попадаем с сенника ей на голову. Кажется, даже тогда она рассудит про себя: «Что такого я у этих странных человеков еще не видела», – и продолжит есть.
Хм, залезть наверх – легко сказать: на старой лестнице не хватало перекладин, которые я сломал несколько минут назад. Лезть по стене? С моим-то везением? С другой стороны, может быть, проколотой ноги и размазанного яйца на лице на сегодня и так хватит? Я-то себя хорошо знал – за четырнадцать лет невезучей жизни успел кое-что понять. Это была как будто моя способность – оказываться всегда не там и не тогда, когда нужно. Она была со мной, сколько я себя помню, но иногда как будто бы выключалась на несколько дней и даже недель. А в другое время неприятности шли одна за другой. Но сегодня-то – ого! И с лестницы упал, и ногу проткнул, и желтком измазался. На один день точно невезения хватит. Так что, наверное, можно рискнуть.
Я вздохнул и полез по стене вверх. Хоть это было и несложно – в срубе тут и там торчали выступы – но каждое мгновение я готовился отпрыгнуть, если вдруг что случится. Наконец вскарабкался и сел на край. Куча сена была рядом, в прошлые выходные папа перекинул её с дальнего края сенника, чтобы удобнее было кормить животных. Я вытянул копну и крикнул:
– Женька, кидаю, отойди подальше!
– Ладно! – донеслось в ответ, и я скинул сено. Посмотрел вниз – брат уже подбежал к копне и своими маленькими руками пытался перенести его в кормушку. В несколько заходов у него это получилось. Я вытянул вторую копну и крикнул Женьке, чтобы он отошёл.
Наконец дно кормушки закрылось мягкой сухой травой. Я спрыгнул с сенника и даже не упал, а только поскользнулся. Потом прихватил зловредную доску с гвоздём, и мы с Женькой пошли топить баню.
* * *
Огонь уже весело трещал в печке, в бане становилось все жарче, хотя вода ещё не вскипела. Брат сначала смирно сидел на скамейке и с круглыми восхищенными глазами смотрел, как я поджигаю бумагу и подкладываю дрова, потом расстегнул свою старую потертую куртку, затем снял шапку, а теперь хныкал, что ему жарко и что он хочет выйти на улицу.
– Ну иди-иди, – сказал я, и мелкий радостно подпрыгнул, – только не гуляй около дороги! – успел крикнуть я, но его уже и след простыл.
В нашей деревне три большие улицы, которые расходятся от главной дороги, как ветки от ствола. И хоть на нашей улице чужие машины бывают редко, но порой здесь проезжают грузовики. Дело в том, что недалеко от соседней деревни Калай есть песчаный карьер, куда татры обычно ездят по центральной дороге, но иногда выбирают и нашу улицу, потому что по ней короче и дорога не так сильно разбита, как центральная. Когда у нас по улице едет груженая татра, мелким лучше на пути у нее не появляться.
Я подложил в печь ещё несколько старых досок и прикрыл заслонку. Налил в ковш немного воды и отмыл наконец лицо от противного засохшего яйца. Осмотрелся. Надо бы здесь подмести – мы с Женькой сильно натоптали, когда носили дрова. Ступня с дырой от гвоздя чуть-чуть саднила, когда я на неё наступал. Но если наступать не на всю ступню, а только на край, то как будто даже и не болит. Я потянулся за метлой и скоро совсем забыл о боли – глубоко задумался.
