Czytaj książkę: «Снег»

Предисловия.

Первое.

Каждый из нас полон надежд. Каждый из нас радуется, когда его маленькие и большие фантазии воплощаются в жизнь, и хорошо, когда под этими фантазиями есть твёрдая основа. Мы хорошо научились рассчитывать вероятности и строить долгосрочные планы, мы взвешиваем риски и ищем подводные камни, мы вычисляем оптимальный путь. Уже на уровне размышлений мы получаем отголосок тех чувств, которые ждут нас после того, как расчёты сбудутся. А главное, что наши ожидания могут дарить окружающим положительные эмоции. Вот и мне хочется поделиться одним вдохновляющим и вполне очевидным прогнозом: мы, скорее всего, не одни во Вселенной. Ведь если жизнь в космическом пространстве существует только на Земле, то Вселенная сыграла в лотерею с почти стопроцентным шансом на проигрыш и сорвала джекпот. Посудите сами: при общей массе космоса 10 кг в 53-й степени, Земля весит 10 в 24-й, так что если жизнь существует только на Земле, то она занимает лишь нониллионную часть космоса, а нониллион, как вы уже поняли, – число с тридцатью нулями. Возможно, нам действительно «повезло», но такой маленький шанс всё равно вызывает сомнения. Да и много ли мы знаем объектов, которые существуют в единственном экземпляре? Мы видим множество чёрных дыр, квазаров или чего-то такого, поэтому обнаружение планеты, подобной нашей, – вопрос времени (а ещё финансирования и приоритетов).

Но существует и встречный вопрос, который будоражит умы скептически настроенных учёных: «Почему мы не получаем сигналов извне?» Здесь у учёных стоит спросить, как часто они ходят в лес, садятся у муравейника и разговаривают с муравьями? Шанс того, что жизнь на двух планетах появится одновременно, ничтожно мал, так что между нами и последней появившейся до нас цивилизацией – десятки, если не сотни тысяч лет эволюционного развития. Они давно проникли в иные измерения и научились перемещаться между астрономическими картами, и дружеская болтовня с нами не имеет для них никакой практической ценности. Нет, им не любопытно, не интересно и не необходимо. К тому же нарушать естественный ход эволюции попросту опасно – это может привести к хаосу. Не стоит расшатывать и без того нестабильную систему земного социума. Плюс ко всему, мы наверняка пропустим их советы мимо ушей и всё равно сделаем по-своему. Ну вот прилетит к нам сверхразумная наночастица и предложит, помимо прочего, избавляться от религий. Ещё чего!? Для многих вера – это уютный уголок, в котором всегда можно найти утешение, для других – высокооплачиваемая работа, для третьих – оправдание. А хуже всего то, что обычный совет способен вызвать разрушительную цепную реакцию, так что нет – они не станут говорить нам, как жить. С нами вообще ни о чём не будут говорить, пока мы не достигнем определённого уровня. Для примера можно взять гориллу Коко, с которой общались люди. Она использовала язык жестов и знала сто с лишним человеческих слов – лишь тогда немногим из нас действительно захотелось с ней поболтать.

Второе.

В этом произведении найдётся много сцен, которые разными людьми будут восприниматься с противоположных углов. Кто-то примется искать революционный подтекст, высмеивание веры или пропаганду «нетрадиционных идей», а их, по факту, нет (просто люди с определённым складом ума предрасположены к сражению с мельницами). Поэтому лучше пояснить заранее, что все персонажи, их характеры и действия созданы моим внутренним рандомайзером, а не попыткой кивнуть в сторону той или иной стороны. Здесь, в предисловии, будет сложно объяснить все нюансы, но вектор мысли можно показать на примере, скажем, однополой любви. Одни апеллируют к Библии и говорят, что гомосексуализм – это содомия, ведущая душу в ад; другие считают, что даже в таком проявлении чувств есть свобода человека и нельзя этого запрещать. Я не буду ссылаться на священные тексты, на законы, конституции, идеологии, мораль и прочее. Мне ближе другой подход: логический, и работает он, кажется, лучше всего. Представьте две страны, одна из которых пропагандирует однополую любовь, а вторая – нет. Естественно, там, где есть однополая пропаганда, детей станет появляться меньше, то есть страна начнёт проигрывать по демографии (и не только по ней). Так что подталкивать людей к гомосексуализму – глупость. Нет, лезть в спальню двух взрослых людей у нас тоже нет права, но и поощрять такие отношения нельзя. Нельзя, чтобы земная нация вымирала – именно на этой базе строятся мои убеждения. А если кому-то требуется затормозить рост населения, то лучше повышать грамотность среди женщин, чем проталкивать сомнительные идеи.

В целом я выступаю за любую инициативу, которая даёт положительный эффект для нашего развития. По большому счёту, любое действие или бездействие есть корректировка эволюционного импульса, который движется к одному экстремуму: к забвению или утопии. Любой значительный или не очень шаг может дать неожиданный результат. Книга Чернышевского подтолкнула Ленина к идее революции, труд Ницше вложил в голову Гитлера концепцию сверхчеловека. Человечество – это динамическая система, в которой мы все друг друга толкаем. Неправильное действие можно считать зарождением раковой опухоли, правильное – иммунным ответом. Именно поэтому кажется глупым, что какая-нибудь «BlackRock» спонсирует через третьих лиц военные конфликты. Это так же глупо, как сотрудники ЦРУ, которые давали деньги и оружие исламским радикалам, взорвавшим в итоге башни-близнецы. Умный человек умеет думать в долгосрочной перспективе, предвидеть плоды своих трудов спустя десятки лет. Животные не мыслят такими большими категориями, и тут стоит задуматься, а так уж далеко эти влиятельные шишки ушли от обезьян? Неужели им плевать, что будет в недалёком будущем? Неужели накопление капитала – их приоритетная цель? Неужели эти безумные торговцы смертью – лучшее, что есть у нашего мира? Что если ресурсы скапливаются в руках идиотов, которые выигрывают благодаря силе и наглости? Вопросы, естественно, риторические.

Третье.

Местами текст довольно сложный – в нём много терминов (значение некоторых из них мне даже известно), в нём полно длинных слов и попадаются неповоротливые конструкции, типа «потеря абстрактного образа, привносящего гармонию в его мироощущение». Надеюсь, это будет восприниматься так, как и задумано, то есть зарядкой для ума. Впрочем, никогда не бывает так, чтобы сто процентов людей безоговорочно принимали правила игры (чем и прекрасно эволюционное разнообразие). Помимо прочего, многие «технологии будущего» вызовут скепсис, например, токамак размером в половину спичечного коробка, который используется в качестве элемента питания. Ко времени действия сюжета, без сомнения, придумают более мощные и компактные элементы питания, но это точно будет не миниатюрный токамак. Просто иногда хочется ввернуть интересное научное словечко. Так что здесь будет много концепций: интересных, глупых, сомнительных – каких угодно, хотя главная идея, на мой взгляд, будет описана очень правдоподобно. А вообще, иногда полезно использовать правило «Форсажа»: ради динамичного сюжета можно плюнуть на физику. Что из этого получилось – решать вам.

Стоит также сказать о силе текста. Хороший текст – самый мощный инструмент для влияния на личность. Пропаганда или харизматичный учитель, конечно, тоже имеют сильные стороны, но книга – это сверхоружие. Вы не просто слушаете чужие идеи, вы буквально продумываете их один в один, и ваш разум на какое-то время превращается в разум автора. А ведь это не просто мысли, а их квинтэссенция. Сделанные выводы объясняются максимально лаконично, формулировки избавляются от «воды», долгие рассуждения не ломают динамику повествования. Это почти магия.

Естественно, мне нравится русский язык. С его помощью можно создавать любопытные конструкции и неологизмы. Тем не менее иногда здесь встречаются англицизмы. Например, нарицательное «Скриптрайтер» не получится заменить словом «Сценарист», потому что он именно прописывает скрипты, а какой-нибудь «Прописыватель задач» будет звучать громоздко и глупо. На самом деле мне хочется, чтобы русский язык полюбили чуть сильнее, чем любят сейчас. Ещё больше мне хочется, чтобы читатель полюбил науку. Что ж, посмотрим, справится ли с этим постапокалипсис с элементами исекая, но работа проделана большая. Кстати, данное произведение создано без использования искусственного интеллекта, так что считайте, что перед вами натуральный продукт без примесей. Пожалуй, на этом закончу.

Ах да, и последнее: это лучшее, что я читал.

+

Посвящается, наверное, Ким.

0. Пролог. «Второй отдел».

В безликой пустыне, где верной не видно дороги, сгорая от жажды, я буду искать ориентиры, но каждая новая дюна собьёт меня с толку сильнее. И мыслей моих караваны, которым оазис не виден, потянутся жалко до ржавого вентиля неба, а губы сухие безмолвно взалкают дождя. В минуту той слабости грузной последнюю дань внести приготовлюсь и каждого вспомню, кому утешенья в момент перелома не дал. Тогда остановится всё: поэзия, время и смыслы; сломаются ритмы и символы в прах обратятся… Но мысль о тебе в засыпающем мозге раскатом заветного грома ударит, с которым вернётся надежда.

Свободная невадская пустошь необъятна, как душа кочевника. С высоты трёхъярусной трассы отчётливо виден абрис залитой солнцем песчаной степи: тошнотворная рябь редкой, болезненно-желтой травы, увядающая полынь и коротколистные юкки, запутанные, как молекулы аспарагина. Жаркий пульс пустыни размывает тощие тушки койотов, что вынюхивают по норам пугливых полевых мышек, сливаются с обожжённым камнем юркие ящерки – безобразные кляксы, которые вдруг срываются с места, и только по мелькающему маятнику хвоста можно понять, что это за чудо. Склоны горных цепей наседают друг на друга, вторя океанским волнам, в асимметричных изгибах плещется утро, щедро заливая нагие низины тягучей плавленой латунью. Цветущие островки кактусов загораются яркими бутонами, набухшими от собранной по крупицам влаги, дремучий сухостой – можжевельник, сосны и ели – наседает на небольшой городишко, безмятежный и почти эфемерный: зеркальные поверхности высоток купаются в безоблачно-синих небесах, а ниже – стройные кварталы в уютной сетке улиц, скопления кампусов, старинные музеи и казино, некогда пестрившие декоративными огнями. Теперь это вылинявший город-призрак, источающий серое, холодное одиночество кладбищенских плит.

Хорошо, что герр Вирц не верил в паранормальное, иначе перед ним разверзлась бы преисподняя с внушительной картотекой разбитых по шаблонам неудачников. Обгорелые в костре ацтеки с вырезанными сердцами возносили бы благодарности владыке тепла и вулканов, мертворожденные младенцы воспарили над землёй пухлозадыми купидончиками, зашевелились целые стада агнцев, ну а сколько бы восстало солдат, брошенных в самое пекло, даже подумать страшно. Окурок безразлично полетел с двадцатиметровой высоты, завихрился от порыва сухого южного ветра и исчез, не оставив никакого материального следа. Во «Втором отделе» не мусорят и пробелы восприятия всякой ерундой не забивают. Некоторым просто необходимо представить какие-нибудь пламенные руны или архаичный бесколёсный остов, пришедший в движение от вдруг ожившего электрогенератора, а всё-таки уму непостижимо, с какой силой плодят анимистов жажда и скука. Конечно, неопределённо-размытый и предельно неясный силуэт, в котором угадываются знакомые черты, может произвести впечатление, какое производит на ребёнка бабочка, распластавшая крылышки с глазастым узором, только рано или поздно нужно переставать быть детьми.

На его транзитном маршруте повстречалось достаточно миров, чья тонкая настройка действительно предусматривала загробную жизнь, в которой от человека оставался лишь куцый примитивный фантом, приговорённый к повторению привычных ритуалов. Предел мечтаний призрака – разврат и самообожание, и если одни проводят вечность в мастурбации, то наиболее успешные пересчитывают воображаемые миллиарды, важно курят сигары и гордятся коллекциями одинаково неточных наручных часиков, но ни те, ни другие не способны переступить разграничительную линию, где привязанностям суждено наконец разорваться. Сила привычки – страшная вещь, но что возьмёшь с безмозглого духа, которому целую вечность коротать? В этой вселенной всё совсем не так. Погибло, конечно, почти сто процентов населения, из которых каждый чего-то не успел, зато никаких повторов, никакого превращения в отголосок собственной личности. Любая же визуальная иллюзия, возникающая в пути, объяснялась обыкновенным молекулярным хороводом – испарением ядовитого грунта, вьющегося в осевших воздушных массах.

Пугаться миражей у Вирца не было ни желания, ни времени – его больше беспокоил настоящий хаос, способный менять естественный ход вещей. Эта беспардонная сила завалилась к нему домой, словно пьяный гусар в битком набитый кабак, перевернула фортепиано и переломала мебель, да только кабатчик тоже оказался не лыком шит… Теперь неплохо бы вернуться на место дебоша и забрать Энн – его главную звёздочку, что осталась нетронутой, его наиважнейшее достижение, стоившее каждого колебания атома. Скриптрайтер не добрался до неё, а это главнее всего на свете, ведь пока она жива, у него тоже есть смысл жить. Конечно, безвременное заточение в опустевшем доме – так себе спасение, но он вытащит её, успеет до того, как Энн свихнётся от одиночества, потому что дал клятву. Вернее, две клятвы: сначала ей, а затем самому себе.

Интересно, что скажет Энн, когда попадёт на Землю? Она обожает петь и отлично играет на клавишных, но срезонирует ли в её сердце чужая культура? Поймёт ли она сказочно-невесомые дома Гауди или посчитает их переусложнёнными и избыточными? Увидит ли потенциал сокрытой мощи в статичных картинках Айвазовского, что не способны выплеснуться за рамки? Глупый вопрос. Энн даже в вещах абстрактных способна увидеть красоту.

Занимая правое переднее сиденье космически чёрного «Хаммера», трассирующего по верхнему «этажу» массивного хайвея, Вирц погрузился в полудрёму, блаженно сомкнув веки. Из приёмника доносился мерный шум прибоя, поверх которого синхронно скользила очаровательная песня – дочурка пиратского капитана наконец-то взяла правильные аккорды и тоскливо цитировала «Нирвану». Тронутый её чувственным исполнением Виктор Деф, сидевший слева, подвернул колесо настройки сухопарой рукой, предоставив исполнительницу самой себе. Вирц отметил, что девочка «жжёт», причиной чего было не правильное положение кисти или крепость голосовых связок, а способность концентрировать чувства и пробивать самую крепкую эмоциональную защиту. В эмпатии эта юная гитаристка добилась серьезных успехов: оставалось чуть крепче надавить, чтобы у каждого из пассажиров проступили скупые горькие слёзы. Деф, к слову, совсем кислый стал, будто являлся самым рьяным фанатом Кобейна, а он, между прочим, пережил нагрузки в 20 g, когда осколки спутников сбили его с орбиты, проковыляв затем от Юкатана до Луизианы. Он не из тех, кто ноет.

Сборщик информации, установленный под капотом «Хаммера», считывал мир, как с листа, и Вирц, подключённый к устройству дистанционно, видел фундаментальную структуру бытия, отмечал основополагающие шаблоны и паттерны, разматывал спутанные в узлы данные. Спектрограммы, графики и таблицы уводили его в суборбитали всеохватывающего метаанализа. Сквозь никотиновый туман, практически из другой реальности, его коснулся молодой и весьма самоуверенный бас, вернув на Землю:

– Говорят, что в Неваде, прямо посреди Мохаве, проходил когда-то офигенный фестиваль, на котором отжигали сногсшибательные молоденькие девушки. Без них эта херова пустыня чуть менее живописна. Неужели без геноцида было никак?

Макс. Силовой механизм с почти идеальным КПД. Постоянно ищет то потасовки, то любви без обязательств, потому-то с тренажёров не слезает – сохраняет баланс между подвижностью и массой. Классический трайбл занимает правую сторону шеи, переходя на предплечье и мускулистую грудь – потеха для самолюбия, приманка для «самочек» и предостережение конкурентам. Это как вздыбленная шерсть у хищников: так кажешься больше, опаснее. Взгляд неизменно уничижающий, а двигается на манер заставленного пушками галеона, готового к абордажу – быстро и заметно. Ради нужного результата пришлось сделать ставку на холодный машинный расчёт – вот Макс и бесится: чувствует себя клубным стероидным дуболомом, неспособным к сложным вычислениям. Славный он малый, за результат в лепёшку расшибётся, только на крайние меры пойти не готов. Ему до сих пор кажется, что Вирц перегнул палку, что имелись более гуманные альтернативы для достижения цели. Factum est factum. Ядерных псов в любом случае спустили бы с цепи, так что пришлось брать процесс за рога и вносить коррективы. Макс, кажется, понимал сложность задумки, а всё-таки загорался от любой случайной искры. Недавно кто-то пошутил, мол, Вирц вписался в Апокалипсис, потому что у него закончились сигареты, что вполне смахивало на правду, учитывая две увесистые коробки «Marlboro» в багажнике, плюс по пачке у каждого из них, а курил Координатор не переставая. Без расплывчатых образов, сплетаемых жжёным табаком, он становился беспокойным, словно терял нечто родное, обволакивающее его неуловимую душу. Макса нервировал тлеющий аромат «Вирджинии» с липким привкусом смолы, раздражало всё нездоровое, бесили пустые пространства и нехватка подтянутых девчат, коих не заменяла ни искусственная стимуляция, ни виртуальная реальность. Вирц подбирал слова. Ласково щёлкнула крышечка бензиновой посеребрённой «Zippo», пламя, ударив о фабричную папиросу, полыхнуло в левом глазу, проницательном и спокойном. Тяжело прикрываться вероятностями, когда твоему визави плевать на прогнозы. Можно отшутиться, сказать, что законы физики не запрещают истреблять народы, как правила бокса не защищают от перелома челюсти, так что жахнувшие ракеты – закономерные следствия естественных причин… Жаль только смеха не последует. И понимание не придёт, потому что не понимание ему нужно, а всего-навсего выплеснуть излишки тестостерона.

Конечно, Коллапсу предшествовали крайне глупые шаги. Вот Томпсон, например, притащил целый вагон проблем, продвигая вредоносные сайберфлаты и тайно доставляя оружие массового поражения на низкую орбиту. На что только не пойдёшь ради директорского кресла. Теперь он на правильной стороне, хотя стоило бы придумать ему подходящее наказание: например, с месяцок плясать в приёмной в скоморошьем наряде и играть на скрипке за двойной (кстати!) оклад – они же не варвары, и рабства у них нет. Другое дело – Техник, который изначально боролся за человечество. Жаль только, что борьба эта оставляла отпечатки на его одарённых мозгах. Старик начал терять связь с реальностью, плотно подсел на психостимуляторы, притупил инстинкт самосохранения, а в итоге вообще откинул ласты. Знал ведь, чем рискует, чёртов псих. Вот уж кто точно достоин обложки «Time», если уже там не побывал. Жаль, что он погиб под Лос-Анджелесом, но, как гласит одна проверенная веками пословица…

– Клаус! Ведь вижу, что не спишь! Дым один хрен долетает! – Макс саданул в спинку сиденья, и Координатор ощутил теплоту каждого дрогнувшего позвонка. Губы чуть не выпустили фильтр, и пугала здесь не вероятность обжечься или посадить дырку на штанах, а потеря абстрактного образа, привносящего гармонию в его мироощущение.

– Раз видишь, значит, сенсоры в норме.

Имелись в виду органы чувств.

Ёрзая на месте, Вирц пытался успокоить затёкшее тело – этот неповоротливый мясной конструкт, если говорить грубо, ну а если мягче – корявый клеточный симбиоз. Благо, продуктом этого симбиоза являлся разум, достаточно развитый для того, чтобы вместить бестелесного инопланетного гостя. Мозг, по сути, театр, который часто беспокоится о нехватке актёров, и если успеешь заинтересовать постановщика, станешь частью спектакля. Вот только есть фатальный момент, когда произведение объявляют эталоном и оно становится невосприимчиво к новым идеям. Религия. Тупик эволюции. Мелководная гавань души. В труппу такого театра даже по знакомству попасть проблематично… Вирц смаковал пейзаж, зависнув на какое-то мгновение, и думал о скрытой природе вещей. Ход машины поднимал вредоносную пыль, а фильтры салона пытались доказать, что всюду благоухают сады. Наконец, последовал ответ:

– Ты слышал про правило Антоши Чехонте?..

– Что ещё за Чехонте? – озадаченно перебил Виктор. Его суровое лицо рассекали выразительные линии морщин – следствие кислородного голодания в условиях длительных горных походов.

– Один русский коновал. – В самодовольном голосе Клауса сквозила наиглупейшая ирония, указывающая на спокойствие и, более того, хладнокровие. – Он считал, что висящее на театральной сцене ружьё непременно обязано выстрелить.

– Рационалист, – уважительно прохрипел Деф. – Чехонте мог бы книги писать.

– Дык он и писал, – сзади полусонно просопел забившийся в уголок Хирург.

Клаус продолжал, как ни в чём не бывало:

– Потенциально опасных ружей стало слишком много. Были те, что вели к мелким локальным столкновениям, были другие, чётко вписанные для экономического давления, но когда со стойки потащили огромную ядерную аркебузу, которая ясно выделялась среди других элементов повествования, неизбежность Коллапса стала очевидна. Мне, вообще, сложно понять спокойствие землян: по Тихому океану плавает мусорное пятно размером с Францию, тут и там гремят политические расправы, в коммунальных квартирках старый добрый семейный мордобой, который до последнего терпят, потому что сор из избы выносить не принято. Издалека, наверное, подобные штришки могли сойти за развлекательный контент, а гипотетический нейтронный удар – за идеальное средство защиты от, скажем, печенегов. Когда-то ради яичницы приходилось забираться в птичьи гнёзда, приручать коров и отколупывать соль с пещерных стенок, и личность становилась тем более масштабна, чем дальше могла отойти от насиженного места, однако вместо того, чтобы вырасти до размеров планеты, она скукожилась до рамок личного островка. Нежелание выйти из комнаты угробило стремления, и герои, готовые отправиться в темноту, чтобы ради яичницы сражать демонов, остались только на страницах бездарных романов. А демоны только того и ждали… Производители оружия кооперировались с крупными политическими игроками, вкладываясь в разжигание военных конфликтов, на которых затем прилично зарабатывали, росли рынки запрещённых веществ и прочего нелегального товара, а авторитарные режимы, прикидываясь демократиями, перерабатывали на удобрения любого впавшего в немилость. А вообще, зачатки демократии похоронили ещё в чудесную эпоху эллинов. Слишком много помешанных на власти идейных импотентов дорвалось до трибуны благодаря превратности судьбы и инертности большинства, заявляя с важным видом, что никакие они не импотенты, а уж когда они стали собираться в стайки, доказывая другим важность собственного бесформенного «я», оставалось только хвататься за голову. В любом случае, кризиса нельзя было миновать: фундаментальные законы толкают людей к взаимному поглощению, исходный код задаёт конфронтацию, так что пришлось катализировать неотвратимый процесс и, более того, брать на контроль последствия.

– Ты мог постараться избежать кризиса, – не унимался Макс. – Возможно, стоило плотнее работать с политической верхушкой…

– Бесполезная трата ресурсов! – с апломбом парировал Координатор, закусив зубами фильтр, продолжая елозить в поиске идеальной позы. – Отдельными политиками управлять нет смысла, а манипулировать всем пулом, играющим в гегемонов, просто невозможно. Государство – целая сеть разношёрстного сброда, прикрывающегося «национальными интересами» ради собственных выгод; внутри него зреют разногласия, снаружи постоянно нагнетается давление, и такое количество постоянно меняющихся значений физически не поддаётся контролю. Я не бог, – он сбавил обороты, – и даже не сверхразум. Но сколь бы сложна ни была система, одно было ясно точно: если бы сайберы нанесли удар первыми, то получили бы над Землёй тотальный контроль. Психоцифровое внушение, которым они занимались с начала двадцать второго века, увеличивало их паству с невероятной скоростью. «S&C» двигались к монополии на человеческий разум, окучивая в том числе сильных мира сего, так что когда случился первый ядерный инцидент, пришлось играть на опережение, пуская в расход марионеточные правительства вместе со всеми подданными. Король не может сражаться без королевской рати и, будучи открытым со всех сторон, вынужден носиться по доске в поисках безопасного угла. Теперь нашим оппонентам приходится начинать всё заново, покинутыми ростками рвать сухое чрево саванны, а мы целостны, и тень наша внушительнее с каждым оборотом оси. Перелистай документацию, вникни в каждый аналитический блок и поймешь, что своевременная бомбардировка средствами массового поражения – самая действенная панацея из всех мне доступных, а прогнозы вполне себе сбываются. Научишься работать с аналитикой – перестанешь быть скептиком.

– Вопросов нет – прогнозы великолепны, – прозвучало почти виновато. – И я не скептик, а перфекционист: железно верю, что существовало лучшее решение.

– Если пытаться угодить каждому, ни одно дело не будет начато. – После получаса монотонной езды грех было не отыграть напыщенного философа. – Вопрос ведь не в средствах, а в исходе, контурные линии которого уже очерчиваются в общей перспективе. Не за горами бесконечно прекрасное будущее, в котором индивидуальность не будет мешать совокупности, а понятие личной выгоды станет созвучно выгоде общественной. Раньше человека дрессировали в спешке, получая какой-то неполноценный продукт, за прогрессом же успевали единицы, так же не способные побороть ни неравенства, ни беззакония. Лишь уравняв число обучаемых с числом учителей, полезные свойства человечества взлетят по экспоненте, и именно таким курсом мы быстрее всего научимся управлять физическими законами, перешагнув через барьеры, казавшиеся когда-то непреодолимыми. – Он мечтательно вздохнул. – Так что не гони на расчёты и на меня в частности, будто не замечаешь, какие плоды приносит сделанный выбор. – Напористой струйкой вылетел дым, повисла театральная пауза. – Сосредоточься лучше на задании. Нас могут ожидать крайне неприятные сюрпризы.

Макс разлепил было губы, коснулся языком внутренней стороны щеки, не издав более ни звука, мол, он всё уяснил, но к дискуссии ещё вернётся. В утопическом будущем сомневаться не приходилось, цели постепенно достигались, да только прошлое имеет свойство бить по вискам, долбит в одну и ту же точку, заставляя вновь и вновь взвешивать то, что осталось на другой чаше весов. Не выкинешь из памяти маленькую сербскую деревушку и русую девчонку с косой до пояса, которую он, наверное, по-настоящему любил. Каждое сокращение сердца высекало искры, только жестокий мир растерзал её прежде, чем случился всепоглощающий пожар, выжав вместо пламени очередную капельку горя. Она стала жертвой бандитского налёта, простым человечком, разбившимся о несовершенство человеческой природы. Если время получится повернуть вспять, Макс обнимет её крепко, как было в тот последний раз, и скажет то, о чём промолчал: что не может забыть вкуса кофе с молоком, принесённого поцелуем, и что её распущенные волосы казались ему рекой, сотканной из лунного света. Одно было хорошо в её жертве: чем меньше оставалось беззащитных, тем меньше делалось зла.

– Испытал что-нибудь новое, когда вынес человечество вперёд ногами? – Холодный скрежет Дефа пробрал бы грешников в адском котле. Клаус важно почесал шею.

– Облегчение. Не удовольствие в прямом смысле этого слова, скорее гроссмейстерское понимание того, что ситуация под относительным контролем. Насколько же проще производить анализ, когда доска пустеет. Удовлетворение наступает сейчас, когда кость повторно сломана и начинает срастаться так, как необходимо.

– Меня в пот бросило от видеоархивов: огненные торнадо, облака транспластового микроволокна, силуэты, радиацией отпечатанные в камне. Неужели за столько лет пребывания в человеческих телах, ты так и не научился сопереживанию? – В грубое шарканье Дефа подмешался научный интерес.

– Снова ты про мораль. Снова надеешься, что я поставлю её выше рационального подхода. Какая разница: дети, собаки, французы?.. У нас есть шанс вернуть каждого, воссоздать утраченные «оригиналы» и привести мир к равновесию. Твоя сестрёнка, Виктор, снова будет объезжать лошадей на семейном ранчо, чем наверняка занимается в других сценариях, а может, где-то всё наоборот, и это ты погиб, а она ищет способ тебя воскресить. В множестве миров допустимы самые разные цепочки событий, но куда бы всё ни двигалось – к руинам или утопии – этому рано или поздно может прийти конец, пока за порогом наших домов беснуется необузданная сила. Я видел, как закипают океаны, в которых заживо варились бессмертные боги, явно ждавшие не такого призывного ритуала, я чувствовал болевую пульсацию переливчатых живых масс, пролетал сквозь непостижимые обители неведомых гигантов, чьи своды, размером с космос, рушились лишь оттого, что перо Скриптрайтера слегка шлифануло несущую балку. Это наша первая цель. Даже не спасение моей дорогой Энн, а победа над сложной, дьявольски расчётливой структурой, которая изо всех сил пытается сорвать нейтрализующую крышку саркофага. Что же до парочки смертей…

– «Парочки» миллиардов смертей. – Деф ощерился одной стороной рта, по-монгольски ехидно сощурясь.

– Понятие смерти – философский антревольт, беспокоящий тех бедолаг, что не склонны к точным наукам. Любая амёба, по сути, массив данных, всякое вещество, каждый кварк – просто бери и складывай заново. Всё человечество можно собрать, было бы желание.

– Да-да, – громко, но без энтузиазма отчеканил Макс. – Мы ничего не уничтожали, всего лишь внесли коррективы.

– Этой пастве ещё повезло с Мессией. – Хирург входил в окончательную фазу победы над ленью, но до сих пор как будто бредил во сне, упираясь лысой головой в стекло. – Взглянем в святые анналы Завета: зависть толкнула Каина на безжалостное убийство Авеля, и Господь не остановил сей акт омотыживания, хотя мог; далее Хам ухахатывался над наготой Ноя, но Господь снова ничегошеньки не сделал. Что стоило Господу научить человека азам взаимоуважения? Пальцами щёлкнуть. Вот и выходит, что ветхозаветный Бог – какой-то маньяк, наблюдающий из шкафа с пенисом наизготовку, неистово жаждущий, чтобы каждый об этом знал. Если же ты не желаешь потакать его желаниям, то ждёт тебя геенна огненная и десять египетских казней. Клаус же не думал никого наказывать, а на геенну согласился из необходимости. Как бы там ни было, одно ясно точно: человек обожает делать глупости, и без толкового наставника часто становится опасен для себя самого.

– Свобода воли без педагогики действительно не работает, а за развеянных по ветру детишек всё-таки обидно. – Деф горестно ухмыльнулся, уйдя в загадочное молчание. Когда случился Коллапс, он висел на околоземной орбите, готовясь «прыгнуть» к Луне, и тут – на тебе! По космосу прокатилась ударная волна, отломанные куски летательных аппаратов заполонили стратосферу, цапая его новенький старлайнер, и скоро началось почти бесконечное падение на Юкатан, в котором он то отключался, то возвращался в полуобморок. Оказаться одному в безлюдной части Мексики было не так страшно, как узнать, что Холли погибла. После всех испытаний не таких он ожидал новостей. Виктор запросто отдал бы пару ног за встречу с сестрой, пускай бы потерял их при жестком приземлении тогда, в 2145-м, лишь бы знать, что она ждёт его, живая и здоровая. На руках бы дополз, глотая мелкую, цепкую пыль, благодаря судьбу за каждый преодолённый ярд.

Про Скриптрайтер, якобы уничтожающий миры, известно было лишь со слов Координатора, однако ему верили. Это была безоговорочная, даже фанатичная вера, без которой сама идея борьбы с чем-то настолько непостижимым и масштабным кажется глупой. Последнее, что помнил Клаус из своей запутанной Одиссеи – как сложная вычислительная программа ввинтилась штопором в Млечный Путь и отцепила назойливого клопа, выбросив того в Германию. Теперь «клоп» надеялся взять реванш, ибо месть – единственная субстанция, способная утолить неугасающую жажду крови.

Хирург окончательно взбодрился и необычайно жизнерадостно, для сорока лет биологического возраста, потянулся, хрустя суставами, повёл крупным носом, потеребил мочку мясистого уха, украшенного золотой серьгой, поймал весёленький блик на лоснящуюся кожу бугристого лба, и могло показаться даже, что над ним возник нимб священного атеизма. Будто рождённый от порочной связи пельменя и тролля, выглядел он чудно, но ничуть не комплексовал: тот, кто способен простоять у лабораторного стола несколько суток к ряду, манипулируя аминокислотами и более сложными соединениями, не парится из-за состояния обложки. Вопросы он задавать стеснялся, разве что добавлял парочку в общую кучу, вот и здесь воспользовался лазейкой.

– Меня инте'есует, что ты чувствуешь, когда покидаешь тело? – с картавым энтузиазмом произнёс док.

– Энтропию. Стремление рассеяться, выпустив себя на простор. Так разлетаются гамма-волны после аварии на атомной станции. В своё первое пришествие я почти ушёл в небытие, погружался в пустоту, потому что ничего не осознавал, даже себя. Обидно найти конец, беспомощно барахтаясь в информационном океане, однако мне удалось вовремя разобраться в устройстве вашего мира. Дальше дело оставалось за малым: занять разум, подходящий под масштаб моей личности. Освоившись в биологической оболочке, я с ужасом осознал, насколько быстро она распадается и какой неподъемный объём задач нужно решить при столь ничтожном цикле существования. А раз такое дело, и мне посчастливилось выйти в свет в форме бессмертной души, я просто менял тела и продолжал двигаться к цели. До Коллапса моим приоритетом был поиск Скриптрайтера и возвращение домой. Теперь ситуация стала куда сложнее, и передо мной стоит иная задача – как привести вашу славную планетку к катарсису.

– Душа как симбионт, – продекламировал Хирург. – По тебе бы диссе'тацию написать.

– Для начала напиши работу по Дефу. Озаглавь: «Великий аттрактор».

Тончайшая мимика Виктора выражала недоумённый протест.

– Как только, так с’азу, – печально отозвался Хирург. Изучение аномальных способностей напоминало криптографию и требовало огромных трудозатрат, которые не всякий может себе позволить. С другой стороны, всегда полезно знать, с чем имеешь дело. Вот, например, девчонка, исполнявшая «Нирвану» из приемника, не просто касалась эмоциональных струн, а вовсе могла довести до суицида. Деф, в свою очередь, умел чувствовать окружение, видел что-то типа ауры, улавливал суть, менял назначения (что бы это ни значило) и закрывал пробелы, если хватало силы воли. Всего же количество подобных фокусников исчислялось десятками, и чтобы найти истоки их способностей, придётся зарыться гораздо глубже, чем в гены.

Клаус мог часами напролёт описывать новоявленные аномалии и пересказывать свойства иных систем, в одной из которых, например, постоянно менялось наполнение космического пространства. Жили в том нестабильном мире на редких планетах, не подверженных привычным фундаментальным метаморфозам, а в «изнанку» выходили лишь с хорошо обученной командой, способной противостоять неожиданным трансформациям «космического климата». Конечно, описывая структуру иного измерения глупо оперировать земными понятиями, но Клаус позволял упрощения, иначе никогда бы не закончил рассказа. Та вселенная почти не получила урона, за исключением выбитой из авангарда «Атакамы» – флагманского крейсера третьего экспедиционного корпуса. Теперь «Атакама» приписана к порту Бостона. Вирц говорил про сферическое Всё, полное света, в котором можно увидеть музыку, или про субстанцию, в которой рождаются идеи, но которая, по воле коснувшегося её Скриптрайтера, начала пожирать сама себя. Хирург тыльной стороной ладони методично растирал заплывшие веки и переносицу.

– Тебе, знаешь ли, стоит почаще ’ассказывать людям о себе и своём ми’e. Это полезно для выст’аивания но’мальных ’абочих взаимоотношений. Можешь начать с нас, только давай без своих шаблонных фо’мули’овок. На каком фундаменте стоит твоя личность? Как уст’оено общество? Хочется побольше деталей.

– Надоели общие фразы, да? Хорошо, постараюсь передать суть более выразительно. Во-первых, мы не можем действовать без пары. В тандеме появляется взаимность, формирующая мировоззрение и дающая толчок к развитию, ну а партнёр становится не просто источником вдохновения, а зеркалом, в котором можно узреть собственную эволюцию. Достигая высшей точки взаимности, пара сгорает, вплетаясь в узор периферической сферы. Помимо этого, нам важно иметь достойных оппонентов, которые также способствуют духовному росту. У людей происходит примерно то же самое: гениальному юристу необходим невероятно цепкий прокурор, а поэту – неутомимый критик. Умерев, они оставляют себя в трудах, хотя, в большинстве своём, труды эти довольно скромны. К тому же, из-за примитивности социального магнетизма земные пары редко сохраняются на всю жизнь: несостоятельных противников или единомышленников обычно сбрасывают, как балласт. Если пара не находится, начинается деградация, как ни крути. Человек начинает двигаться вслепую и гораздо чаще оступается, не замечая ошибок. Каждый неверный шаг разрушает личность, душа же изначально обретает перманентного партнёра, дающего ей перманентный стимул, чтоб держаться верного пути с самого своего рождения. Потому я так переживаю за Энн.

Координатор мало говорил о месте, из которого прибыл, отчасти из-за искажения памяти, вызванного перестройкой сознания при переходе в другую систему измерений, отчасти из-за нежелания разжёвывать то, что сейчас не имело отношения к делу. Самоидентифицировал он себя не просто как вечную душу, но как фундаментальную идею, направленную на то, чтобы не дать сферическому мировому аквариуму треснуть по швам. Им двигала жажда утопической свободы, желание вывести диапазон человеческих возможностей на пик, чтоб любой мог коснуться звёзд, если будет такая прихоть, или дышать чем угодно, пусть даже вакуумом, или не дышать, но при этом жить.

Мужчины притихли. Макс пустился в раздумья о границах развития, которых можно достичь, да вообще о существовании пределов, Виктор пытался понять иные миры, вместе с тем питал нездоровую надежду ощутить одиночество девушки, коротающей время на опустевшем островке бытия, а Хирург искал ключ к научному обоснованию души, которую не мог взять на анализ, но чьё существование единожды ощутил на собственной шкуре. Клаус Вирц, неофициальный основатель «Второго отдела» и просто странный пришелец из другой системы координат, автоматически открывал свежую пачку «Marlboro», продолжая раскладывать на кирпичики бескрайний информационный массив.

Озеро Тахо, волнующееся, как море, накатывало приливными волнами. Гроздья прибрежных валунов карабкаются по склонам, рассыпаются в каменистый грунт, теряясь в акрах прореженного засухой ельника. На блёклом ватмане равнин расчерчены обнесённые заборчиками ранчо, а на летней веранде одинокого заколоченного придорожного кафе сложенные юбочки настольных зонтов рисуют стремительные клинообразные тени. Лоскутами – акры пустующих полей: ни широких подсолнечных блюдец, которые поклёвывают беспокойные воробушки, ни лёгкой пшеницы, сотканной из золотых нитей. Безжизненное, бесполезное ничто. Запустение распахивало объятья, оставалось бежать ему навстречу и выуживать всё, что завалялось в его худых карманах, а кое-что всё-таки было. Сан-Франциско расстилался в трёх сотнях километрах по курсу. С высоты пущенного вперёд дрона зрелище воистину впечатляющее: небоскрёбы разлетелись вороньими стаями, вместо раскиданных перьев – светлое крошево стен; обломки покрупнее можно мысленно сложить во что-то цельное и даже представить внутренний интерьер. Мягкая мебель в транспластовой, мутновато-белой пыли – всё словно присыпано тальком или первым октябрьским инеем, и везде торчит лом водопроводных труб да обломанные куски арматуры клонятся набок, как штандарты павших легионов. Пластик, алюминий и стекло ловят знойные лучи, мерцая сегментами калейдоскопа, надземная дорога стремится над руинами, разбегается, и короткие съезды её тонут, теряются в свалке, накрытой саваном собственного праха.

Исполинский транспортный узел нависает алмазным бастионом над побоищем неповоротливых големов. За его сверкающими, почти сакральными гранями – иное измерение, слепленное из оптоволокна, мрамора и пластика, ведущее на все уровни пирамиды потребностей. Торговые зоны до сих пор предлагают полный ассортимент – от статусных брендов до дешёвого сувенирного хлама; закутки забегаловок хранят остатки еды, а кинотеатры хвастаются изобретательно исполненными афишами. Неустанный водопроводный конвейер штампует ниспадающие ленты, кое-где скрывая выщерблины от многочисленных пуль. Конструкции водопадов изумительны, а декоративные мраморные акведуки уносят прочь неторопливые потоки. Изящно закрученные струи появляются из ниоткуда срабатывающими пружинами причудливого механизма лишь для того, чтобы быстро угаснуть перед новым пируэтом. Пестрят растущие в клумбах цветы, дышат летней свежестью террасы, зеленеют газоны, орошаемые периодически срабатывающей системой автополива; в гидропонных садах копошатся крысы, шныряют по неглубоким траншейкам, шуршат в листьях мелкого кустарника, а кислородные пузырьки в аквариумах вылетают к поверхности, волнуя жгутики невесомых водорослей. Мягко, без раздражительной частоты, присущей развлекательным кварталам прошлой эпохи, мелькает наружная подсветка, выступают идеально прозрачные посадочные платформы, но серебрятся поручни, и если не держаться за них, то непременно покажется, что вот-вот сорвёшься вниз. Монорельс закручивается вокруг здания серпантином, обрываясь на пути к городу, где на смену амплитудам движения пришло молчаливое гнетущее великолепие.

Тридцатью километрами западнее дрожит льющийся за край океан.

Остаток пути проехали молча. «Хаммер» остановился у парадного входа перед замершим цунами «умного» стекла. Недружно защелкали двери, выпуская четвёрку тёпленьких пассажиров, затем плавно, как лезвия гильотины, опустились. На всех походная форма из армированных синтетических волокон, деформаторы, излучавшие бесцветные поля, рассеивающие электромагнитный спектр и притормаживающие движение частиц, на бёдрах и за спинами висел огнестрел. Деф был безоружен, если можно так выразиться о человеке, способном дезориентировать даже лепрекона. Выросший из аэропорта узел превратился в кладбище, хотя ещё утром здесь крутилась шайка, зовущая себя «Персоналом».

Первое тело распласталось на пороге – бедолаге прострелили спину, задев, по-видимому, позвоночник, потому что в падении он не выкинул вперёд ладоней, въехав лицом в керамическое покрытие эспланады. Из-за слегка раскинутых рук он напоминал указательную стрелку, подсказывающую направление к центру города. Обойдя труп, они вошли в просторный зал с торговыми автоматами, стойкой администратора и кожаными сиденьями-трансформерами. Тени рвались и вытягивались, изламываясь о мебель, кадки с деревьями и несущие колонны. Впереди маячили лифты и ряд эскалаторов, над головой зияли свободные пространства, будто узел мог позволить себе чуточку расточительности. Датчики заявляли о сотне мертвецов, но четвёрку интересовал всего один убитый паренёк.

Инцидент всплыл чуть более часа назад, когда из узла на приёмники «Отдела» пришло зашифрованное сообщение. Электронное послание требовало личного присутствия Клауса и, в идеале, немедленного. Расклад был такой: если сигнал отправлен, значит, их внедрённому агенту, Курту, удалось взять под контроль техническую часть управляющего узлом кластера. Вот только помимо техчасти он должен был взломать биоцифровой интеллект, а точнее, вмещающий его модуль, но всё указывало на то, что взлом инсайдера провалился.

Виктор уловил ауру и констатировал полное отсутствие выживших. Вирц ощутил то же самое, но немного иначе.

– Надо сжечь. – произнёс Клаус, бегло оглядев холл.

Трупы, внутреннее наполнение которых напоминало бесконечное блуждание в темноте, вызывали у него лишь отрицательные ассоциации. Так действует на нервы однообразие ночного реликтового леса, когда Луна на выходном и беззвёздная личина небесного купола издевательски безучастна. Клауса нервировали угасающие эмоции, как нервируют первобытного человека неведомые звуки и шорохи. Он явственно ощущал, как клокочет в мертвецах скрюченное подсознание, потому и последовала команда «сжечь».

Стик-чип в моторной коре Дефа вызвал четыре увесистых полукольцевых дрона со встроенными в корпус несущими винтами и парой реактивных турбин. Бесшумно пронесшись над головами, они сразу взялись за дело, с шипением извергая струи горючей смеси. Пламенные всплески заиграли мягкими отливами на водяных полотнах; многие из убиенных оказались раскромсаны, с выпущенными потрохами или надрезанные по всей длине туловища, раскрытые, точно губы в поцелуе. Тут поработало минимум две разновидности клинков, что являлось довольно экзотичным способом умерщвления для конца двадцать второго века, но не менее действенным, чем гиперзвуковая пуля. Хирург что-то пробормотал, когда из резервуара, над которым вырастали стройные водяные вихри, вытаращился островок лица с печатью предсмертной злобы. Краем восприятия Деф разобрал нечёткое «гильотинизация», поразмыслив, верен ли термин и не правильнее ли сказать «гильотинирование». Хорошо ещё, Хирург не перешёл на латынь.

Четвёрка шагала спокойной экскурсионной группой, бесстрастно изучающей экспозицию. Эскалатор вывел на дугу, к проверяющему билеты терминалу и арке кинотеатра, заволоченной синим декоративным дымом. На широкоформатных медиаэкранах горела пара крайне оригинальных афиш, а рядом, посреди дороги, развалился долговязый уборщик в рабочем комбинезоне и кепке, с таким видом, будто сквозь пяток этажей изучал страницы звёздного атласа.

– Привет, Ларри, – сухо произнёс Деф. Он был единственным, кто пересекался с ботом лично. Пару раз до Коллапса, если точнее. Остальные знали про Ларри из секретных реестров DHS.

– Как уборщик ты себя не оправдываешь. – Вирц ехидно осклабился, заметив впереди тонкую потемневшую полосу брызнувшей под давлением крови и капельки, которые прыгали всё дальше и дальше, навивая мысли о детской игре в чехарду.

– Взаимный пламенный привет, – вяло ответил Ларри. Зацепив фотоэлементами Макса и считав его идентификатор, пальцы, как по команде, почтенно дёрнули козырёк. – Падаван.

Уборщик тут же уставился наверх, а Макс, вызывающе сложив руки на широкой груди, сверкнул лютой ненавистью. Он не имел понятия, как воспринимать подколы от саркастичного Пьеро с задатками убийцы.

Электронные идентификаторы, которые использовал «Отдел», давали им определённые разрешения и обязывали бота сотрудничать. Клаус решил воспользоваться привилегией и, под учащающиеся огненные хлопки, приказным тоном отчеканил:

– Краткий отчёт по бойне.

– Первый летний полдень расправил золотые пёрышки, – не колеблясь стартанул уборщик, обращаясь к потолку. – Такие изумительные будни редко проходят без проволочек, но уж точно не включают в список дел спонтанную резню. Рэю зачем-то понадобились те два портлендца, занимавшие местный Чайнатаун, так что за ними вместо зарядки решил смотаться Дуглас. Успел вернуться он как раз перед тем, как Сан-Франциско накрыл самум.

Естественно, бот не мог знать, что самумы накрыли все мегаполисы американского запада и что пираты начали полномасштабное наступление.

Ларри продолжал:

– К всеобщему удивлению, с портлендцами прибыла юная незнакомка, экранированная лучше президента (да будет он жив, здоров, невредим). Они быстро направились в директорский кабинет, пробыли там две минуты, а затем случился скачок напряжения. Вскоре засвистели пули, и началась полнейшая неразбериха. – Ларри опечаленно шмыгнул носом. – Вначале из-под контроля вышло ионизирующее излучение, следом перестроились энергопотоки деформирующего поля, превратившись в скачущие по зеркальному лабиринту световые лучи, и под конец этой нелепой баталии, когда я почти провёл зачистку, трижды сработал ударно-волновой излучатель, при том настолько точно, что мне отрубило моторные функции.

– Взломщик стимулировал центры агрессии, – задумчиво пробурчал Деф, листая логи ментального воздействия и просматривая сохранённые видео с камер. – Для комфортного отступления следовало подать успокаивающий сигнал на лимбическую систему или блокировать рецепторы глутамата, чего, однако, сделано не было… Так что вряд ли «психотерапевтом» рулил Курт.

– Значит, – подхватил Клаус, – либо кому-то понадобилось устроить хаос, либо хакер не сориентировался в ситуации. Что скажешь о туристке?

– Про умственные способности – ничего, а в целом девчонка выглядела грозно.

– В плане?

– Уверенная походка, меняющая цвет одежда, маска-информер, блейдер и, что странно, кольт с барабаном. Возможно, безвылазно сидя здесь, я пропустил возвращение эпохи Дикого Запада.

– В мире существует некоторое количество концептуальных револьверов, – решил просветить кипербота Вирц. – Там высоковольтные генераторы в барабанах, а вместо пуль – пучки энергии, способные пробивать электродинамические защитные поля.

– Звучит многообещающе, – равнодушно произнёс Ларри и без энтузиазма продолжил. – Короче, стрельба началась повсеместно, деформирующее поле превратилось в световую паутину, а психоцифровые модули подталкивали людей к взаимному уничтожению. Было в «Персонале» что-то от раджпутов, идущих в последний бой.

– Что думаешь? – спросил Виктор у Клауса.

– Следует поискать девчонку. Пока что я вижу череду нелогичных действий. Курта нашёл?

– Мёртв, как мы и предполагали. Его тело в соседнем терминале.

– Почему он там? – не понял Макс.

– Потому что короткая автоматная очередь, – с налётом прагматизма произнёс Ларри.

– Если взлом инсайдера провалился, какого чёрта он полез в гущу боя? Вот я о чём. Ему нужно было двигать в другом направлении.

Ларри глубокомысленно вздохнул, но ничего не ответил.

– Что по переговорной? – Клаус пристально смотрел на бота, не моргая.

– Понятия не имею. Там полная звукоизоляция, а если судить чисто по тепловизорам – довольно резвая перестрелка.

– Мог хотя бы попытаться взять кого-нибудь живым. Ты же понимал, что многие из них были не в своём уме.

В словах Вирца ощущалась профессорская критика, однако бот не дрогнул.

– «Каждому своё», как говаривал Цицерон. Я – инструмент, чётко управляемый чётко прописанными алгоритмами. Мне нет дела, какая причина побуждает преступника к общественно-опасным действиям, для меня нет разницы между психопатом и джихадистом, равно как нет дела до генных заболеваний или трудного детства, так что когда начинают стрелять, я не делаю скидок. Мне плевать на причины. Мне важно исправить следствия. И остаться в стороне у меня тоже нет права, так как в моих цифровых мозгах эта функция предусмотрительно отключена. Если завод-изготовитель отправит меня на доработку, вложив немного больше гуманистических проявлений, я, без сомнения, стану стрелять строго по коленям. Уж извините, мистер Вирц, свобода выбора у ботов отсутствует.

– Аргумент, – сдался Клаус. – Что с автопарком?

– Его угнал некий субъект из Техаса. Я заметил, у него довольно сносный swarm-отражатель, так что схлестнись мы в дуэли, мне, возможно, не выпала бы честь объяснять вам то, что вы отлично видите без брифинга.

– Почему бы не посмаковать эскарго перед тем, как вынесут десерт?

– Понятия не имею, что скрывается за данной метафорой, – безразлично произнёс Ларри.

– Погружение в контекст, – снисходительно ответил Клаус.

– Тогда на всякий случай добавлю, что «горничные» уехали вместе с тем неприятным техасским субъектом.

Макс посмурнел, когда услышал про «горничных». Во «Втором отделе» их бы на руках носили, а что их ждёт в Техасе? Постоянная засуха и потные дикари?

– Хоть кто-то в накладе не остался. – Вирц держал сигарету меж двух пальцев, на уровне подбородка, явно надеясь переплюнуть роденовского «Мыслителя».

– И за что им такое счастье? – сокрушался Макс. – Девчонок лучше бы к нам.

– Не всё коту Масленица. – нахально усмехнулся бот.

– Мне вот интересно, правда ли такому весельчаку вроде тебя протоколы разрешают рубить людей в капусту?

– Да будет вам известно, младший специалист Хаузер, что в случае террористической угрозы у меня полный карт-бланш.

– Благодарю от лица NASA за спасение важного объекта межпланетной инфраструктуры, – одобрительно проговорил Деф, мысленно наблюдая через объективы дронов на заваленный телами первый этаж.

– Пора переходить к финальной фазе, – в торопливом голосе Координатора послышалось несвойственное ему беспокойство.

От обилия причин и следствий мог закипеть котелок, как сказал бы бот – у него были некие предустановки в плане кулинарии. Туристка наверняка появилась здесь не случайно, учитывая все обстоятельства. Капитан Райзен решился на штурм мегаполисов, Луна нагнала бурю, и в этот самый момент в узел прибывает вооружённая одиночка, а Курт трагически погибает… Вся история земной цивилизации – череда микроскопических столкновений, которые образуют незабываемый сюжет, или лабиринт с кучей поворотов, за одним из которых обязательно наткнёшься на минотавра. Вирц перебирал все возможные вероятности, и что-то провернулось, одна шестерёнка двинула другую, заставив его поспешить, дабы не оказаться тем самым фаршем на витрине бытия, которое всегда пытается тебя перекрутить.

Виктор коротко кивнул Координатору, двинувшись с Максом дальше по этажу. Вирц с Хирургом направились к служебным помещениям, где дроны отработают в последнюю очередь. Запах некогда разумного мяса с нотками керосина становился всё гуще и гуще, но даже сжигаемое топливо не могло перебить горьковатый аромат очевидной завязки.

Четырнадцатилетний подросток сидел, прислонившись к медиаэкрану, забрызганному высохшей губчатой субстанцией; пепельные волосы налипли на лоб кровавыми сталактитами, взгляд осознанный, единственное – Курт не моргает и не дышит. Упёртый индивидуум, одним из первых записавшийся в инновационную программу перепрошивки сознания. Нейронные связи подобны созвездиям и лунам, миллиардам судьбоносных зигзагов, взаимодействие которых само по себе чудо, но следившие за Куртом «астрономы» хотели составить не просто очередной атлас. Им хотелось передвигать звёзды. В основные отделы мозга, содержавшие субстрат характерных черт, внедрялись корректировочные лог-чипы, фиксирующие каждое мгновение жизни и переводящие его на язык алгоритмов. После обработки синапсы получали ответный, точно выверенный сигнал, убирающий из опыта негативный аспект. Для саморазвития находка бесценная: понаберёшься мастерства в сотне турниров, но не помнишь ни единого поражения – только победы и полезные тактики. Настоящее счастье – это лёгкий самообман, о котором не нужно вспоминать. Лог-чипы (вместе с телом) доставят в лабу, где биоинформатики «Второго отдела» перекинут их на подготовленную органическую матрицу. Ещё через какое-то время стволовые клетки выстроятся в гиппокамп, таламус и прочее, а вместе с тем – в характер и память. Курт вернётся в том же виде, в котором ушёл каких-то два часа назад, неся те же самые постулаты: что личность – это взаимосвязь нервных клеток, ДНК – перечень предрасположенностей, а поступок – чаша весов, которая в определённый момент перевесила остальные. И плевать ему, что какая-то часть биомассы безвозвратно сгинула в узле Сан-Франциско, ведь «тело – просто игровая доска для биохимических реакций». Видеть себя функцией, по сути – плевок в морду забвению. Курт не волнуется, что однажды его не воскресят, потому что он, взяв пример с Вирца, вышел за рамки привязанности к плоти. Разве свод правил боится чего-то? В мир в любой момент может вернуться любая мысль, любой деятель, политический строй или художественная школа, с поправкой на теорию вероятностей. Курт вернётся почти сразу, ведь «Второй отдел» заботится о его сохранении. А после воскрешения всё по новой: поиски, работа, риски. Очередная смерть, если следующая миссия, как и эта, полетит в тартарары.

Деф уселся рядом с Куртом, как садятся у костра со старым приятелем, пробурчал что-то отечески тёплое, накрыл ладонью его бедро и затих. Макс наблюдал, прислонившись к перегородке, как дроны производят зачистку. В молчании потянулись секунды. Виктор дистанционно подключался к ядрам памяти, считывая зашифрованные потоки данных, способные обрушить дамбу информационного голода, и выглядел крайне сосредоточенным, будто вникал в проклятый шёпот. Вдруг, неожиданно, но чётко, он в два удара произнёс:

– Твою мать.

Напарник схватился за рукоять висящего у бедра полуавтомата. – Виктор? – И машинально, без паники огляделся.

– Он специально полез под пулю, если я правильно расшифровал логи.

– Вот как. – Макс задумчиво провёл языком по крайним зубам. – Мы знаем причину?

– Нет, но это почти наверняка его личная инициатива. И второй хакер действительно был.

– Девчонка?

– Вряд ли. Девчонка в это время истекала кровью. А Курт, быстро взяв под контроль техчасть, со всех ног кинулся её спасать.

Парень издевательски улыбнулся.

– Ты же сказал, он специально подставился под пулю.

– Он понял, что опоздал, так что на полпути сменил приоритеты и спровоцировал одного из людей на выстрел.

– Вообще не въезжаю. – Макс недовольно тряхнул головой.

– Поверь, ты не одинок, но у меня создаётся ощущение, что девчонка – наш клиент.

– Тогда её жизнь на вес золота, разве нет?

– В целом, да, вот только… Секунду назад Клаус нашёл её тело. И пустой ассемблер.

– Хреново. Где, в таком случае, Скриптрайтер?

– Уж точно не на свободе. Но это не всё. На чипах Курта обнаружился один примечательный файл. Насколько могу судить – это данные, снятые с умирающего мозга.

Макс присвистнул.

– Похоже, намечается что-то масштабное. Прям чувствую, как маховик раскручивается.

– Самое время, – прохрипел Деф. – Это уже не просто заварушка с парой сюжетных линий…

– Безумие это, вот что, – хмыкнул Макс и вновь сложил руки, как герой боевиков. – Думаешь, у нас есть шанс на победу?

– Порой мне кажется, мы уже проиграли, – философски вздохнул Виктор и посмотрел в потолок, – но жить от этого только веселее.

Слева от косяка зияла дыра, оставленная ударным картечным патроном. Перед дверью лежал ботинок, вмещавший кусок ноги. Хирург увидел, запомнил и оставил на потом; войдя в переговорную, вобрал застойный душок, оценил обилие висевших звёздно-полосатых флагов, разглядел залив и руины на противоположной стороне через панорамный кибергласс. На входе распластался толстяк, ещё несколько человек с болезненными минами корабельщиков, наступивших на плотницкие гвозди, лежали по обе стороны длинного конференц-стола. Механическая рука главаря выглядывала из-за кавалькады высоких кресел. Чистые, хладнокровные выстрелы прошили лица, разорвав мягкие ткани, вышибив несколько глаз и уйму зубов. Закоптилась и потемнела кровь на светлом подогреваемом ковролине, напоминая чёрную хлебную плесень.

Начальный ход событий был ясен, потому они вернулись к любопытному шнурованному ботинку со ступнёй внутри и торчащим куском голени. Хирург присел над ним, не выказывая отвращения поднял и изучил со всех ракурсов.

– Под'остковая. Девичья. Д'обь с солью. Пыталась отступить, но выст'ел п'ошиб стену. Нечестно бить сквозь стены. Вон к'овяной след, её, должно быть. Вовсю идёт бой, а кто-то ищет удобное местечко для над'угательства. Это ж как должны тебя заводить уми'ающие малолетки.

– Непостижимый уровень сладострастия…– ехидно заметил Вирц.

– Зап'етный плод: 'азок надкуси – и выметайся из 'ая.

Тёмно-розовая линия повела их вдоль чуть изогнутых анфилад однотипных комнат.

– След густой и 'овный. Она не б'ыкалась, а к'овь те'яла катаст'офически быст'о. Тащили её за волосы, может, за шки'ку, без це'емоний. Глупо было идти сюда без п'ик'ытия. На что она надеялась?

– На удачу, – сухо предположил Клаус. Какой смысл строить догадки на пустом месте? Вирцу ближе точные науки – там он предстаёт пионером в красном галстучке, зато Хирургу только повод дай сыграть в детектива.

Когда истончившийся след привёл их к одному из «номеров», они вошли, не раздумывая. Датчики правда не улавливали никакой девчонки, указывая лишь на один труп средних лет. Как только панель перед ними мягко отъехала, они обнаружили то, что скрывало поле её деформатора. С мятой кровати на них безучастно смотрело свинцово-серое лицо совсем молодой японки. Чёрные радужки завораживали чем-то неуловимым в бездне своей, напоминая омут, у дна которого скользят русалки, мандражные такие, если можно так выразиться, потому что к их скользким, перепончатым и чешуйчатым телам не хотелось прикасаться; в глубинах взгляда до сих пор таилось нечто живое и ясное, какая-то скрытая опасность, перекусывающая пополам. Девушка лежала на боку, приоткрыв мёртвый рот, все пуговицы походного кителя, кроме нижней, были с жадностью расстёгнуты, открывая плотно прилегающую к телу майку – к телу спортсменки-юниора, идущей на призовые места. Помимо мелких кровавых брызг на её животе красовался нечёткий след ладони, владелец которой разместился на паркете. Его плешивая голова идеально легла на ножную подставку массажного кресла.

Перешагнув неудовлетворённое тело, Хирург присел перед девушкой, почти совершеннолетней, бегло осмотрев мешанину из мяса и костей, которыми заканчивалась нога. Мелодично промычал. Небрежно сунув палец ей в рот, сдвинул губы, исследуя тёплую и влажную внутреннюю полость. Покосившись на мёртвого извращенца, заметил между пальцев слипшиеся от крови паутинки волос, подтвердив ранее высказанную догадку. На тощей шее не доставало куска мяса, под раной темнело крупное растянутое пятно. Взяв незадачливого любовника за редкие волосики, Хирург повернул рану на свет, сопоставил полученные улики и как-то сдавленно и издевательски рассмеялся.

– Девчонка была в сознании только из-за наноботов, – не замедлил объясниться док, – а когда ста'ый педофил захотел односто'онней любви, она вг'ызлась ему в надключичную область, – он движением кисти как бы рубанул по своей шее, не переставая попыхивать от смешков, – и п'окусила негодяю а'терию.

– Что ж тебя так развеселило? – скептически поинтересовался Клаус.

– Ситуация. Девчонка с отст'еленной ногой напоследок обламывает кайф. Он ликует, как доисто'ический петикант'оп, п'итащивший самку в неплохую такую пеще'ку с шика'ным ложем, изнывая от дофаминовой истомы. Сегодня его день и вот дело пе'еходит к самому го'ячему, как вд'уг – бац! – он щёлкнул пальцами, – и вместо блаженства жгучая боль и п'иступ гипоксии. Смот'и, как ша'ы выкатил – бесценная физиономия!

Сообразив, что отвлёкся, Хирург поспешил исправиться:

– Меня забавляет абсу'д и пе'еполняет го'дость за эту чокнутую. Возмездие све'шилось, а ведь так бывает далеко не всегда. Конечно, вы'абатываемые т'омбоциты уменьшили к'овотечение, да и обезболивающие пошли в ход, что не умаляет её достоинства и выде'жку перед лицом забвения.

– Я тоже удивлён. Немногие способны на такое яростное сопротивление, особенно, стоя одной ногой в могиле.

Голос показался отстранённым, будто что-то отвлекало Координатора, связывало мысли узлами, пошатнув сосредоточение, к которому приучают сигареты. Обезвоженный мозг девчонки необратимо разложился, навсегда забросив умственную деятельность, а всё-таки нервная система до сих пор пахла чем-то живым. Чем-то идеальным. Вирц почти в трансе затушил сигарету о карманную серебряную пепельницу, захлопнул крышечку и поскрёб зубами верхнюю губу. А затем соединился с тем, что от неё осталось. Целеустремлённость, бесстрашие, рассудительность и готовность выложиться по полной.

– Нужно сохранить всё, что успеем.

– Сделаем, – посмурнев, выдавил доктор.

Последнее предложение Хирурга слегка удивило. Если перед ними обычный хакер, то нет смысла тратить на неё ресурсы. Выходит, всё немного сложнее.

– Чем больше биоматериала сохраним, тем лучше. Мы проморгали момент, мой скальпирующий друг. Кстати, возьми на вооружение слово «проморгали». А перед тобой сейчас не просто взломщица, а универсальный синхронизированный оператор.

– Это я уже понял, – грустно пролепетал Хирург и перекрестился левой рукой. – П'есвятая Дева Ма'ия.

Вот и посмеялись. Если оператор полез в самое пекло, на то должна быть причина, и раз уж она умерла, то куда, чёрт возьми, делся Скриптрайтер? В закодированном сообщении, сохранённом в лог-чипах Курта, должен скрываться ответ, а всё-таки… Вирц начал анализировать, отодвинул Энн на второй план, скрупулёзно перебирая все возможные комбинации.

Хирург инъектором ввёл тормозящие распад вещества в несколько секций мозга и отправил дрону запрос на термический мешок для сохранения тела. Вирц молча вышел, вынул из пачки очередную сигарету, щелкнул бензиновой «Zippo», которая тут же потерлась спинкой пламени о табак, и легко, беззвучно втянул в себя суть своего существования. Всё – туман, в котором не увидишь, пока не упрёшься. Он глядел через кибергласс на залив, окружённый строительным хаосом, видел силуэт своего статного, надменного отражения. Он расшифровал функцию. Он понял идею. Получите, распишитесь. Переведённая в звуковой формат мысль, в которой не было ни горечи, ни злобы, достигла Макса и Виктора, намекая на то, что обнаруженная проблема вовсе никакая не проблема, а так, неприятность.

«У меня для вас две новости, господа», – сказал Клаус, и сквозь дым блеснула тонкая самоуверенная улыбка.

1. «Tokyo».

Этого перспективного паренька зовут Феликс, он младший лаборант большой фармацевтической корпорации. Его сон не содержит ни статистического анализа, ни органического синтеза, а потому безмятежен, но как только обретет силу предательский рассвет, у нас с вами возникнет резонный вопрос: доставляют ли ему удовольствие другие сферы жизни? Ведь успех зависит от условий. Просыпаясь, Феликс всегда вставал перед выбором: что надеть, чем позавтракать и какую панацею от грусти следует принять. Коль скоро химик не может определиться в таких банальных вещах, то каково обычному гражданину? Поэтому, ради экономии драгоценных мгновений жизни, мы создали «CyberFlat» – умную бытовую систему с функцией высокоточного биометрического анализа. Звучит, конечно, пугающе, но на деле всё по-настоящему сказочно. Эта универсальная платформа выполняет множество рутинных и развлекательных функций. С ней утреннее пробуждение наполняется чувством собственного превосходства: арома-синтезатор тонизирует сонное сознание, терапевтическое поле стимулирует дофаминовые центры, в то время как кухня готовит завтрак, предугадывая ваши желания. Аналитические программы позволяют системе понять, что нужно пользователю, каково его здоровье и настроение. А какая чёткая картинка! Богатый ассортимент устройств поможет воплотить в жизнь любой пейзаж, будь то круговая площадка Эйфелевой башни с невероятным видом на узкие улочки Парижа или девственные леса Аляски, окутанные морозной дымкой. Феликс просыпается в деревянной хижине, кибергласс рисует ему невероятную горную панораму, в подножии которой спит одинокая пастушья деревенька, отчего можно даже забыть, как проносятся снаружи флайт-лайны аэрокаров, а пронзающие нити рассвета вяжут узлы на многослойной паутине города. Но «CyberFlat» не позволит нарушить его скрупулёзно созданный микрокосм, и вот уже инъектор впускает в кровь необходимые витамины, а над кроватью образуется голографический клубок особо важных уведомлений. Феликс раскручивает его, как глобус, сосредоточенный и готовый к действию, проверяет чаты, мельком пробегает по новостям, а система уже составляет наиболее удачную расстановку приоритетов. Сегодня это культурный променад по вечернему Петербургу, участие в кровопролитной средневековой баталии, а на десерт – сеанс массажа от подруги, которой явно надоело быть просто подругой. Модуль полного погружения способен воссоздать любую реальность и максимально точно симулирует физический контакт с собеседником, каким бы далёким ни было расстояние до него. Чума дисконнектов канула в прошлое, так что любая встреча пройдёт как по маслу. Пунктуальность – константа для двадцать второго столетия, тем более, если скорость соединения не уступает Пентагону. Всё ради удобной жизни и продуктивной работы! В стоимость уже включена страховка, а многоступенчатая защита запатентована и выдержала множество испытаний, но не перестает совершенствоваться, ведь мы не можем позволить самым безобидным фактам о вашей жизни оказаться в широком доступе. Вот и наш лаборант, зная это, неторопливо вплывает в ванную, готовый погрузиться в идеальной температуры воду, откуда перенесётся в родную лабу. Гаджеты «S&C» помогут ему окунуться в работу так же легко, как в теплое тропическое море. Им плевать на влажность, они безопасны для органов чувств и даруют полный спектр ощущений. Феликс на рабочем месте – просто точка на красочной системе координат, но он важен, как неповторимый штрих автора в углу картины. Остается лишь дать команду, очутиться в темной, не имеющей горизонтов, комнате, чтоб после звука успешного подключения заиграл красками целый новый мир, в котором правила устанавливаешь ты сам. «CyberFlat»: в любом доступном измерении – уют, удобство и удовлетворение.

***

Технологии – это детская карусель, на которой чем больше тошнит, тем сильнее хочется. От вращения перехватывает дух, ярмарочный свет сливается в сплошной плазменный поток, утягивающий сознание в иное измерение, а музыка рвётся на клочки, превращаясь во въедливое, очищающее камлание. Экстаз длится долго, зато уходит мгновенно – в тот самый момент возникает острая необходимость как-то увеличить дозу, вырвать предохранители, приумножив линейную скорость или накренить аттракцион, лишь бы снова оказаться в желанном восторге на пластиковом жеребце. Выбор между скукой и весельем довольно очевиден, так что ради грязного белья, манящего не хуже дорогого сыра, многие не жалели ни совести, ни денег. Рынок следовал за спросом, озвучивая цену самым заплесневелым и самым благородным сортам. Ерунда, если подросток в пубертате желает подсмотреть за одноклассницей в домашней пижамке, не так фатальна покупка краснокнижных чучел с экспресс-доставкой, да даже воровство компрометирующей информации, способной ломать судьбы самых привилегированных из нас, не всегда ведёт к колоссальным сдвигам. Проблема крылась в том, что за опасную черту стало относительно просто зайти. И если одним хватало забористого косяка, то самые амбициозные мечтали закатать в папироску как минимум весь наблюдаемый космос.

Застывшие ориентиры, не добравшиеся до вершины Эвереста, остались в прошлом. На смену им пришла эпоха развивающихся флагов. Даже самых никчемных работников на потогонных фабриках подстёгивали стимуляторы, заставляя целеустремленность бурлить, выплёскиваясь из котелка. Цивилизация облизывала, и чем выше гражданин сидел, тем глубже засовывался язык. Аналитические программы задавали правильный вектор, исходя из привычек, потенциала и скорости реакции на те или иные триггеры. Тотальное ощущение того, что ты на своём месте, накрывало технологической благодатью, хотя у тепличных условий таки имелся ряд вытекающих недостатков. Дизайнеры, например, генерировали новые модели одежды в виртуальных ателье, даже не касаясь настоящих тканей, водители теряли хватку, отдавая управление автопилоту, а для поиска второй половинки зачастую требовалось всего лишь заполнить анкету. Прогресс законсервировал кругозор, отсортировал тела и разумы, отправляя их на всевозможные прилавки; человек же стал обычным мясом, которому позволили выбирать маринад. Пока еде комфортно в упаковке, мир снаружи идеален.

Потенциал общества оценивался пирамидой Маслоу, и верхней ступени (на которой расположилась утопическая анархия, не несущая в себе хаоса) боялись даже военные диктатуры. Именно подсознательное стремление граждан к равноправию заставляло руководителей надламывать стержни своих подданных, искусственно понижая планку общественного запроса, ампутируя всё, к чему давно не поступал кровоток. Жгутов была уйма – от пропаганды до изменения законодательства – и в своё оправдание правящий класс снова и снова прикрывался тем, что их политика даёт прекрасные результаты: на крестах не так часто распинают мучеников, на кострах практически не сжигают ведьм; вот только ни элегантность стратегических ходов, ни обилие кнутов и пряников не остановили стихию, обрушающую иерархические башни. Реакционеры бы даже Ганди не пожалели, так что старику повезло не увидеть волны, что дошла, наконец, до берега, заливая самые слепые глаза и глухие уши. В июле сто сорок пятого знамёна новой всемирной революции захлопали даже на непальских вершинах, а отзвуки их достигали и беспечных облаков, и невесомого космического вакуума.

Массовые кибератаки прокатились падающими костяшками домино и вывалили на свет божий данные с восьмидесяти процентов серверов и персональных устройств (к слову, педофилия среди священников и устранение политических конкурентов неполитическими методами никого не удивили вообще). Каждая мордашка оказалась на виду, как на школьном стенде; а самое ужасное, что всплыла правда про новейшие разработки ВПК, отмеченные грифом высочайшей секретности. Только вместо того, чтобы попытаться уладить «недоразумения», начались взаимные претензии и угрозы. Поэтому революционеры сделали новый шаг, которым стала ядерная провокация.

Конечно, мало кто верил, что единичный взрыв вызовет необратимую цепную реакцию – уж слишком подозрительно он выглядел, хотя уже неделю спустя люди поняли, насколько сильно заблуждались. Зазвучавшим уличным динамикам потребовалось несколько попыток, чтобы огорошенное человечество вникло в суть оповещения. Спокойный, не терпящий возражения тон предлагал проследовать по маркерам до ближайшего убежища «в связи с чрезвычайной ситуацией» без каких-либо уточнений и альтернативных источников информации. А уж если нависающая над тобой система протягивает спасительную соломинку, то значит – дела хуже некуда.

Под открытым небом загудело море гипсовых масок, скопированных по какому-то глуповатому шаблону: за исступлёнными взглядами маячило естественное детское желание взять отцовскую руку перед переходом ревущей автострады. Столпотворения развернулись у каждого подъезда, у самых гаденьких хижин самых диких племён, и в этот момент с растянутой сферы неба упали первые гиперзвуковые. Их тени пролетели стремительно, моргни – и пропустишь, как двадцать пятый кадр, а спустя вздох последовал пронзительный нарастающий свист и грохот от столкновения с землёй. Районы стянуло болевым спазмом, и, с трудом отхаркивая пыль, они буквально заходили ходуном; в тот момент сознание ещё пыталось усмотреть в этом шутку, ошибочное перенаправление симуляции в какой-то банальный неправдоподобный фильм, ведь войны велись дипломатами, наёмниками и СМИ, а оружие массового поражения – самая крайняя мера, не имевшая оправданий. Разинув рты, ввергнутые в шок люди уставились ввысь, с непониманием пялясь на почти статичные точки, которые постепенно обретали фаллические очертания: с высоты стратосферы приближался основной костяк боевых крылатых легионов, вырвавшихся из своих подземных и орбитальных саркофагов. С лёгкостью дырявящих бумагу игл, они прошивали высотки, выкручивались штопорами, воспламеняясь перед самым приземлением, а иногда просто врезались в землю, вызывая ужасающие сейсмические толчки, кроша фундамент в труху, образовывая разломы и воронки. Под нарастающий инфернальный свист толпа всё-таки ринулась прочь, прорубая путь к спасению всем, что подарила им природа, визжа, рыдая и сбивая друг друга с ног, не желая становиться пеплом в громадной печи развернувшегося всенародного Холокоста. Так рушился карточный домик, не имевший шанса выстоять на козырных тузах. Так менялся привычный формат бытия.

Динозавры в палеогеновом аду животики надрывали: очаги нестабильных изотопов разъедают органику, грунт пропитан синтетическим ядом, а водоёмы более не могут утолить жажды и кишат паразитами. Бутилированные напитки стали вдруг настоящим сокровищем, за которое не зазорно свернуть шею. Неизбежность взрастила безумцев, вроде пустынников, что поклонялись дождю, хотя культам и группировкам не было счёта. От психов отлично спасали пули, но наибольшая проблема крылась в отсутствии коммуникаций: когда спутники связи снесло орбитальными бомбами, лавина белого шума захлестнула эфир, усилив безысходность – последнюю стадию спида надломленной одиночеством души. Новости стали приходить реже, всё равно что отправлять письмо с курьером в начале Средневековья; в довершение всех бед военные использовали ударно-волновые излучатели, расстраивающие и жгущие микросхемы, и вызывающие недомогание даже у «чистых» людей. Целый мир, оставшийся для нескольких миллионов, почти не имел безопасных мест и рабочей аппаратуры, поэтому, когда конфликт утих, неразбериха воцарилась более чем полная. Без стимуляторов, дополненного окружения и интерактивных подсказок не всегда было ясно, кто перед тобой и какие у него намерения, так что доверие выросло в цене, а от обязательств стало гораздо труднее уйти; вернулась болезненная, немного жуткая свобода выбора, способная завести в запутанные лабиринты взаимоотношений. Оживающие социальные связи зазвучали, как старый расстроенный рояль – оставалось подтянуть струны, прислушиваясь к диссонирующему звучанию, но именно благодаря первым композициям, сплетённым из старых аккордов животных инстинктов и человеческой интуиции, не случилось самоубийственного шага в пропасть. Естественный отбор активировал репродуктивное безумие, без которого невозможно миновать критической фазы. Размножение ради жизни и жизнь ради размножения – основные правила целеустремлённого вида.

Интимная близость заиграла новыми красками, даря то ли первобытные, то ли высокие чувства, и лишь единицы задумывались о том, в какой мир придут их чада, что разгребать бардак выпадет на неокрепшие плечи потомков. Родители редко подготавливают почву, чаще всего они просто теряют контроль в высшей точке оргазма, умиляясь спустя девять месяцев доверчиво-розовой и пока ещё счастливой мордашке. Не строить долгосрочных планов – бич многих не совсем разумных существ, чьи дети беззаветно принимают удар реальности, стараясь не сломаться на первых порах; другое дело, когда на ребёнка изначально возлагают надежду, развивая его с оглядкой на быстро меняющуюся действительность, вкладываясь и временем, и ресурсами. Именно такими предусмотрительными родителями были Харуна и Кэнсин – два упёртых скитальца Страны восходящего солнца. Их главным капиталом стали знания, ставшие универсальной валютой и величайшей суперспособностью, позволявшей регулировать движение рек и перемещать центры масс, а их первенцу предстояло склеить разбитую фарфоровую вазу, при том взяться за это дело добровольно, несмотря на всю сомнительность кампании. Оставалось скорректировать генетический код, довести до идеала обмен веществ и выстроить безупречную нервную систему. Харуна предложила выбрать имя, опуская рисовый пончик в миску с пудрой, и он подумал тогда: «Слишком приторный завтрак для такой жары», а после, весомо помолчав, предложил: «Юки. Давай назовём её Юки. По-моему, символично». Это означало снег – чистый, белый, отражающий и приумножающий беспечные небесные лучи. Пончик замер над миской терпящим крушение НЛО, и Харуна с вопросом посмотрела на округлившийся за девять месяцев живот, тут же наградив мужа взором полного одобрения: «Дочка не против. Мы согласны».

В её первом воспоминании сухой док Яншани и поставленный на кильблоки «Токио» – большой экскурсионный траулер, практически город на воде. Компактные техноботы катаются по корпусу, очищают днище от наслоений соли, затем наносят синтетическую смолу из распылителей. Капитан Маэда держит её на коленях, объясняет про коррозию, про обрастание микроорганизмами, изредка перекидываясь очень серьёзными замечаниями с кем-то из команды. В далёкой дымке плывут призрачные холмы, орущие чайки ныряют в толщу небосвода, а огромный пустующий порт, заставленный грузовыми контейнерами, кажется, целиком в их распоряжении. Потом гавань Шанхая: квадрокоптер доставляет на борт новую приблуду, стоившую мешочка алмазной крошки, невидимое силовое поле траулера рябит, впуская материальный объект, а папа невозмутимо стоит рядом, тыкая в проекцию портативного компа, развёрнутую на уровне груди. Технологической начинке их корабля уже тогда завидовали многие военные крейсера, а такому отношению – большинство из встреченных людей. Когда долго сидишь в собственном доме, начинаешь чувствовать его душу, которой стараешься угодить. Кормовые краны, тянувшие траловые сети, словно бы издавали живые стоны, и скрип каждого металлического сустава настойчиво и тяжело отдавался в сердце команды.

Их трудолюбие не уступало тем техноботам из Яншаня: заражённая среда бросала вызов, который приходилось принимать. Даже самураи, являвшие собой пример доблестных воинов, не отлынивали от работы, находя достойным и замену воздухофильтров, и разделку морских гадов. Суровый мечник Куро, без единого выстрела пересёкший пять континентов, шутил в присущем себе стиле буси, что распотрошить тунца не сложнее, чем идиота, бросившего ему оскорбление; и действительно, никто больше не умел орудовать кухонным ножом так, будто от этого зависело благополучие всей эпохи Эдо.

Юки упивалась жизнью в плаванье, и даже время, в которое девочке посчастливилось появиться на свет, вполне её устраивало. А до чего она любила штормы: ломкие ветви электрического тока, зашторенные ливнем, инерцию ходящей ходуном палубы, громовые раскаты, простреливающие барабанные перепонки… Даже полуголые берега в войлоке синтетической пыли и заплатках молодого леса приносили неподдельный кайф. Тотальная разруха ощущалась в каждом ненапоенном овраге, в нагих возвышенностях, стыдливо выставляющих себя напоказ, только услышать «конец света» от токийцев было практически невозможно, ведь принимая боль мира, легче ему не станет. Они просто радовались, что имеют возможность излечить природу, которая, вопреки всем катаклизмам, пульсировала в любой точке земного шара и в каждом микроне тела.

Готовили на корабле сами, пускай автоматизированный камбуз легко заменял конвейер первоклассных шефов. Жизнь без труда: пресная несолёная лепёшка, а подобный рацион непременно ведёт к хандре, за которой на цыпочках следует беззаботная деградация. Счастье – это не только тепло и сытость. Это трудовые мозоли, смягчённые ароматными рыбными маслами, это чувство хорошо проделанной работы, в которой есть смысл. Успех же крылся в отлаженном безотходном производстве, которым мало кто мог похвастаться. «Токио» стал всеяден, не оставляя после себя объедков: панцири с раковинами превращались в чистый кальциевый порошок, требуху перерабатывали в комбикорм, которым на прибрежных фермах кормили скот, а излишки жирного, нежного филе с охотой брали в любом регионе. Конкурентов, поставляющих отменные рыбные полуфабрикаты, «Токио» практически не имел. За работой рождались мимолётные разговоры о бытовых мелочах, вокруг которых взаимодействовал их неприхотливый камерный социум, и всякая светлая мысль овивала живой виноградной лозой холодные столпы повседневности.

После Коллапса «Токио» лежал на свалке истории кораблём-призраком, готовый отдаться первому сборщику рухляди. Его старенькие лампы психопатически моргали, тёмный сырой трюм кишел тараканами и крысами, жестяной настил болезненно скрипел, а бездушные копии кают вгоняли в уныние. Всё равно, что заходить в тюремную камеру, понимая, что бежать больше некуда. Маэда запускал списанный траулер несколько месяцев, ползая под обшивку с карманным фонариком, а когда затарахтел генератор, на борту уже обосновалось несколько полезных соотечественников, приведённых любопытством на суровые напевы пиратских шанти. Поначалу новоиспечённая команда радовалась простому махровому халату или мелодии, извлекаемой из губной гармошки, и если у берегового костра стрекотали цикады, их принимали как добрых гостей. Оправившись, токийцы взялись за дело основательно: наладили быт, начав с татами для кают, а когда закончили с главным, потащили на борт всё новые и новые реликвии уснувшей цивилизации, наполняя новую жизнь историей и глубочайшими смыслами. Они демонтировали искажённый тепловой волной Храм оленьего сада в Киото, пустив Золотой павильон на провода, а предметы старины – по каютам и континентальным музеям. Рыбак Ло, наделённый коммерческой жилкой, выторговал у столичных сталкеров аппаратуру с государственной медиавышки, а защитница природы Наоми сохранила ростки бамбука из района Арасияма, пересадив их на корейском юге. Будь у неё возможность, она спасла бы весь лес, давно увядший на токсичном болоте, в которое ныне превратилась бывшая столица. Барахло приходило, как рыба, сортировалось, как рыба, но продавалось как сувениры на память. За антикварную фигурку Аматерасу давали мешочек риса, а за милую кошечку, которая на деле была богиней Бастет, и того больше. «Токио» обрастал кусочками Африки, Америки, Австралии и Евразии, деревянными идолами, матрёшками и прочими этническими интересностями. Можно стать кем угодно, попробовать любую культуру, и для этого не нужно становиться колонизатором. В двадцать втором веке мир напоминал открытую книгу с красивыми иллюстрациями и занимательными статейками, даруя сердцу порывы, а глазам – эстетику; после Коллапса много цветных страниц вырвало, так что приходилось ходить на экскурсии по руинам или на сетевые ресурсы, чего вполне хватало. А чтобы экскурсии проходили чуточку чаще, каждый на траулере создавал собственный неповторимый уголок. У некоторых над кроватями висели ловцы снов, кто-то настраивал карму портретами великих мыслителей вроде Бакунина или Кун-цзы, неся идеалы анархии и верности предкам соответственно, хотя на первом месте стоял твёрдый научный прогресс. Токийцы ощущали себя механизмами в часах, частью общности, при том сохраняли индивидуальность и понимали свободу в самом высоком смысле. Человек – бездонный кладезь предрасположенностей, поэтому чем больше ему открыто дорог, тем выше вероятность, что финишная черта не принесёт разочарований.

С благословения капитана на борту разрешили заводить питомцев. На швартовке им часто встречались тощие волки или олени, но устроить зоопарк не позволяло место: всё-таки «Токио» – не Ковчег. Несколько котов то и дело шныряло между камбузом и рыбацким краном, один пёс служил в дозоре наравне с матросами, а сам Маэда завербовал на Мадагаскаре попугая, который быстро оценил все прелести корабельной службы, в особенности медовые палочки с просом и сорго, которыми его баловал кок. Пингвин, конечно, мог улететь на час-другой по ведомым только ему делам, но всегда возвращался, чтоб рвать глотку пронзительными пиратскими кричалками.

Когда рыба, захваченная траловой сетью, оказывалась на борту, ароматы океана полностью забивали голову. Промысловики, одетые в биозащиту, слетались к резервуарам, суетясь, как пчелы, сортируя морепродукты перед отправкой в лабу. Паразиты эволюционировали, нередко кооперируясь с другими опасными видами, и токийским биохимикам приходилось синтезировать подходящие антибиотики, спасавшие от потенциальной диареи, воспаления мозга или чего похуже. Рынок высоко оценивал нелетальные морепродукты, на которые вместе с ростом населения повышался и спрос.

Торговали, в основном, с азиатскими регионами, реже – с Россией и Южной Америкой, но этнические соседи принимали японцев радушнее всего. Корейцы с китайцами больше не вспоминали оккупацию, даже предоставляли неплохие скидки, а порт Шанхая и вовсе встречал их песнями: местный балагур Мин, фургон которого служил мобильной музыкальной станцией в светодиодном безумии, ни разу не пропускал их прибытия и ждал, когда наконец гости, усевшись с ним у причала, разопьют его фирменную настойку с ядом гадюки (один маленький шот этого прошибающего пойла без труда уносил в языческий Ирий даже христианских святых). Сам Мин пил много – синтетическая печень избавлялась от лишней отравы, а когда, наконец, хмелел, делился информацией из всех сфер, в которые сунул нос. Он ничего не требовал взамен, разве что хорошие истории, которые перепродавал в виде приукрашенных и качественно исполненных аудионовелл. Но недавно Мин, захмелевший до кончика козлиной бородки, ступил на «Токио», едва в причал уперся трап, тыкая в татуировку дракона на полностью расписанной руке, по буквам пытаясь поведать нечто важное, будто запамятовал, что все портативные компьютеры способны синхронно переводить путунхуа – главный китайский диалект: «Господин Укун хочет заключить контракт. Он говорит: «Найди для меня проверенных людей, готовых на авантюру». Так что Мин нашёл». Через семь минут капитан Маэда, с ветерком проехавший на качающемся разноцветном фургоне, прокуренном похлеще индийских кальянных, оказался на аудиенции у одного из крупнейших игроков нового мира. Господин Укун в национальном халате шэньи, по-монашески складывая руки, встретил капитана в своих роскошных апартаментах, выглядывающих на полностью разрушенный даунтаун, в котором, не покладая ковшей, шустрили дистанционно управляемые экскаваторы. Маэда обратил внимание, что Укун не использовал золотых цветов в своём наряде – то было отличительным признаком императорских семей – но выбрал коричневые цвета скромных чиновников, что весьма диссонировало с антуражем его приёмной. Вылизанная до блеска зала сочилась роскошью, переливались подвески фрактальных люстр, играла живая музыка: виолончелистка с полуприкрытыми глазами словно из Неба извлекала первозданный покой. Её модернизированная рука, внешне неотличимая от обычной, в любой момент была готова пустить в Маэду пару подпитанных электричеством игл. Укун коснулся глобуса в тяжёлой кедровой оправе, длинным аристократичным пальцем ткнув в мегаполис, на сторону которого переметнулись разведчики подконтрольной правительству корпорации. Это был быстрый разговор двух занятых людей, причём Маэда ещё до его начала понял, отчего самый влиятельный политик предлагает японским наёмникам решить его проблемы: ему банально не простят очередного провала.

Шань Укун уважал самураев, ведь самурай способен справиться с любой задачей: их готовили квалифицированные учителя, коих на «Токио» сейчас квартировалось больше, чем кильки в банке шпрот. Например, Кэзуки – бывший инженер «БэнКо» – успешно выучил новое поколение специалистов, или разведчик «Ульфхеднара» Сэтоши Син, способный одерживать верх при самом неблагоприятном раскладе. Самурай – не просто слово. Это современный, подготовленный по высочайшим стандартам боец с пачкой высокотехнологичных примочек. Стоимость его подготовки не позволяет ему быть одноразовым.

– Мне нужно знать, что происходит в Америке. В какой стадии противостояние востока и запада, кто побеждает, каковы их настоящие мотивы и идеология. Выясните, не использует ли Лос-Анджелес какие-то хитрости, чтобы перетягивать людей на свою сторону, и не замышляют ли бостонские пираты тотальную войну после возможной победы на своём материке. Если найдёте компромат на любую из сторон, обговоренная сумма увеличится вдвое. Также будет неплохо проверить, сидят ли в Чайнатауне преступники, которые ожидают обещанного возмездия, или никого там на самом деле нет. Авансом даю десять упаковок «обфуската». – Укун имел в виду стимуляторы, ускоряющие нейрогенез. – Капитана Маэду устроит моё предложение?

– Устроит, Укун-сама, – отвечал Маэда сдержанно вежливо. – Это хорошая цена.

– Каковой и должна быть плата за результат.

Здесь следует объяснить, как обстояли дела на американском континенте. Вскоре после Коллапса пиратский капитан Джозеф Райзен вызвал на бой все армии мира. Что интересно, вызов был принят, и очень скоро большинство стран потеряло на полях Массачусетса значительную часть солдат. В итоге США разделились на два лагеря: на востоке главенствовали пираты Райзена, перемоловшие целую кучу связанных присягой бедолаг, на западе собрались остатки армий, по тем или иным причинам до Бостона не дошедшие. Будучи в состоянии войны, обе стороны скрылись за железным занавесом, не отказываясь, тем не менее, от поиска союзников. Дипломаты и тех, и других предлагали вписаться в их войну в том числе Китаю, но Укун имел претензии к обеим сторонам, так что полностью переключился на внутренние дела. К шестидесятым стало понятно, что пираты «Авангарда» и противостоящая им «Вертикаль» находятся в патовой ситуации и, по всей видимости, перевели конфликт в «холодную» фазу. В этот самый момент в Чайнатаун пустующего Сан-Франциско прибывает группа китайских учёных. Вернее, бежит на корабле, полном дорогостоящего оборудования, и вскоре запускает лабораторию по производству медикаментов, в частности седативных препаратов. «Вертикаль» под предводительством Лос-Анджелеса выдала приезжим все необходимые разрешения, предоставила выгодные условия для бизнеса, присвоила статус особой промышленной зоны и пообещала протекцию. Те, в свою очередь, передали Шанхаю официальный отказ от гражданства. Это был чувствительный удар по репутации Укуна, о котором тихо шептались в народе. Элиты шептались чуточку громче. Впрочем, разговор о другом… Долгое время тот особый промышленный Чайнатаун снабжал лекарствами десятую часть мира, но в восемьдесят седьмом, то есть восемь лет назад, Сан-Франциско заняли новые сателлиты Города ангелов, называющие себя «Персоналом». После года мирного сосуществования «Вертикаль» заявила, что Чайнатаун подвергся нападению, что виноваты северные бандитские группировки и что для безопасности выживших они вместе с производством переезжают вглубь страны и работают отныне лишь на внутренний рынок. Выглядело всё так, будто Лос-Анджелес подстроил нападение, чтобы под шумок перенаправить производственные мощности на своё эгоистичное благо. Вполне себе умная и циничная многоходовка. В любом случае, нападение на граждан Китая (даже если они сожгли паспорта) нельзя оставлять безнаказанным. Для сохранения авторитета Укуну требовалось возмездие, поэтому несколько лет он добивался выдачи налётчиков. Экстрадиция, однако, являлась юридическим тупиком, и спустя годы переговоров «Вертикаль» таки позволила решить судьбу нападавших, но на своей территории. Сами рейдеры избежали тюрьмы, поскольку их вина была «доказана лишь частично», в следствие чего они оставляли за собой право на самооборону, а также, не имея возможности уйти из Калифорнии, словно бы в насмешку заняли тот самый Чайнатаун. Как бы там ни было, в девяносто втором китайцы наконец-то отправили в Калифорнию спецназ. Отряд на бронемашинах был экипирован по высшему разряду, в том числе ракетами и электромагнитным вооружением, квантовыми передатчиками, способными посылать сигналы даже в белом шуме, провиантом на месяц и стимами, вызывающими амок. Однако вместо того, чтобы провести допрос и вынести приговор двум потенциальным преступникам, группа направилась на аудиенцию в «Персонал», являвшийся, как было сказано выше, частью «Вертикали». Разговор был долгим, а по его окончании бойцы передали, что переходят на сторону Лос-Анджелеса ради помощи в предстоящей войне с мировым злом в лице пиратов. Это следовало из рапорта, доставленного стоявшим у берега транспортным судном, которое и поддерживало связь с десантом. Чуть позднее спецназ передал через делегатов более неформальные видео и аудиозаписи; с отдельными перебежчиками даже удалось пообщаться в гостевой зоне лос-анджелесского порта. Воины Китая приносили извинения, просили не считать их коллаборантами и обещали, что остаются верны Родине, но на кону стоит свобода. Мировая свобода, что бы это ни значило. Плюс ко всему, они буквально умоляли Шанхай встать на сторону американского запада… Нет уж, выбор стороны подождёт. Сначала в ситуации надлежит досконально разобраться. Мудрец должен действовать взвешенно и хладнокровно, хотя, стоит признать, нагромождение всех этих неясностей играло на нервах бессменного руководителя партии даже в окружении молодых и добровольных наложниц, сбросивших ненужные одежды. Что ж, наём самурая не станет для Укуна бесполезным вложением.

Рабочая партия Китая ударными темпами реставрировала и восстанавливала инфраструктуру. Сорокатысячный Шанхай приманивал торговцев со всех концов света и оперативно возрождал старые производства (начиная с сандалий и заканчивая стволовыми клетками для биопринтеров), а кок Гордон заскакивал в один магазинчик специй, доводивший его до гастрономического экстаза, где затаривался душистыми смесями трав и овощей, без которых невозможно завершить кулинарные шедевры.

Корпорация Поднебесной, отвечавшая за конвоирование грузов, называлась «Ханьдань» и курировалась соответствующим министерством. Потеря опытной разведгруппы стала ощутимым ударом, особенно сейчас, когда на счету буквально каждый человек. Мудрый и опытный Шань Укун руководил правящей Рабочей партией, но его век кончался, а он не хотел преждевременно уйти из-за какого-нибудь молокососа, решившего, что правящая рука уже не так сильна, как раньше. Когда армии КНР перемалывались в пасти враждебных материков, а продовольственные и оружейные склады любезно распростёрлись перед предприимчивыми мародёрами и солдатами-изменниками, Укун объединил вокруг себя силы народного сопротивления, остановив расхищение обожаемой им Отчизны, лично взявшись за оружие (ведь хороший управленец не отдаёт ресурсы в руки идиотов). После «прополки сорняков» он стёр с лезвия кровь, демонстративно повесил отловленных предателей, даже тех, кто, путая его с новым Александром, распластывался в проскинезе, и принял бразды правления, заменив вопросы выживания на вопросы сотрудничества. Под его началом Китай вновь ощутил себя единой нацией.

После показательных массовых казней, Поднебесная вернулась к нормам Конституции, ставящей человеческую жизнь превыше всего. Собственно, любой адекватный госаппарат ценил каждого своего подданного, поэтому вооружённые словом и делом добровольцы бродили по миру, уничтожая в едином гуманистическом порыве невольничьи рынки – эти гнилые кирпичики, обрушающие правительственные башни. Работорговцы уводили, как скот, даже женщин и детей, ибо жадность – зудящая мозоль, натираемая безнаказанностью, так что проблема обещала разбухнуть, если вовремя не проткнуть пузырь. Рабы были ценны, особенно красивые и здоровые: таких часто держали на поводке, как личных питомцев, а для самых немощных уготованная участь была менее приятной, вплоть до тушения, консервации и продажи под видом говядины. Люди добывались проще, чего не скажешь про технологии и материалы, которые приходилось буквально откапывать из-под руин, но покуда мир приходил в норму, варварство двигалось к искоренению.

Уже полвека ресурсы выскребали всеми доступными способами, собрав в мегаполисах уйму высококлассного оборудования; вся рабочая и военная техника, уцелевшая каким-то чудом, незамедлительно пускалась в дело или ждала своего часа, но приоритеты всё же оставались за восстановительными работами, а не за новыми разрушительными конфликтами. Обширные территории вне городов-хабов «пылесосили» отдельные энтузиасты: обносили ювелирные лавки, пощипывали загородные особняки, хранившие необычайно фактурное старье – в общем, собирали сувениры, возвращая суровому и деятельному настоящему утраченный культурный флёр.

«Токио» получал неплохую прибыль с антиквариата. Они без раздумий продавали греческие амфоры, фехтовальное оружие и украшения, хотя по-настоящему раритетные вещи оставались с ними навсегда, ибо пища, способная насыщать внутренний мир, ценнее рыбы (во всяком случае, до первого урчания желудка).

Юки быстро изучила устройство современного мира, неплохо вникнув в нюансы вроде того, почему на Земле почти не выпадают осадки: погодные дроны притормозили круговорот заражённой воды, сливая конденсирующий пар обратно в водоёмы. Шанс попасть под дождь колебался в районе нуля, но когда заработает достаточно водоочистных сооружений, облака вновь протянутся над всей планетой. Однако вливанием энциклопедических знаний её воспитание не ограничивалось. Учитель боевых искусств, Сэтоши Син, шесть дней в неделю ждал её на носовой палубе или, как сказал бы Маэда, на баке. Ритуал утренней зарядки служил трамплином, с которого легче достигались новые высоты. Молодое тело требовало выпустить пар, а дряхлые косточки ныли без разминки, хотя двигался сенсей с грацией воздушного акробата. Его неуёмная бодрость, не угасающая от рассвета до заката, посоревновалась бы с чувством влюблённости, окрыляющим в начале весны. Пробуждение давалось старику легко, а Юки, в противовес ему, до победного конца куталась в уют одеяла, как в тёплый армянский лаваш. В первые годы приходилось вытаскивать её прямо из кровати, силком волоча на палубу, где девочка зевала, не прикрывая рта, ныряя в карманы любимой толстовки и пряча слипшиеся глаза в затенении сползшего на лоб капюшона. Он говорил ей что-то типа «просыпайся, торчок», каждый раз, когда она дрожала от холода под цепкими ветрами Пацифики, что всегда вызывало отдачу: девочка бросала отрицающий взгляд, заявляя, что никакой она не торчок, или не слизень, или не кто бы то ни был, а потом вливалась в многочасовые тренировки для тела и духа. Чтоб включить ребёнка в «игру», Син запросто ходил на руках по металлическим леерам, за которыми облизывались холодные утренние волны, делал задние сальто, даже отжимался на одном кулаке, подталкивая стремление девочки к своему мастерству. Путь не жалеет слабых, так что от подачи материала зависела не только его репутация, но и её жизнь.

Лист бумаги обретал неповторимую геометрию, сложную и, в какой-то мере, опасную. Этот самолётик мог стать журавлём, а из журавля превратиться в розу. Юки была идеальна (по субъективной оценке Сэтоши-сана, естественно). Вестибулярный аппарат был настроен не хуже гироскопа на авиалайнере, посему никакое непроизвольное вращение не могло сбить доведённое до совершенства чувство пространства. Боевые приемы, почерпнутые мастером из множества школ, научили её наносить фатальные увечья любому громиле, а сконцентрированный ум щёлкал задания на смекалку. Они даже в шахматы играли – это великое изобретение далёкой Индии развивало комбинаторное мышление, остро необходимое при работе с цепочками данных. Сенсей лепил из неё профессионала, способного выбраться даже из переулков Могадишо.

Когда ей исполнилось семь, занятия стали кардинально сложнее. К этому возрасту она уже вставала без тычков мастера, ещё до восхода являясь перед его сверкающим седобровым ликом. В одно непримечательное утречко, привычно зевая так широко, что слёзы наворачивались, сенсей, ничего не поясняя, протянул ей повязку.

– У меня нет насморка, – заметила девочка, надеясь вывести сенсея из себя, и размашистым движением вырвала легко зажатую в кулаке ткань. Тогда-то, как по волшебству, в освободившихся руках Сина возник пластиковый шест, при виде которого ученица удивлённо вскинула бровь:

– Вы решили убить бедную Юки, Сэтоши-сама? – она язвила, предвкушая неизбежную встречу с болью.

– Я хочу научить тебя слышать ветер, – размеренная речь мудреца, подкупающая и ласковая.

– Я уже слышу ветер, – она настороженно покосилась, добавив с нарочитым упрёком. – Вам просто нравится бить детей.

Метко подколола – это в ней от матери, авантюристки и раздолбайки, никак не от тихони-отца, но, вопреки крутому нраву, тренировка вступила в активную фазу. Юки покорно повязала повязку, не смея жульничать, и покорно встала, ожидая первых тумаков. Ослеплённая, девочка ощутила, что звуки – нечто большее, чем динамические колебания, это что-то прекрасное, с очертаниями, фигурностью и подтекстом. Звуки стали буквально всем, главной зацепкой, которая указывает на наличие реальности, отчего ей стало боязно до дрожи в коленках в ту секунду, когда сознание ступило на неизведанную полосу препятствий. Она стиснула зубы, обозлилась за мимолётную слабость, убеждая себя, что арена не изменилась: это всё ещё безлюдная палуба в её родном мире – не хватает лишь одной составляющей, – после чего ненужная оторопь погасла в зародыше.

Сенсей расхаживал дрессировщиком на цирковой арене. Разрезая воздух «поучительным» шестом, он выверял траекторию будущего удара, прикидывая силу и скорость во всём уравнении.

– Чувствуешь движение? – С такой интонацией обычно спрашивают, с чем подавать блинчики на завтрак, с кленовым сиропом или малиновым вареньем.

– Да, сенсей. – Юки делала паузу, вслушиваясь, откуда тянется опасность, в очередной раз укалывая старика едкой детской иронией. – Раз уж я научилась слышать ветер, забирайте назад свою тряпочку.

Укрощая словесную прыть, дарованную молодостью, Син хлёстко саданул её по напряженной голени, взяв своё коронной внезапностью. Синтетическая ткань смягчила удар, но Юки всё равно запрыгала на одной ноге, тараторя «ай-яй-яй» и потирая место «укуса».

– Вы переродитесь в камень, сенсей! – Ругань и возврат в исходное положение. С дисциплиной был кавардак, а всё-таки она присутствовала.

– И из камня высекают Аполлонов, – спокойно парировал старик её неловкий выпад безупречно-спонтанным афоризмом.

Очередной безумный подход. А вдруг он «стебётся» над ней, ставит юного ронина в неудобные ситуации, удовлетворяя внутренних трикстеров? Когда старые методы обучения надоедают, как миссионерская позиция надоедает любовникам, начинаются «запретные практики». Раньше никому глаза не завязывали, зато на ней он решил оттянуться. Смысл подобного развлечения до ужаса банален: Син бьёт, она уворачивается. Пытается увернуться. От такого минимум практической пользы, хотя позже Наоми-сан объяснила, как мозг обрабатывает разные типы информации. Так слух, отточенный до совершенства, откликается на источник звука быстрее, чем зрачок на цвет, что будет весьма кстати в кромешной тьме. Шум легче цвета, сравнить хотя бы музыкальный файл без видеоряда с видеорядом без звука. Разницу поймёт даже дискета.

Старик обходил её хладнокровным волком-одиночкой, что готовится атаковать в предрассветном тумане; она улавливала децибелы его лёгкого, пёсьего шага, различала поступь сквозь фоновые помехи стелящихся волн, рисовала раскачку тонкого эластичного прута, опередив дугу, заранее расчерченную премоторной корой, еле-еле успев увернуться, когда удар, устремлённый ей в плечо, едва не достиг цели.

– Очень недурно, – ставил оценку мастер. – Реакция, как у меня после хорошей попойки.

Опять подколы – и ответ-то с ходу не придумаешь. Насыщенная на события жизнь делала Сина опасным не только в бою, но и в риторике. А скольких самоубийц он отговорил прыгать с крыши своими несуразными предложениями сходить в кино или сыграть в теннис. И ведь срабатывало, подкупало что-то в его добродушной внешности. Этот чудак со взметёнными а-ля Сальвадор Дали усиками вкупе с узкой бородкой в ширину двух пальцев начинал психологом в службе спасения, легко перейдя в «Ульфхеднар». В «волках» сенсей получил набор имплантатов, благодаря которым побывал во многих засекреченных архивах лично и дистанционно. Он знал слишком много, чтоб не контролировать словесный поток, а улучшения организма и природное обаяние позволяли ему менять психотип при первой необходимости, изображая, например, бесчувственного манекена за партией в покер или «мафию». Те же, кто знал Сина с юности, и вовсе уверяли, что на его враньё не реагирует ни один полиграф.

Он замер. Юки, ощутив это, сама затаила дыхание. «Возможно, – пролистывала она варианты, – учитель просто поправляет хвостик волос. Хуже, если приценивается для смачного щелчка». К своему удивлению, она вновь уловила филигранный шаг оголодавшего зверя, обступающего раненую напуганную жертву.

– Уж не думаешь ли ты… – начал он, и девочка машинально отвлеклась на голос, не в силах осознать движения шеста. Хлёсткий удар по шее отпечатался нежно-розовой, разгорающейся линией.

– Как же жжётся! – выкрикнула она, накрывая ладонью больное место. Порыв снять повязку практически взял верх, но девочка умела контролировать желания. Растирая шею, она поворачивалась на возобновившиеся звуки шагов, готовая просто отскочить назад, и когда старик ожидаемо атаковал, она ловко нырнула под палку, просвистевшую над чёлкой, а плотная волна воздуха пробежала по густым волосам, точно кончик медиатора по гитарным струнам, после чего Юки тут же отпрянула.

– Я почувствовала запах пластмассы! – Это было недалеко от правды. Она отшагнула ещё. – Как же вариативность? Вы же не собираетесь лупить меня своей стариковской палочкой несколько часов подряд? Можно перекочевать в ринг и там опробовать ваши чокнутые методики. – Затем она промяукала: – Сенсей?

«Рингами» называли технологичные платформы, воссоздающие декорации, ландшафты и физику – самый дорогой вариант симуляции, для которых, порой, перекраивались огромные помещения. Учитель размахивал прутом перед собой, словно отгонял мошкару от стейка, обдумывая доходчивый способ донести всё необходимое.

– Достойное рвение, только смотри, в чём дело: твой разум ещё не окреп для виртуальной реальности, пускай адаптация к форс-мажорам прогрессирует с быстротой черепахи, которая после вылупления из яйца сломя голову несётся к океану. Первые пять минут с закрытыми глазами, а в тебе нет ни страха, ни настоящего гнева. Я восхищаюсь этим, юный ронин, вижу, что энергия ци тебе благоволит. Твой слух остёр, движения точны, пускай ты до невозможного спонтанна и баловлива. Время ринга ещё настанет, так что не спеши, научись управляться в минималистичном окружении и привыкни к физической боли. Можешь жаловаться, но одними желаниями горы не свернуть.

Твёрдо сказано, без тени сомнения. Да, она умела и знала больше, чем учит обычный человек за всю жизнь, но раз мастер убеждён, что для виртуальности необходимо подрасти, то нет смысла стоять на своём. А потом Син стеганул её по предплечью, укоризненно добавив:

– Не расслабляйся, Ю, мы сейчас не на камбузе.

На оттачивание слуха ушла мизерная часть всего тренировочного времени. Учитель всеми доступными способами наступал на хвост её ленивым рефлексам, которые предстояло растормошить. В спаррингах она стремилась идеально исполнить боевой танец, радуясь поистине демонической силе, спавшей в глубине; Син не давал девочке поблажек, отчего она становилась гибче, бесстрашнее, вместе с тем с незаурядной охотой перенимала от сенсея шипастые колкости, черпала развесёлые речевые обороты, а порой совсем не детские хохмы.

К девяти годам ученица смирилась с существительным «субординация», так что Син предложил «прикончить кого-нибудь злобного и виртуального», чем вызвал у своей подопечной щенячий восторг, получив уверенное, слегка восторженное «ага».

Проблема виртуальности в том, что она искажает истинную картину. Похожая история с наркотиками: можешь быть бесконечно счастлив, созерцать движение аккорда, текучесть времени, понимать, как устроена каждая мельчайшая деталь громадной божественной конструкции, но это никак не поможет решить насущных проблем. Это просто попытка отгородиться, казаться бо́льшим, оставаясь маленьким. К девяти годам Юки доказала сенсею, что будет сдержана, не променяет настоящее ни на какие иллюзии. Сину необходимо, чтоб она поняла смысл Пути ещё до его начала, поэтому ринг, прежде всего – контрольный тест, и только во вторую очередь – обучающая платформа.

Тренажерная комната находилась на уровне матросских кают. Выше матросов располагалась капитанская рубка в короне обзорной площадки, где капитан Маэда иногда курил «WEST» – Wonderful Electronic Smoking Tube – цилиндрический гаджет со сменными ароматическими картриджами. Порой он считал деревья, если хотел побыстрее заснуть, или от скуки горланил шанти в дуэте с Пингвином. В тот раз он курил молча, хмуро дожидаясь Сина.

– Гони ключ, Оригами. – Серьёзно, без подкола. – Пора сделать из девочки воина.

Маэда поморщился, с отвращением выдохнул сизый виноградный дым, что тут же отдал горечью минувшей молодости, сурово и грузно обернулся к Сину, с неохотой протягивая ему увесистый ключ. «Оригами», – проговорило капитанское подсознание, походившее на эхо жизни другого Маэды, успешного «члена семьи» и человека, лишившего отца чести быть обезглавленным. Оригами – это имя его блейдера и его собственная кличка, привязавшаяся после стольких безжалостных расправ. Он и его оружие изменчивы, подобны бумажным фигуркам – символам в руках неотвратимости – так какой же фигуркой стал Маэда, безжалостно задушивший отца? Эти большие уродливые пакли в пигментных пятнах были созданы для преступления, россыпь коричневых веснушек многое могла поведать даже сейчас, например, что у семьи не было средств на клинику и перед вами выходец из самых низов. Почему-то бедности боялись не меньше проказы или туберкулёза, видели в нехватке денег какой-то штамп, и только в якудза его уважали за дела, за готовность, которой не было у многих важных шишек. Нет больше того Оригами, что обретал всё более смертоносные грани; не будет больше изменений: уж больно здорово быть капитаном, имея под боком верный экипаж и попугая. «Оригами» уйдёт к Юки, так пусть высшие силы не дадут ей повода использовать блейдер. Пусть он больше никому не пригодится.

Одним маршем ниже девочка зырила в замочную скважину. Тренажёрка оставалась единственной комнатой на корабле, не оснащённой сенсорной панелью: напоминание, что не всё на свете состоит из матрицы, протоколов и кодов; к тому же мало кто умел взламывать механические замки, поэтому они в нынешних реалиях казались наиболее практичными.

Барабанные перепонки определили неслышную поступь Сина. Юки отошла, нетерпеливо раскачиваясь на ступнях взад-вперед, уцепившись большими пальцами за карманы. Син вручил ей дубликат ключа, с помощью которого она в любой момент могла утолить жажду спонтанного эскапизма. Девочка сумбурно приняла презент, сдерживая детское ликование; учитель недолго повозился с замком, отделявшим их от маленькой раздевалки, всего с одной лавкой и кучей камер хранения. Далее – светлое немеблированное помещение с парой платформ четыре на четыре метра. Ринги изготавливались из сверхпрочных материалов и были напичканы датчиками и генераторами полей. Взаимодействовала платформа с любым физическим объектом, не превышающим определённых габаритов, но лучше всего реагировала на «умную» одежду, которая давала обратную связь на несколько миллисекунд быстрее, что явственней ощущалось под стимуляторами. Форсированная выработка норадреналина, например, изменяет восприятие времени, что подтвердит любой, кто прыгал с парашютом или вылетал по гололёду на полосу встречного движения.

Принцип работы казался до смешного банальным: надеваешь специальную обувь, авторизуешься в системе, и сколь бы быстрым ни был бег, край платформы не пересечь – перипетии гравитационных и магнитных полей удерживали «игрока» в чётко разграниченной зоне. Помимо этого, конструкция включала арома-синтезаторы. Пространственный контроль и имитация чувств – основа мультифункционала ринга, к тому же он мог приглядывать за карапузом или проецировать медиа. Борт платформы украшал фирменный логотип «БэнКо» – два идеально скрещенных знака бесконечности, ровно вписанные в окружность, также в комплекте шёл ИИ-администратор, способный принять любой мыслимый типаж. Сэтоши-сан предпочитал грудастых студенток в бикини, а Юки удовлетворялась разными историческими персонами с присущими им заскоками. Платформа, как любой гаджет, вызывала медиков в случае травм, потерь сознания или других неприятностей – эдаких звоночков из суровой действительности, а имитация физики дарила полный перечень чувств, вплоть до экстремальных условий открытого космоса. Такой подход делал сессию действительно полной, разве что конечности не вырывало из суставов, ведь залог успеха любой симуляции – в балансе реализма и безопасности.

Доступ в тренажёрку имели бравые ребята из корабельного дозора и самураи, так что большинство ячеек пустовало. Юки двинулась к своей, интерфейсный экран среагировал на знакомые черты, загорелось скупое вводное поле, требующее кодового слова. «Zeppelin» – просто название группы, ставшее паролем разблокировки, её большая тайна и первая любовь. Именно после исполненной ими «The Wall» она и полюбила британский рок.

Ячейка распахнулась, открыв доступ к содержимому. Белые кроссовки, равно как перчатки, были мягкими на вид и такими же мягкими на ощупь, с автоподгонкой размера, автосушкой и прочими бонусами, но гвоздём аттракциона оставались визуализаторы – умные линзы, проникающие в сетчатку и выдающие не просто изображение, а буквально изменяющие восприятие, по-настоящему переплетаясь с хрусталиком. Информация, сгенерированная сверхкомпьютером, становилась для глазного яблока неотличимой от реальности, картинка складывалась из множества планов и ракурсов, оживляя всякий сценарий, затягивая сознание в образный смерч. Многих пользователей фантазии буквально поражали до смерти, заставляя плавать в них сутками напролёт, бродить по вымышленным местам в образе Бога или Дьявола, по чумному Средневековью или толкиновскому фэнтези. Истощение наступало резко, после долгих дней восторга сжимая волю к действию до состояния горошины. Безупречно выстроенное искусственное измерение не имело видимых недостатков, а когда не видишь отрицательного, то и подвоха никакого, кажется, нет. Игромания стала болезнью духа, ведь исполняла желания, как бескорыстный джинн, дарила вседозволенность, сравнимую с мифами про сады Саладина, в которых юноши, накурившиеся гашиша и окруженные гаремом полуголых гурий, мнили себя душами, достигшими Джанната; затем их гнали прочь, на утро, похмельных, потерявшихся, отправляя на убийство с ясным пониманием, что блаженство не вернётся, если не прольётся кровь. Спустя века ситуация осталась почти неизменной: просто в качестве абонентской платы корпорациям потребовалась не чужая жизнь, а твоя – желательно долгая и по возможности счастливая.

– Ну давай же, – мягко поторапливал Син замершую девочку. – Ты будто забыла, куда кроссовки напяливать.

И пусть Юки впервые оказалась в тренажёрке, думала она не о ринге и не о красотах Max Definition симуляции. Она увидела вещи её самых родных людей, самых близких, но вместе с тем самых далёких. Мать, отец, дедушка – все они занимались в этой же одежде в этой самой комнате давным-давно, и Син сообразил не сразу, что грусть захлестнула его взбалмошную ученицу. Он замолк, стал эфемерным, не пытаясь более подгонять человечка, которого почти с рождения бросили, если смотреть на всю ситуацию глазами ребёнка. Только бабушка Касуми осталась рядом – одна женщина, которая терпеть не может авантюры.

Син подавил желание прокашляться, увидев жалобное личико с влажной дорожкой на щеке, блестевшей внизу хрусталиком разбитого микроскопа. Костяшки детского кулачка стёрли её, а тонкие губы обидчиво поджались.

– Простите, сенсей, сейчас я буду готова.

Учитель понимающе кивнул, подождал, пока девочка подключит устройства, а затем пройдёт в центр ринга. Она скорчила недовольную гримасу, когда умные линзы присосались к её зрачкам. В первый раз это довольно противно: глаза будто щекочет изнутри, а потом привыкаешь, как привыкают люди к сигаретам или плохим шуткам.

– Твоя платформа сегодня вспомогательная. Командовать парадом буду я.

– Как скажете, сенсей, – послушно произнесла Юки.

«Воспоминания делают тебя расхлябанной», – подумал старик, прекрасно осознавая, как тяжко в пик ностальгии сдержать предательские эмоции.

А затем реальность исчезла. Линзы перенесли их в бескрайность первородного темного пространства, в не пропускающую свет материю, единственным светлым пятном которой для Юки стал учитель, точно сгенерированный сверхкомпьютером, левитирующий со скрещенными по-турецки ногами, беззвучно отстукивающий пальцами по видимому только ему пульту.

– Есть пожелания? – Его всеобъемлющий голос живым эхом заполнил высокий свод виртуальной арены.

– Хочу единорогов и васильковое поле, – съехидничала Юки, не по-детски борясь с минутной огорчённостью.

«Хороший знак, – решил старик, – чертёнок возвращается в норму».

Введя начальный минимум данных, он шибанул по клавише «Enter». Вокруг запрыгали беспокойные пиксели.

– Если почувствуешь головокружение, не переживай – это нормально в первые разы. Заодно прикинешь, чего стоит пара порций сакэ.

Пейзаж стремительно вырастал из ниоткуда. Синева небесного купола, в которую примешивались молочные струйки облаков и медовый нимб восходящей звезды, просачивалась сквозь непроглядную вуаль пиксельного «мыла». На меже распахнутой бесцветной глади размахнулся толстокорый дуб, испещрённый продолговатыми глубокими желобками, и дал широкую, изорванную просветами, тень. Юки, сфокусировав взгляд, могла отличить каждый волнистый листик, каждый жёлудь в зеленой, пупырчатой чашечке, а учитель всё барабанил по незримым клавишам, добавляя новые элементы, обманчиво живые, но ощущаемые всеми пятью чувствами. Очертились первые холмы, на спуске зажурчал ещё невидимый ручей, густая рябь стебельков задрожала в основании симуляции, взорвавшись распушившимися синими цветками, волной захлестнувшими несуществующее поле под синтетической подошвой. Белый шум трансформировался точно по волшебству. Сенсей правда казался волшебником, не просто управляющим сухим перечнем шаблонов: он наколдовал себе тюрбан и ковёр-самолёт, приветливо мотнул головой в её сторону, мол, «Ну как тебе?», продолжая добавлять переменные. Её подташнивало от смены ландшафта, от смеси оттенков и невероятного контраста, после стольких монотонных лет вызывающего восторг и грозящего довести до истерики. Она глубоко вдохнула, восхищённо выдохнула, представляя, каких ресурсов стоит операционной системе вся эта красота. Син с торжествующим видом подгонял последние детальки паззла. Для ронина она слишком поздно догадалась, что единорогов сенсей тоже не забудет.

– Лошадь сзади, – спокойная подсказка сказочника и весельчака Сина, которого качал левитирующий узорчатый ковёр с широкими кисточками бахромы. Учитель печатал, косясь на заваривающееся действо. – А раньше ты хотела шетлендского пони.

Юки услышала глухой перестук галопа, мгновенно прикинула расстояние до его источника и обернулась. Прямо к ней нёсся здоровенный, ослепительно белый конь, и топот псевдокопыт поглощала псевдоземля. Полностью красные белки глаз – два отшлифованных граната, демонически искрящихся, а над ними – роговая кость, подозрительно похожая на бур, взвинченная, выкрученная в спираль, созданная лишь затем, чтоб пробить грудную клеть, вышвырнув сердечную мышцу за гряду идеально прорисованных холмов. С кисти белоснежного хвоста, вздыбленного аэродинамическим потоком, слетала радужная пыльца. В последний момент отступив, её едва не задело крупом и чуть не пришибло громадным копытом, после чего волна воздуха – имитация волны от пронёсшегося зверя – заставила девочку оступиться, только вместо падения на зад она ловко сделала обратный кувырок, приняла боевой полуприсед, вытянув ногу, и, готовясь к новому кувырку, пыталась переварить то, что сенсей зовёт тренировкой. Она набрала полные лёгкие, неожиданно учуяв что-то до мурашек приятное, узнав в глупой радужной пыльце, повисшей шлейфом, аромат свежепойманного лосося, самого бесподобного в целом свете. Син довёл градус абсурда до крайних значений, а всё-таки подарил ей бесценную детскую радость.

Со стороны реального мира её противостояние выглядело пируэтами и акробатическими этюдами на небольшой площадке с последовательным возвратом на её центр. Физические волны управляли всем её телом, незаметные, невероятно быстрые – переплетённые в канат верёвки магнетизма, компрессии – самых разных воздействий, доведённых подразделением «Бэнко-активити» до уровня «Вау»; но в виртуальной реальности к ней летел могучий жеребец, от которого девочка вновь исхитрилась увернуться, заехав бешеному зверю ногой по морде. Конь только отмахнулся, и инерция – совокупность расчётов и воздействий симулятора – кубарем отшвырнула Ю на несколько виртуальных метров. Она шмякнулась в пахнущий васильками ковёр васильков. Символический удар тока пронзил ступню, а нереальность поплыла от вращения. Ей немного не хватило до двух полных оборотов.

– В настоящем бою сломала бы позвоночник, – отметил Син.

– В настоящем бою нет трёхсоткилограммовых единорогов! – кричала Ю, упираясь локтями в пушистый луг, спешно возвращаясь в вертикальное положение. То была не истерика, но перелив эмоций. – Я вешу всего двадцать пять! В двенадцать раз меньше, сенсей! В двенадцать! Это всё равно что поставить вас против лёгкого «джаггера».

И как она прикинула его вес?

Син заговорщицки провёл по усу, вспоминая одну колумбийскую операцию:

– Однажды я без оружия колонну танков захватил, – Он гордо распрямился, затем кивнул в сторону идущего на разгон жеребца. – «Джагги» вообще не противники, а с лошадкой любая принцесска справится. Совершенство требует сопротивления, а необдуманные капризы имеют цену, – напоминал Син, будто ронин не усвоил это с первого раза.

– Так поставьте мне адреналиновый имплантат – это же облегчит обучение!

Досадливое молчание ненадолго превратило Сина в мудрого Ламу. В его груди стоял адреналиновый стержень: подобные «девайсы» порядочно изнашивали коронарные сосуды даже тем, кто пичкался электроникой, синтетическими волокнами и искусственными органами под завязку. Были имплантаты гражданские, полезные в быту, были военные, часто не жалеющие реципиента, но каждый мог вызвать необратимые патологии. Нельзя было допустить, чтоб Юки под действием технологий вскакивала среди ночи в холодном поту или мучилась мигренями; в наихудшем же случае присутствовала вероятность атаки электромагнитным импульсом. Алчный работорговец ради хорошего товара без угрызений совести попытается вызвать сбой в работе биомодулей, поэтому Син изначально выбрал для Юки безопасный, но долгий путь, будто готовя к соревнованиям, запрещающим улучшения и чипы. Искусственную силу в ней он развивать не станет ни за какие коврижки.

– Имплантаты слишком расшатывают здоровье. Настоящий воин приходит к могуществу без помощи хирургии, – торжественно произнес старик, но девочка уже не слушала.

Конь ускорялся, пригнув голову, метя буром в солнечное сплетение. Уворачиваться не сложно – на скорости зверюга была не очень маневренной; сложнее ударить в нужное место. Правда мастера – это не танк, а самый обычный сказочный конь, и идея родилась на подсознательном уровне: «Лошадь не может двигаться на трёх ногах. Не может, и всё тут».

Резко отскочив, она вынесла ногу из согнутого коленного сустава с мастерством заправского тайского боксёра, пробив голенью чуть выше копыта, туда, где нет мышц. Псевдожеребец (псевдо вдвойне, если начистоту) заржал от боли, толстая кость переломилась в самом тонком месте, и порядок смены копыт нарушился. Он споткнулся на болтающейся конечности, с неистовым ржанием вошёл мордой в землю, а затем, собственным весом переломив шейные позвонки, полетел крупом вперёд. Снова дёрнул электроразряд, но Ю уже поднималась, заведённая донельзя – готовая взорваться водородная бомба с таймером.

– Занятный удар, – оценивал её мастер, пока единорожий хвост рисовал радугу над потревоженными васильками, – хотя теоретически у тебя треснула малоберцовая кость.

– Что-то я не видела другого решения, разве что разогнаться навстречу и вломить ему лбом! Вы этого ждали, да? – Она надулась, уперла кулачки в бока и нарочито пробурчала: – Давайте-давайте, издевайтесь над беззащитной ученицей.

Повисла комичная пауза. Они чувствовали всю несерьёзность этой перепалки, но держались твёрдо. Симуляция – не то, из-за чего стоит по-настоящему обижаться, а удар тока менее унизителен, чем удар шестом. Домик из рустованного серого валуна слегка косился, голубая ленточка ручья, огибающая его, живенько бурлила. Наперебой стрекотали кузнечики, чирикали условные птицы. Безумие на время отошло.

Син снова печатал на невидимом экране. Невесомый цветочный ковёр и окрестные декорации расплетались в изначальную бесцветную мозаику. Старик готовился воссоздавать новую невероятную арену.

– Ты проявила незаурядную смекалку, Леголас. – Труп животного исчез, а учитель внимательно изучил Юки, не находя признаков шока от её первого виртуального убийства. – У меня родилась парочка новых идей: бой на Звезде Смерти с джедайскими мечами или потасовка с пьяными грузчиками в британском порту. Подумай насчёт Британии: вряд ли ты появишься там вживую, если только не собираешься нырять с аквалангом.

«Ну да, Англию же залило ядовитой пеной по второй этаж». – Она, всё ещё упираясь кулачками в бока, артистично закатила глаза, выбрав, естественно, световые мечи.

Так умножался её боевой опыт: за спокойной зарядкой на баке следовало безумие тренажёрки. Син обучал её таким несуразностям, что порой выворачивало от смеха; девочка даже виртуальных мух ловила виртуальными палочками для еды, за неимением насекомых на «Токио», и каждый раз, снимая визуализаторы, возвращалась к повседневным делам и упражнениям для ума, чуть-чуть другая, но с твёрдым намерением выпорхнуть в реальность лежащего среди руин мира.

Полёт не начинается в воздухе, и её точкой отрыва оказались «Pink Floyd», ведущие за собой весь Туманный Альбион. Раскаченная касба, желтые субмарины и тёмные стороны Луны впечатались так сильно, будто всегда существовали где-то на периферии, в интимной глубине разума затерянной Атлантидой, звучавшей для неё одной. Британцы опередили Йоко Канно, Дзё Хисаиси и ещё кучу прекрасных композиторов, так что японки с японским мышлением не получилось. Бирочка «Made in» зачастую навешивается дилетантами, мыслящими категорией наделов и вотчин; современный же человек мобилен – он меняет дислокации, ныряет в иные эпохи, проживает десятки жизней, чтоб стать чем-то интернациональным и, может даже, безупречным. Юки ныряла глубоко, окрылённая азартом исследователя, но вкусами своими делилась осторожно, первым делом подкинув своему любимому инженеру Ёдзи, который ничего не смыслил в кинематографе, артхаусный «Контроль». «Молодые поэты так часто кончают с собой», – грустно констатировал он, но похвалил её внутреннего эстета; он даже «Joy Division» пытался слушать вместе со своей бригадой, пока они ковырялись в электросхемах. Полиграф подтвердил, что Ёдзи в самом деле высоко оценил её вкус, хотя Юки видела это без полиграфа. Так приходило нужное ребёнку понимание.

Кино она любила разное, в том числе беззвучное чёрно-белое, в былой простоте которого так легко определялись акценты. Прошлое было очаровательным, а очаровательное, как известно, раскрывается более полно, если повсюду грязь. Кинополотна Юки пробовала по кусочкам: распорядок был плотный, друзья нетерпеливыми, а ещё хотелось срезать очередную главу романа или просто лежать пингвином, таращась в потолок. Шаг за шагом ребёнок вырастал в нечто большее, черпал любопытные идеи, находящиеся даже в маскулинных боевиках, что уж говорить о вечной классике. Не устаревший к двадцать второму веку «День Сурка», где Фила Коллинза занесло на островок самоповторов, окончательно показал, что мир не обязан развлекать того, кто смотрит на него под одним и тем же углом, но стоит повертеть его, как кубик Рубика, и интерес непременно проснётся.

Медиафайлы хранились в памяти ПМК – портативного мультизадачного комплекса в виде умной перчатки. При необходимости микроскопический коннектор, расположенный в безымянном пальце, соединял компьютер с нервной системой, позволяя анализировать самочувствие владелицы или производить более сложные манипуляции. Её ПМК можно было назвать полугловелеттом из-за отсутствия указательного и среднего пальцев, за счёт чего очень эффектно получалось показывать жест «peace». Покрытие перчатки напоминало кладку красных и белых ригельных кирпичиков, которые довольно просто отсоединялись, открывая матрицу стандартных разъёмов для подключения различных модулей, в том числе элементов питания, сканеров, квантовых ловушек и прочей полезной всячины. Рабочий стол вызывался определённым жестом или голосовой командой в виде проекции или висящей в воздухе голограммы. Раньше чипировали мозг, добавляя возможность заходить в сеть силой мысли, однако сейчас привязка синтетики к живой ткани несла гораздо больше рисков.

В любом случае, для противостояния Голиафу нужна хитрость, а хитрости не бывает без достаточного количества инфы. Учёба – та самая праща, в которую помещается камень, сражающий великанов. Умница и красавица Аяко, знавшая английский с малых лет, общалась с Юки на языке Шекспира, так что тот превратился в снаряд быстрее всего остального. Аяко не была учителем в привычном понимании – из-за слишком маленькой разницы в возрасте – зато стала отличным заменителем старшей сестренки, предметом обожания и вместилищем той любви, что не доставалась ни одному парню на корабле. Стройняшка Аяко по-подростковому зажималась, была совершенно плюшевой и родной, общаясь на любые темы, самые сложные и самые запретные (разумеется, ради полноты образования). Генетические модификации поддерживали в ней внешность старшеклассницы, но главное скрывалось в деталях: в локонах цвета спелой малины, в вампирских тёмно-бордовых зрачках, холодящих кровь и утягивающих в бездонный омут, в певческом голосе, чище, чем у большинства диснеевских принцесс. Скромная умница, тихий вампирчик, который, возможно, по ночам прикладывается к её шее, посасывая кровь, как нектар. Юки покрывалась мурашками, когда фантазировала над её подноготной, с нетерпением ожидая момента соприкосновения, наступавшего с банального «What's up, beauty?». Мать Аяко, Наоми, в молодости где-то прочитала, что красный цвет – символ вечной спелости, посему переписала себе биокод, продлив репродукцию «вампиров» на добрый десяток поколений. Помимо внешности, в них зашили отменный метаболизм и непреодолимое стремление к карьерному росту, из-за чего Наоми немного тосковала по старому миру, полному достойных конкурентов в педагогическом ремесле. Эта самоуверенная женщина с необычайно крутым нравом преподавала в ведущем университете Японии, назубок зная постулаты точных и естественных наук. Наоми занималась с Юки отдельно, бомбардируя девочку энциклопедическими знаниями, так что до того, как выработалась привычка, она с необычайным трудом удерживала падающие на голову скалы. Теперь глыбы, казавшиеся когда-то неподъёмными, раскрошились в аккуратные горочки щебня.

Бабушка разбавляла учебные будни, уводя Юки в мир таинственного фольклора: к живым зонтикам и говорящим тануки с большими «причиндалами», вспоминала истории из далёкой молодости, со времён которой практически не изменилась внешне, или беззастенчиво секретничала про членов команды. Но особой гордостью Касуми были бумажные деньги, которые ещё в середине двадцать первого отмирали бесполезными рудиментами. Доставая из алькова расписной ларчик, как лепрекон достаёт сундучок с конца радуги, бабуля по очереди показывала греющие душу йены, коммунистически-красные юани, евро всех цветов радуги и токсично-зелёные «баксы». Бумажки с монетками были красивыми, даже занятными, но в голове внучки никак не укладывалось, что резаная бумага имела свойство развязывать межконтинентальные конфликты.

– Это редкие экземпляры, – с упоением объясняла Касуми, – их было модно держать в рамочке на самом виду.

– Значит, дедушка спасал тебя, а ты спасала денежки? – спрашивала внучка, хитро на неё поглядывая.

– Угу, – поучительно кивала бабуля, заворожённая купюрами, словно распознала в них новый вид живописи. – Зуки тогда многих спас.

И Юки несколько лет готовилась, донеся мысль до пубертата, чтоб узнать самое важное:

– А почему дедушка ушел? Ты ведь была его любимым подарочком, который он нашёл в банковском сейфе.

На это бабуля, спрятавшая под макияжем лишний десяток лет, отвечала с пламенем в груди:

– Просто он втюрился в одного пухлого толстосума, разъезжавшего с гастролями задолго до моего появления в его беспокойной жизни. Феликс Томпсон – знаешь такого? Конечно, знаешь, вон как глазки заблестели. Небось, всю историю «S&C» заучила. Творческий тандем, в который вляпался твой дед, следовал за голубой мечтой – эдакой страной Эльдорадо, великой идеей, способной затмить страсть мужчины к женщине. Конечно, где я, а где «воплощенное в жизнь чудо» … – Касуми морщила лобик, вспоминая умные фразочки. – Он твердил что-то про неунитарную эволюцию в какой-то там схеме и антигравитацию со всеми остальными «анти». – Пробуя на вкус горькие корешки латинских слов, Касуми закипала ещё больше. – Звучало, как графоманская чушь. Ах да, к терминологической оргии присовокуплялись индексы местоположения – без них как-то слишком понятно. Я всего-навсего хотела Басё. Хотя бы хайку, которые он когда-то читал мне наизусть, только вышло так, что сальный американский Купидон ранил твоего дедушку в голову. Общая у них цель, видите ли! Зуки ночами спать не мог, а лучше б лишил сна меня, как это было в наш медовый месяц. Он очень изменился в последние годы, – бабуля томно вздохнула, – а я всё ещё его люблю.

В сорок пятом, когда всплыли тёмные делишки сайберов, общественное мнение относительно Томпсона разделилось. Одни считали, что он продался правительству и помогал выводить боеголовки в ближний космос, другие верили, что из него сделали козла отпущения. Зато ни у кого не было сомнений, что Томпсон в научном сообществе слыл рок-звездой, поражавшей энергией и без очереди занимающей медийное поле. Неугомонный харизматичный Томпсон, имевший доступ ко всей фарме, от псилоцибина до синтетики, ассоциировался с тем, кто победил сон, потеряв способность к бездействию. Юки изучила его работы – высококачественные, но без взрывающих концепций, вроде «антигравитаций» или «осей мира». Даже вскрытые архивы высочайшей секретности не несли деталей того самого исследования, которое оправдает исчезновение дедушки на тринадцать лет… Мама ушла в скитания чуть позже Техника, но тоже из-за этих «идиотских фантазий», поэтому захватившая их идея горела путеводным, но голодным до звёзд, квазаром.

Время шло, и Касуми всё реже видела внучку: кому нужны старые сказки, когда жизнь вырвалась за пределы одной планеты, а широкий ассортимент наук доставляет гораздо больше кайфа? Девочка двигалась вперёд, пытаясь расколоть непонятный орешек, вот только никто не мог объяснить, как. Даже Син, бывалый разведчик-всезнайка, не имел тайничка с нужными конспектами, но всё-таки поделился крупицами сокровенного.

Завеса приоткрылась, когда подросток, управляемый взрывной смесью гормонов, возжелал задокументированных объяснений. В то беспокойное время она сверкала резкими интонациями, невротически подгонявшими разговор. Траулер заходил на китайский рынок пиротехники, ощетинившийся флажками на деревянных разрисованных стендах и шатрах, аромат выгодной закупки усиливался предновогодней суетой, а сенсей ожидаемо стоял на носу в «Аляске», умиротворённо разглядывая импровизированную ярмарку из-под отороченного мехом капюшона. Чайки то ли приветственно орали, то ли гнали «Токио» прочь, но Сину не было до них дела. Её приближение он уловил десять шагов назад, даже не подумав отвлечься. Он знал, что она пыталась нарыть информацию о деде, оттого ожидал неотвратимых вопросов, на которые не имел ответов. Ю заняла место рядом, навалившись на ограждение. Ветер мягко потрепал её по голове, оставив наедине с сенсеем. Злобно сдув холодный волосок, назойливо щекотавший веко, она прервала молчание, невероятным образом заставив Сина судорожно, словно от внезапно сработавшей хлопушки, дёрнуть плечом.

– Спокойный денёк. – Никакого недовольства в голосе, а ведь стоял её нелюбимый штиль. Претензии отправились по другой траектории. – Что там за история с Томпсоном, сенсей?

– С каким из них? – петлял старик, возвращая самообладание.

– Ну с тем, которого бабушка хочет заживо сварить в котле; дедушкин знакомый, продвигающий загадочные теории, возможно, поехавший инженер преступной мегакорпорации, и не исключено, что поехавший от мухоморов. Вообще-то, его может не существовать, а всё окружение – ваша дурацкая симуляция, ну и прочее бла-бла-бла.

Син высоко оценил уровень самоконтроля – таким ровным тоном обсуждают утреннюю прессу; вот только внутри она чувствовала пробелы, разрывающие её целостность, бесилась из-за недостатка деталей, без которых не выстраивается схема. Осознание того, что мир нельзя собрать воедино, просто заглянув в учебник, вот-вот вступало в «фазу принятия».

– Раскопанный пергамент, который хрен расшифруешь. – Син начал медленно, не глядя на Юки. – Томпсон, значит? О нём только ленивый не слышал. Куратор космической ветки «Stea(i)m and Cyber», ведущий проектировщик лунной инфраструктурной программы, тусовщик, трудоголик, короче, всегда свой парень и везде желанный гость, отдающий предпочтение дешёвым забегаловкам и праздной публике. Будучи отличным переговорщиком и высококлассным учёным, Томпсон заигрывал с конкурентами, и этому рубахе-парню действительно открывались как другу, с которым каждые выходные зависаешь в сауне. На пике «дружбы» он перетягивал специалистов, предлагая лучшие условия труда за маленькие корпоративные тайны и за опыт, с самыми же достойными он углублял отношения ещё сильнее, допуская к секретным разработкам подконтрольного себе подразделения. Конкретно с Техником он познакомился за год до Коллапса: завалился с двумя эскортницами и провёл переговоры. Это не было вербовкой. Кэзуки использовал термин «консультация», которая, насколько мне известно, касалась квантовой телепортации и разделения кварков.

– Как-то слишком расплывчато… – вредно заметила Юки, стараясь не думать, с какой стати в рассказе появились эскортницы.

– Проект был засекречен, и даже спустя полвека о нём минимум инфы. Для меня интереснее другое: почему Томпсон попросил помощи за пределами «Стим энд Сайбер»? Какая задача заставила его лично лететь в Японию? Даже представить страшно, зато вполне понятно, почему в проект вписался Кэзуки. Он отлично понимал ценность самых бредовых концептов Томпсона – многие из них поначалу напоминали навешивание лапши на наивные уши, а в итоге реализовывались, вызывая фурор. Томпсону верили, и если бы он не обладал репутацией смелого практика, стал бы середнячковым писателем-фантастом. – Син упивался широтой небесного купола, повсеместной и необъятной синевой. – Техник обмолвился однажды, что сам не до конца осознаёт, во что ввязался, но отступить не может… «Потому что великие задумки, будь то цифровое бессмертие или выделение души из биоматериала, затягивают, как зыбучий песок».

Из открытых источников Юки знала, что перед самым Коллапсом Томпсон улетел на лунную базу, под крылышко американского правительства; а когда президента сместили, благополучно пережил чистку и остался в совете директоров «S&C». Стоит также добавить, что на естественном спутнике Земли находилось около тридцати научно-исследовательских баз под двенадцатью флагами, каждая из которых объявила независимость от Земли вскоре после того, как планету захлестнул хаос. Также Юки было известно, что Томпсон с Техником общались по закрытому каналу через австралийскую сайберовскую лабу и что дедушка успел поработать на несколько мегаполисов, получив в качестве оплаты дорогостоящие материалы. Но о том загадочном проекте ей не было известно ровным счётом ничего.

Син с теплотой взглянул на Юки:

– Короче, если в детали не посвятили даже Маэду, то это явно что-то сенсационное, какая-нибудь безумная в своей фундаментальности идея. Но если есть хотя бы одно «за», то какой учёный за неё не схватится? Вот Кэзуки и не может отступиться от расплывчатого шанса сделать величайшее научное открытие. Идёт к цели, которая уже мелькнула, только ухватить не может. – Взор его опустился к самому дну. Слова шли тяжело, исповедью в одиночной кабинке для замаливания грехов. – Высшие материи, вера в невероятное… У Кэзуки одна мечта – спасти всё. Если «Токио» потащит водоворот, о своей безопасности он вспомнит в последнюю очередь, но примет командование, попытается выжить сам, не потеряв при этом людей с кораблём, да только и этого ему будет мало. Он мечтает избавиться от всех водоворотов. – Син замолчал, глядя уже не на холодный монолит океана, но в такое же застывшее прошлое. – «Мы в шаге от новой ступени развития, – сказал он мне однажды, – но для её достижения нам придётся выложиться по полной».

– Квантовые скачки́ и разделение кварков… – вредным голоском прочирикала Юки. – Ясно-ясно. Нужна конкретика, сенсей. Касуми тоже ничего не объяснила. Попахивает предельно дурацким «разводом».

– То, что известна общая канва исследований – уже большое счастье. Будь я или Касуми дипломированными специалистами, может, Технику вообще не пришлось бы уходить с «Токио», вот только мы профаны в науке, а метафизика вызывает у нас лёгкую сонливость. Храм рукотворной эволюции складывается из глины, обожжённой огнём знаний, и это явно не наш ва-банк. – Син усмехнулся, как-то горестно даже. – Зато у меня нет сомнений, что ты ещё успеешь поучаствовать в исследованиях: Техник наверняка забронировал для тебя местечко. Миру нужны новые люди, такие, что способны нырнуть в информационный туман и рассеять его изнутри. – Печаль вырвалась последним клубком слов. – А ведь правда, вопросов больше, чем ответов, и даже такой офигенный информатор, как я, мало что может прояснить. В чём я уверен на все сто: наука – бездонная дыра. Тысячи лет исследований, множество безумных предположений… Какая часть из них подтвердилась? Уж точно не каждая. Но чтоб Техник плюнул на семью, нужна цель покруче, чем мировое признание.

Убедившись, что сенсей закончил, она повернулась к нему с раздосадованным видом бронзового призёра.

– Сплошные невнятные отрывки. А если дедушка сбрендил и зря пустился во все тяжкие?

– Нет уж, слетать с катушек – это не про него, – сдержанно хохотнул Син. Безупречно гладкая мембрана океана усиливала каждый вылетающий слог. – Чем бы сейчас Техник ни занимался, я уверен, что он гордится тобой и ждёт. И что вы непременно встретитесь. А после того, как он даст тебе развёрнутое интервью, не забудь как следует ему наподдать – лично от меня и от Касуми.

Они загорелись двумя ослепительными сигнальными кострами на противоположных скальных мысах.

Сенсей поделился с ней больше не инфой, но концепциями, прикормил любопытство, и у него отлегло от сердца, разогнанного адреналиновым имплантатом. В ветре чувствовался порох – рынок находился в трёхстах метрах: три китайских теплохода и яхта со сложенной мачтой стояли у дощатого причала. Сотни гуляющих, заприметив «Токио», тут же возвращались к выбору ракет и хлопушек.

– Сейчас есть дела поважнее прорывных теорий, – сказал Син. – Давай выберем что-нибудь посолиднее, а после разыграем партейку в шахматы.

– Сойдёт, – принимала Юки заманчивую альтернативу.

А потом залитый людьми рынок затянул её в себя, неуловимо и так мягко вжал в фоновый гам, в бурлящий, переливающийся на многие голоса гомон. И засидевшиеся на месте токийцы вклинились в этот поток, и друзья держались совсем рядом, словно упали в точку Лагранжа. Мальчишки нелепо хвалили её взрывной характер, то и дело сравнивая с какой-нибудь бомбочкой, извращенка Мика нашла салюты особо провокационного размера, проведя несколько вызывающих параллелей, а инженер Ёдзи подолгу изучал технические характеристики, скрупулёзно перебирая реестры сертификатов. К удивлению Сина, его подопечная не забыла про шахматы, и поздно вечером они ушли в математическое сосредоточение, заполняя перерывы между партиями безмятежной предновогодней болтовнёй.

Тем вечером она решила выжимать себя на полную, отдаваясь занятиям с готовностью буддийского монаха, заглядывая в любые доступные и абсолютно разнообразные научные ниши. Юки отмела бездействие ради встречи с безжалостностью суши, поиска загулявшей родни и ради открытий, без которых не может обойтись ни один поход.

На камбузе она социализировалась, работая как самый обычный член экипажа: нарезала осьминожьи щупальца, варила рамэн, жарила рис с овощами на чесночном масле… С осьминогами возни было поменьше, с крабами – побольше, но в разговорах и песнях работа спорилась, а щепотки лени сгорали в почти осязаемой ауре трудолюбия.

Её репертуар расширялся пропорционально получаемым знаниям. Обычно петь начинала заядлая меломанка Рина, открывая концерт, по обыкновению, с шанти, превращая привычное сопрано в какой-то пещерный, горный и немного королевский бас. «Что мы сделаем с пьяным матросом?» – и так три раза, как угрюмый великан. Это была покладистая девочка с синим каре, которая терпеть не могла быть на виду (за исключением сцены), а вместо слов предпочитала садануть в плечо или хвалебно похлопать по голове. Вторая подружка, Мика, петь первой не начинала никогда, потому что была уверена, что её сольное исполнение непременно вызовет у некоторых мужчин приступ неконтролируемой эрекции, в чём имелось определённое зерно истины. Мика умела выглядеть потрясно, жонглируя стилями одежды и образами, но болела неуёмной страстью к лозунгам, истоков которой никто не понимал. Виделись они редко, зато пели, как настоящий ансамбль. Казалось даже, что явные различия делали девушек только ближе. Когда их трио достигало мощности упавшего метеорита, кок Гордон тихонько приговаривал, шинкуя овощи, не глядя на разделочную доску: «Ну кто ж поёт с ножами в руках?», а потом они заканчивали, хохоча уже своими милыми, лучезарными голосками, а взрослые рассказывали бородатые шутки или рассуждали о полезных свойствах тунца, приближая тем самым любимый вечер пятницы.

Выходные превращали траулер в ситком с закадровым смехом. Под радостный гул лился алкоголь, а экипаж становился сплошным, бесконечно тёплым Гольфстримом. Толстушка Сора по привычке надиралась малиновым вином (однажды она забралась на стол, опрокинув посудину с морсом и отправившись следом, тайфуном накрыв несколько спешащих на выручку мужчин). Рыбаки и инженеры, живо жестикулируя, травили байки; немолодой уже самурай Куро в сотый раз повторял, как наткнулся в сельве на ягуара, и ему пришлось сильно постараться, чтоб не укокошить пятнистого засранца. А парни лезли к девушкам, привлекая внимание глуповатыми (и оттого очень милыми) выходками, от которых Юки часто ловила легкое, ничем не выдаваемое возбуждение.

При любой схваченной возможности рядом с Юки появлялся сохнущий по ней Ник. В целом, парень был довольно безобидным, за исключением самоотверженных попыток ущипнуть её за самые удобные места. Он был сыном кока Гордона, француз на четверть и на всю голову, так что не было на камбузе ни дня, чтоб он не прижался к ней и не оставил на молочном шёлке кожи пламенные отметины на память.

Мстила Юки весьма изощрённо. Она то окатывала своего преследователя водой из холодильника (Ник при этом верещал, как раненый суслик), то увесисто шлепала его по спине слизкой рыбной тушей, часто ещё живой и словно от удивления разевающей рот. А всё же Ник прицепился намертво, отвлекая девушку от далёких, прекрасных мечт и размышлений о высоких материях. Любовь ещё не входила в пантеон её божеств.

– Что с ним, бабушка? – спрашивала она, когда ей только стукнуло двенадцать, и нервно добавляла. – Он меня достал.

– Так Ник проявляет внимание, – смеялась Касуми, вспоминая себя в их возрасте, но, будучи не совсем уверена, поправлялась. – А может, он просто идиот.

В любом случае, Ник стал очень близким другом. Страннее, если мальчишка в период полового созревания ведёт себя слишком тихо. Такие вырастают извращенцами, то есть ещё большими извращенцами, чем обычно. Она стойко выносила его болезненные знаки внимания, он охотно принимал её зеркальные меры. Парень с всклокоченными густыми карамельными волосами трепетал от того, что занятой ронин тратит на него своё драгоценное время. С другими девушками он просто дружил, вёл себя, как с парнями, не поддаваясь никаким чарам, зато живо представлял, как обвенчается с предметом своего обожания к восемнадцати годам, а потом откроет забегаловку в новом Токио, не уставая проигрывать эту мысль раз за разом, поражаясь, как же здорово всё складывается в его фантазиях.

Любимым соревнованием, к которому Ник подходил с абсурдной серьезностью, стала игра в «Чужих и хищников». Единственный «хищник» получал информер, по датчикам которого видел каждого «ксеноморфа», плюс меняющую цвет одежду и возможность на несколько секунд «слиться с окружением». Ксеноморфы, в свою очередь, должны были его поймать и не дать обойти себя со спины. Это порядочно щекотало нервы и весьма развивало тактическую гибкость. Подобные прятки особенно любила малышня, не упуская случая затянуть в забаву неповоротливых взрослых, которых было ужасно весело обыгрывать. Даже столетний Ло принимал вызов, оставляя горячо любимые траловые сети. Ник от игры только разочаровывался, ведь каждый раз упускал Юки. В игре, как и в жизни, его желания разбивались о непреодолимую прозрачную стену…

Капитана девушка расспрашивала про якудза, от принадлежности к которым морской волк вначале отнекивался, затем отмазывался, мол, ничего интересного у них не происходило: после двадцатого века группировки переоделись в деловые костюмы, потонув в гигабайтах бухгалтерии да на скучных собраниях с высокопоставленными чинушами. Однако, Юки всё равно настаивала, потому что капитан молчал, но молчал гордо и явно принимал участие в какой-нибудь эффектной разборке. В итоге кэп сдался, поведав, как группа наёмников в экзоскелетах решила навести шороху в их штаб-квартире, и как он убегал от матерящихся полицейских дронов, когда украл свой первый приз. А вообще, Маэда старался не касаться подобных тем, не желая романтизировать опасное и не совсем честное дело, ведь там приходилось запугивать, реже – убивать, а это не тот путь, который приносит счастье; адреналин – да, но счастье – только если преданность оябуну твой главный моральный компас.

В прикроватной тумбочке хранился оставшийся от отца револьвер, что так и просился в ладонь. Кэнсина забрала неизвестная патология, но каждый выстрел напоминал о его жизни. Серебристый длинноствольный электрокольт с удобной, утончённой рукоятью, обитой коричневатой ясеневой древесиной, имел несколько режимов: взведённый курок приводил в движение барабан-генератор, позволяя выпускать парализующие пучки энергии, сгруппированные в затейливых механизмах; возвращаешь курок на место – барабан останавливается. Система высоковольтного уплотнённого заряда была разработана «БэнКо», а данный электрокольт, насколько девушка могла знать, являлся одним из немногочисленных прототипов, созданных американцами по купленной лицензии. При удержании курка в отведённом положении мощность нарастала, давая шанс замкнуть генераторы защитных полей, которые, впрочем, являлись в мире предметом роскоши. При попадании «пуля» фатально перегружала нервные волокна, при промахе – рассыпалась блёсткими крапинами искр. Ток составлял неплохую конкуренцию гиперзвуковым бронебойным пулям, а смерть от него наступала мгновенно, что, по мнению многих государственных палачей, являлось самым гуманным способом «задёрнуть шторы».

Маэда проецировал мишени над палубным ограждением с помощью небольшого дрона, испускавшего высокочастотные лучи. Гаджет, размерами со стручковую горошину, летал с оперативностью стрекозы. Экран управления горел на ладони кэпа, и тот, будто стирая защитный слой с лотерейного билета, пробегался по пунктикам интерфейса, воссоздавая цели на любой вкус и цвет: одни напоминали человеческие силуэты, другие – баночки из-под газированной воды. Юки попадала «между глаз» или сбивала «имбирную колу», не оставляя никакого мусора, случайно улетевшего за борт. Нет, не могла она плевать в кастрюлю, из которой ела.

В «молоко» заряды уходили редко, к радости Маэды, что высоко ценил твёрдость рук и внутренние стержни. Ранг бывшего высокопоставленного якудза оставил определённый отпечаток, хотя чудить капитан тоже умел: у него команда научилась шанти, а ещё он цапался со штормом и посылал в пучину морскую всё, что действовало ему на нервы. Наверное, морской дух присутствовал в нём даже когда кэп был частью мафиозного клана. Теперь он обрёл законную профессию в комплекте с законопослушной командой, пускай улыбался всё так же редко, словно поныне жил под пристальным надзором, и всегда муштровал матросов в ожидании спонтанной заварушки.

Сегодня Ю не стреляла. Наступали её последние выходные – райский островок свободы, который начнется с душа. Судно шло на восток, Штаты неотвратимо приближались; у берега шеренги ветряков синхронно работали лопастями. День прошёл своим чередом, начался диагностикой бортовых систем, закончился очисткой креветок. Воду ласкала только мелкая зыбь, и никаких тебе развесёлых дельфинчиков, увязавшихся за кораблём, и никаких намёков на малюсенький шторм. Немного огорчала забронированная кем-то сауна, а влезать в очередь, пользуясь статусом, ей не позволяла совесть. Она редко расслаблялась в парилке, довольствуясь скромным душем, который принимала после тренировки перед «школой», и вообще при любой возможности, ведь преподаватели хотели видеть её опрятной и благоухающей, чему девушка не противилась. Чистюлям легче покинуть колесо, как сказал бы сенсей.

Звёздный час под струями приветливо-тёплой воды – во всех отношениях положительный момент дня. Она дожидалась его в плотной поварской форме и красной кепке с надписью «time is time»; волосы, которые она терпеть не могла собирать в пучок, блестели от жирного кухонного пара. Близился закат, и прохлада разнеживала напряжённые мышцы. Тогда-то заявился Ник и опять испортил всю идиллию.

– Шикарно выглядишь! – Вторя ей, он разболтанно встал спиной к бортику, облокотившись на поручень, игриво поглядывая на замечтавшуюся подругу вполглаза. Парень был хорош собой: с привлекательными чертами лица, раскосый европеец, выше неё на голову, но Ю лишь вознесла к небу прелестную мордашку, безмолвно вопрошая у высших сил: ну почему именно она?

– Ник, давай не сейчас, – с ленивой обречённостью произнесла Юки, ещё взирая наверх, а потом насмешливо оттянула веко и высунула язык. Ник-то ожидал, как минимум, ахэгао.

– По-моему, ты со мной заигрываешь, – беззаботно заметил он.

– Ага, я из-за тебя спать не могу. Отстань, – уже октавой ниже, на этот раз артистично закатив глаза – она любила напускную обречённость чёрно-белых фильмов про любовь.

Волосы в небольшом беспорядке касались плеч, отдельные паутинки вздымались легчайшими порывами, вызываемыми ходом корабля. Нику нравилось, когда от работы она была растрёпана – немного неряшливости добавляло ей ту самую изюминку, необходимую самому идеальному образу.

– Тебе бы с Бостона начать – там наверняка знают о судьбе Кэзуки-сама. Старик точно вляпался во что-то липкое.

– Есть дела поважнее, чем искать Кэзуки, – фыркнула Юки, и протянула нараспев: – Ба-а-албес. У него наверняка имеется веская причина не отсвечивать.

– Меня напрягает эта ситуация. Тебе вот не кажется странным, что Маэда «из принципа» не идёт на контакт с Бостоном? Вдруг они опасные ребята и взяли твоего старика в рабство? Или планируют мировой заговор?

– Если тебе так хочется устроить за пиратами слежку, могу посоветовать капитану твою кандидатуру. – В этот раз последовала коронная улыбка дьяволёнка, обнажённые клыки и хищный, голодный взгляд. Беднягу Ника переполнила целая смесь химических реакций, смущение переплюнуло их все.

Парень наждачкой прошёлся по больной мозоли, не специально вернул её к мыслям о дедушке, который вполне мог помогать пиратам дожимать западные штаты. Но почему было не рассказать об этом сразу и почему Маэда держит «Токио» как можно дальше от Бостона? Пищи для размышлений хватало, что вызывало у Юки гложущее беспокойство.

Пираты, как следует из названия, иногда плавали и за половину столетия породили о себе множество мифов. Отдельные сказочники уверяли с твёрдостью наковальни, что в сорок пятом их капитан в одиночку захватил Луну, другие, с тяжестью кузнечного молота громогласно нарекали его проектом теневого правительства, наделённого способностью телепатического доминирования. Про телепатию гипотеза весьма шаткая, а вот то, что пиратский флот властвовал на море – это да. Их военные корабли часто нанимали в качестве конвоя, а в некоторых мегаполисах даже открывались посольства. Стоит добавить, что и пираты, и противостоявшие им западные штаты запрещали выезд, но к ним всё равно прибывали новые люди, надеясь найти там приключения или начать новую жизнь.

Дорожка золотого заката тянулась к намытой до блеска палубе; лёгкая рябь воды лишь иногда, в редкий ветер, искажала шаги засыпающего светила. В штормы бывало гораздо веселее, только сейчас океан молчал. Замолк и Ник, с которого ещё не сошло смущение. Весь траулер закутался в тишину, как в дождевик. Беззвучие таило глубокую задумчивость, лишало сопутствующих ощущений, и насколько бы девушке ни надоедали повадки Ника – любое действие, любое спонтанное происшествие вдыхали в неё то, что зовётся настроением.

«И всё равно, – думала Юки, – океан круче парней, и когда спит, и когда хочет опрокинуть корабль. Он не врёт, не навязывается и не чешет языком без повода».

Гордон вышел на корму в повязке хатимаки, потирая жилистые, работящие руки белым вафельным полотенцем, на котором, как посеребрённые конфетти, блестели рыбьи чешуйки. Высокое лицо, резкие губы и умные, спокойные глаза знатока. Ему радовались на всех палубах и в любой каюте. Он был волшебником в готовке, наполнял желудки и сердца, мог разобрать фугу, оставив нужное количество тетродотоксина – парализующего яда, от которого балдеют многие гурманы. Да вообще любой продукт Гордон разделывал на раз-два. Магистр тушения и варки, мечтающий о трёх мишленовских звёздах.

Гордон заметил молодых людей не сразу, любуясь закатным блином Солнца, едва обмакнутым в горизонт. Повернувшись, встретился с ласковой мордашкой Юки, что ещё мгновение назад смотрела на его сына, как на кусок томлёного пряного лосося, завёрнутого в обжаренный бекон.

– Ужин будет, что надо! – молодо прозвенел шеф.

– С чешуёй? – уточнил Ник, изучая полотенце.

– Давай-ка на камбуз, лентяй, рыба сама себя не напластует! – Гордон усилил натиск, вливаясь в густые закатные лучи с той же вызывающей доверие физиономией; его сын дёрнулся из расхлябанной стойки, по обыкновению подмигнув любимой на прощание, зардевшись пуще прежнего. Статный мужчина, будто сошедший с обложки кулинарного журнала, тепло обнял Ника одной рукой, прижал к себе и пятернёй закопался в его пышную шевелюру. Похлопав сына по спине, махнул девушке не глядя, панибратски растопырив пальцы, а спустя секунду исчез за углом корабельной башни.

Тишина давила промышленным прессом. Киберглассовые иллюминаторы, выстроившиеся в единую матричную таблицу, были отключены, обретя естественный оттенок дымчатого хрусталя. Юки, увлекаемая всеобъемлющим покоем, настроилась на созерцание, как вдруг с «макушки» раздался грозный капитанский рык, и молодой дозорный, точно спасаясь от «Цуруги», идущего на таран, самоотверженно сиганул через бортик головой вниз. Она спокойно досчитала в уме до единицы, как в то же мгновение сегментарный ранец за спиной матроса технично разложился в дельтаплан, превратив его в супергероя, укушенного Древней Грецией. Он с грацией альбатроса вписался в поворот, немного кренясь на бок под весом закинутого на грудь ружья из линейки специализированных «Ремингтонов». Это произведение маниакальной мысли, запрещённое для массового производства отдельной федеральной резолюцией, пробивало тонкие бронированные пластины и могло сломать стрелку плечо… К счастью, в конструкции подобных зверюг всегда присутствовали хорошие компенсаторы отдачи. Тысяча экземпляров, закупленных разными элитными структурами, теперь ходили по миру в поиске новых жертв. Маэда стоял на верхней площадке, гремел, неистовствовал, размахивая руками в светло-коричневой пигментации.

– Выгибай спину на вираже, лови поток… Давай, рухни в воду, как Икар, или как там его звали!? Небось, пираньи уже встали кружком и приготовили столовые приборы! А, нервничаешь, салага!? Рейдеры не посмотрят, что ты ещё зелёный!

В отдалении вспыхнула проекция летуна на четырёх несущих винтах. Дозорный уверенно извернулся и, активировав тонкие турбины, с ускорением взмыл к цели. Маэда радостно выпалил нечто непечатное, заворожённо наблюдая, как Солнце затмевает уже не Икар, а архангел с несгораемыми крыльями, несущий на них возмездие, прославляющее незримых технологичных богов.

– Атакуй! – скомандовал кэп, а матрос, тут же отрубив форсаж, дал по тормозам, уперев приклад «Ремингтона» в плечо. Оглушительный залп постучал по черепу, распугал всю рыбу и отбросил матроса с лёгкостью уносимой сквозняком ресторанной салфетки. По голограмме боевого летуна пробежала картечная рябь. Крутанувшись змейкой, молодой человек спикировал к башне. ПМК Маэды отметил нанесённые «повреждения», оценил лётный навык и даже угол, под которым отлетел стрелок после исполинской отдачи. Переключив турбины на реверс, матрос, аки ангел, выровнялся и мягко опустился на обзорную площадку. Результат был «B-» по придуманной Маэдой системе. Весьма недурно для пятого полёта в реальности.

Юки следила за вылетевшей дробью – её мысли последовали за траекторией залпа, свинцовым роем полетели к Калифорнии, ко всем мегаполисам, городам и деревням, которым полвека назад отстрелили лица, и теперь клепали новые из кусочков кожи, хрящей и мышечной ткани. В противоположность Микеланджело, который создавал законченное произведение из бесформенной глыбы, отсекая лишнее, люди выбирали самые лучшие куски из отходов. Это новая попытка создать шедевр, используя разбросанный по мастерской хлам. Останется вписать в гены, какой большой ценой им удалось восстановить подобие цивилизации, или всё вернётся к Салему, а то вовсе – к Карфагену, который засыпали солью, предварительно обрушив до фундамента.

За кораблём тихо плыли воспоминания.

Однажды, в пору Хэллоуина, нетающая свечка горела внутри небольшой керамической тыквы, зловеще ощерившейся на бабушкиных коленках. Касуми сидела рядом, на втором ярусе кровати, худенькая, хрупкая, почти без морщинок, да и те скрывались под белым макияжем гейши. На губах – полоска алой помады; кимоно, такое синее, ледяное, с пёстрыми цветочными узорами – привычный её наряд на День всех святых. Касуми помолодела ещё больше, стала веселее на несколько поколений, не позволяя себе охать и ахать в период праздника. Журчащий ручеёк слов в эти странные октябрьские деньки уносил девочку в мистические дали.

«История движется по спирали, – грустно вздыхала Касуми, – и мы снова откатились на сотни лет назад. Многие города лишь сейчас возвращаются к принципам гуманизма, хотя кое-где предпочитают зарабатывать на невольничьих рынках, а фашистскую диктатуру считают наиболее рациональной политической силой. Но хуже всего дела обстоят в пустошах. За пределами мегаполисов встретить варваров – обычное дело, и от того, как они живут, порой волосы встают дыбом. Варвары поклоняются извращённым идолам или придумывают безумные фетиши, так что прогрессивному обществу приходится с этим бороться. Цивилизованные города часто вступают с дикарями в вооружённые конфликты, но мне кажется, что самый правильный способ бороться с ними – это конструктивный диалог. Конечно, сложно разговаривать с тем, кто не желает тебя понимать, поэтому требуется проявлять смекалку; ведь каким бы плохим человек ни был, его всегда можно перетянуть на свою сторону. Найти правильное слово – всё равно что достать слона из шляпы, и чем больше ты знаешь о мире, тем больше у тебя в запасе будет фокусов. Так что если хочешь побеждать без боя, учись завоёвывать внимание».

Трактаты о добре и зле занимали почётное место на верхних полочках ментальной библиотеки, до которых часто приходилось карабкаться, чтобы напомнить себе, что есть что. В некоторых случаях эти понятия можно перепутать, особенно если даёшь по рукам, цапающим тебя за выпирающие места. К четырнадцати годам она чётко научилась считывать эмоциональный подтекст, а бьющее фонтаном либидо, идущее от Ника, списывала на неотвратимость, превращающую подростка в мужчину.

После нравоучений бабуля задувала свечу, и Юки сию же секунду отрубалась: установка, наподобие ввода в транс – гаснущий, как по хлопку, свет, за которым следовал провал в сон – вот только никаких колдовских способностей у бабули больше не было. Син, конечно, однажды в шутку назвал её ведьмой, и то лишь потому, что припомнил ей работу в банке. Мастер вообще не любил финансовых посредников, а банки ассоциировались у него с серыми кардиналами, орудующими таким громадным количеством чужих ресурсов, что способно вывернуть наизнанку само мироздание.

Всплывшая голограмма показала «20:00 SF» и «12:00 JP», а значит, привычного расписания для неё больше не существует. Подготовка закончена – осталось пройти экзамен в страждущих краях Северной Америки. Её личный J-note – так назывались ПМК на японских процессорах – носил шоркающее имя j-J, отличался почти человеческим характером и находился с хозяйкой на одной волне. Он проигрывал девушке джаз, соул и рок-н-ролл, но обходил стороной советские хиты, так ценимые её дедом. Про Союз Ю знала самое основное, особо не жалуя их странные мотивчики. Ближе по духу оставался бритиш-рок со стыка двух прошлых веков – времён одного из бесчисленных взлётов.

Одним из главных неудобств за пределами городов оставался «фонящий» металл, превращающий эфир в непроходимые разночастотные дебри. j-J считался передовой разработкой «БэнКо» – информационный сор он обходил с завидной ловкостью, как космический челнок, пролетающий через астероидные пояса. Вообще, вся техника на траулере неплохо отфильтровывала помехи, за что год от года благодарили Кэзуки. Ещё тридцать лет назад планета казалась кладбищем коммуникаций, но теперь мировая паутина восстанавливалась: возводились вышки, прошивались персональные устройства, прокладывался кабель – и если радиус дистанционной связи ограничивался плотностью помех или особенностями ландшафта, то провода работали безотказно.

Юки качнулась метрономом, сцепив руки за поясницей и сведя лопатки. Ей казалось, что она готова к любой опасности, но ровно до того момента, как очутилась в узких коридорах корабля. Тучная Сора, ощущая себя, по всей видимости, Пакманом, слопавшим заветный энерджайзер, радостно заметила жертву и неслучайно припёрла девушку к стене. Ю, обтерев виниловую обшивку всем своим существом, ощутила утраченное за годы тренировок чувство уязвимости и неотвратимость судьбы.

– Хотите сделать из меня лепёшку и скушать, Сора-сан? – укоризненно заметила Юки, когда снова смогла дышать.

– Такую аппетитную лепёшечку грех не слопать, – с озорством ответила женщина, похлопывая себя по знатных размеров животу.

Довольные качеством озвученных экспромтов, они расстались с чувством выполненного долга. Между тем в каюте стоял задорный гвалт: соседки спорили о тенденциях, Касуми заявляла, что «косолапость выглядела глупо», на что Наоми глубоко вздыхала, отвечая ей доминантным профессорским тоном:

– Европеизация плохо на тебя влияет. Было время, когда специально тренировались косолапить. Сия особенность как бы намекала, что девушку нужно чаще носить на руках.

– И тем, что она далеко не убежит, – хохотнула Касуми. – А ты что думаешь, Юки?

– Если девушка домашняя, косолапость смотрится довольно мило.

Женщины выслушали мнение, учли его и снова пустились в полемику.

В этих задушевных спорах Юки узнавала себя – эдакий маятник, который вставал в правильное положение под властью фиксирующей руки, вот только она, в отличие от соседок, чуточку быстрее находила верный ответ в возникающих дилеммах. В абсолютно женской комнате главой «круглого стола» уже полвека оставалась Касуми, чьё слово часто вставало во главе угла. Прачка Хэнэко вела себя тише всех, трепетно следя за тем, чтоб никто в одно прекрасное утро не оказался без чистых штанов, а Наоми и Аяко прохлаждались тут, пока не было занятий. Тесная каморка, заставленная складными двухъярусными кроватями, едва вмещала пятерых женщин. Общий альков хранил горы одежды. В тумбочках прятались самые личные вещи. Подряд висело несколько картин из высшей художественной школы в Сиднее: классические виды Рима, созданные из тысячи оттенков белого, в которые нужно было вглядываться, и они раскрывались, как хорошее вино; была одна рекурсия, сотканная из пиктохромной нити, превращающая любой загруженный медиафайл в сюрреалистическое искусство, ещё несколько пасторальных итальянских пейзажей под стеклом, написанных настоящим маслом. Аяко, совершенно не вслушиваясь в разговоры, отмечала на графике последовательность предстоящих уроков: будто пялясь в дно верхней кровати, она водила пальцем по развёрнутой проекции – её ПМК выглядел как резной костяной браслет. Токийская классная комната состояла из парт с цифровой начинкой, а голопроекторы отлично заменяли классные доски. Уроки проходили пять дней в неделю, и Аяко готовилась к каждому, ища новые способы захватить детское внимание. Поначалу ученикам хватало гипнотического вампирского взгляда, усиленного антуражем дополненной реальности, но занятия оставались занятиями, которые приходилось подслащивать интересными фактами, объясняя сложные моменты доступным языком. Попробуй рассказать, «для чего вообще нужен синус», не получив гнилым помидором в лоб, но Аяко выкручивалась с ловкостью йога. Живое общение привносило ту особую химию, которой не давало дистанционное обучение. Наоми, в отличие от дочери, была строгой и требовательной, зато мгновенно находила правильные ответы на любые вопросы, а ещё обсуждала внеклассные вещи, не брезгуя даже историей синематографа: от «Прибытия поезда» до фестивальных программ 2145-го, в исключительных случаях снисходя до развлекательных видеохостингов.

Кинопоказы проходили в столовой, давая новый предмет обсуждений. Токийцы хвалили и ругали всех, вплоть до Куросавы с Кубриком, получая в процессе новые, подмеченные оппонирующей стороной, детали. Рождённая в спорах истина закрывала пробелы, которых ни за что не увидишь в одиночку. В остальном они просто кайфовали: дорогущее покрытие сплетало детализированную до микрона картинку, идеальный звук разливался из сотен встроенных микродинамиков, и за целую жизнь было невозможно пересмотреть всё, что создавалось неумолимыми творцами два с лишним века.

Из литературы токийцы отдавали предпочтение неустаревающей манге и классике двадцать первого века. При всём удобстве и объёме электронных библиотек, Юки обожала щупать настоящие бумажные книги, пропитанные застойным теплом типографии с едва уловимым чернильным послевкусием, хрустящими листками и бархатом пыли на переплёте. «Их точно используют не по назначению, – думала она, вспоминая бабушкины причитания, – варвары, которые не могут уяснить ценность непонятного для них текста». Искусство во всех проявлениях должно расширять кругозор, освежать интерьер сознания, делиться тайнами, которые обязательно оставляет автор, только не идти на растопку, ведь с самой невероятной симуляцией запросто поборется испытанный столетиями хлёсткий афоризм из зачитанного до дыр томика.

Тумбочка распахнулась по нажатию пальца. В верхней секции – электрокольт в биометрической кобуре, что не всякой руке позволяла отцепить застёжку, внизу – тканевая сумочка с полотенцем и прочими мелочами. На кровати конвертом лежала подготовленная прачкой домашняя одежда и белье с её иероглифами, источающая лёгкий аромат мяты, что бесцеремонно отправилась под мышку. Мыло и шампунь ждали в душевой. Гигиенические средства обычно хранились в картриджах, вставляемых в любые подходящие разъёмы. К средствам личной гигиены токийцы относились очень бережно, хотя зубную пасту не экономили, поэтому у большинства из них были ровные белые зубы. Не менее значимую роль, естественно, сыграли дефицит сигарет, генетическое вмешательство и профессиональный стоматологический кабинет.

В примыкающей к каюте ванной комнате она поместила вещи на образовавшийся транспластовый выступ, тут же раздевшись до резиновых тапочек. Девушка была невинна, как первый утренний луч, и красива, как северное сияние, но не было ещё того счастливчика, что увидел бы её такой изначальной, даже беззащитной. Однако мало кто сомневался, что ниже ресниц у неё нет ни единого волоска: генетические модификации с кератином во все времена занимали первые строчки рейтингов.

Грязную форму Юки вывалила в роботизированную корзинку, которая скоро уедет в прачечную. Хэнэко не сортировала белье – это делали умные гаджеты; в её обязанностях – профилактика устройств и корректировка программ. Стиральные машины на «Токио» напоминали невесомые, как бы лежащие на боку капли дождя с короткими ножками и по высоте доходили до бёдер. После Коллапса корабль зашел в Сендай, и прачечная вместе с прачкой переместилась на борт. Хэнэко встретила конец эпохи в путешествии, пережидая бомбёжки в соляных пещерах на западных взгорьях префектуры Ниигата, где сталактиты со сталагмитами, сверкающие в слякотном полумраке чудовищными зубами, чуть не свели её с ума, а вернувшись в опустевшую деревню, она уселась горевать в окружении странных каплевидных машин, которые, пройди чуть больше времени, заговорили бы с ней на человеческом языке.

В душевой настраивалась температура и антураж. По щелчку пальцев над головой зажёгся Млечный Путь в россыпях и скоплениях не совсем хаотичных созвездий, а пол стал статично чёрен, оттого с ним сливались её простые резиновые тапки. На уровне груди – проекция управляющего экрана, футом выше – плоская база для круглого шара, который сидел в неглубокой заряжающей выемке, как надутый тетерев в гнезде. Шар состоял из множества сегментов, каждый из которых имел определённое назначение, и как только Юки выбрала режим экономного расхода воды, шар поднялся над базой, став в этом интерьере почти копией первого искусственного спутника, тут же любознательно закружив вокруг её обнажённого тела, меняя функциональные секции местами, сканируя белесым глазком уровень загрязнения, выстреливая лосьонами и ароматным мылом, извергая струи приемлемой температуры и выводя на табло «гигиеническую таблицу». Дрон имел даже лазер для удаления шрамов, который Ю пару раз использовала после неудачной разделки водоплавающих тушек. Она тёрла за ушами, между пальцев, увеличивая «процент чистоты тела», вода закручивалась пружиной, била с нажимом, как из брандспойта, а сероватая пена уносила с собой накопившуюся за день грязь, становясь всё белее и белее в стыдливом свете декоративного космоса. Пальчики любовно закутывались в густых и чёрных волосах – её самой трепетной гордостью. Массаж головы приносил очистку разума, как обретшая физическую оболочку мантра. Она растирала спину, шею, всё остальное, а шар осматривал её точнейшими датчиками, вертелся, словно папарацци, в поисках нужного ракурса, не забывая обновлять на экране гигиенические показатели. Когда шкала чистоты достигла ста процентов, дрон вернулся на базу. Запах рыбы был сбит, каждая клеточка кожи получила новую жизнь, и довольная, она вытерлась полотенцем, специальный ворс которого мгновенно впитал нательную влагу. Юки перебралась в чистую спортивную форму.

На траулере, помимо дешёвой одежды из синтетики или хлопка, иногда попадались модные вещички. Швейных фабрик до сих пор не хватало, так что одежду носили до последнего, а самое ценное берегли для действительно важного повода. Но главной редкостью оставались сладости, ведь весь сахар производили и тут же съедали мегаполисы, хотя для Гордона в Шанхае всегда держали заначку. Конечно, ассортимент десертов на «Токио» был весьма ограничен, так что Юки была не прочь наткнуться однажды на корабль-кондитерскую. И пускай плавучие кондитерские – полнейший нонсенс, никто не запрещал ей раскатывать губу.

Отточенные движения гребешка вернули причёску – идеально-строгую – к давно забытым школьным нормативам.

– Завтра поэтический вечер, – толсто намекнула Аяко, пока Юки возвращала сумку на место.

– И конкурс косплея, – с упоением добавила Касуми.

– О нет, если Ник увидит меня в костюме, у него крыша уедет. А насчёт стихов мы с Джеем подумаем.

ПМК выстрелил звуковой дорожкой из стереодинамиков по периметру комнаты:

«Вот, наконец, приходит пониманье,

Глядит, что называется, в упор,

Что я во всей картине мирозданья…»

– Джей, стоп! – закричала Ю, поймав на себе взгляды женщин.

– А что там дальше? – спросила Аяко.

– Ничего, – отбарабанила девушка. – Про то, что мы пыль на ветру. Джей, не смей!

Свои стихи Юки считала глупостью, а зачитывать их вслух – глупостью вдвойне. Максимум, что она себе позволит – пару песенок в караоке. Больше всего ей хотелось просто поболтать с друзьями, мимоходом устроив маленький дебош. Под разочарованные взгляды, с видом потирающего руки иллюзиониста, не раскрывшего секрет номера, она устремилась набивать желудок, строя коварные планы. На сей раз ей встретился дядюшка Ло, одетый в плотную норвежскую куртку, насвистывающий простенький мотивчик; их пара идеально разминулась магнитами с одинаковыми полюсами. За стариком, ведомый стойким рыбным духом, важно семенил беспардонный корабельный кот.

Несмотря на довольно европейский разрез глаз, особенно если сравнивать с японками на исторических слайдах, Юки попадала в «этническую норму», а вот Ло обладал самыми нестандартными для востока, более славянскими, наверное. Ю догадывалась, почему Ло сделал операцию на глазах, и связано это было отнюдь не с бывшими жёнами или недовольными кредиторами. Многие шутили, что его подменили русским шпионом, но старик молчал как рыба об лёд, не желая акцентировать внимание на приключившейся с ним метаморфозе.

«Почему у Вас такие необычные глазки, Ло-тян?» – каркали вокруг него детишки одним погожим летним деньком, пока тот рулил кормовым краном. Старый рыбак только улыбался да пожимал плечами. Говорить он не любил, как океан в штиль, или как рыба, которую он ловит при любом удобном случае. Бартер он согласовывал практически без слов, вроде могучего телепата из липового шоу, а малышню обожал, обучая простейшей механике и инженерному делу. Нередко старик одерживал победу в «прятках», проворно перемещаясь по кораблю, чем заработал репутацию тихого омута из той самой пословицы. Играя, дети часто находили его спящим в отделении главного управляющего ядра, пытаясь растормошить в безудержном желании продолжить забаву, но рыбак лишь бормотал что-то себе под нос, видя, похоже, тот же самый сон, что и его любимый траулер.

– Неплохо мы запаслись! – звонко бросила девушка прошедшему мимо рыбаку. Тот хлопнул в ладоши, подарив естественную сдержанную улыбку. Жест означал большую радость от проделанной работы: генеральная уборка двигалась к завершению, а завтра «Токио» ждут веселые проводы новоиспечённого самурая. Ло позволит себе забыть о клёве и снастях, а Син напьется, заработав новый круг в Сансаре, зато без стеснения пойдёт веселить всех, на кого падёт его случайнейший выбор. Если подвернётся случай, старики сойдутся в турнире по го, пытаясь разорвать цепь преследовавших обоих неудач.

В ужимистом помещении кают-компании нестройными, щербатыми рядами сидело полсотни человек, оживлённо обсуждая насущное. Дневная смена оканчивалась постепенно, и работники наконец-то меняли окружение: биолог мог общаться с технарём, ребёнок впервые за день внимал мудрости отца.

Треть токийцев видело мир до Коллапса. Маэда собирал их по всему японскому архипелагу, обратившись к спискам якудза, в которых значилось множество полезных кадров, потенциально подходящих для взятия в разработку. Легавых он обходил стороной, кроме «репейника Сина Сэтоши», перед которым у него имелся должок. К тому же, капитан старался не брать семейных, но семьи всё равно появлялись, а с ними – дети, которые пошатнули суровость капитана каких-то полвека назад.

Юки была в числе восьмидесяти женщин, имея приоритет в обучении над большинством видов работ. Прекрасный пол чаще всего зависал на кухне или в лабораториях, но, что главнее, дарил «Токио» уют. Наиболее расторопные девушки разбирались в сложных механизмах, разбавляя мужские инженерные бригады, а орава детей, не старше шестнадцати, обучалась у Наоми, Аяко и дядюшки Ло азам не только науки, но жизни.

Когда народ рассыпался по спальным местам, казалось, не так уж их много, зато во время приёма пищи по столовой проносилась какофония из смеха, колкостей и серьёзных заявлений – зачатков долгих утомительных речей. Шаткий, как пьяная волна, гам радовал её во всех отношениях, ведь молчали, когда кто-то уходил навсегда. Заходишь в чей-то маленький мирок и ощущаешь нагромождение чужой печали. Ощущаешь груз, падающий с плеч атланта на твои, за которым следует опустошающий гнёт заразной боли. Именно так она узнала о смерти отца: немая тишина, пустые, ничего не выражающие взгляды, чёрная энергетика, подавляющая нейронную активность. Юки трёх лет не было, а понимание пришло с первых же секунд. Папа нормально ходил, быстро думал, трудился как все, а потом просто выключился по нажатию какого-то внутреннего рубильника. Странный недуг забрал мужчину, которого девочка не смогла запомнить, а конспирация, которой следовали токийские самураи, не терпела медиадокументирования, разве что у дедушки могли остаться какие-то амбулаторные отчёты, закрытые семью криптопечатями. Кэнсин был только в её памяти, в головах других, живущих на «Токио» – его тень, силуэт, тембр голоса, звучащий в зацикленных токах мозга. Высокий, но немного сутулый, рассеянный, но продуктивный, с быстрой речью и всегда готовый к мозговому штурму, если дело касалось экспериментов. После окончания его земного пути Юки почти не плакала, только молча лежала на его кровати целый день, полностью отстранившись от происходящего. Какой-то кадр балансировал на парапете сознания, не исчезая и не выплывая на поверхность. Что-то про болезнь, про неё, про Хоккайдо, которого папа никогда не видел. Это воспоминание предательски ускользало, но не растворялось полностью.

Мама сошла севернее Хабаровска вскоре после кончины мужа. Встав на колено, Харуна поцеловала её в лоб и кончик славного носика, прижала покрепче, пообещав напоследок, что будет очень-очень скучать, и быстро ушла на встречу с голодными холмами китайского Дальнего Востока, ни разу не обернувшись. Она отпечаталась в памяти гордой авантюристкой, уверенной в успехе. Ю смотрела вслед, ухватывая детали: чёрные волосы тонкой, как берёзка, женщины спадали до лопаток, походный костюм-хамелеон уже подстроился под окружение, за спиной механический рюкзак – и вот она забирается на холм, становясь такой отчетливой на фоне монохромного неба, а потом заходит за край, чтоб пропасть на тринадцать лет. Тогда Юки даже не хныкала, просто думала, каково там маме и встретят ли её друзья. Кэзуки примерно в то же время пересел на самоходную баржу «Cemetery», заполненную разноцветными грузовыми контейнерами, направлявшуюся в Бостон. Даже по прошествии стольких лет, он с Харуной оставались символами светлой неугасающей надежды.

Кэзуки спасал Японию после Коллапса, когда большинство морально и физически сломалось, привёл в порядок аквафильтры на судне, реинкарнировал сдохшие энергоблоки, усовершенствовал лазарет и исследовательскую лабу. Сделал так много, чтоб никому не хватило смелости усмотреть в нём эгоиста, но, по итогу, совершил самый эгоистичный поступок, уйдя и оборвав связь. Пойми этих учёных, опьянённых идеей – летят, как мотыльки на лампу накаливания, ценой жизни понимая свет.

Гордон поставил перед ней тарелку чесночного риса с водорослями и луком. Кусок тушёного лосося на горочке гарнира напоминал сомбреро на пьяном мексиканце. Девушка поблагодарила Гордона, поклонившись, насколько этого требовала минимальная учтивость, увидев в продолговатом окошке, через которое с камбуза подавали еду, пританцовывающую в короткой юбке Мику. Она запускала в блендер лук, нажимала пуск и пела: «Девчонки, девчонки, девчонки! Девчонки не любят лук! Девчонки не любят плакать! Но любят хороший секс!» Ник стоял рядом, покатываясь со смеху, и после куплета поддавал: «Хей, детка!», на что Мика снова бралась за какую-то спонтанную околесицу.

– Она сегодня в ударе, – заметил Гордон.

– Добралась до морковки? – Ю выжидающе глянула на кока, и тот, на полном серьёзе задумавшись, хватит ли у Мики ума удовлетворять себя в кладовой, неуверенно замотал головой.

Мысленно угорая над подругой, Юки отошла от линии раздачи, заметив две машущие руки и один пристальный, сверлящий взгляд. Мужчины не старше тридцати пяти энергично салютовали в такт. Она села супротив них, поприветствовав всех разом. Эти трое внешне отличались, как печатная книга, мясной стейк и норадреналиновый инъектор, но извилинами шевелили более-менее одинаково.

– Привет, маковка. – Стройный интеллигентный мужчина с редкими усиками – бригадир, цифроман и любитель умственного допинга Ёдзи поправлял ботанские очки-информеры в строгой прямоугольной оправе.

– Как ты, красавица? – радостно подхватывал Сато, с пухлыми пальцами и выпирающим пузиком. Он ювелирную механическую работу терпеть не мог, зато обладал глубокими знаниями в области машинных алгоритмов.

– Обследуй Даллас. Там наверняка можно неслабо поживиться. – Асидо, как всегда не выспавшийся, ковырялся в тарелке с рисом, упирая коротко стриженую голову в разжатую руку, как в подставку, исподлобья устремляя на девушку красные белки утомлённых, чуть выпученных глаз.

Куда же без обсуждений Штатов, когда туда направляется ронин? Юки положила локти на стол, просверлила советчика чернотой своих опустошающих радужек и гипнотически подалась вперёд. Сато даже рот раскрыл, а Асидо, сообразив, какую сморозил глупость, приготовился терпеть заслуженный укол.

– Я помню географию лучше, чем дурацкие привычки любого из вас. – Она холодно моргнула, более ни одна лицевая мышца не дёрнулась. Привычка Асидо ковыряться в носу и не мыть руки, оставшаяся с детства, являлась не самым большим компроматом, а вот БДСМ-практики Сато или пристрастие к психостимуляторам Ёдзи – дело другое. За нахальным взглядом последовала не улыбка – кровожадный оскал. – Если где-то и искать полезный хлам, то в Детройте. Ты перепутал Хоккайдо с Окинавой. – Губы кайфовали от каждого слога собираемого по частям упрёка. Непутёвого советчика подавило энергетикой, заставив замяться.

– Да ладно тебе, Ю, – выдавил он после неловкой заминки. – Естественно, я имел в виду Детройт – город, превращённый в один огромный завод. Забудь, что я предложил тебе отправиться в Техас.

– Сенсей тебя сожрёт, если я пропаду из-за твоих советов, – хихикнула девушка, с аппетитом принимаясь за еду.

Схему главных трасс и больших поселений самураи запоминали с фотографической точностью. «Кто не ведает дороги, тот идёт в никуда» – простая истина, понятная с самых ранних лет.

О пустошах ходили разные слухи: болтали о шатающихся тут и там мутантах, секретных организациях, тайно наблюдающих за тенью человечества, даже о пришельцах, в которых она, естественно, не верила ни на йоту, равно как в то, что Луной завладели пираты. Но и к мутантам, и к пришельцам её качественно подготовил ринг, ещё к единорогам, Ктулху, съехавшим с катушек «Rolling Stones», клоунессе Пеннивайз и тысячам, тысячам других противников, при встрече с которыми она обещала изобразить искреннейшее удивление.

Юки смаковала набухшие водоросли, неспешно пережёвывала рис. Лосось проникал в каждый вкусовой рецептор, вызывая ту самую «гастрономическую негу», к которой «шеф-повар ресторана на воде» Игараси Гордон раньше или позже приводил всех и каждого.

– Будь осторожнее с кластерными системами, – строго дал совет бригадир, многозначительно направив на собеседницу палочки для еды. – Они снаряжаются различными доставщиками неудобств, вроде гамма-пушек.

– Чтоб в меня попасть, нужно сначала засечь, – задумчиво процедила она, со значением добавив: – На камерах постараюсь не светиться, шуметь тоже не буду, вооружённых головорезов постараюсь обходить стороной. Остальное – на аппаратуре.

– Уважай сухопутных инженеров, – угрюмо ответил тот и продолжил есть.

– Если параметрическая локация американцев вышла на должный уровень… – осторожно промямлил Сато.

– Они просто определят твоё местоположение по вызванному тобой колебанию воздуха, – нервно озвучил Асидо невысказанный подтекст. – Деформатор, конечно, может рассеять часть электромагнитного спектра и обмануть большинство датчиков, но он не всесилен. Любое неосторожное движение может дорого обойтись, да даже пыль, которая будет вылетать из-под твоей подошвы, – вполне себе зацепка для хорошего сканера. Сенсоры всё лучше чувствуют контрасты между объектом поиска и естественным фоном, усложняются, и в Америке они могут опережать наши на несколько поколений. – Беспокойные глаза Асидо слегка подугасли. – Прости, что нагнетаю. Китайская группа была велика, потому их «тихая» миссия ещё на моменте высадки была обречена на провал. У тебя шансов на сотню тонн побольше.

– Это обнадёживает, – пробубнил толстячок. – Только обнаружение – ещё не фиаско. Вдруг тебе придётся вступить в бой против того, что не оставляет шансов на победу? Всё чаще доходят слухи про использование антиматерии. Сколько-то сохранилось в НИИ, но что, если её кустарно синтезируют? Если в тебя ударят достаточным количеством античастиц, ты просто сколлапсируешь.

Юки взглянула на него со скепсисом.

– Аннигиляторами не бьют по одиночкам. Максимум, пустят кумулятивный снарядик с вертушки… В ближайшее время узнаем, насколько продвинуты американские сканеры и способны ли они найти иголку в стоге сена. – Ю ненавязчиво глушила опасения Сато, но тот не унимался.

– Та группировка в транспортном узле… У них в файлах наверняка хранится много полезной инфы. Ты ведь не думаешь их взламывать?

– Думает. – Асидо угрюмо цеплял комок риса, которым, похоже, был весьма недоволен. – Сначала разведка, потом проникновение. К этому её и готовили.

Ю, с серьёзностью адвоката из крупной уважаемой конторы, кивнула, отправив ломтик лосося в рот. Какое-то время ели молча, иногда заглядывая в экраны J-note. Девушка налила себе чая из керамического чайника и с легкой неуверенностью спросила, обращаясь к бригадиру:

– Думаешь, стоит ждать от континента чего-то экстраординарного?

– Сначала Чайнатаун подвергается нападению и перенаправляет производство на внутренний рынок «Вертикали», между тем туристы, которые заезжают в их «гостевые зоны», поголовно остаются там жить, а «кобры», – он имел в виду шанхайский спецотряд, – дезертируют ради борьбы за какую-то абстрактную идею. Это наводит на определённые мысли…

– Людей зомбируют гипнотическими лучами, – тоном жуликоватого провидца, вещающего над волшебным шаром, подстёгивал Асидо.

– Ионная корректировка действительно может доставить хлопот. – Ёдзи не видел в зомби ничего смешного. – Сигналы определённой интенсивности запросто нарушают ход мыслей, забирают приоритет выбора, заставляя мозг действовать по навязываемым шаблонам. Хотя ты сама понимаешь алгоритм, по которому естественные мысли можно подменить искусственными. Ментальные излучения способны блокировать мозговые импульсы или регулировать выработку нейромедиаторов, точечно вскрывая везикулы, хотя при хреновой настройке приводят к патологиям, в частности, онкологического характера. Чтобы психомодуль максимально эффективно вкладывал нужные установки, ему нужен хороший управляющий ИИ с колоссальными вычислительными мощностями. Проникать в разум – не косяк забивать.

– Кажется, я пропустил новинки нейробиологии. – произнёс Асидо. – Много появилось способов считывать мозг после позитронно-эмиссионной томографии?

– Принцип всё равно один. Там главное – создать поле высокоточных частиц.

– Или понавтыкать чипов, – добавила Юки.

Ёдзи мысленно поблагодарил её за дельное замечание и, хлебнув чая, продолжил:

– Similar-кванты «хазма», кстати, годятся для сканирования лучше всего. Короче, при должном уровне технологий инсайдер сможет получить схему человеческого коннектома, а затем бомбордировать частицами нужные участки, перестраивая нейросетку по своему усмотрению. Главное – ничего в человеке не поломать. Психоцифровой модуль должен действовать как пропагандист тоталитарного режима, в котором чем дольше ты жив и лоялен, тем выше его выгода. Нужно, конечно, чтоб испытуемый получал необходимое количество микроэлементов, таких как кальций – знаешь ведь, что без него возникают проблемы с межклеточной сигнализацией, поэтому есть свои нюансы. Бедолаги, сидящие на одном рисе, долгих воздействий не выдержат – просто шлёпнутся от стресса, а вот население сытых мегаполисов таким способом намного легче держать в узде. Могут ли жителей западных Штатов превращать в покорных сектантов? Вполне. Здесь важно не занизить ожиданий.

– Чувствую себя такой беззащитной, – поддразнила Юки бригадира, проводя пальцем по цепочке на шее – подвеске цуба – части древнего украшения японского меча, вроде гарды. Лично её цуба была выплавлена в виде лосося на фоне колышущихся водорослей, и именно в ней находился эмиттер деформатора, защищающий в том числе от ионизирующего воздействия. – Может, мне стоит зайти в «Вертикаль» под видом переселенки?

Сато пожал плечами, Асидо сосредоточился на еде, а Ёдзи, удерживая дужку очков, с самым умным видом ответил:

– Уверен, Маэда предоставит тебе полную свободу действий. Поступай, как знаешь, просто помни, что в «Вертикали» сидят потомки военных, которым только повод дай записать в свои ряды новых бойцов, и дети корпоративных акул, чьё главное оружие – мелкий шрифт. Без веских причин от контакта лучше воздержаться.

– А что нам известно про биокибернетические ИИ? – тихо интересовался Асидо, адресуя вопрос ронину.

– Мегаполисы пытаются возродить старые проекты, – со знанием предмета ответила та. – Санкт-Петербург собирает генно-кубитный компьютер, по типу того, что стоял в Силиконовой долине. Он шифровал данные в виде хитрых эмерджентных систем, порождающих новые подсистемы, выстраивая из них запутанную последовательность тёмных лабиринтоподобных подвалов. Честный математический взлом почти невозможен, но мы с Джеем придумали несколько обходных маневров. Есть там парочка забавных уязвимостей.

– А ведь где-то наверняка пытаются интегрировать в машину сознание, – задумчиво пробурчал бригадир. – Или уже интегрировали… Интересно посмотреть на взлом личности.

Джей, который ни на секунду не упустил нити разговора, образовался звуком, исходящим из умных очков Ёдзи:

– Начнем с того, что ваша хвалёная биология, по сути, художественное ответвление математики, и ты, Ёдзиро, тоже чистейший набор формул, – ПМК не скрывал ехидства. – Слабость сознания, подобного вашему, кроется во внутреннем противоборстве, во множестве констант, из-за которых весь процесс взлома сводится к сеянию сомнений. Знаешь, почему человек на самом деле пытается засунуть себя в искусственную обёртку? – Все умолкли, боясь пропустить ответ. – Чтобы приступать к половому акту без разогрева и, в идеале, остаться в нём навечно. Я уж молчу о комплексе неполноценности из-за того, что вы справляете нужду и развлекаетесь одним и тем же местом.

Ёдзи снял балабольские очки, положив их рядом с тарелкой. Все, кроме него, поплыли ухмылочками.

– Размышляешь, как ранний Фрейд, – произнёс Асидо. Ёдзи подумал ровно о том же и поспешил выразить ПМК своё несогласие:

– Даже предаваясь мастурбациям и оргиям, ИИ с человеческим сознанием будет готов отразить любую внешнюю опасность. К тому же, вряд ли его получится так просто закидать сомнениями. Машинный интеллект будет гораздо устойчивее во всех отношениях, а потому именно он, скорее всего, первым вгонит взломщика в депрессию. Так что если наткнётесь на подобный софт, действуйте взвешенно, ведь вместо игры в шахматы вас, вероятно, будет ждать долгий сеанс психоанализа.

– Мы с Юки отлично друг друга дополним, если придётся расколупывать нечто эдакое, – вновь заговорили лежащие на столе очки. – Даже демона Лапласа разделаем, как миленького.

– Как давно ты дорабатывала ПМК? – вмешался Сато.

– Позавчера увеличила тактовую частоту. – От неё повеяло гордостью. – В том месяце расширила объём квантовых ловушек. Токамак с того года не трогала, но он нормальный.

– Развлекайся, пока сбрендившие искины не разогнали торговые лавчонки, – продолжал по-чёрному глумиться Асидо, отделываясь от антиутопических пророчеств Ёдзи.

– А хорошее мы состояние на деформаторах сколотили, – ностальгировал Сато, мимоходом удивляясь, какое хорошее прикрытие – рыбный промысел. – Ставишь манипулятор в автоматический режим, и без лишних заморочек получаешь чудо инженерной мысли.

– Но иногда ведь хочется вручную всё скомпоновать, от и до. – Асидо не переставал кривить довольный рот. – У меня пять с половиной часов ушло на сборку базовой модели.

– У меня семь, – грустно промычал Сато.

– Три двадцать, – механическим тоном часовщика произнёс Ёдзи. – А у тебя, Ю?

– Девять.

– Долго что-то. – Асидо сей факт мгновенно и полностью вернул к жизни.

Ю с удовлетворением вспомнила, как нашла при сборке несколько удачных конструкторских решений, а потом забыла про таймер.

– Я самую малость отвлеклась. Вот бы каждого ими снабдить.

– В пересчёте на 2145-й, – начал Джей прямо из нескольких источников, окружавших обедающих, – деформатор стоит, как апартаменты на Гиндза. Вряд ли получится раздавать их просто так.

– «Апартаменты на Гиндза» больше ничего не стоят, – саркастично парировал Асидо. – Зато работа в цене поднялась.

– Ага, умственная, – добавил Сато.

– Любая, – уверенно постулировал Ёдзи.

Они понимающе переглянулись. Эта троица действительно осознавала собственную необходимость, правильное положение в пространстве-времени. Отладчики плавали в своей стихии, покуда всё кругом приходило в негодность.

– Интересно, кто победит – пираты или Калифорния? – размышлял толстячок. – У каждой стороны должен быть козырь в рукаве. И что, если это правда война зомби против анархистов? – Он попытался перейти на шёпот, чавкая с набитым ртом.

– Хочется заглянуть за железный занавес, да?.. – Асидо равнодушно собирал рис в комок. – Сначала стоит решить собственные проблемы.

Жующийся Сато махом проглотил еду и провозгласил:

– Полезно держать руку на мировом пульсе! В Германии сражаются с национал-социалистами, в Каталонии орудуют коммунистические ячейки. Чёрт, да они листовки раздают, словно на дворе двадцатый век. А на площадях Франции…

– Долго они всё равно не протянут, – перебил Асидо. – По-моему, речь идёт о дилетантских «кружках», у которых нет шансов стать чем-то большим. А львиная их доля, на деле, вовсе обычные бандиты – пусть хоть фашистами назовутся, хоть большевиками. Просто когда за тобой «идеология», у тебя гораздо больше шансов собрать людей, и плевать, что из манифестов вырвали самые удобные слова. Настоящие политики не такие. Они заложники древних манускриптов, знающие наизусть все постулаты и готовые принять мучения за свою «веру», от которой даже на смертном одре не отступятся. Когда случился Коллапс, прокатилась волна гражданских войн, по окончании которых мы получили по-настоящему сильные и идейные правительства. Новые выскочки слишком мелкие и, как по мне, недостойны внимания. Многие работорговцы называют себя капиталистами, потому что где-то услышали, что его суть в накоплении капитала. А как расчитывается прибавочная стоимость и почему из рабов получаются посредственные работники, они понятия не имеют. Либералы прикрываются свободой, которую путают со вседозволенностью, и пробивают себе дорогу оружием, монархисты вообще неотличимы от сектантов, уверовавших в живого бога… Смех, да и только. Главное – это помнить, что самый правильный путь – наш, и пока новые гегемоны сражаются с выскочками, мы влияем на эту мировую силу, меняя её в лучшую сторону. Научное сообщество расправляет плечи, и вот увидите, однажды именно прогресс закатает архаичные режимы в асфальт, открыв путь чему-то новому и совершенному.

– Долго придётся катиться, – неутешительно поддел коллегу бригадир.

Асидо смерил Ёдзи взглядом, ловко налил чай и поднял пиалу.

– На хрен этих коммунистов и нацистов! На хрен заплесневелые идеологии и неповоротливую бюрократию! И неадекватную цензуру тоже в задницу! Прогрессивному будущему гибкие и комплексные общественные взгляды!

Прозвучало, как тост.

Раздался возглас одобрения, кто-то из рыбаков, валяя дурака, крикнул: «Анархию в массы!», тут же получив несколько дружественных комментариев. Сато поднял чашку, набрал полные лёгкие и выдал задорное, неумолимое: «Кампай!». Через мгновение радостный ответный залп сотряс столовую и камбуз. Вмиг опустевшие кружки звонко опустились на столы, и этот синхронный щелчок отозвался в сердечке тем самым единством, воспетым в «Imagine» Джоном Ленноном.

– Не хочешь сыграть в го? – спросил Ёдзи, едва стихло звучное эхо. Он надеялся попрактиковаться перед завтрашним турниром.

– Не успеваю, Ёдзиро-сан, – улыбнулась Юки.

– Ты просто боишься проиграть, – без тени смущения провоцировал её Асидо.

– Ага, испытываю неистовый ужас, – спокойно парировала девушка, неспешно допивая сенчу. Неважно эти трое играли в настольные игры, а как говорили в одном средненьком британском кино: «Чтоб стать сильнее, играй против сильных».

Опустошённая миска отправилась на стол с грязной посудой. Тарелки вырастали в аккуратные стопочки, как фишки в казино – на них не оставалось и крошки еды. Ник салютовал с камбуза, Мика шлепнула его в спину, когда тот пропустил мимо ушей её новую кричалку, а потом-таки заметила Юки, безотчётно разглядывая её пару секунд, и, наконец, послала воздушный поцелуй.

Страсти в каюте улеглись. Женщины уткнулись в цветастые голографические экраны, за настроенным на прозрачность киберглассом неторопливо тащилась дряхлая тучка. Юки поздоровалась с прачкой Хэнэко, благодаря которой корабль овеял лёгкий мятный бриз, и, ловко заскочив на верхний ярус, вызвала сплошной книжный текст случайного рассказа. Большой мир продолжал есть маленьких, а она продолжала расти над собой, ловя момент. Аяко смотрела развивающий фильм на английском, уперев беленькие ступни в изножье кровати, мимоходом подкинув пару слэнговых выражений. «TGIF – спасибо Богу, что сегодня пятница». Звучало неплохо. Завязалась отрывистая болтовня, перепасовка интересностями. Юки шутила про Тарантино, уверяя, что он был армянином по женской линии и на самом деле носил фамилию Тарантян. Аяко почти в это поверила, но, зная характер своей соседки, на блеф не купилась. Девушки, мелкими дозами подливая абсурда, повышали градус эмоционального раздолбайства, а текст Лавкрафта, за который Юки так и не взялась, исчез, как джинн в волшебной лампе.

Лежать на месте и читать перед выходом на континент было крайне трудно; разговоры отвлекали более действенно.

– Ты решила преодолеть Штаты на одних шуточках? – умилялась Аяко.

– Знаешь ведь, что они бьют наповал, – выглянула Юки, крепко вцепившись в край матраса, и с беличьим любопытством поинтересовалась:

– Что ты там смотришь?

Молодая учительница упивалась научным фильмом Королевского Литературного Общества.

– Хочу понимать «Гамлета» в оригинале. Не желаешь ли окунуться в филологию?

– Шекспир – сплошная скука.

– Его постановки опережали своё время, – железно вписалась в диалог Наоми.

– И остались в истории средневековой чернухой. Кстати, о вкусах не спорят, так что я выбираю «Beatles».

Наоми надменно фыркнула, а Аяко, не отрываясь от проекции, нагло показала язык. Говорить с Юки о классиках литературы было всё равно, что будить медведя посреди зимы.

– Сколько ты прошляешься там? – срулила Аяко.

Касуми заострила внимание.

– Пока не соберу все необходимые данные. Буду наблюдать из тени и делать короткие вылазки. Кэп хочет побольше разузнать о делах на континенте. Для бывшего якудза он слишком переживает.

– Кэп переживает, потому что тебе нет восемнадцати, потому что «юность нужна для любви». – Голос Аяко стал необыкновенно романтичным. – У Маэды она закончилась в четырнадцать, когда его втянули в «бизнес», а теперь на кону твоя юность… Ты не боишься кого-нибудь грохнуть?

Ответ вышел незамедлительным, потому что был известен очень давно:

– Мне нельзя бояться или сомневаться. – А потом она изобразила спокойную, стариковскую речь мастера. Пародия вышла на славу: – «Путь требует цену, так что решай сразу, сколько готова дать. Если не готова жертвовать, то будешь идти тихо и долго, но останешься чиста. И если чистота важнее цели, то подумай, нужен ли тебе вообще Путь».

Касуми насупилась, Аяко по-мальчишески коротко хохотнула.

– Сэтоши-сама мудро завернул. Тебе бы серьезнее к этому отнестись.

– Я серьезна. Да и нет в моих планах никакой стрельбы.

– А если это будет необходимо? – не унималась Аяко.

– По инженерам-каннибалам, ставящим электрокапканы, я всегда готова разрядить барабан. Но если без шуток, то нужно лишь представить, что запущена симуляция, а все противники – просто сгенерированные модели, – объяснила Юки, возвращая голову на подушку, набитую множеством эластичных пузырьков.

– Интересно, чем сейчас занят Кэзуки? Может, его секретная лаборатория как раз в Штатах?

– Была такая мысль, – призналась Юки.

– Думаешь, он тебя правда ждёт? Вдруг вся твоя «операция» – просто удобный предлог вытащить тебя с «Токио»?

– Я этому даже не удивлюсь! – взорвалась Касуми, отбрасывая проекцию ПМК быстрым разгоряченным жестом. Чем ближе был выход Юки в мир, тем больше пара выпускала бабуля. – Если Зуки и её втянет в свою авантюру, я самолично достану его из-под земли и выбью всю его мальчишескую дурь!

– Если мы правда встретимся, я доставлю его домой, – Ю поймала себя на мысли, что слова эти прозвучали фальшиво. – Дедушка перед многими должен объясниться, а потом, может быть, он расскажет, чем занимается мама.

– Вот у матери-то характер вообще непробиваемый, – не унималась бабуля, – ради острых ощущений в печку с головой залезет. Повезло же тебе стать точной её копией! Если не вернёшься в срок, даю слово, я заставлю Маэду лично за вами отправиться!

– Для этого придётся его охмурить, Касуми-тян, – ухмыльнулась Ю, не прогибаясь под бабулин гнев. – Тебе не нужно волноваться – я просто займусь сбором данных.

– Давай побольше лапши! – ругалась бабушка. – Анализом почвы займёшься, как настоящий агроном. Твой отец так же говорил, а потом оказалось, что его нанял «Ханьдань» … Будто у Шанхая собственных агентов нет.

– Главное, благополучно доберись до Филадельфии, – тихонько ластилась Аяко. – Выходи на связь, если получится.

– Если капитан выдаст дрон, обязательно буду посылать его на «Токио» каждый день. Ради твоего сладкого голоса я забью на любые правила секретности.

– Сейчас раскраснеюсь и лопну. – Томный лепет и прихлынувшая к щекам кровь. – Но ведь правда, вы уходите непонятно куда, чтоб раствориться, будто…

– Призраки, – опередила её Юки. – Порой кажется, что Кэзуки и Харуна – плод нашего воображения, которых никогда не существовало.

– Со стороны звучит довольно пугающе.

– Это фишка нашей семьи. Смирись, красотка, – по-иствудски закончила Ю.

Прежде чем Аяко озвучила новую мысль, в дверях зажегся молодой дозорный, извинился, прочистил горло и бросил ей немного озабоченно:

– Пока я в патруле, ты заигрываешь с молоденькими девушками?

Её замешательство было недолгим: веки невинно захлопали, вампирские глаза замерли на мужчине, потом дёрнулись в сторону соседки, мол, это всё она. Дозорный понимающе улыбнулся – даже после двенадцати часов в карауле, у него осталось достаточно сил на свою любимую, а в его диковатом квадратном лице отражалось обожание, превратившее женщин в трепетных и любопытных старшеклассниц. Никто не влезал в сценку, пытаясь не выдать банальной зависти. Аяко легко скользнула в объятия, повиснув на плечах, и, поджав ноги, уже покрытые мелкими мурашками, вдохнула своего мужчину полной грудью.

– Я заберу её ненадолго, Наоми-сан, – извиняющимся тоном произнёс матрос, ретируясь. Прекрасный груз на его шее, кажется, невольно попискивал, а спустя мгновение в каюте стало заметно тише. Женщины замерли, словно упёрлись в тупик, при том что секунду назад мчались по скоростной автостраде.

– Как-то подозрительно быстро они смылись, – констатировала Наоми.

– Она его, похоже, ждала, – обидчиво добавила Хэнэко.

– Эх, вот не знал бы он, что мне больше семидесяти… – закончила с досадой Касуми.

Юки спрыгнула с койки, буркнув под нос что-то нечленораздельное. Ощутив резкую потребность чем-то себя занять, она отправилась на бак, к любимому месту для медитации, предоставив женщин воспоминаниям о бурных деньках.

Солнце почти расплавилось в горизонте, разлилось медью, подкрашивая борта. Син, как всегда, стоял у ограждения и, почувствовав её приближение, как всегда, не спешил начинать.

Девушка присела, делая растяжку, перевалилась с ноги на ногу. Матрос с автоматом философски курил у борта, пускал ленивый экзистенциальный дым, размышляя о вечном. Немецкая овчарка, сидевшая рядом, свесив язык, рассматривала рваное облачко. Полдюжины рыбаков латали сети и мыли кормовой кран – самый проблемный сектор генеральной уборки.

В приседе она переводила центр тяжести с левой ноги на правую и обратно, пружинила, разогревая мышцы, задеревеневшие после уютной кровати, дотягиваясь до носочков лёгких кедов. Юки всё ещё была в повседневной, «последушевой» одежде.

– Значит, решила размяться в реальности? – с запозданием прозвучал вопрос, по-буддистски размеренно, как и всегда. Он так и не обернулся, просто почувствовал движение за спиной. Ветер треплет спортивную куртку, пулер молнии вызванивает о металл ограждения. – Это вредно после еды, но раз реке необходимо выйти из русла, да будет так…

Поворот, стойка лицом к лицу и жест, предлагающий ей нападать. Ю вскочила, выверенно зашагала боком в ожидании ответного выхода. Мастер двинулся в противоход, зеркально, довольно быстро дождавшись «бандероли». Её стопа у головы мастера, хлесткий выпад – это уже не ноги – стебли бамбука, но Син качнулся назад, оказавшись в безопасной зоне – в безопасной для разведчика, проведшего в боях и тренировках шестьдесят семь лет. Куда этой соплячке до него? Потом ещё серия пинков: на старика падали пушечные ядра, которые тот играючи отражал.

– Это хуже, чем обычно, – старик подстёгивал, одной рукой парировал, второй вытягивал кончик взметённого уса. – Контролируй равновесие, кабачок!

Юки лупила, что есть мочи, а Син, качаясь ясенем на ветру, отказывался от всего, что ему выписывали. Удар пяткой с разворота – скорость идущего на разгон «Кадиллака» – и мысль, что вот она, победа! Но старик лишь шагнул, как в очередь за хлебом встал, крепко схватив её голень железными тисками пальцев. Он смотрел на восток, держал её, балансирующую на одной ноге, почти в шпагате. Горизонт стал для девушки вертикален, нестатичное пятнышко дрожало над болезненным полумесяцем прибрежных клифов.

– Чайка? – она различила птицу, ничуть не удивляясь своему положению, а потом насчитала ещё несколько и восторженно произнесла. – Монтерей! Я помню этот залив.

– Почти в Сан-Франциско – в городе Золотой Лихорадки, – благоговейно подтвердил Син. – Какая славная возможность углубиться в мерное созерцание.

Наставник направился к носу траулера, не выпуская её ноги, а она прыгала за ним, ощущая себя куском пенопласта. Когда рука разжалась, Юки, исполнив идеальный пируэт, встала слева от старика. Они смотрели на безлюдный берег, на чаек, занятых своими повседневными делами, а вдалеке, разбежавшиеся по холмам, темнели первые невзрачные постройки.

Над кораблём промычал гудок.

Чайки заголосили следом.

Патрульный катер уснул на ладони пляжа. Мелкий строительный сор сброшенной с холмов инфраструктуры серым штриховал прибрежную зону. К горизонту тянулись неисчислимые километры мятых, пересохших и жалких пустошей…

После заката Маэда нашёл их в симуляции: один сидел, скрестив ноги, отбивая по невидимой клавиатуре, другая выполняла неслыханные кульбиты, непроизвольно возвращаясь на центр тренажёра. «Таких ловких девчонок нам в своё время очень не хватало», – подумал кэп и произнёс:

– Амакуса, – кодовое слово для принудительной остановки симуляции.

Ю закончила ударом пятки с разворота. «Тренировочная» перчатка сняла визуализаторы с радужек, просто примагнитив; колоссальное возбуждение полей утихло.

– Кто на этот раз? Кинг-Конг? – сурово рубанул кэп.

– Решили закрепить бой с превосходящим числом противников, – уведомил Син. – Отработали перестрелку в небоскрёбе и захват линкора без оружия.

– Интересно, – скептически процедил Маэда.

– Ещё отстрел вампиров в замке Дракулы, – поддразнивала Юки обоих.

– Ну что ты смотришь на меня так, Хиро? – изумлялся Син, ловя испытующий взор капитана. – Вампиры нечеловечески быстры, так что от такого сценария – сплошная польза.

– Кажется, под Юки спит один вампир – как бы ему не досталось на орехи. – Маэда подмигнул без тени иронии и сухо закончил:

– Что ж, я благодарен уже тому, что ты чередуешь дурачества и настоящие испытания – это поддерживает интерес.

Син только развёл руками, изобразив глуповатую гримасу. Юки поклонилась мастеру, вернула гаджеты в ячейку и направилась за Маэдой, предвкушая целый ворох советов, как перед выходом на боксёрский поединок.

У капитанской рубки вооружённый винтовкой часовой с копчёным загаром отдал им воинское приветствие, вытянувшись по струнке. Корабельный дозор для самых дисциплинированных – залог успеха любой команды. Её, как ни крути, готовили для сольных заходов в тыл, с попутным сеянием неразберихи.

От капитанской веяло свободой, а за каскадом наклонных стёкол лежал до безобразия тихий, готовый отходить ко сну, океан; приборные панели расположились по периметру рубки, замерший штурвал ждал властную, лишённую мизинца, руку. На жерди важно восседал явно не пальцем деланный попугай Пингвин. Встроенные устройства назойливо жужжали, обновлялись информативные уведомления на россыпи плоских экранчиков. Юки взглянула вдаль: волны точили косу берега, врастающую южнее в костлявую скалу, облизывали подножье каменистого склона. Посреди помещения расположился «навигатор» – рабочий стол, транслирующий карту, центрированную на корабле. Без связи со спутником присутствовала небольшая расчётная погрешность, игравшая роль только при швартовке. На «навигаторе» лежали вещи, выдаваемые ронину перед долгим походом. Мягкая, комфортная иллюминация раскрывала в крепком капитанском загаре медные полутона. Маэда зорким ястребом уставился на девушку: не смотреть на неё он не мог, ведь отправлял в мир, рискуя потерять навсегда. Отпускать своих – задача невероятно сложная, особенно, когда ты главный на корабле.

– Ты для меня больше, чем дочь, Юки, – начал он настолько серьёзно, что она невольно расправила плечи, и её лицевые мышцы, вторя кэпу, окаменели. – Так что постарайся не нагулять спиногрыза, ладно?

Уголок её губ едва заметно дрогнул; на щеках предательски вспыхнул багрянец.

– А теперь перескажи мне легенду, – в Маэде чувствовался напор, – и базовый план действий.

– Я – гражданка Гонолулу Саманта Уильямс, которая ищет работу и знакомится с местными. Восемь лет назад капитан «Мурены», в штате которого я числюсь инженером, купил у Чайнатауна байк, по причине нападения переехавший в «Персонал» на длительное хранение. Мне поручено его забрать. Любой город «Вертикали» обещает безопасность всем новоприбывшим, однако на контакт я не выйду, пока не удостоверюсь, что им можно доверять. Первые несколько недель я занимаюсь наблюдением и при лучшем раскладе захожу через парадные двери, требуя оплаченный товар. Между делом пытаюсь понять, какого Койпера на сторону «Вертикали» перебежали «кобры». В наихудшем случае, если окажется, что западные мегаполисы используют опасные технологии или удерживают людей силой, продолжаю слежку и лезу во все возможные системы, собирая инфу. Сделав дело, доезжаю до независимой Филадельфии, нахожу там агента китайцев, передаю ему разведданные и дожидаюсь «Токио».

– Велика вероятность, что «Вертикаль» использует психотерапевтические модули, а ты в курсе, что влияние на разум осуждает большинство мегаполисов. Если уловишь излучение, проведи нужные замеры. К населению тоже присмотрись. Если наткнёшься на что-нибудь странное, типа полуголых шрамированных безумцев или укреплённых форпостов – обязательно фиксируй. В целом, ты не ограничена ничем, кроме морали, так что поступай, как сочтёшь нужным. Ёдзиро научил тебя работать со всей криптографией? Вот и славно. Сможешь продавить ПО – похвалю, конечно, однако заранее продумывай следующий шаг, вплоть до мелочей. И ещё момент. Понимаю, что тебе все уши прожужжали, но если с тобой свяжется Техник, передай ему, что «Токио» полностью его поддержит, чем бы он ни занимался. Мы будем рады поучаствовать в крупном деле, так что пускай заканчивает играть в конспирацию…

Она серьёзно кивнула.

– Слабоумие и отвага! – проорал попугай, топорща крылья.

Кэп бросил уважительный взгляд на Пингвина, который, похоже, только что произнёс новую фразочку, а потом спокойно подвинул к Юки рюкзак, смахивающий на нечто среднее между колчаном для стрел и тубусом для чертежей. Текстура материала – заменитель дублёной кожи, несколько кармашков располагались друг над другом, основной ремень перекидывался через плечо, ещё несколько вспомогательных лямок по бокам. Где-то внутри прятались механизмы, движимые микропроцессорами.

– Ин-баг. Кстати, последний на корабле, так что постарайся отыскать ещё или, хотя бы, не посеять этот.

Там, где секунду назад лежал рюкзак, открылась метка «Сан-Франциско»; набор остальных вещей занимал ничтожную часть смоделированного берега и городских руин.

– «Шаман», – Маэда двинул вперёд что-то похожее на стёкла от очков сноубордиста, без оправ и держателей. Информер выполнял множество функций, в частности создавал дополненную реальность и фильтровал вдыхаемый воздух. Он мог вытянуться до подбородка, полностью скрывая лицо, не позволяя, соответственно, составить фоторобот. Девайс стоил целое состояние, но в данном случае о цене не заботились – ронин, бредущий по Пути в одиночестве, не должен становиться мучеником, преодолевающим себя.

Маэда придвинул к ней стопку одежды и белья.

– Два комплекта камуфляжа. – Ткань практически мгновенно меняла цвет, подстраиваясь под окружение. – Умная сентетическая ткань, армейское стелс-волокно. Способна остановить нож.

Она поморщилась на последней фразе, представив, как в её нежное тело входит острый металл, но что возьмёшь с прямолинейного Маэды, которому поножовщина что британцу – пятичасовой чай.

– Нательное бельё. – Он клал два пальца на вещи, которые перечислял, будто сверяясь с расходными бланками, его укороченный на две фаланги мизинец, скромно оттопыривался в сторонке, перетягивая всё внимание: уйдя из якудза, кэп сделал юбицумэ, пускай такие традиции давно отошли в анналы истории. – Трусы и майки – три комплекта. – Ни капли смущения. Только он, похоже, вспомнил, что перед ним молодая девушка, которая обязательно вызовет у местных некоторые эмоции. – Держись подальше от извращенцев – воздержание делает мужиков неуправляемыми. С женщинами тоже не расслабляйся. Если незнакомец шутит про грудь или белье – он болен, если тянет руки – опасен.

Ю поспешила успокоить старого морского волка:

– Буду держать ушки на макушке. Постараюсь обходить сексуальных маньяков за километр.

Кэп сурово, утвердительно кивнул. Он услышал желаемое.

– Аптечка, Ю. – Цилиндр с красным крестом на круглой крышке. – Никаких боёв без необходимости, но если влезешь в драку, найди способ победить без крови и пота. Надеюсь, медикаменты останутся в заводской упаковке. Там есть всякие полезные штуки, вроде тех, что выдавались первым поселенцам на Луне, ну, знаешь, чтоб притуплять чувство голода или сберечь от радиации щитовидную железу. Есть вызывающие привыкание стимы, есть то, что угнетает всякие трудновыговариваемые биологические механизмы, а ещё витаминки, на тот случай, если не найдёшь здоровой пищи.

– Покушать я всегда найду, – Ю обескураживающе взглянула на кэпа, дала команду жестом, и механическое щупальце, появившееся из рюкзака, уволокло аптечку в своё чрево.

Следом клешня ин-бага приняла десятиграммовые бутылочки с дозаторами: мыло, крем для кожи, шампунь – хватит одной капли для хорошего мытья. Маэда знал, что как бы много работы ни ожидало Юки, для душа у неё всегда найдётся время.

Спустя секунду по навигатору двинулся металлический диск.

– Кружка на одну имперскую пинту с молекулярной центрифугой. Две тысячи оборотов в секунду… А вот одно из лучших изобретений человечества, – он постучал пальцем рядом со следующим предметом и отправил в сторону графического океана, – антибактериальная ложка, чтобы хлебать харчи, как истинная леди. Могу упаковкой палочек снабдить.

– Настрогаю из секвойи, – отшутилась Ю, чем всегда вызывала у Маэды глубокое уважение, – будет из Америки трофей на память.

– Только не вздумай охотиться за оригиналом Конституции, – ответно отшутился кэп и протянул ей песчаного цвета ремень – такой же «хамелеон», как форма. Пояс был новенький, из ристринга, на который легко крепилась магнитная кобура или ножны. Ремень дохлой змеёй повис на её плече, а Маэда вытянул перед собой предпоследний, личный и самый необычный подарок.

– Блейдер. – Шершавая полимерная рукоять в простом ромбовидном орнаменте. Он потянул гаджет в разные стороны, разложив его в длинный посох. – Помнишь, как пользоваться?

– Нет оружия, с которым я не умею обращаться. – В ней взыграло искреннее подростковое самодовольство.

– Никто не уйдёт обиженным! – пробил Пингвин, принимаясь чистить пёрышки.

– Занимательная штучка. Из ада вытащит, если поднапрячься. – Капитан сложил блейдер в изначальный размер, дав пас ленивой теннисной «свечкой». Юки поймала его на лету, повертела меж пальцев, прощупывая тактильную рукоять.

– «Оригами».

– Так сказал умирающий вор. Потом имечко само прицепилось. Обычно жертва вообще ничего не успевала сказать.

– Часто пускали его в дело? – Ей правда было интересно.

– Разок-другой. Помнится, под нас копал один клан из Тибы. Искали компромат, чтобы подставить в том числе уважаемых людей из парламента, которые с нами работали. А когда мы их раскусили, меня отправили выразить ноту. Дальше слово за слово, пламенная речь и дуэль под диско-шаром. Короче, зарубил я тибовского оябуна прямо в его клубе под «Stayin alive», – он прокашлялся, – но лучше не будем об этом. Просто знай, что оружие с историей и ни разу меня не подвело. Сделано по индивидуальному заказу Хирано-сама, моего названого отца и начальника.

В груболицем Маэде проклёвывалась печаль. Лишённый мизинца, он уже не мог уверенно держать рукояти оружия. Взор потупился, скрывая набегающие чувства, скованная тяжестью надвигающейся развязки грудь еле осилила беззвучный, принимающий судьбу, выдох. Из-под навигационного стола он достал обувь.

– Походные ботинки, made in Italy. Удобно ходить, бегать, танцевать и плавать. – Это он взял из рекламы. – Высокие, с толстой подошвой, язычки, словно плюшевые; шнурки круизный лайнер на буксир возьмут. – Маэда считал, что обувь в походе важнее, чем оружие. – Береги эти вездеходы.

Она кивнула. Капитан уважительно смотрел на Ю с высоты своего роста. Ему больше нечего было дать, даже совета. Между ними оставалась дюжину лет не обновлявшаяся карта: несколько пляжей, «Золотые ворота» и абрис городской топографии. Когда в космос вновь взлетят спутники, карта будет изменяться в режиме онлайн. А сейчас это обычная фотография пятнадцатилетней давности…

Ю повесила сумку за спину, прикинув, что в ней наберётся от силы килограммов пять.

– Тяжеловат? – Отеческий бас прогремел над капитанской. Смоляные волосы за последнее время выцвели, широкое лицо исхудало, подчеркнув острые скулы и желваки, однако характер с возрастом только закалился.

– Лишь бы лёгкость разума не прогнулась под тяжестью поступков, – воспрянув, отчеканила Юки.

– Снова цитируешь Сэтоши. Что ж, спину всё равно береги.

Больше он не смел её задерживать, только машинально обнял и мято проговорил:

– Устрой себе отвальную, ронин.

Она прильнула в ответ, стоически дожидаясь, когда кэпа отпустит приступ спонтанной заботы. Отстранившись, Маэда подошёл к штурвалу, ухватившись за фигуристую ручку, точно собирался уводить судно с линии огня, но не произвёл более никаких действий.

– Ручное управление, – приказал он управляющим системам. Странная команда, с учётом того, что траулер стоял на месте.

– Спасибо за подарочки, капитан, – мелодичный голосок прочирикал без толики баловства. Юки оставила его наедине с кораблём. Пингвин бросил ей вдогонку что-то пиратское: что-то про пиастры, талеры и полундру.

В родной каюте, кипевшая от беспокойства, внучку ожидала бабуля. Юки предстала перед Касуми с рюкзаком, точно собиралась уходить сейчас же, и женщина обняла её крепче капитана, отдавшись захлёстывающим эмоциям. Отступив, она просканировала Ю с головы до ног, как делают знатоки искусства перед картинами подающих надежды авангардистов.

– Хиро снабдил тебя всем необходимым? Вот и славно. Ты очень похожа на мать. – За усталостью чувствовалась гордость. – Такая же спокойная, словно за покупками собираешься. Когда ты успела так повзрослеть? Постарайся не забыть про обещания, которые дала.

– Не забуду, ба, – заботливые слова теплотой вкрались в расстроенное сердечко.

Бабуля сжала кулачки, готовая прогреметь отзвуком молнии в летний полдень, но не выпалила, а спокойно, дипломатично сказала заранее заготовленное:

– Если найдёшь Кэзуки, спроси у него, вспоминает ли он обо мне хоть иногда. Я ведь любила его работу, верила его обещаниям, а теперь не могу отделаться от чувства, что наши отношения состояли из сплошного вранья. Мне стыдно за это: порядочная женщина должна верить в мужа беспрекословно, только долгие разрывы не дают ничего, кроме боли и пустоты, а будни, которые были когда-то необыкновенными, сереют и рвут тебя похуже любой болезни. Мне достаточно будет услышать, что он хотя бы изредка произносит моё имя, ложась спать, или видит в снах нашу молодость. И если ты поймёшь все его теории, и если найдёшь их глупыми, то верни его в действительность, от которой Зуки так старательно бежит. – И она села на кровать, уткнувшись в ладони, готовая собрать в них накопившиеся за тринадцать лет слёзы. В то, что Техник мог отправиться в мир иной, у неё и в мыслях не было.

– Он ведь пообещал тебе, что вы увидитесь. Я тоже пообещала. – Юки присела на корточки, притянула к себе бабушкины руки и посмотрела с такой любовью, что Касуми стала чуточку солнечнее.

– Сначала мне нравились те фантазии, которыми он бредил – эта увлечённость делала его моложе. А потом фантазии стали слишком навязчивыми… Это всё вредное влияние Томпсона. Может, он террорист, может, наркоман, но идею подать умеет… А может, я просто ревную к человеку, который создавал будущее. Я-то не живу будущем. Я живу сейчас. Неужели так сложно это понять?.. Если Кэзуки хочет менять мир, пусть сначала приберётся у себя дома – скажи ему это, когда увидишь.

Юки примостилась рядышком, накрыв дрожащие бабушкины руки.

– Что бы там ни было, я разберусь, ты только потерпи немного, Касуми-тян. Зря ты так расстраиваешься.

– Как тут не расстраиваться? Вы бредите эпическими сагами, а я – обычный оператор банка, лишённый любимой работы и крепкого мужского плеча. Знаешь, Юки, некоторым для счастья достаточно самых банальных вещей.

Касуми немного успокоилась, вытерла ладошками мокрые щёки, собираясь с духом, и потихоньку превращалась обратно в ту добрую бабушку, читающую на ночь славные сказки.

Аяко, пробывшая со своим матросиком в комнате для свиданий целых три часа, вернулась ровно к окончанию семейной драмы. Учительница нервно наглаживала перекинутую на грудь длинную косу, робко переводя взгляд на притихшую Касуми.

– В эти дни она всех доводит, – надулся самый милый и самый ненастоящий на свете вампир. – Даже Хиро-сан пару раз всхлипнул. Или у него простуда…

– Чем мы старше, тем сентиментальнее, – спокойно ответила бабушка. – Жалко, на Кэзуки правило не действует.

Громко сморкаясь в носовой платок, бабуля удалилась в уборную, а Аяко, продолжая дуться и положив руки на талию, обратила на Юки праведное возмущение:

– Что это мы делаем на моей кровати?

– Мы ждём тёплых объятий и прощальных поцелуев. – Составление подходящего ответа было мгновенным.

Аяко тут же обмякла, подалась вперёд и обхватила сидящую соседку:

– Для этого у меня всегда найдется время.

Юки рухнула на подушку, увлекая училку за собой. Дезориентированный вампирчик оказался на ней, краснея, как стакан свеженькой артериальной крови.

– Will you say something goodbye to me? – Дурачась, Юки обвивала хрупкую спину ещё сильнее, едва прильнув губами к впадинкам уха.

– Скажу, что твой английский идеален.

– Do you like my tongue?

Использование «tongue» вместо «language» чуть не заставило скромницу Аяко потерять сознание, но она устояла и чмокнула Юки в щёку, неловко выпутываясь из её плена.

– Я не понимаю, что ты имеешь ввиду, Юки-тян. – Смущенный ответ, поправленное платье, и она села рядышком. – Чем займёшься завтра? – Учительница всё ещё надеялась получить заветное согласие.

– Медитация.

– Может быть, лучше… – не сдавалась Аяко.

– Нет, я не буду участвовать в конкурсе стихов. Тебя тоже в караоке не затащишь. – Сфокусированные зрачки расширились, любвеобильно сложенные губки довершили образ.

– Я пою, как конь. А ты просто вредина.

– Самая большая вредина на корабле. – Чертёнок вернулся на сцену, стараясь как можно скорее прогнать навеянную бабулей тоску.

Конечно, Аяко могла косу поставить на отсечение, что юный ронин припас для них мешочек первосортного абсурда, и не прогадала бы: всё-таки у Ю был последний шанс оставить незабываемое воспоминание, а упустить его – всё равно что уйти, не прощаясь. И какие бы Аяко ни задавала наводящие вопросы, Юки молчала как рыба об лёд.

Полосы ночного коридорного освещения источали терпкую сливочную дымку. Скрипели борта, жужжали генерирующие фотоны устройства, едва ощутимая вибрация от мужского храпа да тяжелая поступь матросских патрулей разбавляли абсолютное беззвучие.

Безопасность оставалась на высоте, будто кто-то мог устроить саботаж на этом старом безобидном корыте. Юки не сомневалась в боеготовности корабля, но в эту ночь она нарушила целый ряд правил, ставящих под удар компетентность команды и Маэды в частности.

Во-первых, она перенастроила сканеры, нарисовав в каюте собственную сигнатуру, при том что её самой в каюте не было. Юки покинула свою кровать, вышла за дверь в чём спала, волнуясь не столько за то, что её обнаружат, сколько за свой откровенный видок: короткая футболка едва скрывала чёрные хлопковые трусы. Она ступала тихо, босыми ногами, едва не на цыпочках, лёгкая лазутчица и расхитительница винных погребов. Пара бутылок красного сухого были необходимы не только ей, но её подруге Мике, а она не могла отшить девушку, с которой видится раз в лунный цикл.

Во-вторых, она закинулась стимуляторами – положила на язык пластинку усиливающего концентрацию препарата – дождалась, когда наступит просветление, направившись захватывать приз буквально с закрытыми глазами. Щелчок пальцами вызвал эхолокационную дрожь, прошёлся по микроскопическим стенным трещинам, как по шрифту Брайля, затем картина возникла на подсознательном уровне. План этажа она помнила во всех деталях, зато теперь чувствовала каждый закуток, каждого человека, будто сорвало потолок, и она с высоты птичьего полёта взирала на подземные тоннели гномов. Такие стимуляторы не принимают без рецепта врача – от них можно потерять сознание. Кто-то лечит ими дефицит внимания, кто-то использует во время апатии, возвращая себе весёлость (а пессимизм, как известно, – виновник многих болячек). Её неугасающий позитив и без того выглядел в постапокалипсисе чем-то феноменальным, а под стимами она готова была заржать просто от показанного пальца. Сейчас Юки хотела развлекаться, танцевать ирландские танцы, возможно даже сигануть за борт и присоединиться к стае дельфинов, но на карнизе самоконтроля её удержала важность исполняемой миссии.

Третье, за что ей могло влететь – это, как уже понятно, небольшая кража вина. Само собой, Гордон поделился бы с ней парой бутылок, но вежливые просьбы ужасно скучны и обламывают дух приключения. Пусть её запомнят подростком, в конце концов. Это её последний день на корабле, и, возможно, ей больше не удастся подурачиться в подобном ключе.

Голые стопы буквально ощутили приближающиеся шаги. Ничего непредсказуемого, минутная игра в прятки, даже нервишки не пощекотать. И глаза всё ещё закрыты, и все артерии корабля, как на ангиограмме. Матрос шмыгнул носом, вскрывая начавшуюся простуду, тяжело выдохнул громадное количество микробов и углекислого газа. Завтра в лазарете ему прочистят всё, приведут в порядок каждую лёгочную альвеолу, но сегодня из него получается до ужаса заметный патрульный. Факт этот безмерно её огорчал. Войдя в ближайшую каюту, Юки затаилась. Тут спало шестеро стареющих мужчин, один из которых храпел, как моторная лодка, и теперь, под стимулятором, стрёкот старого дизельного мотора резал извилины. Она стоически терпела, дожидаясь, пока караульный пройдёт мимо, неистово оппонируя забитому носу. Полнота ощущений её удовлетворяла, невзирая на все неприятные вытекающие – именно из-за этого на такой допинг подсаживались, в итоге теряя возможность чувствовать что-либо без его помощи. Наверное, счастья без побочных эффектов природой просто не предусмотрено.

После патруля эксцессы закончились. Весь путь до камбуза «Токио» притворялся кораблём-призраком, поскрипывая от едва заметной качки.

Через столовую девушка вошла на камбуз, любезно открытый ПМК. Расположение каждого прозрачного шкафчика с посудой или холодильного агрегата она помнила наизусть, знала место каждому ножу, каждой электрической плите и духовке. Открыв глаза, всё оказалось точь-в-точь, как рисовало воображение; предсказуемо, изменилось только одно: на широкой плоскости холодильника Гордон записал меню, заглавие которого её умилило: «Очень важный обед». Блестящая панель слегка светилась, иероглифы расположились на небесном фоне. Списком – целая череда деликатесов: классический ризотто со сливками, пармезаном и курицей, утка в яблоках, соус терияки и т.д. Щурясь от болезненной подсветки, она вошла на склад.

Свежие фрукты и овощи, охлажденное мясо и рыба – изобилие в чистом виде, результат налаженной торговли и совместной работы. Главную цель она заметила у дальней стены, но, даже покрывшись мурашками, ни капельки не спешила. Юки изучала тары с виноградным квасом (именно так она однажды назвала вино, дабы ужаснуть Гордона), читая странные названия. «Мерло-ля-Ботэ», «Пино-Нуар-Руж». В алкоголе она смыслила мало, потому, бесцельно повертев бутылками и подняв одну над головой, задала J-note вполне закономерный вопрос.

– Что скажешь?

– Гран-при на выставке в Будапеште. В целом, отличное вино 1972-го, несмотря на скудный урожай и некоторые…

– Хорошо. А это?

– Высокие оценки среди покупателей, но дегустаторы были не очень…

– Джей, нет смысла вдаваться в исторические детали. Можешь провести химический анализ и пропустить данные через какой-нибудь алгоритм?

– Не существует формулы, которая вычислит идеальный вкус для конкретных вкусовых рецепторов. К счастью, её можно придумать. Задай приоритет.

– Она хочет что-нибудь недешёвое, красное, желательно французское и желательно сухое.

– Возьми эту. – Он подсветил подходящую бутылку, выстрелив ниточкой света из мизинца перчатки. – Ещё эту можно. И нам приятно, и Гордон ничего не скажет.

Юки кивнула: чем судить о вине по оценкам и наградам, пусть лучше ПМК рассчитает оптимальный вариант, отталкиваясь от химии и биологии. В конце концов, j-J ни разу её не подвёл.

На шершавой этикетке с волнистыми краями французские буквы, год выпуска и рисунок старой винодельни. На второй – нечто подобное: портал в девятнадцатый век, который ещё не знал, куда катится мир…

Корабль не почувствовал, как в рассеянном свечении она вернулась назад, бесшумно спрятав в тумбочку два драгоценных сосуда. До того всё прошло гладко, что её ненадолго одолела тоска. А потом она вырубилась, уносимая спиралевидным течением ничем не связанных кадров.

Ниточка, за которую держится отступающий сон, порвалась. За легчайшей вибрацией в ухе последовала пищащая электронная трель – уведомление о новом голосовом сообщении. Её сладенькая энергичная Мика, похотливо прикусывающая губки и одновременно с тем сжимающая сильные бёдра, стонущая на междометиях и спящая с мягкими игрушками, только чтобы прижать их к соскам, проснулась. А ведь до четырёх ещё оставалась бесценная толика времени. Юки томно потянулась, неохотно разлепила глаза и жестом дала ПМК команду «зачитывай».

– Слушаюсь, – исполнительно произнес j-J, и трепетный, как всегда смущенный голосок Юкиной ровесницы зазвучал переливчато, нетерпеливо, словно она в один присест уничтожила пять чашек кофе, а потом залезла под одеяло, тыкаясь подруге в щёку, моля сделать с ней что угодно, лишь бы утолить жажду молодого, стройного и податливого тела.

«Ты добыла вино? Спрятала? Как глубоко, если «да»? Почему, если «нет»? Может, пора начать прямо сейчас? Не думаешь об этом, а?»

– Заходи, – полушёпотом прохрипела Ю, жестом отправляя ответ.

Если Мика чего-то хотела, то остановить её не могла даже монгольская орда, а если не пригласить её в каюту, то она всё равно завалится без приглашения. Главное делать вид, что условия ставишь ты, или получится как в той сказке про Винни-Пуха, только в их случае мишка не только сожрет мёд и варенье, а ещё и кролика изнасилует.

Юки доползла до смешных пушистых тапочек и прошла в уборную. Шарообразный дрон в углу спокойно дремал. На уровне лица появилась зеркальная поверхность, разложилась раковина вроде уличного питьевого фонтанчика, а ниша со средствами личной гигиены переместилась точно под правую руку. Не успела Ю коснуться бутылочки с бальзамом, как назойливый, но такой обезоруживающий голосок зажурчал в самой интимной близости:

«Я собираюсь войти».

Капля медицинского раствора шлепнулась на дно стеклянного стакана с логотипом «Otsuka», в который тут же хлынул поток чистейшей воды. Как только пенная субстанция достигла краёв, началась важная процедура полоскания. Перед зеркалом она себе умилялась: вся такая боевая и серьезная, а раздувает щеки, как фугу в аквариуме, и издает такое смешное бульканье, что кажется даже – в отражении девочка, которая собирается в школу. Сплюнув, она провела языком по обновленному дентину и дёснам, одарила себя чеширской приветливостью, сверкнула клыками в пастельном энергосберегающем освещении. Как же она стеснялась выходить; как же собиралась с духом. Эти разговоры такие сложные: про парней и секс, девушек и секс, обязательно про моду, искусство и, как ни странно, кулинарию, а ещё про секс. Она уже там, сидит и ждет, зашла неслышно, только сердечко стучит, как у хомячка. Не обнимешь – и разорвётся. А потом закутает в сети, и хомячком становишься ты, готовый в лепешку раскататься, лишь бы угодить длинноногой грудастой милашке.

Закончив умывание, Юки обнаружила ровно то, чего ожидала: озабоченная очаровашка Мика сияла в звездах, сочащихся через тонкую полосу иллюминатора. Русые волосы с огненным отливом, в уголках игривых глаз сангиновая тушь, реснички вспархивают, как воробушки в земляничном поле… Она восседала на тумбочке, качая ровными ножками, в шерстяном худи на несколько размеров больше, значительно закрывающем бёдра, босая, с разноцветным педикюром. Выступала упругая грудь, а в безгрешном личике угадывалась какая-то животная похоть. Девушки мгновение изучали внешний вид друг друга, пробежали по оголенным и выпирающим частям тел. Смакуя ронина в одной только футболке, едва прикрывавшей зад, Мика вылетела в астрал и безотчетно произнесла первое, что выпало из генератора фраз.

– Переодевайся быстрее, – мягко прошептали полные губки. Им было все равно, кого торопить, и в ровном выражении ронина отразился яснейший укор. Мика посмотрела в ответ с невинностью ангела, а потом, через шерсть толстовки, уперлась цветным ноготком в тумбочку, с надеждой спросив:

– Всё там?

– Тс-с-с. – Поперек рта встал указательный палец. Пустой трёп явно не способствовал продвижению по сюжету, так что Юки быстро зарылась в гардероб. Футболка и трусы отлично подходят для пьянки в обществе извращенки, но для светского раута у неё припасено кое-что посолиднее. Она быстро скинула верх и так же быстро влезла в черную платье-майку, приобретя заметный контур песочных часов. Уже стоя перед тумбочкой, она вобрала в себя ворох феромонов, которые исходили то ли от духов подруги, то ли от ее кожи; Ю спокойно относилась к «нюансам» физиологического развития, а всё-таки от этого тела она кайфовала. Присев на корточки, оказавшись на уровне едва прикрытых бёдер, нежный Микин голосок снова прочирикал.

– Мешаю? Нет?

– Нет.

– А без одежды мешала бы?

Теперь Ю всем видом говорила, мол, «на количество одежды обращают внимание парни, и я не парень, так что заткни, пожалуйста, свой сладенький ротик».

Мика хохотнула.

– Ну да, ты и правда не пацан.

Словно мысли читает. Видит, что в голове и под одеждой. Во времена инквизиции её б точно сожгли на костре.

Юки демонстративно потрясла перед подругой бутылками, затем мотнула головой на выход. Мика слетела с лёгкостью рыси, поправила низ и двинулась первой, зная, что ронин не отстанет ни на шаг.

Аяко, выпавшая из середины сна, не могла сообразить, грезит она или нет, но на автомате, не отлипая от подушки, умоляюще просипела:

– Чтоб оставили порядок в классе.

– И пятнышка не оставим, – заверила Мика, не особо задумываясь, как двусмысленно сие прозвучало, с чем беззаботно выпорхнула из каюты.

Когда люди становятся ближе всего? После какой-то интимной мелочи, которую знают только двое, чего-то согревающего, что не нуждается в огласке, просто угадывается в повисшем вдруг молчании, во взгляде, брошенном вскользь. Мика, довольная и лёгкая, выдавала кричалки, изредка оборачиваясь, чтоб понять, какое она производит впечатление. Ю покорно шла за ней, поражаясь такому задорному чирлидерскому настрою. На Кубе было так же – три года назад, когда они впервые позволили себе раскрепоститься. Над замшелой крепостью Гаваны высился обшарпанный маяк, всё ещё притягивающий к себе редкие корабли, а грубые приземистые строения, от которых веяло склепным холодком, не растеряли со временем былой эстетики. Каменный лабиринт отвечал радостным эхом, через залив виднелась безлюдная Гавана, и целый бастион распростёр объятия.

«Куба – равно Свобода! Свобода – равняется Куба! Эрнесто целую в щёку! Фиделя целую в губы!»

На вскинутых руках не хватало помпонов, да и вместо юбки с университетской кофтой на ней сидела облегающая теннисная майка и шорты.

– Ты стала бы целовать Фиделя? – спросила Юки на полном серьёзе.

– Может, и стала бы. Только дружески, как принято у коммунистов.

– Ты не коммунистка…

– Ради дружбы народов я готова на многое! Дайте мне партийный билет, товарисчи!

– Чокнутая Ми не годится в коммунисты… – иронично промямлила Юки, трезво оценивая требования партии.

Взобравшись на куртину, под пристальный взор стоящего у обрыва маяка, им открылся вид на океан. Пушки на деревянных лафетах держались строем, следя за проливом, за которым нежилась от безделья кубинская столица. Мика, как заправский артиллерист, расположилась около одного из орудий, а компактный дрон запечатлел её для потомков. Фотосессия, по мере увеличения хронометража, теряла изначальную невинность: девушка изгибала спину, наваливаясь на дуло, делала вид, что поправляет девственного цвета носочки, упирая натренированную ногу в заскорузлый чугун. Наконец, оседлав орудие, она предложила сняться с ней на память. Юки бросила ей тёплый отказ.

– Всё равно Джей сотрёт меня с носителя. Толку-то?

– Ну и что. – Она накренилась набок, вытягиваясь к подруге. – Главное знать, что ты была рядышком со мной.

– Я могу оставить одежду, – предложил ПМК. – И овцы сыты, и волки целы.

Мика поразмыслила о перспективе оказаться на фотографии в компании с левитирующей одеждой.

– Это будет смотреться жутковато. О-ох. – Она поёжилась. – Постой-ка, что ещё за «овцы сыты»? Эй, Ю, он что, шуточки шутит?

– Оговорился. – Интонация Джея намекала ровно на обратное.

– Не хочу быть просто одеждой! – протестовала Юки. – Вообще, конспирация самураев выходит за рамки.

– Поддерживаю! – Мика соскользнула с пушки. – Я знаю, что сделаю. Нарисую тебя.

«В образе помидора, полагаю», – приватно заключил Джей, вызвав в голове хозяйки маленький приступ истерики. Они оба помнили первый Микин «шедевр», на котором вся её семья подозрительно смахивала на три спелых огурца.

Стены, покрытые мхом, источали сырость, и прохладное дыхание залива пробирало насквозь, хотя Солнце раскочегарилось докрасна. Мика обхватила себя руками.

– Тогда можешь оставить что-нибудь на память.

– Трусы, например? Прости, у меня нет лишних.

– Да зачем мне твои… Слушай, как насчет чего-нибудь, хм-м, нерукотворного?

– Джей, можешь сочинить кричалку про Мику?

– Уже сделано. В библиотеке две тысячи пятьсот шестьдесят две штуки, могу продекламировать самые безобидные.

– Ну не-ет, – протестовала подруга. – Что-нибудь памятное, осязаемое и влажное. Ты целовалась когда-нибудь?

– Да.

– Ну, то есть, не с рукой. С целым человеком.

– Возможно.

Мика вздохнула, скептически уставившись на Юки.

– Не с родственниками или друзьями. По-настоящему, в губы и с языком.

– Кажется, что-то такое припоминаю.

– Врёшь и не краснеешь! Просто, слушай, я тоже никогда не целовалась, но это ведь коммуникационный навык, правда?

– Скорее, коммунистический.

– Точняк! – Её взгляд заискрился. – Так давай не будем откладывать на завтра то, что можно делать каждый день! Подари мне глубокий страстный поцелуй.

Юки долго изучала ожидающий ответа взгляд, раздумывая, вестись на это или нет, но подруга явно была не полностью серьезна, скорее, видела в этом какую-то безобидную шалость, так что легко могла провернуть нечто эдакое. Её пухленькие губки блестели от слюны, похотливое личико замерло, пока ещё маленькая грудь приподнялась на вдохе, но сердечко в ней билось со скоростью пинбольного шарика, скачущего в полном ловушек лабиринте.

– Хорошо, давай, – наконец сказала Ю. – Сенсей говорит, всякий опыт важен.

Мика с нескрываемым облегчением положила руки на плечи подруги и прижала её к холодной каменной стене.

– Не упоминай Сэтоши-сана в такой интимный момент. – Выразительная мордаха пылала счастьем. Девушки коснулись кончиками носов, и Мика на секунду замешкалась. – Как же там делается?

– Доверься чувствам, – припомнила Ю шаблонную мотивирующую фразочку, но, к всеобщему удивлению, это подействовало. Их носы разминулись, налитые похотью губки прилипли к строгому ротику ронина, и в этот момент Мика была на седьмом небе от счастья. Нырок в воду после прыжка со скалы. Сопротивление, которое преодолеваешь без усилий – набранная скорость всё сделает за тебя. Их языки сладко заскользили, извиваясь почти синхронно, а реальность поплыла, откинув наполнение, её создающее. И не стало больше колониальной Испании, исчезли берега Кубы, вывернулись, точно на картинах Пикассо, понятные геометрические фигуры. Всё переиначилось, осталось за горизонтом событий, и важны стали только эти простые взаимные движения. Тогда Мика была в шаге, чтоб выйти на пик возбуждения, и была готова поклясться, что влюбилась бы, стала бисексуалкой в тот самый момент, если бы Ю вдруг, с холодной расчетливостью, не закусила зубами кончик её языка. Тогда-то одурманенные глазки широко раскрылись, секундный шок перешел в писк, и, имейся такая возможность, визг вылетел бы из девичьей груди, разносясь по затхлым каменным закоулкам. Мика замахала руками, точно курица, бегающая по курятнику от городского пацана, чувствуя, как глаза её наливаются слезами.

– Ни-ни-ни. Мофь явык.

– М-м?

– Апуфти.

Её обидчица расцвела от удовлетворения. Мика была буквально в ней, робкий запах кожи заполонил пространство, а нежное беспомощное тело мгновенно бросило в жар; Ю чувствовала, наблюдала, как перемешивается всё в её новоиспечённой пленнице, наслаждаясь моментом.

– Явык… Он не вафлувыл такого обващеня. Ко-за.

Её губы легонько тёрлись о кожу, щекоча под носом. Тогда-то Юки не сдержала смеха, разжала хватку, и бедненькая Ми, отойдя на безопасное расстояние, принялась ощупывать угодивший в капкан орган.

– Дува! Я теперь до конца жизни целоваться не буду. О-ох, кто бы мог подумать?

– Понравилось?

– Первая половина. А к самоистязаниям я ещё не готова. – Она снова высунула язык, осторожно нажимая на него пальцем. – Следы есть, значит, ты не призрак. Идеальный сувенир на память – я его на фсю жись запомню.

– Какая милота, – расчувствовалась Ю. – Ну как не пожалеть такого зайчонка?

Мика с недоверием покосилась на неё, а потом ответила согласием на приглашающий поближе жест. В тот вечер многое изменилось, и они долго простояли в обнимку, чувствуя какую-ту новую связь. Стеснение улетучилось, и смысл хранить друг от друга какие-то тайны испарился вместе с ним. Тропический лес шумел вместе с океаном, перенося их на страницы манги, которые так редко пересказывают реальные события. Мика боялась, что время сотрёт краску, и воспоминания превратятся в дурацкую стенограмму, потому до следующего восхода не вылезала из графического редактора, рисуя в мельчайших подробностях их небольшое путешествие. И даже утром, полностью измотанная, она отчего-то никак не могла уснуть.

Томное утро казалось совершенно нереальным. Убаюкивающее освещение закутало мысли, пытаясь унести их в иное измерение с тёплой постелью, сном до обеда и мягкими кошачьими лапками, шагающими прямо по душе, вот только двух готовых к попойке подружек усталость покинула с того самого момента, как голые ступни коснулись подогреваемого пола. А всё-таки Мика зевала, но больше по привычке делать это спозаранку.

– Что заставило тебя так рано встать? – Юки легонько пихнула её бедром.

– Ты, естественно. – Щёки подруги вспыхнули. – Мы ведь долго не увидимся, так что надо навёрстывать.

– В сутках слишком мало часов – вряд ли за сегодня наверстаешь. – Юки осторожно её поддразнивала, уже забыв про алкоголь в руке. – Как у тебя с Хаси?

– Достаточно непредсказуемо. Как только я говорю ему, чего хочу, он начинает сильно суетиться. Когда уже у него появится уверенность? – она пренебрежительно фыркнула. – Хаси рассеянный и очень боится облажаться.

– Ну а ты не боишься, что он облажается? – Сквознуло вредненькое ехидство.

– Без риска мы топчемся на месте, – заявила Мика, и была права, – а ещё мне хочется поскорее осуществить мои маленькие желания.

– Это те, что с наручниками и электрошокером?

– Э-э-эй, о таком речи никогда не шло!

– Но Хаси думает, что ты повёрнута на чём-то таком. Ты слишком рьяная для этого скромняги.

– Тогда чего он от меня до сих пор не сбежал?

В смущении она целомудренно, почти виновато выглянула из-под идеально подведённых ресниц.

– Потому что твоя красота перевешивает специфические наклонности.

– Само собой. Ради этого божественного тела Хаси выполняет все мои поручения.

– То, что ты заставляешь его работать над собой, не плохо, только не превращай его в игрушку.

– Я из него а́йдола делаю! И кстати, он реально считает меня извращенкой?

– Если точнее, – Юки стала ещё довольнее, – мазохисткой, бисексуалкой, нимфоманкой и доминанткой. Репутация зажигательной Ми опережает её поступки. Ты ни с кем ещё не спала?

Мика снова фыркнула, заливаясь от стыда. Сейчас она размышляла, не ёрничает ли подруга и действительно ли Хаси навыдумывал о ней такие несуразные глупости.

В учебном классе стояла вакуумная тишина. Генеральная уборка довела до идеала и без того гладенькое помещение. Мика подошла к одной из одноместных парт – к наклонённому интерфейсному столу с эргономичным настраиваемым креслом – сдвинула его, со скрипом нарушив линейность ряда, и шлепнулась на пружинистое сиденье, не пожалев ягодиц.

– Это было моё место. – Она попыталась активировать учебный экран, но код доступа уже два года как сменился. – Я всегда пыталась спрятаться за Риной, а получала прямо противоположный эффект: Наоми находила меня за её спиной и спрашивала о всякой ерунде.

– Ты как-то ляпнула, что третье агрегатное состояние воды – это газировка. По-моему, Наоми спрашивала тебя чисто ради хохмы.

– Агась, я тоже так думаю. – Она приняла бутылку вина, стянула обёртку, деловито высунув язык, и приложила к горлышку маленький перстень на пальце: сработал встроенный штопор, и, ввинтившись в пробку, вытащил её без усилий, затем вернулся на место. Незаменимая штучка, сродни швейцарскому ножу. В шутку их называли «Чез» (по имени одного любителя отравленных перстней из рода Борджиа), но настоящее название звучало менее лаконично: Circletool. – Когда Наоми уходила, мы с Риной могли весь урок проболтать. Она умная, всё схватывала на лету, не только заумные параграфы с теоремами и формулами. – Мика закинула ноги на столешницу, сверкнув из-под съехавшего худи преступно-короткими бэтти-райдерз, отхлебнула вина из горлышка и, поморщившись, протянула бутыль подруге. – Кислятина.

– Серьёзно? – забеспокоилась Юки, делая недоверчивый глоток. – Вино как вино, – она поцокала, концентрируясь на вкусовой палитре. – Ягодные тона… Самое то, чтоб потерять почву под ногами.

– У нас никогда не было почвы под ногами, – хохотнула Мика, – только беспорядочно шагающие волны. Попробовала? Возвращай.

– Нужно дать «подышать».

– Подышит в процессе! Возвращай уже. – На оголенных ногах, тренированных и загорелых, напряглись безупречные икры. – А тебе не обидно уходить в мир, ни с кем не занявшись сексом?

– Тебя только это интересует?

– Вопросом на вопрос – не уровень ронина.

– Ну конечно, знаешь, за какие рычажки дёргать. – Юки искала, как уйти от темы. – Я слишком хороша для наших корабельных мальчиков.

– Ах ты тщеславная жопень! – Мика даже прикрыла рот ладонью, показывая, насколько она ошарашена. – Завтра мальчики станут мужчинами, заведут семьи, а ты рискуешь распрощаться с нормальной жизнью. Станешь чёрствым мстителем из легенд. Бр-р-р.

– Мне не нужна эта ваша «люпоффь», – сгримасничала Ю, – и в сексе я не вижу особой необходимости. В общем-то, в шестнадцать должно быть наоборот, хотя на деле выходит, что мне плевать.

– Наверняка у подобной аномалии есть какой-нибудь специальный термин.

– Ага, свободолюбие. – Она бросила укоризненный взгляд. – Хочешь подискутировать о моём взгляде на отношения?

Вместо ответа Мика выдала психологический портрет:

– Тебе нравятся красивые совпадения и нестандартные ситуации; ты ищешь необычного человека, который не будет навязываться, но идеально впишется в твою жизнь; тебе хочется резонанса. Но я вела к тому, что меня поражает уровень твоего самоконтроля.

– Лучше потерпеть, чем кидаться на первого встречного.

– Согласна. Выбора вообще нет.

– Хорошо, Хаси не слышит. – Ю, расположившаяся на полу, осуждающе помотала головой.

– Он классный, просто мне хочется ощутить уровень, понимаешь? Будут ли на меня пускать слюнки красавчики из корейских бойз-бэндов, молодые актёры и спортсмены. Пока что счёт «сто деревенщин из ста».

– К тебе подкатывал сын мэра Сеула.

– Мне было четырнадцать, ему девятнадцать. К тому же ходили слухи, что он жарит свою малолетнюю сестру.

– Инцест – вполне себе способ сохранить популяцию, – улыбнулась Ю.

– Габсбурги одобряют, – подхватила Мика. – Нет уж, избавьте меня от молодых феодалов, которые требуют права первой ночи. Дайте людей с нормальными интересами.

– Ждёшь новых BTS?

– Чисто для разнообразия. Хаси – мой Чонгук.

– Скажи ему об этом.

– Обойдётся, – отмахнулась Мика. – Интересно, когда запустят спутник связи? Локальный интернет вымораживает.

– Сначала нужно сбить остатки орбитальных истребителей.

– Скорее бы. Верните хотя бы Starlink. Я тут о модном канале задумалась. В Милане есть крутой дизайнер одежды. Предлагал совместно поработать. Будет здорово задавать тренды и дарить людям чувство прекрасного.

– Даже деревенщинам?

– Если руки не распускают, то да.

– Метишь в новую богему?

– Конечно. Ты только представь: за окном особняка, прямо на лужайке, целое море поклонников, которые безудержно тебя хотят, а ты только показываешь пальцем на того, кто тебе приглянулся, и он тут же ложится к твоим ногам, готовый облизывать пяточки. – Мика невинно взглянула на Ю. – Да шучу я! Изобилие обесценивает вкус. На самом деле, мне хочется расти для единственного, пусть даже не самого лучшего, но преданного. Постоянно подогревать страсть – настоящий вызов. Представляешь, как повысится самооценка, если мужчина останется с тобой и даже не подумает о побеге? Я всем покажу, какой хорошей любовницей, женой и подругой можно быть; даже на синхронизацию желаний подпишусь, если её снова разрешат.

Процедура синхронизации включала установку чипов в кортекс, которые считывали и дублировали в сознание эмоции любимого, но не до конца понятного человека. Юки была против искусственного усиления эмпатии и возбуждения нервной системы по сигналу. Конечно, понимание партнёра выходило на уровень интуиции, но это часто отвлекало от важных, не связанных с отношениями, забот.

– Заставлять организм постоянно реагировать на чужие чувства психологически выматывает.

– Всё равно штука прикольная. Знаешь, чего хочет мужчина.

– Если синхронизация показывала, что партнёр не счастлив в постели, у многих начиналась паранойя. Никому не охота жить с предчувствием измены.

– Так хотя бы есть шанс превратить неминуемое в минуемое. – Мика откинулась на кресле, приняв почти лежащее положение, как на приёме психолога. – С другой стороны, зависимость от технологий действительно может сыграть злую шутку.

– В эпоху соцсетей людей перебирали, как коллекционные карточки, а отношения напоминали парк развлечений, где ты переходил от одного аттракциона к другому. Это вело к куче ментальных проблем.

– Кажется, в то время личный психолог был у каждого психолога. – Мика злорадно улыбнулась. – И всё равно семьи как-то появлялись.

– Наступает возраст, когда аттракционы надоедают, и начинаешь радоваться простому домашнему уюту, а партнёр становится чем-то вроде любимой кофточки.

– Обожаю свои старые кофточки, – обворожительные глазки невольно заискрились. – Не удивительно, что в итоге тренды изменились. В какой-то момент лидеры мнений стали топить за взаимоуважение, скромность и самоотдачу. Впрочем, даже без чужого мнения было понятно, что обществу пора меняться. Ты ведь помнишь, что творилось в модной индустрии в нулевых?

– О да, – протянула Ю. – Хакерская атака на борт «DNA Models», локальный джихад конкурсу красоты в Йемене и прочие акты устрашения. Прайд шоу-бизнеса умирал под напором браконьеров.

– А акции «защитников природы» поползли вверх. – Мика уже окосела и, закинув руки за голову, вспоминала давно минувшую историю. – Кто-то считает, что террористов спонсировали именно корпорации, которые занимались обеспечением безопасности, логистикой и прочими вещами, чтобы дискредитировать менее опытных конкурентов и набрать себе очков. Сколько же мелких перспективных фирмочек не выдержало массовой истерики… Банкротов тогда кушали вместо орешков.

– Пищевая цепь в реалиях бизнеса недалеко ушла от африканской степи.

– Механизмы рынка в лучших своих проявлениях… Зато как сработал естественный отбор, ведь индустрии потребовались не только самые красивые, умные или богатые, но самые…

– Смелые.

– С языка сняла. Деньги не всегда спасали, особенно от попадания в мешок, так что, не имея характера, ждёт тебя бессонная ночь, стопка хреновых фото и разгромное интервью. Короче, побеждали те, кто умел сохранять хладнокровие. Мужики рисковали только финансами, женщины ставили на кон всё.

Ю закатила глаза, поражаясь, как ловко подружка свернула к женскому превосходству. Мика, поймав волну, продолжала:

– Мы показывали, что мы не просто игрушки. Мы научились проявлять характер, выстраивать надёжное окружение и идти напролом. Недостаточно иметь только красивую мордашку. Нужен комплекс.

– Ага. Ракетный.

– Давай без бородатых шуток. – Она устремила на ронина полный обожания взгляд. – Красота всегда была многогранной, и если пользуешься только одной её стороной, то быстро вылетишь из инфополя. Шлюхам приходилось изучать Иеронима Босха, а тихоням – как правильно прикусывать дужки очков. В обоих случаях результат был сравним с извержением Везувия.

Юки удивилась такому ходу мыслей. Очень недурно для семнадцатилетней извращенки.

– Мне всегда хотелось попробовать себя в шоу-бизнесе, – мечтательно проговорила Мика. – Я бы задала жару. С таким широким кругозором, харизмой и внешностью – это вообще не проблема.

– Если так судить, у меня тоже неплохие шансы.

Мика одобрительно кивнула, приложилась к дорогому пойлу и, мечтательно взглянув на потолок, исполнила три безупречных глотка.

– Ты стала бы шикарным примером женского потенциала: выходила бы к жадной толпе, пускающей слюни, с гордо поднятой головой, держала бы под юбкой заряженный «кольт», играючи отражала бы каверзные вопросы и вставляла конкуренткам палки в колёса. Красота, смелость и мозги – всё в комплексе, как и должно быть в каждой из нас. Не слишком идеализирую? Нет? Не представляю, что может вывести тебя из равновесия. – Она задумалась. – Тогда ведь победила девушка из Израиля – сколько под неё ни копали, она оставалась на высоте. Знали бы плохие парни, с кем имеют дело…

– Никто не думал, что манекенщица окажется агентом «Моссада». Приманка, которую прикрывают военные спутники и лучшие контрразведчики – это серьёзно.

– Жаль, что заказчики вышли сухими из воды. Вбросы голосов, кибератаки, шантаж и физические воздействия… Слишком много криминала вокруг бриллиантовой короны и ленточки «Мисс мира».

– Люди – слишком прибыльный товар.

– К счастью, этот «товар» способен накостылять, – улыбнулась Мика. – Если бы каждый из нас в душе был агентом «Моссада», то в мире царило полное взаимоуважение.

– Мысль интересная, – произнесла Ю.

– Но всё равно не понимаю, как можно ради прибыли сбить пассажирский лайнер?

– Возможно, дело не только в деньгах, но и в новых ощущениях. Люди любят то, отчего разгоняется их сердечко.

– Ничего не сравнится с сексуальным оргазмом. Мои пальчики так и тянет куда не попадя, хоть на стены лезь. – Повисла глубокая пауза. – А знаешь, я вообще могла родиться с другим набором хромосом. Передо мной родилось трое парней, так что ещё один был попросту не нужен.

– Никто никому пол не менял. Мы таким не занимаемся.

– Вот откуда тебе знать? В лазарете умеют заметать следы.

– В этом просто нет смысла.

– Уверена? Посмотри, как удачно на «Токио» появляются новые семьи. Ни разу не слышала, чтобы подряд родилось четыре ребёнка одного пола. Тебе вот повезло, перед тобой были шашечки из девочек и мальчиков, так что ты родилась той, кем планировала светлейшая богиня Аматэрасу. Но что, если шашечки были созданы искусственно в преддверии внучки старшего инженера?

– Это догадки, – протестовала Юки.

– То есть тебе не кажется странным, что мы полвека прожили на воде, да ещё в относительном комфорте? Наш корабль, наверное, совершеннее большинства мегаполисов. Не удивлюсь, если «Токио» – какой-то проект автономного общества.

– Даже если так, изменение пола запрещено во всём цивилизованном мире. Ты же не пытаешься обвинить Кэзуки в том, за что обычно платят репутацией?

– Я просто… – Мика поёжилась, точно оказалась в водах Антарктики, стоя голышом на палубе. – Мне кажется, что вся эта повёрнутость на сексе осталась от плохо подчищенного генетического кода, а родители мне чего-то недоговаривают.

В её чувственном, безобидном взгляде ощущалась тревога. Она отвела глаза, безучастно рассматривая рукава мешковатого худи.

– Ты переоцениваешь влияние генов на личность, а вообще, сейчас у тебя стандартный период полового созревания: ты хочешь секса не потому, что у тебя покопались в хромосомах, а потому что эволюция зовёт тебя продолжать род. Тебе хочется крепких отношений, детей…

– Вот детей-то я как раз не хочу, – отрезала Мика, – это же мгновенная потеря свободного времени, и удар по фигуре, и гормональные всплески… Нет, я просто хочу секса, круглыми днями, как обычный парень с вечными прыщами и стояком.

– Тут я бессильна. Впрочем, меня ни капли не удивляют девушки, которые хотят трахаться сутками напролёт. Так что ты явно преувеличиваешь проблему.

Мика, серьёзно кивнув, ненадолго умолкла, жалея, что выплеснула свои переживания. Допив остатки вина, перевернула бутыль, всматриваясь в горлышко, как в подзорную трубу. На нём набухла сочная красная капля. Девушка позволила ей упасть на парту, чтоб бесследно раствориться на киберглассовой поверхности.

– Серьёзно, если встретишь Кэзуки-сана, спроси у него про моё рождение.

– Если вспомнит. Некоторые аспекты своей работы ему нет смысла держать в уме. – Затем Юки, словно про себя, добавила: – Или если жив…

– Да что с ним сделается? – Мика, легко вынув вторую пробку, отъехала в кресле, локтем уперевшись в заднюю парту. – Кэзуки-сан работал в Китае, Европе и вот теперь шагает через Штаты. Уверена, ему хватит опыта, чтоб выйти сухим из воды.

– Он стареет.

– В сто пятьдесят его можно будет назвать стариком, только не сейчас. Беспокойся лучше за свою задницу – на неё будут слюнки пускать.

– Ага, пускай.

Мика пристально на неё посмотрела:

– Почему ты такая спокойная?

– Потому что привыкла решать проблемы по мере их поступления. Если мой поход ограничится обычной слежкой, буду только рада.

– Тебя ведь Чайнатаун попросили проверить?

– В том числе.

– А кто заказал разведку?

– Укун.

– Долго дедок терпел.

– Ему нужно усилить позиции перед выборами. – Будничный тон безжалостно ломал драматизм. – На Укуна давят приемники.

– Получается, ты орудие правительства?

– Походу, да, – хищно улыбнулась Ю. – Вообще, будь твой папа моложе, он бы снова вышел на Путь. К счастью, наступила эпоха новых самураев… А ещё мне хочется узнать, что стало с Флинтом. Когда я маленькая была, он меня фокусам учил.

– Я его помню. На Гавайях было весело. Мне говорили, что Флинт тайно передавал информацию Шанхаю.

– Ага, только ничего важного о континенте так и не узнал. Просто сидел в Чайнатауне и работал на производстве медикаментов. А за год до нападения им всем запретили выезд.

– Подозрительно.

– Вот и в Шанхае думают так же. – вполголоса произнесла Юки. – Надеюсь, Флинт выжил. Интересно, узнаю ли я его спустя столько лет?

– Мне кажется, взрослые не меняются, только пузики отращивают. – Она вздохнула, думая об отце. – Куро-сан тоже. Ушел с головой в бонсай… Нечего ему шастать по чужим дворам. Никуда его больше не отпущу. – Мика с нежностью обхватила собственные плечи. Она хотела, чтоб все мужчины были похожи на ее папу: он никогда не запрещал ей делать глупости или задавать неудобные вопросы.

Повисла органичная пауза. Юки сидела на полу, вытянув ноги, Мика бесцельно шевелила ступнями, не стараясь прикрыть голые бёдра, упирая дно бутылки в тренированный, твердый, как кирпич, живот.

– Почему его нет десять лет? – неожиданно спросила она. – И Харуны-тян, кстати, тоже.

– Тринадцать, – тихо поправила Ю. – Дедушка трудился над чем-то масштабным, и ты даже не представляешь, насколько сильно я хочу увидеть материалы работы.

– О чём там? – спросила Мика для галочки, надеясь не захлебнуться в научных тезисах.