Не помню, когда я догадался, что со мной что-то не так. Чувствовать что-то неладное начал, наверно, когда в школу пошел, но понимать и прислушиваться к себе стал не так давно. Ну не может быть все это случайно! Когда раз за разом единственный из всей деревни наворачиваешься с одного и того же моста в реку, когда из всего класса регулярно пролетаешь мимо раздачи вкусных пирожков в столовой, когда именно за тобой среди всех детей погонится самый злой гусь – в общем, когда это случается слишком часто, все равно приходится задуматься: ну не просто же так? Я даже помню, что мелкотой прибегал к маме зарёванный и сквозь слезы рассказывал, как я упал на ровной дороге, а другие дети надо мной посмеялись. Но потом появился Женька, и у мамы прибавилось проблем и помимо меня. Сам же мелкий репьём приклеился ко мне, как только встал на ноги, и мне пришлось научиться не давать его в обиду. А обижающих тут много. Наша семья сильно выделяется на фоне остальных деревенских: папа работает в ближайшем городе инженером на заводе и с зарплаты в первую очередь покупает нам с Женькой не одежду, не продукты и даже не конфеты, а книги. Да еще и не такой веселый, как Герман Палыч, и на тракторе с Ёргичем не гоняет. За глаза нас так и называют, я несколько раз случайно услышал, – вшивые удмуртские интеллигенты. Да и про мой «понос с золотухой» все в деревне прекрасно знают. В школе мне даже кличку придумали: Васян-Косян. Потому что для меня накосячить – как другим людям попить воды. В общем, бежать к маме в слезах и соплях я перестал – самые обидные моменты внутри себя переживал. Никому не рассказывал, даже Михе с Серым, моим лучшим друзьям. Знали бы они, как меня крутит, когда я слышу от деревенских это их: «Вечно с ним что-нибудь случается». Конечно, на изгоев из американских фильмов я не очень похожу. Но некоторые поиздеваться надо мной любят. Например, Тёма Ходырев и его подлизы-друзья. А я этим мудакам даже ответить не могу. Знаю ведь наверняка: начнется драка – по-любому огребу больше всех остальных. Не потому, что слабый или трус. А потому, что такой как есть. Невезучий.
Лет в четырнадцать, наверно, я наконец догнал. Невезение у меня работает странно: не каждый день, а так, как будто кто-то включает и выключает рубильник, завязанный на удачу. Только я почувствую, что жизнь хороша и жить хорошо, как вдруг хвать – и получите-распишитесь, товарищ Василий Перевозчиков, по голове случайно отлетевшим с крыши шифером и не удивляйтесь. Но вот что совсем необычно: даже в неудачные дни мне везет. Не так, конечно, как нормальным людям, но все равно. Я за свою жизнь не упал, наверное, только с многоэтажного дома. Да и то – откуда в нашей-то деревне многоэтажные дома? Я падал с крыши в сугробы и на землю, с деревьев, в овраг и в пруд, однажды упал даже в цистерну с молоком. И за все это время ни разу не сломал себе ни одной кости! Всегда только царапины и остаются, а мама потом с бинтом прибегает и делает из меня мумию. Даже лист шифера, когда на голову мне приземлился, оставил на коже еле заметный рубец, только и всего. Не знаю, может быть, я какое-нибудь медицинское чудо? Типа, самый удачливый среди неудачников?
Но я точно знал – если это воскресенье стало таким неудачным, то завтра, в понедельник, в школе все будет хорошо. А вдруг рубильник переключился на всю неделю? Ну или хотя бы до пятницы? Вот было бы круто всю неделю не переживать о собственном невезении!
Ладно, что-то я размечтался. Так можно и удачу спугнуть. Лучше чем-нибудь полезным заняться.
Я взял тряпку и начал протирать полки в бане от грязи и пыли. Вдруг с улицы раздался резкий крик и сразу кто-то громко заплакал. Женька? Блин, ну я же сказал не играть на дороге! Тут же побросал все и выскочил во двор, даже дверь в баню не прикрыл. Пробежал мимо старого Жулика, распахнул ворота и вылетел на улицу. Остановился, огляделся: вроде ничего страшного, только соседская мелкота почему-то сгрудилась около нашего двора и закрыла от меня скамейку рядом с забором. Я растолкал детей и увидел брата. Женька сидел тихо скулил, размазывая слёзы по грязным щекам. Его рваная куртка и старые штаны были в грязи, ладони поцарапаны.
Я тут же подошел к мелкому.
– Ты чего плачешь?
– Я упа-а-ал! Прямо в гря-я-язь! – проревел он. – А они смеются!
Женька поднял свою коротенькую руку и показал куда-то в сторону. Оттуда как раз раздался гнусавый гогот. Я посмотрел туда, и моё сердце резко подпрыгнуло к самому горлу. Там толпились пять парней чуть старше меня. Что ж, следовало ожидать. А я уже размечтался. Уже несколько дней Ходырь и его рыбы-прихлебалы не цеплялись ко мне. Видимо, сегодня я огребу за все это время в тройном размере.
Тёма Ходырев жил на соседней улице. Это был коренастый и широкоплечий парень с коротко стриженными ёжиком белобрысыми волосами и крупным курносым лицом. Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, мы с ним часто играли вместе. Но со временем перестали общаться и даже здороваться – а я вообще усиленно делал вид, что его не знаю. По-другому нельзя. Мы все прекрасно знаем хорошую деревенскую примету: привлечешь внимание Ходыря – стопудняк нарвешься на проблемы. Так что лучше затихнуть и не отсвечивать. Конечно, кроме тех моментов, когда он вместе со своей компанией не задирает меня и моих друзей. Тёму и его компанию не очень любят в нашей деревне и соседних и в школе. Когда он окончил девятый класс, учителя с облегчением выдохнули. Но не тут-то было: осенью, так и не забрав документы, он пришёл в десятый. Никто не знает, почему – ведь Тёма никогда особенно не рвался получать знания и поступать в университет. Поговаривают, что его папаша не разрешил ему уходить в техникум. Но мы-то, старшеклассники, хорошо знаем, что Ходырю никто не указ. Наверняка собственный отец тоже. Как бы то ни было, сейчас он учится в одиннадцатом классе – на класс старше меня.
Тёма – самый крутой парень в школе. Да и тупым его назвать нельзя – не то что его банду. Он собрал вокруг себя несколько парней и девчонок, которые любят задираться и издеваться над другими, а сам стал их местным авторитетом. Они на всю бошку отбитые: могут толпой напасть на одного, отобрать школьный рюкзак и выбросить в речку. Мой ранец они пока, правда, не трогали, но я слышал, как около школьного забора плакала окружённая одноклассницами девочка из младшего класса, сидя на бордюре и баюкая насквозь сырую сумку. Тёму слушаются даже пацаны постарше, кто уже не учится в школе. И все мы, школьники от самых младших до одиннадцатого класса, знаем, почему.
Семья у Тёмы обычная – братьев и сестёр нет. Только мать, высокая и худая женщина с некрасивым сморщенным лицом, как будто только что сожрала целый лимон и запила свежевыжатым луковым соком, и отец, жилистый и невысокий мужик с огромными кулаками, выпивающий по праздникам и выходным. Иногда из их дома слышны глухие удары и приглушенные крики, но что там происходит, никто разбираться не хочет. Только местные бабки, смотря на Темину мать, иногда приговаривают: «Бьёт – значит любит». Ну а что, волосы в зеленый не красят, мобильные вышки с богопротивным интернетом не ставят, и на том спасибо.
Одно мы, деревенские, знаем точно, ведь Ходырь-старший растрепал это всем вокруг. Ходыревский прадед – известный на весь район человек: был под Сталинградом и в сорок пятом брал Берлин. Его медали, нож и портсигар хранятся как семейная реликвия. Особенно Темин отец гордится перочинным ножиком, который, как он рассказывал, помог деду бежать из плена. И поэтому, когда Тёма два года назад как бы невзначай достал нож и показал всем нам, даже я начал завидовать. С тех пор среди всей деревенской мелкоты и старшаков установилось правило: у кого нож – тот и главный.
Этот самый Тема сейчас стоял на дороге и ржал вместе со своими подлизами Гендосом, Гуней и Вовкой над тем, как мой брат размазывает грязь по и без того грязным щекам. Злость обжигающей волной всколыхнулась во мне. Я не подумал и тонко выкрикнул:
