Czytaj książkę: «Знак ветра»

Name: Знак ветра
Author: Эдуардо Фернандо Варела
ISBN: 978-5-17-173257-8

Эдуардо Фернандо Варела

Czcionka:

Неугомонной Лауре

Светозарной Персии

Eduardo Fernando Varela

La marca del viento

Перевод с испанского Натальи Богомоловой

This edition c/o SalmaiaLit, Literary Agency

Издательство CORPUS ®

Трасса извилистой лентой пересекала степь и бежала среди холмов и впадин. Она поднималась по склонам вверх или спускалась вниз, и линия горизонта кренилась то в одну, то в другую сторону, а потом вдруг на многие километры застывала в одном положении, словно паря в воздухе. Ближе к Кордильерам материк выгибал хребет, как тигр перед прыжком, а ближе к океану огромное плато изо всех сил пыталось соединиться с небом. Ветер, прилетая с ледников, нервно и ласково теребил траву на пастбищах, будто ему вздумалось растрепать их зеленую шевелюру. А когда его порывы сталкивались с теми, что неслись с океана, огромные песчаные спирали начинали неспешно сверлить воздух.

Грузовик, забравшись в такую даль, становился частью пейзажа и двигался вперед, раскачиваясь и подчиняясь ритму, прораставшему из самых недр планеты. Мягкие изгибы рельефа заставляли машину вести себя с бережливой осторожностью, какая отличает ленивых змей, поэтому ход грузовика иной раз напоминал скольжение или даже течение по наклонной плоскости.

Паркер сидел за рулем, не отрывая глаз от дороги и почти не моргая, при этом одну руку он положил на спинку соседнего кресла, как если бы обнимал невидимого спутника. Долгие часы одиночества, а также неспешная и безостановочная езда погружали его в гипнотический транс, поэтому он ни о чем не думал и позволял таким вот дорожным качелям убаюкивать себя. Со всех сторон, куда ни глянь, не было ничего, кроме огромной пустыни, которая где-то там, неведомо где, граничила с остальной планетой, а здесь, посреди безлюдья и безмерности, подчинялась лишь собственным законам и прихотям.

Паркер возил фрукты по заказу некой весьма подозрительной транспортной фирмы – забирал их на плодородных долинах и доставлял в далекие порты Атлантического океана, где завершались последние морские маршруты Южного полушария, ведущие на восток. Там корабли под флагами далеких стран, которых вроде бы давно уже и нет на свете, разгружали дешевые товары и отправлялись в обратный путь, набив трюмы фруктами и замороженным мясом. Паркеру приходилось долгими часами, а то и днями напролет сидеть за рулем, и тогда он воображал, будто находится в космической капсуле. В кабине вокруг него валялись одежда, книги, бутылки с пивом, термосы с кофе, музыкальные кассеты и обрывки дорожных карт, из которых, как из деталей головоломки, приходилось складывать нечто целое, чтобы проверить, не сбился ли он с пути. К стенке кабины были приклеены фотографии, а на потолке лихо болтались словно ничего не весившие безделушки и сувениры. На соседнем сиденье застыл черный футляр с саксофоном – это была одна из тех немногих вещей, которые Паркер сумел сохранить от своей прошлой жизни, и саксофон стал единственной его компанией в дальних поездках, хотя уже редко удавалось извлечь из него достойные звуки. Время от времени водитель менял позу и смотрел в боковое стекло, пытаясь уловить в бегущем рядом пейзаже едва заметные перемены, по которым можно было бы лишний раз убедиться, что пройден еще один километр, так как равнина окрасилась в новые тона, или за склон холма зацепилась тень уже другой тучи, или в высокой траве молнией метнулся какой-то зверь. Порой рядом появлялась стая нанду, весьма похожих на страусов, и долго неслась вдоль трассы, словно конвоируя грузовик, но потом скрывалась в густых зарослях кустарника. Паркер не столько ехал, сколько плыл и, когда дорога бежала прямо, позволял себе на несколько секунд закрыть глаза и положиться на интуицию, а заодно и проверить, не утратил ли он внутреннего чувства пространства. При этом ему казалось, что слабый шум мотора вдруг сменялся сначала едва заметным пыхтением, а потом и вовсе угасал, наступала полная тишина, и только ветер что-то глухо нашептывал, скользя вдоль стенок кабины. Когда Паркера обволакивала подобная пустота, колеса мягко отрывались от асфальта, и он поднимался над пожелтелой равниной. Воздух сразу уплотнялся, возникало ощущение невесомости, а дорога при взгляде сверху казалась убегающей вдаль смазанной линией. По мере того как Паркер взлетал все выше и выше, небо становилось ослепительно-синим, а внизу вычерчивались русла пересохших рек – как глубокие шрамы на морщинистой поверхности планеты. Любые детали теряли резкость, прошлое затягивалось туманом, будущее виделось в призрачном сиянии, и вокруг Паркера оставалось только летучее и невещественное настоящее, полное загадок, невнятных желаний и сладкой дремы, – что позволяло Паркеру словно в забытьи блуждать во времени и пространстве. В таком шатком состоянии он мог пребывать часами – будь то днем или ночью, – так как никакого твердого распорядка или графика его работа не предполагала: ему назначались лишь даты отбытия и прибытия в указанные пункты, и сроки зависели от не всегда предсказуемого расписания кораблей, ожидавших разгрузки и погрузки. Иногда, если особой спешки не было, Паркер позволял себе застрять где-нибудь на несколько дней, а в других случаях приходилось гнать и гнать, останавливаясь лишь по необходимости – чтобы заправиться или принять душ на какой-нибудь захудалой придорожной заправке.

Для Паркера как закат, так и восход могли означать, что пора устроить привал. Тогда он готовил свой воздушный корабль к посадке, сбавлял скорость и приглядывал на обочине шоссе подходящее место, по возможности ровное, без рытвин. Грузовик тяжело тормозил, подняв тучи пыли. Водитель выпрыгивал из кабины с таким чувством, будто его ноги несколько месяцев не касались твердой почвы. Он осматривался по сторонам, проверяя, не ошибся ли с выбором площадки для стоянки и найдется ли рядом достаточно хвороста для костра. К его грузовику было приделано нечто вроде подъемника с поворотной стрелой, и это самодельное устройство помогало выгрузить то, что когда-то давно было частью дома Паркера. Из прицепа медленно выплывали деревянный стол, несколько стульев, потертый кожаный диван, старый холодильник, торшер, большой ковер, шкаф, кровать и тумбочка с ночником. Хватало часа, чтобы расставить на ковре мебель, – и получалась настоящая гостиная под опрокинутым над степью небом. С приближением сумерек стоянку Паркера можно было принять за макет города в миниатюре – так четко она вырисовывалась на фоне буйного багрянца облаков, а по ночам, благодаря электрическому освещению, соперничала с Млечным Путем. Безлюдную степь Паркер считал для себя не только предпочтительной средой обитания, но и своей последней родиной, которая только и осталась у него после того, как за минувшие годы он умудрился потерять столько других. А еще степь была единственным местом на свете, где Паркер чувствовал себя уютно, но главное – в полной безопасности. Здесь он испытывал настоящее счастье, и это давало ему ощущение внутренней эмиграции, оберегавшей от любых земных бед. Здесь, в окружении безымянных просторов, он порой устраивал себе долгий отдых.

Часто Паркеру приходилось намеренно удлинять свой маршрут, выбирая второстепенные трассы и кружные маршруты, так как они позволяли максимально растянуть состояние блаженства, в которое он погружался, пока добирался от пункта отправления до пункта назначения. Правда, любые задержки приводили в бешенство старика Констанцо, хозяина небольшой фирмы грузоперевозок, которая обслуживала огромные территории от Кордильер до морских портов. Паркер работал у него не столько из-за выгодных условий, сколько потому, что это было ему удобно. С Констанцо он познакомился в придорожной гостинице, где начиналась степь, протянувшаяся до самых фьордов Магелланова пролива и островов Огненной Земли. Паркер покинул столицу, убегая от своего бурного прошлого, и надеялся, что здесь, на южном краю континента, прежние знакомые потеряют его след. Водитель маленького мебельного фургона довез Паркера до мотеля, но там же и бросил вместе с его скудными пожитками, которые удалось спасти после последней жизненной катастрофы. Бросил по простой причине: у беглеца закончились деньги, то есть платить за транспортные услуги он больше не мог и поэтому в ожидании непонятно чего застрял в мотеле. А его вещи были кучей свалены прямо на краю дороги. Констанцо и Паркер, который искал способ добраться до юга, познакомились в ресторане. Хватило короткой беседы, чтобы старик, хорошо разбиравшийся в людях, понял, что может положиться на этого угрюмого, необщительного и опасливого типа. Поэтому он согласился забрать оттуда Паркера и дать ему работу – поначалу портового грузчика. Хозяин кормил его и платил кое-какие деньги, а также позволял жить в прицепе грузовика, за руль которого Паркер вскоре и сел. Констанцо чувствовал себя слишком старым и больным, чтобы продолжать работать на трассах, и уже через пару недель рискнул доверить машину новому знакомому, быстро убедившись в его честности и добросовестности. А для себя выбрал жизнь оседлую – ведь он ее вроде бы заслужил после долгих лет, проведенных в дорожных передрягах.

С Паркером старику безусловно повезло, так как тот не задавал лишних вопросов, трудился считай что даром и желал только одного: чтобы никто не совал нос в его личные дела. Первое время отношения между ними складывались ровно, без трений, но в последний год Констанцо пристрастился к игре и выпивке, а потому основательно забросил дела фирмы. Паркер, в свою очередь, не слишком ему доверял, поскольку тот водился с контрабандистами и часто оказывал им услуги, помогая перевозить незаконные товары. Именно поэтому Констанцо требовал, чтобы Паркер выбирал второстепенные дороги – там за порядком присматривала только местная полиция, более сговорчивая и падкая на деньги, чем жандармы, которые хозяйничали в основном на главных трассах. Иногда Паркеру приходилось разгружаться и загружаться под покровом ночи у каких-то заброшенных складских помещений и возить загадочные ящики с якобы дешевым ширпотребом. Короче, он знал, что в любой момент может попасть в неприятную историю, и тем не менее наслаждался такой жизнью – полулегальной, рискованной, зато гарантировавшей ему анонимность. Он парил над привольными просторами – в них растворялось все его существо, а прошлое смешивалось с пылью и ветром. Паркер гнал грузовик по суровым дорогам, похожим на стрелы, запущенные в степь, и делал остановки в нищих деревушках, чтобы запастись едой и бензином, словно и сам тоже готовился уйти в море из какой-нибудь забытой богом гавани. Он успевал переброситься парой-тройкой слов разве что с заправщиком на станции и снова пускался в путь. А потом целыми днями разговаривал сам с собой, слушал музыку или изобретал для себя нехитрые развлечения, помогавшие заглушить скуку. Любимой его забавой стало своего рода лото: он записывал на картонные карточки номера всех встречных машин, и заниматься этим можно было долго, не одну неделю, так как за сутки ему порой попадалось их всего две или три.

Проведя в здешних глухих краях несколько лет, Паркер научился различать даже легкие перемены в пейзаже. Иногда достаточно было одного поворота – и чуть иным становился цвет почвы, а стоило спуститься по склону вниз – и кусты уже тянули ветки в другую сторону, потому что здесь в другую сторону дул ветер. Иногда появлялись новые растения, как это случилось, скажем, и сейчас: словно подчиняясь капризу природы, вдоль дороги вырос желтоватый колючий кустарник, какого он не видел никогда прежде. “Езжай все время прямо, вон туда, в четверг поверни налево, ближе к ночи – снова налево, и тогда рано или поздно пренепременно окажешься у самого моря”, – объяснили ему дорожные рабочие, но наступила пятница, солнце уже садилось за тучи, а дорога бежала только вперед. Жаркий закатный свет удлинял тень грузовика, но не было видно ни одной развилки, ни одного намека на возможность куда-то свернуть, как и ничего, что обещало бы близость океана. Откинувшись на спинку сиденья, не отрывая взгляда от асфальтовой ленты, Паркер сунул в рот сигарету, глубоко затянулся и стал наблюдать за уходящим солнцем. Пальцы его отбивали на руле ритм звучавшей в кабине мелодии, и он тихо запел с полузакрытыми глазами. К дороге выбежало стадо диких гуанако с детенышами, и пришлось резко сбавить скорость. Они двигались, грациозно вытянув шеи, и время от времени застывали на каком-нибудь холмике, чтобы с любопытством посмотреть на чужака, посягнувшего на их владения, а потом со старомодным изяществом перепрыгивали через натянутую вдоль дороги проволочную сетку и мчались дальше, пропадая вдали. Паркер ехал совсем медленно и провожал взглядом стадо со смесью удовольствия и тревоги, так как слишком хорошо знал, что произойдет, если какой-нибудь неопытный юный гуанако плохо рассчитает свой прыжок. Последствия ему доводилось видеть десятки раз. Вот и теперь один из таких приготовился прыгнуть, но выбрал не самое удачное место для толчка, правда, в самый последний миг вроде бы осознал собственную оплошность и резко притормозил. Потом растерянно отступил назад и снова взял разбег. Паркер понял, что вот-вот случится непоправимое, и закрыл глаза. Гуанако рванул вверх, и передняя часть его тела одолела преграду, а вот задние ноги зацепились за проволоку, так что острие столба, на котором она крепилась, проткнуло ему бедро – животное повисло на нем как тряпичная кукла. Гуанако старался освободиться, трепыхался и бил копытами в воздухе. Паркер остановился неподалеку, но мало чем мог ему помочь: теперь несчастному грозила медленная многочасовая агония. Скоро над ним начнут кружить стервятники, опускаясь все ниже и ниже, пока не настанет время устроить пир. На защитном ограждении сохранилось много скелетов и шкур, вычищенных изнутри птицами и лисами, а снаружи выдубленных нещадным солнцем Патагонии. В самый последний миг, резко дернувшись, гуанако все же сумел соскочить с ограды и оказался по ту ее сторону, чтобы как ни в чем не бывало помчаться следом за стадом. Паркер с облегчением вздохнул, посчитал такой финал хорошей приметой и двинулся дальше, но уже очень скоро настроение его испортилось: разреженный предвечерний свет и неизбежный набег ночи отзывались в душе тоской, которая растекалась по всему телу и от которой все внутри сжималось. Линия горизонта, еще недавно сулившая безмерные пространства и таившая за собой такие же безмерные надежды, теперь выгнулась дугой, словно повторяя кривизну планеты. Именно таким образом в этих широтах подкрадывался к земле вечер. Дым от сигареты немного покружил по кабине и быстро вылетел в окно. Паркер раздумывал над причинами сбоя в своем настроении, виня в нем то ли вечерний час, то ли слишком медленную музыку, то ли собственную эмоциональную неустойчивость… Впрочем, ответ он прекрасно знал, однако изменить ничего не мог, поскольку стрелки его внутренних часов были накрепко вставлены именно в такой космический циферблат и сам Паркер был прикован именно к такому настоящему и к такой земле. Единственным доступным ему средством сейчас была смена музыки. За часы, дни и километры, проведенные на трассах, он усвоил, что никакие попытки выровнять такие перепады душевного состояния добром не кончаются. Поэтому просто протянул руку и не глядя стал нащупывать в беспорядочной куче вещей какую-нибудь кассету. А выбор доверил случаю. Надпись на кассете разобрать было уже трудно – оставалось дождаться, пока зазвучат первые аккорды. Музыка поплыла по кабине, мысли водителя стали обретать относительную стройность, и внутри у него что-то оживилось. Некая забытая радость, которая до поры до времени пряталась в тайных закоулках памяти, смягчила его взгляд, а потом она же, слившись с мелодией, помогла избавиться от острого штыря, державшего Паркера пленником на том самом циферблате времени и пространства. Такие необъяснимые светлые мгновения служили потайной дверцей, ведущей к чему-то похожему на счастье. Он улыбнулся, почти приструнив свою хандру, которая самовольно накатывала в те предательские часы, когда остатки дневного света убегали, покорно уступая равнину ночному мраку. Очень скоро Паркер почувствует себя лучше, а потом – и совсем хорошо. Этот миг был межевым знаком – или складкой, или трещиной – на ледяной поверхности времени. Перемену требовалось отпраздновать, то есть чего-нибудь хлебнуть. Паркер достал из походного холодильника бутылку пива, но как только вооружился открывалкой, прикрепленной к приборной доске, раздался мерзкий скрип, от которого его передернуло. С музыкой что-то случилось. Он резко выкрутил руль, на что грузовик отреагировал прыжком в сторону. Потом швырнул сигарету в окно и собрался извлечь кассету, но пленка запуталась где-то внутри и теперь свисала из щели дурацкими петлями. Он легонько потянул за нее – она тотчас обмоталась у него вокруг пальцев, но все же поддалась. Пришлось подкрутить ее карандашом. Снова полилась мелодия – чистая и прозрачная, однако вскоре снова захлебнулась, теперь уже с предсмертным стоном. Что означало непоправимую катастрофу. Паркер чуть слышно ругнулся и бросил распотрошенную кассету в окно. В считаные секунды ветер украсил коричневой лентой придорожные кусты, но и настроение Паркера тоже клочьями повисло на одном из кустов, правда, на том, что рос где-то у него внутри, и до конца дня не было никакой возможности навести в душе порядок.

Так и текло время Паркера – уязвимое для каких угодно неожиданностей. Он был бы и рад поверить в существование озорного дорожного бесенка, который притаился в степи и только дожидался случая, чтобы дерзко поиграть с ним, но на такую веру Паркер, к сожалению, не был способен, хотя и пытался слепо вжиться в мифы и легенды, рассыпанные по дорогам Патагонии, принять – а главное перенять – здешний магический и наивный взгляд на мир как форму слияния с землей. Ему мешал собственный закоренелый и непрошибаемый рационализм. Во время встреч с местными жителями он слышал про фантастические существа и явления, с которыми они якобы жили бок о бок. Им эти выдумки помогали хотя бы отчасти расцветить скупую и суровую природу. Легенды рождались ночами у костров на обочинах дорог – под гитарные переборы, пение и выпивку. Так узнал Паркер истории про живших в солончаках каннибалов-тринитариев, про загадочные подводные лодки, которые иногда появлялись у берегов Атлантики, и про устроенные в горных кратерах базы космических кораблей, а также про призраков, обитавших в заброшенных шахтах. Однако, проведя много ночей за рулем и разъезжая по самым пустынным местам, он так ни разу и не встретил ни призраков, ни инопланетян, ни каннибалов, а потому с недоверием относился к подобным сказкам.

Из всего вышеназванного больше всего Паркера привлекали легенды про тринитариев, про то, как во времена завоевания Америки некий испанский галеон попал в шторм и потерпел крушение у здешних берегов. Немногих выживших съели индейцы – но не по злобности своей, а только чтобы утолить голод. И с тех самых пор на потомстве тех дикарей лежало жестокое проклятье: все их отпрыски лицом напоминали астурийцев либо эстремадурцев, то есть выходцев из Испании, и часто включали в свою речь непонятные слова, произнося их с акцентом, в котором знатоки могли уловить отзвуки старинного испанского языка. Кроме того, их вдруг одолевали воспоминания об Иберийском полуострове, его обычаях и традициях. Они, например, предпочитали тамошние блюда, танцевали танцы и пели песни, прежде неведомые местным племенам. Но главным было другое – они испытывали тоску по далекой стране, где родились люди, съеденные их предками. Согласно легендам, сами индейцы считали все эти странности божьим наказанием и, опасаясь распространения заразы, стали держать соплеменников, одержимых загадочным недугом, в темных глубинах горных шахт, хотя кое-кто утверждал иное: будто всех “неправильных” сородичей они изгоняли не туда, а в белые солончаковые пустыни. За прошедшие века мало кто из тех испанцев, перевоплотившихся в индейцев, – или индейцев, в которых вселились души испанцев, – выжил и приспособился к новым условиям. Многие умерли от голода и болезней, но до самой смерти сохраняли любовь к человечьему мясу.

Итак, в ту ночь в кабине Паркера больше не было музыки, хотя непонятно, чьи это были козни, и он решил побеседовать сам с собой, чтобы услышать хотя бы собственный голос после многих дней, когда ему не довелось ни с кем перекинуться ни словом. Такой разговор давал ощущение, будто рядом кто-то есть, будто в кабине неожиданно появился старинный друг или даже друг детства. Поначалу Паркеру было непросто подбирать подходящие темы для беседы, но постепенно, войдя во вкус, он стал произносить не только отдельные и случайные слова, но и связные фразы, а позднее и долгие монологи. Как ни странно, пение или разговор с самим собой оказались еще и отличным способом рефлексии, давая ни с чем не сравнимую возможность выплеснуть наружу все, что скопилось на душе. Правда, в тот раз Паркер был не слишком расположен к монологам и после двух-трех безуспешных попыток предпочел пение. Он закрыл глаза, чтобы окинуть мысленным взором весь свой песенный репертуар и выбрать что-нибудь более соответствующее нынешнему настроению. Ему на ум приходили самые разные ритмы и мелодии – от тех, что пелись еще в школе, до тех, что составляли музыкальный фон уже взрослых лет, но все они были либо слишком печальными, либо в них можно было обнаружить дурные предвестия. И тогда Паркер решил воспользоваться радио, которое только для подобных случаев, собственно, и существовало. Аппарат сам начал искать сносную станцию из тех немногих, которые здесь ловились. Сначала раздался писк на длинных и коротких волнах, отвоевавших себе место в эфире, потом прорезался металлический треск, но и он то и дело обрывался, словно натыкаясь на новые и новые помехи. Разозлившись, Паркер решил, что виной нынешних бед и срывов – от дурного настроения до непокорного радио – были придорожные кусты, как если бы к их колючкам намертво прилипли все напасти вместе с обрывками бумаги и пластиковыми пакетами, принесенными ветром. Паркер ненавидел эти густые заросли, считал их обманчивыми и коварными и, хотя отказывался верить в проказливых дорожных дьяволят, никогда не сомневался в предательской зловредности местных сухоруких кустов. Поэтому ночами с кровожадным удовольствием старался сжечь их как можно больше на огромных кострах, которые осыпали ночную темень трескучими брызгами.

Потерпев неудачи во всех развлекательных попытках по очереди, Паркер решил найти применение своим техническим навыкам и, зажав руль между колен, по пояс высунулся в окно и соединил радио с антенной на крыше кабины. Аппарат смолк, а потом сразу же послышались голоса – целый хор разрозненных голосов, обсуждавших последние гороскопы или пользу от веры в Бога. Люди обменивались приветствиями и сообщениями, предлагали что-нибудь купить, запускали фольклорную музыку, беседовали или вступали в диалоги, лишенные всякого смысла, – это были радиостанции сопредельных стран, сигналы которых непонятно как доходили сюда, принося заодно спортивные новости и прогнозы погоды.

Паркер позволил этому болтливому миру несколько раз пролететь мимо него, но ничем конкретным не заинтересовался. Когда аппарат завершал свой поиск, дойдя до края шкалы настройки, голоса исчезали, чтобы тотчас возникнуть на противоположном ее краю и повторить все сначала. Паркер с досадой выключил приемник и глянул в свой оракул – зеркало заднего вида, к которому взывал лишь в самых безнадежных ситуациях. Он не злоупотреблял общением с ним, не просил совета по всяким пустякам, но теперь почувствовал в этом насущную потребность.

“Зеркальце, зеркальце…” – начал Паркер, искоса глядя на свое отражение, и тотчас увидел многодневную щетину, рыжеватую шевелюру, поредевшую и слегка выцветшую, длинные пряди, падавшие на изрезанное преждевременными морщинами лицо, и глаза, воспаленные после долгих часов, проведенных за рулем. Он повторил свой призыв, но оракул по-прежнему ничего не отвечал, так как, по всей вероятности, был занят каким-нибудь другим, более важным делом, поэтому Паркер решил больше к нему не приставать, а снова взял бутылку пива, нарезал прямо на приборной панели сыр и салями и позевывая покатил дальше, пока степь не утонула в тугом полуночном небе.

“Кажется, мы заблудились”, – вдруг раздался голос из зеркала. Паркер снизил скорость, а потом и вовсе остановился у обочины, прорезав мрак светом мигающих фар. Он взял компас и спрыгнул на землю. Его сразу поразила необычная тишина: впервые за последние недели почти не было ветра, это давало ощущение покоя и позволяло услышать легкое позвякивание звезд. Паркер стал отыскивать созвездия, с которых обычно, как стеклярусные нити, свисали знаки-ориентиры и которыми он пользовался в подобных случаях: одинокая Бетельгейзе, непременный Южный Крест, Пояс Ориона, указывающий на Альдебаран, и Млечный Путь, ласкающий своими серебряными перстами оба полушария. Но в ту ночь небо было затянуто плотными тучами, поэтому звезды не помогли Паркеру. Пришлось воспользоваться компасом и несколько раз обойти вокруг грузовика, чтобы установить стрелку в правильном направлении, однако и тут что-то не заладилось. В итоге единственным, на что он мог положиться, чтобы понять, где же, черт побери, находится, были его инстинкт и чутье. Стоя на обочине, Паркер задрал голову и стал принюхиваться к ветру, долетавшему сюда с гор. Ветер был прозрачным, как дно озера, и впитал в себя аромат лесов, а также чистоту ледников. И этого Паркеру хватило, чтобы сориентироваться, поскольку, зная, с какой стороны находятся Кордильеры, можно было еще несколько дней ехать, не мучась сомнениями, – до тех пор, пока в воздухе не появится тяжелый запах селитры.

Паркер добрался до порта с опозданием в несколько дней – и буквально за считаные часы до того, как капитан судна, с нетерпением его ожидавший, отдал приказ отчаливать. Выгрузив фрукты, дальнобойщик снова двинулся на северо-запад – обратно на их постоянную базу в центральной долине. Там старый Констанцо ждал его с новым заданием, а также с авансом, который на самом деле был не платой вперед, а просроченным долгом за минувшие четыре месяца. Очень скоро набитый под завязку грузовик двигался на восточный берег Южного Конуса, но по пути Паркеру предстояла важная встреча, и ее он относил к числу тех немногих своих обязательств, которые всегда выполнял, словно речь шла об одном из природных циклов или о чем-то непреложном, иногда непредсказуемом и, вопреки всему, все-таки исполнявшемся. Приближение этой странной встречи Паркер угадывал совершенно необъяснимым образом. Вот и теперь он точно знал, что она должна произойти в самом скором времени и непременно где-то в тех местах. Ему следовало только ждать, поэтому он остановил грузовик, огляделся, вполне допуская, что может застрять здесь надолго, и принялся за непростое дело – надо было успеть до наступления темноты оборудовать себе стоянку. У него имелась поворотная стрела с крюком, который по очереди вытаскивал из прицепа разные предметы мебели и опускал на землю. Он расставлял их недалеко от грузовика и занимался этим, как рачительная и привыкшая к уюту хозяйка: тут надо поместить буфет, рядом – столик с кухонной плиткой, следом – стеллаж с несколькими книгами, тетрадями и парой-тройкой безделушек. Потом настал черед двуспальной кровати и покрывших ее без единой морщинки простыней и одеял. У кровати появилась тумбочка с ночником. На ковре он разместил стол со скатертью, на нем – вазу с искусственными цветами и пепельницу. Вокруг стола – стулья. Под конец было найдено место для нескольких ламп, подключенных к генератору. Если погода портилась, Паркер сооружал навес из кусков брезента и полиэтиленовой пленки, если нет, то над головой не было ничего, кроме глубокого и словно затвердевшего неба. Такие остановки он позволял себе лишь в определенное время года, в сезон, который можно было назвать более или менее милосердным, то есть позволявший прожить какое-то время в голой степи. Только вот бóльшая часть года была здесь суровой и мрачной, холодной и неприветливой, и Паркер вел себя так, как того требовал климат: на ночь запирался в кабине грузовика, словно залегал в логово, то есть, можно сказать, впадал в зимнюю спячку, с трудом пробуждаясь, чтобы приготовить себе горячую еду. В редкие светлые часы он мог выйти прогуляться, завернувшись в пончо из овечьей шерсти, в котором был похож на дикаря или пещерного человека. Ему приходилось то и дело поглядывать на небо, чтобы убедиться, что грузовик в ближайшее время не будет занесен снегом или пепельным дождем, извергнутым одним из ближних вулканов. А удостоверившись, что мир не переменился и еще существует, Паркер возвращался в кабину, где на несколько суток опять погружался в сон. И при этом цепенело не только его тело, цепенел и мозг, так что в голове на долгие часы застывала какая-либо одна четкая картинка, которую потом на какую-нибудь другую сменяла таинственная, но вялая рука, словно речь шла о показе слайдов.

Наконец Паркер развернул свой лагерь, набрал хворосту, развел костер, положил на решетку несколько кусков мяса и стал терпеливо ждать, пока оно поджарится. А еще он накрыл стол на две персоны. Потом сел в кресло, закурил и принялся листать старую пожелтевшую газету. Тут до него донесся далекий шум с трассы. Паркер резко поднял голову и, как собака-ищейка, повернул ее боком, чтобы лучше настроиться на источник звука. Потом встал и пошел к шоссе, так и не выпустив из рук газету. У него был вид человека, который у себя дома направляется к дверям, чтобы поглядеть, кто там пожаловал. Он замер посреди асфальтовой ленты и уставился туда, где пара огоньков словно замерла, поскольку в местных просторах любое движение порой кажется замедленным и почти неуловимым. Но вскоре свет фар почти навис над ним, однако автомобиль почему-то проехал мимо, с глухим стоном рассекая воздух. Паркер проводил машину взглядом и по привычке покосился на часы, хотя толку от них было мало, так как точностью они уже давно не отличались. Значит, ему придется ждать всю сегодняшнюю ночь и, возможно, еще несколько следующих, прежде чем приедет тот, кто должен приехать. Паркер вернулся к столу, откупорил бутылку вина и зажег свечи в подсвечнике. Потом принялся жевать уже остывшее мясо. Последняя встреча с человеческим существом случилась у него четыре дня назад – или шесть, или семь, – и он уже не мог припомнить, с кем именно. Дальнобойщик достал из футляра саксофон, сел на диван и попытался извлечь из инструмента какую-нибудь мелодию, но прозвучали лишь нестройные и фальшивые ноты, вяло поплывшие по воздуху. Паркер махнул рукой, отгоняя их от себя, будто мух, в то время как последние лучи солнца удлиняли тень грузовика, и она накрывала лагерь мягкой вуалью и продолжала свое движение, все ниже припадая к земле, пока окончательно с ней не слилась. Ни одно облако не нарушало небесную беспрерывность, а потом, точно в срок, опустилась на степь ночь. Паркер взял свой блокнот и при свете свечей стал описывать все случившееся за минувший день. Он никак не мог докопаться до причины, но в последнее время что-то шло неправильно, что-то слегка разладилось и перекосилось в порядке окружавших его вещей и явлений. Что-то заело в механизме, который давал ход каждой минуте и каждому часу, отчего детали и шестеренки в этом механизме начали с натужным скрежетом искривляться. Паркер встал и отошел подальше от грузовика, заснувшего ленивым и безмятежным сном, как домашний питомец. Ему хотелось отыскать на небосводе объяснение наметившемуся раздраю. Взгляд утонул в черном провале вселенной, но там вроде бы все оставалось спокойным: Пегас как ни в чем не бывало отдыхал, занятый самим собой и уперев длинный хвост в Андромеду, а Беллатрикс искала защиты в объятиях Персеид. Паркер вернулся в кресло и заснул, укрывшись одеялом, что сделало его похожим на толстое огородное пугало. Он попытался увидеть сны, считая это последним спасительным средством в подобных обстоятельствах, только вот здесь, на самом краю континента, сновидения не отличались пунктуальностью, и часто приходилось буквально приманивать их, изобретая какую-нибудь уловку. А те немногие, что добирались в такую глухомань, спешили спрятаться в свои логова, едва появлялось солнце, то есть вели себя как ночные животные. И все равно дневной свет сразу же вырывал их из мрачного убежища и рассеивал. В районе сороковой параллели они были такими же скудными и ненадежными, как и вся здешняя земля, поскольку уже в самый момент зарождения порывистый ветер перекручивал их, и потом они, точно так же как степной кустарник, боролись за выживание в некой вымышленной реальности, порой все же касаясь настоящей земли концами своих сухих веток. В этой бесплодной пустыне, где даже падаль куда-то мгновенно исчезала, сны не могли подпитываться ни дневными человеческими желаниями, ни отголосками дневных событий и в лучшем случае ненароком находили на дорожных ограждениях клочки оброненных кем-то воспоминаний, похожих на умирающих животных, – и прикидывались полинявшими грезами. Природа здесь была сродни ненасытному водовороту, который затягивает все подряд и опустошает сознание любого, кто через эти места проезжает, поэтому Паркер всю ночь корчился, хватаясь руками за все подряд, так как боялся, что и сам тоже будет закручен в бездну. А его тщательно простерилизованная память становилась барьером, который не позволял заглянуть за пределы того дня, когда Паркер собрал остатки наличных денег и покинул Буэнос-Айрес, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Позади была непроглядная пропасть, где продолжали существовать женщина и ребенок, теперь больше похожие на призраков. Позади были места, где он стал чужим, поскольку они принадлежали тому человеку, которым Паркер давно перестал быть.

Неделю спустя, когда золотистые утренние тона окрасили грузовик и лагерь, где все еще был накрыт стол на двоих и дымился костер, Паркер, завернувшись в одеяло, читал книгу, но вдруг с юго-востока до него донесся, нарастая, слабый шум. Он опять глянул на часы, лишь бы на что-нибудь глянуть, опять вышел на двойную желтую линию и замер с таким видом, словно был вождем местного племени. Непонятное расплывчатое пятно постепенно превратилось в заляпанный грязью автомобиль с багажом на крыше. Поднимая тучи пыли, он стал тормозить, а к Паркеру подъехал уже со скоростью пешехода. Водитель собирался остановиться, но как раз в этом месте начинался легкий спуск, и машина, не удержавшись, скользнула мимо, по инерции снова набирая скорость. Из нее на ходу выпрыгнул высокий тощий мужчина с седыми всклокоченными волосами, в длинном плаще и линялом шарфе. Он забежал вперед и своим телом попытался притормозить автомобиль.

– Да помогите же, чего вы стоите! – крикнул он.

Паркер наблюдал за происходящим так, как если бы сцена ему пригрезилась, но тут схватил с обочины камень, подбежал и сунул его под переднее колесо. Машина вздрогнула и замерла, а мужчина быстро сунул камни и под другие колеса, после чего распахнул руки и с улыбкой двинулся к Паркеру. Их объятие длилось ровно столько, сколько понадобилось туче пыли, чтобы осесть на дорогу.

– Что случилось, журналист?

– А… Тормоза… Каждый раз, чтобы остановиться, надо заземлять колеса. Буквально на днях чертовы тормоза вдруг стали чудить.

– Да я не об этом. Мы ведь с вами договорились встретиться, если не ошибаюсь, еще на прошлой неделе, – не без досады напомнил Паркер.

Встречи Паркера с его другом журналистом, как правило, не имели конкретной цели и были, можно даже сказать, случайными, хотя приятели всегда заранее намечали для них конкретный день и конкретный пункт. Но было практически невозможно выполнять какие-то договоренности в этих краях, больше похожих на своевольный океан, где течения могли по своему усмотрению унести человека в морские просторы или выбросить на берег. В результате свидания двух приятелей хотелось назвать именно так: случайным и непредсказуемым пересечением тел, которые время от времени ненароком сталкиваются, не всегда это даже замечая.

– Мне пришлось останавливаться на ночевки, ведь я в дороге уже не одни сутки. Сами знаете, каковы здешние трассы, – принялся оправдываться журналист. – И нет ничего хуже, чем спать в чистом поле, – добавил он, усаживаясь за стол и поглядывая на прозрачное утреннее небо.

– Уж мне-то вы можете такие вещи не объяснять, – ответил Паркер, наливая ему кофе.

– Ага, а вот и прошлогодние новости! – воскликнул гость, беря в руки брошенную на столе газету и мельком взглянув на дату.

– Я ее купил, когда в последний раз попал в город, но до сих пор так и не дочитал до конца.

– Нет, Паркер, вы просто сумасшедший. В каком мире вы живете?

Но тот лишь обвел взглядом пустынный пейзаж и покрутил поднятым вверх указательным пальцем:

– Здесь не существует ни времени, ни дат, и только поэтому так хорошо спится.

– Зато мне даты необходимы – это моя работа.

– Как продвигается ваше расследование, обнаружили что-нибудь новое?

– Я нашел место, где они выгружались.

– Кто?

– Как кто? Вы что, не помните, о чем я рассказывал вам в прошлый раз?

– Более или менее помню. Это было как-то связано с войной, да?

Журналист сходил к своей машине и вернулся с пыльной кожаной сумкой. Достал карту, разложил на столе и ткнул пальцем в некую точку:

– Вот тут, в этом заливе. Именно здесь происходила высадка.

Паркер наклонился над картой и с притворным интересом уставился на указанное место:

– И как вы это узнали? Разве любые их операции не были строго засекречены?

– Были, и очень даже строго засекречены, но с тех пор прошло шесть десятков лет. Я поговорил со свидетелями, порылся в нужных книгах и документах… – начал объяснять журналист. – Вот тут были замечены подводные лодки, да, тут, и аж несколько лодок. Какие-то предпочли сдаться, какие-то исчезли навсегда – о них нет вообще никаких сведений.

– А зачем они сюда приплыли, тут ведь ничего нет?

– Именно потому и приплыли, что тут ничего не было. Ничего и никого, кто мог бы их отследить. Они выгружали золото и документы, потом переправляли все это в горы, в тайные убежища. И я уже почти написал следующую книгу. Вот посмотрите. – Он вытащил из сумки внушительных размеров папку и положил на стол. – Толстая, правда? Вполне хватит на Пулитцеровскую премию.

Паркер взял папку и взвесил на руке:

– Если судить по тяжести, то вам, пожалуй, дадут даже Нобеля. Короче, вы хотите сказать, что нацистские трофеи попали сюда?

– Разумеется! Говорят, что сам Гитлер побывал где-то тут, но это я еще должен доказать, чем нынче и занимаюсь.

– И вы полагаете, будто кто-то согласится опубликовать весь этот бред?

– Ну, не вам судить, бред это или нет. Вы живете совсем в другом мире.

– Да и вы тоже, если говорить откровенно.

Журналист пропустил его реплику мимо ушей и снова кивнул на карту:

– В этом заливе могут сохраниться следы кораблекрушения, например, U-745, и я ищу эти следы вот уже несколько лет.

– U-745? А что это такое? Автобусная линия?

– Не валяйте дурака! U означает Unterseeboot, то есть по-немецки подводная лодка.

– И что, Гитлер приплыл сюда прямо на этой самой U?

– Вполне возможно, были организованы специальные засекреченные рейсы, чтобы доставить сюда беглецов и деньги. А потом те лодки затопили, чтобы замести следы.

– Ага, только вместо того, чтобы заметать следы, они их оставляли.

– В конце войны у Мар-де-Лобос всплыли U-530 и U-977, так как решили сдаться властям, но там же были замечены еще несколько других. Среди них могла находиться U-1206, которую считали потопленной в Северном море в апреле сорок пятого.

Паркер откровенно зевнул и уставился куда-то в сторону горизонта. Пока его гость говорил, он выстраивал для себя дальнейший маршрут и подсчитывал, сколько дней ему придется катить до конечного пункта, да еще наверстывая неделю, потраченную на ожидание журналиста. А тот между тем сыпал деталями:

– …Рядом с местечком Сан-Альфонсо на протяжении нескольких дней видели перископы и башенки, и, возможно, это были U-326 или U-398, хотя считалось, что они пропали в водах Шотландии. Но я ищу следы U-745, которую в последний раз заметили в феврале сорок пятого в Финском заливе и которая могла всплыть здесь, в Песчаной Гавани, несколько месяцев спустя, – завершил свой рассказ журналист, все больше распаляясь. Он немного помолчал, чтобы отдышаться, а потом уставился на Паркера: – Ну скажите, разве это не поразительно?

Паркер сделал глоток кофе и недоверчиво покачал головой:

– Вы уже давно стали слишком большим мальчиком, чтобы играть в морской бой, пора от этой забавы отказаться. Уж лучше поставьте в лотерею на цифру семьсот сорок пять – вдруг что-нибудь да выиграете.

– А вы не просто любите валять дурака, вы еще и большой циник. Да будет вам известно, что уже существует много исследований на эту тему.

– В нашем мире стало слишком много людей – их хватает на всё.

– Еще бы не хватало! – Журналист обвел взглядом лагерь и грузовик Паркера, а потом пристально посмотрел на приятеля, хотя тот сделал вид, что этого не заметил.

Оба немного помолчали, попивая кофе и куря.

– Никак не могу вас понять, какой-то вы странный… Вы ведь не местный, правда? – спросил журналист.

Но Паркер опять с гордым высокомерием смотрел вдаль. Его гость перевел взгляд на футляр с саксофоном, стоявший на кресле, и ждал ответа.

– А здесь никого нельзя считать местными, все откуда-нибудь понаехали. Местных уже просто не осталось.

– К тому же вы, сдается мне, такой же дальнобойщик, как и моя бабушка. Настоящие дальнобойщики не играют на трубе.

– Да, не играют, а очень жаль.

– Вы называете себя Паркером¹ именно из-за вот этой трубы?

– Это саксофон, а не труба.

– Что только хуже.

– Нет, из-за авторучки. Еще в школе я выиграл ручку Parker в лотерею, чем на какое-то время и прославился.

– А откуда и куда вы едете теперь?

– Везу фрукты из долины в порт, но стараюсь держаться подальше от человеческих существ, как я вам уже тысячу раз объяснял.

– Значит, меня вы не относите к числу человеческих существ? Это мне льстит.

– Вы исключение, хотя я и сам до сих пор не понял, почему так решил. Но когда начинаете занудствовать, выносить вас бывает трудно.

– Не слишком доверяйте внешнему впечатлению, на самом деле я гораздо хуже, чем кажусь. – Он попытался поймать уклончивый взгляд Паркера, который продолжал изучать степь, потом поставил чашку на стол и чуть наклонился к нему: – А не скрываетесь ли вы от кого-то?

Паркер мотнул головой в сторону папки:

– Да, вполне можно допустить, что я внук Гитлера, так и запишите где-нибудь там, у себя. Но потом половину гонорара отдадите мне.

Журналист снова стал разглядывать Паркера, который курил с равнодушным видом. Тот несколько дней не брился, а одеяло, которым он накрылся, плохо скрывало заметный живот.

– Если бы вас сейчас увидел ваш дедушка Адольф, он бы решил, что напрасно старался.

Паркер тоже бросил на него такой взгляд, словно оценивая с головы до ног:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду его теорию высшей расы.

Теперь Паркер смотрел на журналиста с недоумением:

– А что вас не устраивает в моей расе?

– Ничего, ничего, просто…

– Не слишком доверяйте внешнему впечатлению.

– Да, вы правы, вы ведь, надо полагать, как и я сам, хуже, чем кажетесь поначалу.

Их взгляды встретились, и теперь двух мужчин будто накрепко связала прозрачная нить.

– Пожалуй, мы с вами действительно чем-то похожи.

– Возможно, но в таком случае я не знал бы, радоваться этому или срочно звать кого-нибудь на помощь.

– Лучше радуйтесь, поскольку здесь на помощь к вам уж точно никто не придет.

Паркер и журналист опять замолчали, потом с ленцой поднялись и стали медленно прогуливаться.

– Иногда я вам завидую. Только оставаясь в одиночестве среди таких просторов, можно по-настоящему оценить свободу, – сказал журналист.

Паркер ответил не сразу:

– Да, в этом что-то есть.

– Однако уверенности в вашем голосе почему-то не чувствуется.

– Дожив до таких лет, я уже мало в чем бываю до конца уверен.

– Хотя и не похоже, чтобы вы из-за этого сильно страдали. То есть из-за того, что оказались здесь.

– Нет, сильно я не страдаю, просто мне платят слишком мало – да еще и черным налом, контора едва сводит концы с концами, на хозяина нельзя ни в чем положиться, у меня нет надежных документов, и я не знаю, сколько еще сможет пробегать старый грузовик.

– Ну, это все мелочи. Вы ведь горожанин, сразу видно. И как вам удалось приспособиться к такой жизни?

– Привык к открытому небу и уже не смог бы жить в городском шуме, видеть вокруг тучи машин, терпеть каждодневную рутину, заниматься своим домом, наблюдать изо дня в день лица соседей… В городе я чувствовал бы себя как в тюрьме.

– И что, готовы протянуть вот так до конца жизни? Берегитесь, на самом деле это может оказаться хуже, чем тюрьма.

– А почему бы и не протянуть? Такая же жизнь, как многие другие. Можно наняться в другую фирму, получить другой грузовик и…

Журналист ткнул его локтем в бок, по-прежнему прикрытый толстым одеялом:

– …а еще можно раздобыть новые документы.

– Вы слишком любите выдумывать всякие истории! Надеюсь, вам за это хотя бы прилично платят.

– Нет, это называется хорошим нюхом, а у вас, как подсказывает мне мой нюх, имеются некие проблемы с законом.

Паркер остановился, все больше раздражаясь:

– А вам-то какое до этого дело?

– Не сердитесь и поймите меня правильно: если вам нужны чистые бумаги, я вам могу поспособствовать, и стоить они будут недорого. Оказывая такие услуги, я и зарабатываю деньги на свои расследования.

– Беда в том, что мои проблемы, они не столько с законом, сколько с преступным миром.

– А вот это уже хуже. Подкупить мафиози бывает труднее, чем судью.

Когда они вернулись к столу, журналист порылся в сумке и вытащил пачку документов, которые развернул в руке веером:

– Смотрите, сколько у меня тут всяких личностей – говорят, это признак шизофрении.

– Главное, не пользоваться всеми сразу.

– Хотите одолжу одно удостоверение?

– Мне больше всего нравится то, что соответствует охотнику на нацистов, но им уже пользуетесь вы сами.

– Да, тут вышла осечка, выбирайте любое другое.

– Скажите, а вы всегда занимались поиском подводных лодок?

– Нет, раньше я искал инопланетян.

– Тогда той личностью я и мог бы воспользоваться, если вы не против.

– Вряд ли она вам подойдет, теперь пришельцев осталось гораздо меньше, чем было прежде. С некоторых пор летающие тарелки приземляются в Сибири.

– Неудобное место, слишком далеко от всего, а значит, будет мне точно не по пути, куда бы я ни собрался, если только не в Антарктиду, – с грустью в голосе прокомментировал Паркер.

– С географией шутки плохи, – заметил журналист таким тоном, словно изрек великую истину, и снова стал рыться в сумке.

Паркер смотрел на него нахмурившись, а тот вытащил новую пачку документов и начал их перебирать.

– У вас один бред следует за другим.

– И это большое счастье, так как все это – звенья одной цепи.

После обеда Паркер лег на кровать, решив устроить себе сиесту, а журналист развалился в кресле. Но как только тень грузовика стала удлиняться, быстро вскочил на ноги, собрал со стола свои вещи, вынул из кармана пальто календарь и положил рядом с картой:

– Мне пора. Увидимся через тридцать дней вот здесь, на двести седьмом километре дороги номер двадцать шесть. Да, вот тут. Недалеко от Оленьего Холма.

Паркер повернулся на бок и, не открывая глаз, заговорил:

– Договорились, только не заставляйте меня ждать столько же, сколько в этот раз.

– Я буду пунктуален, а вы не перепутайте снова дорогу.

Журналист вытащил из кармана красный бархатный футляр, а из него – старинный инструмент, позолоченный и сверкающий.

– Что это – астролябия?

– Ничего-то вы не знаете, это секстант.

– Куда хуже, когда путают трубу с саксофоном.

– Да, только секстант может спасти вам жизнь, а труба – нет. Я вам его дарю, чтобы вы не заблудились на этих просторах, а заодно – чтобы нашли наконец свое место в жизни.

– У меня есть компас.

– Не вздумайте сравнивать компас с секстантом, который дает возможность ориентироваться в пространстве не только на ровной местности.

Паркер взял подарок в руки и стал восторженно его разглядывать.

– Пользуйтесь на здоровье. Итак, мы встретимся через тридцать дней у Оленьего Холма. Разожгите заранее костер, а я привезу мясо и вино.

Паркер и журналист какое-то время смотрели друг на друга, и оба не без усмешки, в которой тем не менее сквозило безусловное доверие. Их освещенные солнцем силуэты вырисовывались на фоне темных туч, осевших на горизонте. Они обнялись на прощание, уже стоя на шоссе, на двойной сплошной. Журналист вытащил камни из-под колес и сел за руль.

– То, что я рассказывал про подлодки, – это секрет, никому про них не говорите… А также известите меня, если сами заметите что-нибудь необычное, – сказал он, высунув голову из окошка.

– Непременно. Если встречу хотя бы одного нациста, тотчас вам сообщу.

Журналист сорвался с места, опять подняв облако пыли. Паркер вернулся на свою стоянку. Потушил костер и снова погрузил мебель в прицеп с помощью того же устройства. Очень скоро грузовик двинулся в путь, со скрипом одолев придорожную полосу гальки.

Паркер вел машину, сунув в рот сигарету и держа в руке бутылку пива, в то время как за стеклами мирно текла пустыня. Идеальным сопровождением для такого пейзажа была строгая и незамысловатая музыка. Ленивые звуки виолончели разлетались по степи и подчиняли своему ритму движение грузовика, задевая самые глубокие струны в душе Паркера и погружая его в состояние полного покоя. У него была в запасе еще почти пара недель, чтобы доставить груз в очередной порт, то есть времени было достаточно, и он решил без спешки поколесить по сухим асфальтовым рекам, изрезавшим континент. Он вообразил все рассветы, ожидавшие его на трассах, в том числе и те, что как раз в этот миг просыпались где-то очень далеко отсюда, над морскими волнами или среди горных вершин. Вообразил, будто они принадлежат только ему одному и означают космическое торжество, устроенное в его честь, чтобы он мог созерцать сей дар собственными глазами. Вселенная разворачивалась перед ним, пока он сидел за рулем, и при этом строго следовала раз и навсегда заведенному порядку: сперва рассвет, потом закат, а потом утыканное звездами небо. И небо было для Паркера пределом видимого, пределом познаваемого и даже пределом сверхъестественного, поэтому его не интересовало, что может существовать где-то там, дальше, или еще дальше. Зато с очевидностью существовал куда более близкий и каждодневный мир, тоже полный загадок и тайн: этот мир состоял из гаек и болтов, которые казались планетами, вращающимися по своей орбите, а также из шестеренок, цилиндров, поршней и винтов, которые все вместе воплощали образцовый механический замысел, положенный в основу мотора. И Паркер был убежден, что открыть капот значит дерзко бросить вызов Пандоре или силам творения… Вот почему он опять испытал потрясение, когда, переключая скорости, услышал непривычный скрип, шедший из этой скрытой от глаз системы и прозвучавший как предупреждение, посланное ему непонятно кем и откуда. Что-то начало скрежетать в маленьком мире, существовавшем у него под ногами, что-то угрожающе трепыхалось, и его руки ощущали этот трепет через рычаг коробки передач. Все чувства Паркера сразу напряглись, он изготовился к обороне, потушил сигарету и швырнул в окно бутылку с недопитым пивом, которая с подскоками покатилась по асфальту и нашла свой конец на обочине. Паркер несколько раз пытался переключить скорость и столько же раз слышал, как неприятный хруст только усиливается, при этом дрожь двигателя тотчас передавалась телу водителя. Он продолжал дергать ручкой, пока мотор не издал зловещий звук и не принялся опять судорожно вздрагивать. Паркер почувствовал себя всадником, сидящим на норовистом коне. Он перешел от ласковых уговоров к угрозам и пообещал поджечь мотор, но тот никак не желал браться за ум. Тряска и скрип сменились жалобными стонами, долетавшими, казалось, до самого края пустыни.

Несколько часов понадобилось издыхавшему грузовику, чтобы добраться до поселка, который, если верить картам, носил название Терновый Сад и располагался на берегу высохшей реки – она приносила сюда глинистую воду раз в три-четыре года и хорошо если на пару дней, по случаю чего жители устраивали грандиозный конкурс для рыбаков. Так как нужного знака при въезде в поселок не обнаружилось, Паркер, чтобы убедиться, что попал именно в Терновый Сад, обратился к старику, который сидел на камне, курил и смотрел в никуда. Любезно с ним поздоровавшись, он спросил:

– Скажите, это Терновый Сад?

– Нет, сеньор, это Суккулент.

– А не могли бы вы подсказать, где находится Терновый Сад?

– Да прямо вот здесь он прежде и находился, сеньор.

Паркер повторил свой вопрос, старик повторил тот же ответ, но дальнобойщик опять ничего не понял.

– Все очень просто: раньше здесь был Терновый Сад, а теперь это Суккулент.

Паркер огляделся по сторонам в надежде найти кого-нибудь, кто был бы в своем уме, хотя и не испытывал особой охоты разбираться в неожиданной головоломке. К тому же рядом, как назло, все равно никого и не было, поэтому он опять обратился к старику, но теперь уже из праздного любопытства:

– А как мне попасть в Терновый Сад?

– Никак, сеньор, потому что это никак невозможно. Никто и никогда больше не сможет попасть в Терновый Сад, даже мы, кто здесь родился.

Оба надолго замолчали и разглядывали друг друга со смесью непонятного интереса, но и с непонятной заносчивостью. Паркер решил, что должен подыграть старику, если хочет что-то выяснить:

– А куда все-таки подевался Терновый Сад? Что с ним случилось?

Старик отвернулся и снова с серьезным и важным видом уставился в пустоту.

– А случилось с ним то, что ему придумали новое название, сеньор. И теперь он называется Суккулент. – После короткой паузы он заговорил уже не без гордости: – Такое обещание дал перед выборами наш мэр, и он его выполнил. После чего поселок прямо сразу стал процветающим и благодатным. А Терновый Сад был совсем бедным и не знал, что такое хорошие урожаи.

Паркер поблагодарил его за разъяснения и доехал до ближайшей заправочной станции. Там он взобрался на крышу кабины, чтобы обозреть пустынный остров, куда волны занесли его после кораблекрушения. Ему было страшно даже подумать, что по той или иной причине можно застрять в таком поселке до конца своих дней. Паркер не раз бывал здесь, но никогда не задерживался, так как терпеть не мог подобные места, напоминавшие залы, которые арендуются кем угодно для разного рода мероприятий или праздников. Тут собиралась дорожная фауна: туристы, дальнобойщики, водители автобусов, пассажиры и коммивояжеры. Тут они отмечали сначала встречи, а потом расставания. Он знал, что должен поприветствовать знакомых, обсудить с ними свои проблемы, попросить помощи, а самым любопытным дать хоть какие-нибудь объяснения. Нет, выдержать столь ужасные испытания он готов не был. Едва оглядевшись по сторонам, он почувствовал глубокую тоску и возмечтал об одинокой смерти в любом из самых пустынных уголков планеты, хотя надежды на такую удачу оставалось все меньше. Несколько грузовиков стояли на огромной площадке, прямо за которой начиналась степь. Площадка имела квадратную форму и была огорожена стеной вроде тех, что когда-то давно служили защитой для караванов первых колонистов. Здесь же водители обычно ели и пили, рассевшись вокруг костра, на котором жарилось мясо. Обменивались забавными историями, играли на гитарах – и продолжалось это порой до рассвета. Паркер презирал такую манеру общения, когда люди из кожи вон лезут ради того, чтобы поддержать совершенно бессмысленные разговоры, смеются вымученным шуткам и заезженным анекдотам, словно слышат их в первый раз. При этом дорожное братство весьма ревниво следило за исполнением подобных ритуалов и требовало, чтобы каждый вновь прибывший подчинялся им под страхом быть жестоко осмеянным. И Паркеру тоже случалось присоединяться к такому веселью, а различались они лишь составом участников и местом, хотя сценарий всегда оставался одним и тем же. Поэтому Паркер бежал от них как от чумы, научившись ловко оберегать собственное отшельничество – то единственное пространство, где он ощущал себя отгороженным от шума и суеты. А еще он научился не задевать при этом чужого самолюбия, поскольку давно усвоил: когда ты постоянно находишься на трассе, жизнь подстраивает тебе неожиданные пакости, и тут уж никак невозможно сохранить полную независимость от других.

Вот и сейчас он решил покинуть стоянку поскорее, пока его не заметили, иначе будет трудно отклонить приглашение поучаствовать в вечернем пиру, а он сейчас нуждался в помощи – и в очень серьезной помощи. Тут надо добавить, что любые поломки на дороге становились поводом для немедленного проявления солидарности со стороны коллег-водителей: помощь полагалось оказывать во что бы то ни стало, хотя порой это давало повод заодно и сунуть нос в чужую жизнь, сойтись с пострадавшим поближе и задать нескромные вопросы. Паркер легко вообразил, как они станут обсуждать случившуюся у него поломку, качать с преувеличенным сочувствием головой и наперебой давать советы. Как соберутся вокруг грузовика: один притащит инструменты, другой – выпивку, кто-то захочет щегольнуть своими липовыми техническими познаниями, и все будут изображать искренний интерес и желание быть полезными. Но Паркеру был нужен опытный механик, а не дружелюбно улыбающиеся дальнобойщики, которые обрушат на него волны своей симпатии, а ему будет трудно ответить на это равноценным образом. Спускаясь с крыши кабины, Паркер через окно скользнул внутрь и медленно поехал, стараясь остаться незамеченным, хотя неполадки в моторе превратили грузовик в грохочущую жестяную коробку. Тем не менее ему удалось найти место для парковки поодаль от остальных, на поляне – вернее, на свалке среди раскуроченных автомобилей, старых шин и уже ни на что не годных деталей. Эта свалка напоминала огромный музей под открытым небом или даже поле боя. Он пересек поляну и увидел старый трейлер, на котором была прикреплена уже давно переставшая светиться вывеска: “Механик”. Паркер сначала настойчиво похлопал в ладоши, потом несколько раз постучал в дверь, но ответа не дождался. И тут из туалетной кабинки, сооруженной из фанеры, появился мужчина средних лет, давно не бритый, с таким лицом, словно он только что проснулся. Механик вытер руки тряпкой, потом застегнул замасленные брюки. Теперь оба стояли друг против друга, и между ними повисло тяжелое молчание – ни один не желал заговорить первым. И в этом ожидании чувствовался с той и другой стороны откровенный вызов. Паркер понял, что именно сейчас будут установлены принципы их дальнейших взаимоотношений: если проявит слабину он, то тип посчитает себя победителем, и тогда играть придется по его правилам. Именно так строились человеческие связи в тех краях, населенных людьми суровыми и не слишком привыкшими к вежливости и пустым церемониям. Вот и теперь водитель и механик мерили друг друга взглядами, и ни один не желал уступить. Но наконец механик не выдержал:

– Вы ко мне?

Паркер огляделся по сторонам и чуть помедлил с ответом. В небе стремительно летели тучи, а внезапно нагрянувший ветер поднял такую пыль, что вокруг за считаные секунды стемнело. Первый же порыв чуть не сбил Паркера с ног, второй погнал песок вверх по его ноге. И ему показалось, что буря явилась сюда намеренно, решив за что-то поквитаться лично с ним – во всяком случае, у механика не шелохнулся ни один волосок на голове. Паркеру захотелось куда-нибудь спрятаться. Но он спросил:

– Это автомастерская?

– Нет, это собачья парикмахерская.

Паркер понял, что проиграл первый раунд.

– Вы здесь, гляжу, все сплошь шутники…

– Не знаю, я не здешний, – сказал механик, пожав плечами и по-прежнему словно не замечая диких наскоков ветра. Потом указал куда-то вдаль: – Сам я вон оттуда, из поселка Мертвый Мул.

Паркер посмотрел в ту сторону, приставив ладонь козырьком. И увидел в открытом поле пять приземистых домиков, сооруженных из необожженного кирпича и крытых жестью. Окружал дома рахитичный забор из проволочной сетки, усеянный зацепившимися за него полиэтиленовыми пакетами и потому похожий на терновый венец.

– Вон те дома – они и есть Мертвый Мул? Что ж, значит, сегодня у меня счастливый день, – нанес ответный удар Паркер.

Механик скорчил обиженную рожу:

– Нет, вы ошибаетесь. Это Старый Мул. А Мертвый Мул, он дальше, отсюда не видать.

– Один черт! Мне в этих ваших мулах ни в жизнь не разобраться.

– А ведь дело вовсе не в том, чтобы что-то увидеть, просто надо рассуждать логически. Прикиньте сами, какой мул должен быть первым – мертвый или старый? Вот вы, человек городской, как бы тут рассудили?

Паркер посмотрел на механика так, словно тот говорил на чужом для него языке, и поэтому счел за лучшее вообще не отвечать.

– А ведь тут все яснее ясного: сначала Старый Мул, а сразу за ним – Мертвый. Или у вас в Буэнос-Айресе бывает наоборот?

Паркер воззвал к небесам, чтобы они послали ему нужное терпение, потом опять огляделся по сторонам. Потом уставился на механика, не находя что ответить, а когда наконец придумал, вышло только хуже.

– Это зависит от того, с какой стороны ехать, – выпалил он с победным видом.

– Нет, не зависит, поскольку ехать всегда можно только вот отсюда. К тому же после Мертвого Мула больше уже вообще ничего нет – ни жилья, ни дорог, ни мулов. Прямо там все и обрывается, – объяснил механик с философской обреченностью в голосе.

– Может, все и обрывается – зато начинается ничто, – раздумчиво произнес Паркер в том же тоне, словно заразившись его простой и стихийной мудростью.

Но тот решил наконец перейти от рассуждений к делу и выжидательно посмотрел на Паркера, который по-прежнему старался хоть как-то защититься от ветра.

– Ну ладно, хватит чушь нести! – сказал механик сердито, словно имел дело с сумасшедшим, а потом добавил, язвительно ухмыльнувшись: – Вы то ли выпили лишнего, то ли вам ветром все мозги выдуло…

Паркер опять ничего не ответил и повернулся к ветру боком, но это не помогло, и тогда он повернулся другим боком. Был его черед отвечать, и следовало немедленно отплатить за оскорбление, так как в этом поединке он явно терпел поражение. Да и вообще, пора было брать быка за рога.

– Вы можете посмотреть коробку передач в моем грузовике? Оттуда доносится какой-то непонятный скрежет.

Механик перебил его:

– Очень жаль, но мастерская закрыта – у нас отпуск.

Паркер нахмурился и чуть повысил голос:

– Ну и сколько этот ваш отпуск будет продолжаться?

Тип как-то очень уж долго сверялся со своими часами, изобразив на лице предельный интерес:

– Это зависит от обстоятельств.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Я? Издеваюсь? Я как проклятый работал целый год без передышки, а теперь ради вас должен прерывать свой законный отдых?

И тут Паркер решил сдаться и сложить оружие. Он похлопал механика по плечу, скорчил не слишком искреннюю улыбку и попытался подписать капитуляцию на достойных условиях. Между тем механик продолжал рассуждать, но теперь уже весьма презрительным тоном:

– Все столичные жители, все эти портеньо², считают себя центром вселенной.

– А я не портеньо.

– Откуда же тогда вы таковский взялись?

Паркер махнул рукой в сторону горизонта.

– Да вон оттуда… из Злого Индейца, – придумал он на ходу ответ и не без угрозы выпятил грудь.

Механик уставился в ту сторону, попытался что-то рассмотреть, но, разумеется, безуспешно. То есть угодил в расставленную ему ловушку. Понятное дело, что никакого Злого Индейца ни там, ни где-то еще не существовало, поэтому тип ответил Паркеру улыбкой на улыбку и протянул руку. Паркер сумел-таки завоевать его уважение.

– Приятно познакомиться. Ладно, пошли посмотрим, что там у вас случилось. Судя по вашему лицу, проблема нешуточная, – бросил он, закатывая рукава.

Оба какое-то время копались в моторе, почти по пояс погрузившись под крышку капота. Наконец механик выпрямился и опять вытер руки тряпкой. Паркер последовал его примеру.

– Надо поменять пару шестеренок, и, если вам повезет, на это уйдет всего несколько дней.

Паркер спрыгнул на землю и нервно зашагал туда-сюда, что-то бормоча себе под нос и призывая на помощь небеса.

– А если мне не повезет? Что тогда?

– Если нужные детали не удастся раздобыть здесь, придется заказывать из столицы – и ждать никак не меньше недели.

– Вы что, смеетесь? А вот мне сейчас почему-то не до смеха.

– Но запросто может случиться и так: дороги будут затоплены, и тогда ждать придется пару недель.

– Я готов заплатить двойную цену, если вы сделаете все сегодня же, – перебил его Паркер, окончательно теряя терпение.

– А вы полагаете, что я стал бы жить в этой дерьмовой дыре, если бы умел творить чудеса?

– Вот и попробуйте наконец сотворить какое-нибудь чудо – хотя бы самое маленькое, занявшись моим двигателем.

– Но и оно вряд ли поможет мне уехать отсюда, – печально изрек механик.

– Я не могу торчать тут два дня!

– А я, к примеру, смог проторчать тут тридцать лет.

– Это ваше дело, а не мое.

– Вот и я так считаю. – Механик понял, до какой степени расстроен приезжий, и внезапно проникся к нему сочувствием. – А вы сходите в парк развлечений, заодно немного и расслабитесь, вам это будет очень даже полезно.

– Думаете, мне сейчас больше всего нужны карусели? – со злобой в голосе ответил Паркер.

– Поверьте, вам это и вправду доставит удовольствие, – заверил его механик, а потом развернулся и направился к своему обиталищу. – Знаем мы этих столичных гостей! – пробурчал он, качая головой.

– Знаем мы этих провинциалов! – ответил Паркер тем же тоном.

А когда механик исчез за дверью мастерской, он схватился руками за голову и стал метаться по кругу, проклиная судьбу. Но тут из окошка высунулся мастер:

– А переночевать-то вам есть где?

Паркер ограничился кивком и поехал в сторону заправочной станции, вполголоса изрыгая проклятья. На парковке он увидел группу дальнобойщиков, которые пели под гитару и смеялись, и быстро спрятался за каким-то столбом. А час спустя он уже шел по поселку, согнувшись почти пополам и руками закрывая лицо от ветра, который нес навстречу бумажки и мелкие ветки. Паркер остановился, чтобы закурить, но и это у него не получилось, как он ни старался загородить телом огонек зажигалки. Попробовал встать под стену ближайшего дома – тот же результат. И тут ветер-насмешник вырвал у него изо рта так и не зажженную сигарету – и новый порыв унес ее неведомо куда. Разъярившись, Паркер подбросил зажигалку вверх, а когда она падала, на лету поддел ногой и зашагал дальше. Он дошел до самого конца улицы, где уже начиналась степь. У таких поселков, как этот, не бывает определенной формы и четких границ, обычно они представляют собой скопление домов, перемежаемых пустырями и разбросанных без всякого плана и порядка, поэтому там легко заблудиться, почти как в большом городе, поскольку в них не имеется ни центра, ни главной площади, куда стекались бы основные улицы. Паркер немного постоял, потом развернулся, но на первом же повороте задержался и два-три раза посмотрел на часы, как если бы старался подстегнуть движение стрелок, словно приклеенных к циферблату. Правда, не менее клейкой была и сама субстанция, из которой состояло время в подобных местах. В итоге все это вместе – неполадки с мотором, паскудный механик, от которого Паркер теперь зависел, неизбежные разговоры с дальнобойщиками и сам чертов Суккулент – привело его в ужасное настроение. А усугублялись перечисленные неприятности ударами ветра, безнадежно разрушавшими то, что Паркер с таким трудом налаживал внутри себя час за часом и день за днем. И теперь он чувствовал именно полную внутреннюю разлаженность, когда все сдвигалось с надлежащих мест, и все, наполнявшее прежде его жизнь, стало в мгновение ока зыбким, ненадежным и бессмысленным. Вернее, смысл имело лишь одно: надо было поскорее найти подходящую щель, чтобы там спрятаться. Существует форма одиночества, похожая на липкий мох, которым порастают и люди, и все вокруг них, оставляя неистребимые пятна, оно обитает среди таких вот приземистых домишек и на покрытых лужами улицах. Но есть у одиночества и другая форма – это обезумевший ветер, который мчится по россыпи полей, где любая человеческая фигура кажется чем-то чужеродным. Первая форма имеет бесконечные варианты, и такое одиночество всегда ввергало Паркера в черную меланхолию, не оставлявшую хотя бы узкой лазейки для других чувств. Зато вторую форму, наоборот, он воспринимал как порождение природы в чистом виде, и она несла в себе массу ощущений, образов и мелодий, которые глубоко западали в душу.

И тут Паркер заметил, как из-за угла в его сторону сворачивает компания мальчишек. Они шли веселой гурьбой, гогоча и толкаясь. А ему было сейчас просто необходимо обменяться хоть с кем-нибудь парой слов, чтобы перебить неприятный осадок, оставленный разговором с механиком. К тому же дети живут своей жизнью – ничем еще не замутненной и не оскверненной, и с ними можно вести себя без лукавства и запросто, если, конечно, рядом нет взрослых, напичканных избитыми и пошлыми истинами. Он прислонился к стене и ждал, пока ребята подойдут поближе. Их было пятеро или шестеро, все не старше десяти лет, и все лизали круглые яркие леденцы – такие большие, что словно маски закрывали им лица. А еще в руках у каждого было по нескольку воздушных шаров с нарисованными на них веселыми рожицами, и ветер тянул шары на нитках вперед и пригибал почти к самой земле, как если бы они почтительно кланялись. Дети прошли мимо, даже не взглянув на Паркера, и он подумал, что они сейчас похожи на солдат, строем шагающих на параде в честь национального праздника. Он обратился к тому, кто выглядел постарше других. Компания резко притормозила, как если бы ребята только сейчас заметили незнакомца. Паркер поздоровался, но ветер унес его слова в сторону, и вся компания какое-то время стояла молча, вроде бы ожидая, пока следующий порыв вернет уже сказанное обратно, хотя оно успело безвозвратно раствориться в воздухе. Не нарушая прежнего строя, мальчишки пересекли улицу и остановились под противоположной стеной, где было заметно тише, так что их шары перестали качать головами и сразу приняли естественное для них вертикальное положение. Паркер двинулся туда же и снова поздоровался, но компания еще какое-то время взирала на него тупо и безучастно. Видно, встреча с новым человеком не вызвала у них ни малейшего интереса и они думали только о том, как бы поскорее отделаться от него и вернуться к своим ребячьим заботам.

– Послушай, парень, а где здесь у вас остановился цирк? – спросил Паркер того, кто выглядел менее сонным, но его вопрос вроде бы опять куда-то улетел.

Мальчик глянул на Паркера, спрятал леденец в карман и тотчас принялся жевать маисовых голубков, лежавших у него на ладони и почему-то оттуда не разлетавшихся, что разозлило Паркера еще больше. Он с изумлением смотрел на шары, неподвижно застывшие над детскими головами, пока сам он крутился так и сяк, отыскивая подветренное место, и никак не мог разрешить загадку, как получалось, что проклятый ветер все время пакостил исключительно ему одному. В голове у Паркера даже мелькнула абсурдная мысль: а что, если здешние воздушные потоки реагируют лишь на предметы, имеющие плотную консистенцию, то есть способные оказать им сопротивление? А что, если эта земля населена существами, лишенными телесной плотности, и сам Паркер – единственный, кто обладает реальной телесностью? И только поэтому ничто не могло повредить мальчишкам, лишенным субстанции и похожим на фигурки, вырезанные из бумаги по одному трафарету. У них у всех были одинаковые одежда, движения и даже манера лизать леденцы – они крепко держали их в одной руке, пока другая сжимала нитки от шаров. К тому же у них у всех были одинаковые зубы и языки, испачканные сейчас искусственными красителями.

Старший из мальчишек вяло махнул рукой, вроде как прося Паркера посторониться, но тот не понял его жеста и продолжал задавать вопросы:

– Я тебя спросил, где у вас тут цирк. Ты что, глухой?

Но тот продолжал смотреть на чужака как загипнотизированный, слегка кося одним глазом.

– Какой еще цирк? – вдруг подал он голос, как если бы все это время молча обдумывал ответ.

– Ну хорошо, а где ты купил вот это? – указал Паркер на шарик.

– Я его нигде не купил, – ответил мальчик, опять принимаясь за свой леденец.

– Тогда где тебе его подарили?

– Мне его нигде не подарили.

Паркер уже не злился, зато почувствовал, как раздражение, начавшее было звучать в его вопросах, перетекло к нему в ладонь, уже готовую дать наглецу оплеуху.

– Хорошо, где ты его нашел?

– Нигде не нашел.

Паркер еще сильнее повысил голос, и тем не менее никто из детей даже не вздрогнул, словно они были и вправду не настоящими, а нарисованными.

– Я спрашиваю, кто дал тебе этот шарик.

– Мне никто его не дал…

Паркер закрыл глаза, мечтая о том миге, когда сможет наконец уехать отсюда, навсегда уехать.

– …Я его выиграл в парке развлечений, – наконец сжалился над ним мальчик, по-прежнему занятый больше своим леденцом, чем разговором с приставучим мужчиной. – Вон там, – добавил он быстро, указывая куда-то между домами и степью.

Паркер упер руки в боки:

– Ты, как я погляжу, остряк. Небось тоже живешь в Мертвом Муле?

– Нет, сеньор, я родился здесь, – теперь уже весьма охотно пояснил тот, и рожицы на шарах слегка качнулись в подтверждение его слов.

– Господи, как бы я хотел поскорее убраться из этого вашего Суккулента и больше никогда, слышишь, никогда в жизни сюда не возвращаться, – вырвалось у Паркера.

Вся компания дружно загоготала, и эхо разбросало их смех среди домов.

– Сеньор, этот поселок называется Терновый Сад, а не Суккулент. Кто вам такое сказал? – спросил уже другой мальчишка.

– Мужчина, который сидел на камне у дороги.

Дети снова засмеялись, на этот раз еще громче.

– Да это же был сумасшедший Бермудес. На последних выборах он вдруг решил пройти в мэры, чтобы переменить здешнее название, только вот за него никто не проголосовал.

Паркер в отчаянии махнул рукой и зашагал в указанном направлении, шепотом ругаясь самыми непотребными словами. Прежде чем повернуть на боковую улицу, он оглянулся и увидел, что мальчишки стоят на прежнем месте, в прежних позах и держат в руках свои шары, которые издали казались продолжением их детских тел.

Паркер опять пересек весь поселок, но теперь уже в обратном направлении – до противоположного края, но так и не нашел того, что искал. Больше всего ему хотелось вернуться назад и отлупить косоглазого мальчишку, хотя это, разумеется, следовало сделать сразу же. И тут, остановившись у очередного поворота, совершенно неотличимого от других, он обнаружил впереди что-то вроде площади и даже принял ее сперва за мираж, поскольку не мог понять, почему не заметил раньше, два или три раза проходя совсем близко. Тут были такие же низкие дома, но кроме того – церковь, мэрия, продуктовая лавка, банк и, разумеется, универмаг. А еще громоздились кучи мусора, нанесенного ветром, однако их местонахождение менялось в зависимости от времени суток: к утру все это безобразие скапливалось у стен с северной стороны, днем оказывалось в центре, у флагштока, а к вечеру перелетало в южную часть, хотя иногда порядок был обратным – в зависимости еще и от времени года.

Теперь на площади расположилось что-то среднее между ярмаркой и луна-парком. По периметру выстроились домики на колесах, фургоны и грузовики, расписанные цирковыми картинками. Вход в парк украшала жестяная арка с надписью “Добро пожаловать!”. Парк развлечений не отличался большими размерами и, можно сказать, свернулся на площади клубочком, как эмбрион в матке. А сама площадь точно так же поместилась в центре поселка, поселок – посреди степи, так что все это вместе напоминало русскую матрешку. Паркер прошел вдоль импровизированной ограды до арки, потом двинулся туда, где были расставлены палатки, шатры и аттракционы и где счастливым победителям выдавались призы разных цветов и размеров. Увиденное до того его поразило, что он даже не заметил, как неожиданно утих ветер – и не только для местных жителей, но и вокруг него самого тоже. Чуть дальше, за большим молотом-маятником и “гусеницей”, высилось колесо обозрения, хотя сейчас оно застыло в неподвижности, словно часы, ожидавшие, когда их наконец заведут. За колесом располагались качели на цепях, за качелями – карусель с танками, летающими тарелками, лошадками и разными машинками. На самом краю парка был устроен автодром. Чуть поодаль Паркер увидел крытый аттракцион под названием “поезд-призрак”. Сооружение было солидных размеров, с жестяным каркасом, разрисованным привидениями, черепами, вампирами, людьми-волками и скелетами. Ярко-красная вывеска с кровоточащими буквами гласила: “Добро пожаловать на поезд ужасов”. Большой проем, оформленный в виде чудовищной пасти, вел к началу мрачного лабиринта из туннелей и коридоров, по которым двигались миниатюрные вагончики-кабинки. У входа стоял палач в капюшоне, и в одной руке он держал окровавленный топор, а в другой – отрубленную голову. Палач проверял билеты у отважных пассажиров – у тех, кому хватало смелости спуститься в десятый круг ада, заплатив за это всего несколько жалких монет.

Паркера все это привело в полный восторг. Он зашел в бар, где мужчина средних лет, судя по чертам лица боливиец, подметал пол, расставлял столы и стулья и вносил ящики с пивом, спешно готовясь к наплыву клиентов, которые и вправду не заставили себя ждать. Паркер выбрал столик и стал глазеть по сторонам, внимательно изучая каждую мелочь, хотя уже весьма скоро ему захотелось назвать увиденное не столько парком развлечений, сколько парком разочарований, поскольку между аттракционами зияли пустые участки, из чего сам собой напрашивался вывод: какие-то забавы еще не были сюда доставлены или по какой-то причине не смогли занять отведенные им места. И Паркер решил, что лучшим для него завершением этого злополучного дня будет колесо обозрения. Кроме того, созерцание заката с высоты, пожалуй, станет еще и одним из способов обмануть равнину, ведь достаточно подняться на сколько-то метров над землей, чтобы линия горизонта отодвинулась на целые сотни километров. Он купил в кассе билет, наблюдая, как откуда-то неспешно выплывают новые и новые посетители, и вглядывался в суровые лица нефтяников, шахтеров и пеонов из эстансий³. Они прогуливались по парку целыми семьями, отработав свои тяжелые смены. Тем временем ярмарка словно по мановению волшебной палочки оживала – еще и благодаря тому, что на фоне приближающихся сумерек вспыхивали яркие вывески и цветные фонарики. Сев в кабинку колеса обозрения, Паркер то взлетал вверх, то падал вниз. И с самой верхней точки он уже мог различить первые, еще робкие, звезды. А ярмарка оттуда казалась пятном света, которое вечер распластал по равнине в окружении квадратных крыш. Разглядел он оттуда не только заправочную станцию, но и свой грузовик, похожий на зверя, брошенного без присмотра и прилегшего отдохнуть. Но колесо быстро вырывало Паркера из тишины, царившей там, наверху, и возвращало в земной мир – где на него обрушивались беспорядочный хор голосов, гомон и смех, а также дым от барбекю и запах жареного мяса.

Полный оборот колеса, во время которого за считаные минуты соседство самых мелких и конкретных деталей сменялось картиной космической бескрайности, приводил Паркера в экстаз. И та же последовательность сцен и картин повторялась при каждом витке. Вдруг Паркер оказался над тиром, где посетители старались с помощью тряпичных мячей поразить плюшевых мишек. В тире стояла девушка – и словно пряталась среди свисавших с потолка призов. Облегающая блузка подчеркивала ее стройную фигуру. Девушка из тира мелькнула перед взором Паркера как призрачное видение и пропала, едва колесо опять закинуло его в небесное одиночество. Но каждый раз, пролетая над тиром, он вытягивал шею, чтобы взглянуть на красавицу, пока она расставляла на полке поваленные игрушки или собирала с пола мячи. Вскоре Паркер, непривычный к таким резким сменам высоты, почувствовал, как в желудке у него закрутились вихри, только в противоположном по сравнению с движением колеса направлении.

Когда оно наконец остановилось, Паркер сразу направился в тир, куда его несла неведомая прежде горячая волна, хотя он все еще чувствовал мерзкий комок в желудке. Но, увидев девушку не с высоты, а прямо перед собой, Паркер был сражен наповал. Ее окружали пластмассовые игрушки, букетики искусственных цветов, карнавальные маски, футбольные мячи, фигурки Девы Марии, горные пейзажи в рамках, блестящие бусы, перстни и браслеты – и такое окружение превращало хозяйку тира в восточную богиню, замершую в своем святилище. Бледность лица резко оттенялась густыми темными волосами, словно две силы решили поспорить между собой за власть над ее черными глазами. Но в этом лице был заметен и еще один контраст – смешение черт коренной жительницы Патагонии с чертами, завезенными сюда из-за океана.

Какое-то время Паркер рассматривал девушку, забыв обо всем на свете, потом проскользнул к ней поближе, пока она раздавала призы, широко при этом улыбаясь и приглашая новых посетителей попытать счастья. Чувство, которое Паркер считал уже давно угасшим, вдруг стало пробуждаться и остро давало о себе знать всякий раз, когда девушка, подбирая очередной мяч, наклонялась и в вырезе ее блузки приоткрывалась грудь, обещавшая неземные наслаждения. Паркер стоял теперь в первом ряду и не сводил с нее глаз, боясь, что видение вот-вот растает. Между тем людей в тире заметно поубавилось.

– Хотите попробовать, кабальеро? – вдруг обратилась к нему богиня. И ее голос сразу заглушил ярмарочный гул. Она протянула ему три мяча и одарила улыбкой, на которую Паркер не сумел ответить подобающим образом.

– Наверное, это не так уж и просто, – сказал он, но потом решительно прицелился, прищурив один глаз, и стал бросать мячи, которые никак не желали попадать в цель.

– Сейчас я вам покажу, как это делается! – Хозяйка тира спустилась вниз, встала рядом с Паркером и швырнула три мяча так метко, что сразу пять игрушек одна за другой повалились на спину, словно под действием волшебной силы. – Понятно?

– Мне остается только поздравить вас, сразу видна опытная…

Паркер запнулся, так как едва не сказал “опытная женщина”, и стал лихорадочно подбирать что-нибудь более уместное в данном случае, но на ум ничего удачного не приходило. Девушка посмотрел на него так, что он почувствовал себя совершенно безоружным, затем опять улыбнулась, слегка надув губы, и помогла ему выйти из положения как раз в тот миг, когда он, пристыженный и все еще ощущая ком в желудке, уже собрался спасаться бегством.

– Опытная в обращении с мячами? – закончила она его фразу, возвращаясь на прежнее место, после того как еще тремя ловкими бросками свалила новые фигурки, которые падали, будто подчиняясь ее приказу.

– Ну, с такой девушкой лучше быть начеку, – ответил Паркер, не придумав ничего остроумнее.

Она с озорной гримасой кивнула, но улыбнулась скорее уже робко, а потом сделала вид, что забыла про него, и занялась другими клиентами.

– Сколько я вам должен? – спросил Паркер, опуская руку в карман.

– Пусть ваш первый опыт будет за счет заведения… – ответила она.

Паркер был польщен, он поблагодарил ее и в глубокой задумчивости вышел из шатра, то и дело оглядываясь, пока не натолкнулся на ограду автодрома с машинками, похожими на животных, которым до смерти надоели однообразное кружение и неизбежные столкновения. Зато Паркеру автодром показался идеальным наблюдательным пунктом, так как давал возможность не терять из поля зрения богиню, царившую в тире. Он купил билет, устроился в машинке и принялся рулить, уворачиваясь от ударов и выписывая идеальные восьмерки.

Паркер постепенно входил в транс, он словно опьянел, и ему казалось, что каждый новый поворот позволяет ему еще и ласково прикоснуться к телу красавицы. В мозгу от такого кружения уже поплыл мягкий туман, но тут резкий и сильный удар вырвал его из томного забытья, сразу разбив все мечты вдребезги. После фронтального столкновения с другой машинкой голова Паркера дернулась вперед. И, слегка оглушенный, он начал обеими руками массировать себе шею, оглядываясь по сторонам в поисках коварного врага. В тот же миг в него опять кто-то врезался, теперь сзади, и голова мотнулась назад – еще резче, чем прежде. Уже через секунду он обнаружил, что за рулем наехавшей на него первой машинки сидел тот самый косоглазый мальчишка, который во время их недавнего бестолкового пререкания сосал леденец цвета фуксии. Шарик на сей раз был привязан к рулю и покачивался, пытаясь скрыть улыбку.

– Ага, снова ты, – буркнул Паркер сквозь зубы, сжимая кулаки и чувствуя глухую ярость.

Он крутанул руль, отъехал подальше, чтобы получше разогнаться и отплатить за обиду, после чего ринулся на соперника, который опять спокойно занялся своим леденцом. Паркер вцепился в руль обеими руками, нагнулся вперед и выжал газ, готовясь к финальному столкновению. Он жаждал стереть с лица земли этого выродка, решившего отравить ему весь день, но секундой раньше другой мальчишка нанес Паркеру удар в бок и отбросил к самому краю площадки. Между тем вся их дружная компания выстроилась на своих машинках в ряд, из которого они по очереди как по команде кидались в атаку на Паркера. А он был похож на выведенного из строя боксера, когда тот продолжает защищаться, упав спиной на канаты. У него вдруг мелькнула мысль, что журналист был прав: эти дьяволята и на самом деле могли быть потомками одного из фашистских главарей. Но стоило Паркеру приготовиться к контратаке, как сеанс закончился, и машинки замерли на месте, словно у них кончился бензин. Все тот же боливиец из бара пересек площадку и спросил, нормально ли он себя чувствует.

– Наперед тебе нужно зорче глядеть по сторонам, слишком уж ты отвлекался, – наставительно произнес он с сильным акцентом, пока Паркер тер себе виски.

– Дай мне еще один билет, сейчас я с ними разделаюсь, – прорычал он, протягивая деньги и грозно поглядывая на маленьких злодеев, которые дожидались нового сеанса, не расставаясь со своими леденцами.

Боливиец посмотрел на него с сомнением:

– Нет уж, сеньор, у нас люди развлекаются, это место не для разборок. Лучше уж вылазьте из машины.

Паркер с трудом выбрался и направился к группе ребятишек, но не успел дойти и до середины площадки, как машинки снова пришли в движение, и ему пришлось со всех ног бежать к выходу, чтобы не быть сбитым. Покинув автодром, он снова подошел к тиру и стал придумывать предлог для разговора с девушкой, однако обнаружил, что ее место занял мускулистый мужчина, весь покрытый татуировками и с очень неприветливым лицом. Теперь Паркеру было просто необходимо чего-нибудь выпить, чтобы прийти в себя, а кроме того, хотелось сказать пару ласковых слов боливийцу, который так нагло осадил его на автодроме. Он сел за столик и стал ждать, только вот появился там не прежний боливиец, а палач в капюшоне. И бесцеремонно уселся рядом с Паркером, положив на стол топор и отрубленную голову.

– В чем дело? – спросил Паркер, не скрывая раздражения.

– Ни в чем, парень, а если хочешь знать, почему я сел сюда, то это касается только меня, а не тебя, – ответил палач обиженным тоном, глядя на Паркера сквозь прорези в капюшоне.

– А с чего тебе вздумалось сесть именно за мой столик? – спросил Паркер, удивленный его хамством.

– А ты разве его забронировал? И вообще, пока ты ничего не заказал, столик твоим считаться не может. Кроме того, я тут на работе, неужто не видишь? – Палач кивнул на свой топор, а потом протянул Паркеру руку, решив представиться. – Фреди Мамани Камачо, к вашим услугам, – произнес он, скидывая капюшон и открывая лицо, в точности такое же, как у первого боливийца.

Однако Паркер почувствовал, что терпение у него вот-вот лопнет, поэтому счел за лучшее вернуться к своему грузовику. Пока он шел по темным улицам, сверху стали падать первые капли. Дождь в этих раскаленных степях – независимо от времени года – следовало считать редкой удачей, которую нельзя упустить, поэтому Паркер решил переночевать под открытым небом. Он разбил свой обычный лагерь, но сверху устроил навес, и не зря, так как вскоре начался настоящий ливень. Паркер расположился в кресле, прихватив несколько бутылок пива и сигареты. Мимо изредка проезжали в туче брызг машины, но его мысли были заняты событиями минувшего дня, который оказался слишком уж нервным и суетным. Сначала вышел из повиновения мотор – и, как назло, случилось это в таком вот анафемском поселке, потом пришлось вести переговоры с мерзавцем механиком, потом была встреча с компанией маленьких дьяволят, а позже – еще и с хамоватыми боливийцами. Однако в первую очередь его преследовал образ богини из тира, замеченной с колеса обозрения. Что-то с неодолимой силой привлекало Паркера в этой девушке – и не только ее внешность, но еще и аура чувственности, которую она распространяла вокруг. Правда, чтобы уловить эту ауру, надо было какое-то время понаблюдать за красавицей вблизи – за тем, как она двигается, как смотрит и обращается с клиентами. Паркер зажег переносную лампу, сделал, как было у него заведено, ежедневную запись в дневнике, включил радио и заснул прямо в кресле, хотя от неудобной позы у него вскоре затекла шея. Зато во сне образ девушки сделался более четким и реальным. За ночь она несколько раз приснилась ему, но каждый сон имел свой собственный сюжет и свое место действия, хотя главная героиня всегда оставалась неизменной.

Паркер вертелся в кресле, напрасно пытаясь выбрать более удобную позу, и по лицу его пробегали пестрые отблески неоновых вывесок с заправочной станции. Наконец появились первые лучи солнца, умытого ночным дождем. Но разбудил Паркера не рассвет, а ритмичные и громкие удары молотка, которые отдавались в самой глубине его мозга, где еще плавали остатки сновидений. Он позевывая потянулся и тряхнул головой, чтобы расслабить мускулы шеи, потом принялся ее массировать. И только тут сообразил, что удары доносились со стороны его грузовика. Там вчерашний механик, нырнув под капот, без остановки колотил молотком. Паркер подошел, и тот мигом выпрямился, держа в перепачканных маслом руках пару шестеренок.

– Ну и как вам понравился наш Суккулент? – первым делом спросил он.

Паркер хотел сказать, что да, понравился, но тотчас вспомнил разговор с мальчишками:

– При чем тут Суккулент, если этот поселок называется Терновый Сад?

Механик посмотрел на него с вызовом:

– Вы будете объяснять мне, как называется это место?

Паркер залез в кабину, вернулся с картой в руках, развернул ее и сунул механику под нос.

– Вот, сами посмотрите, что тут написано, если, конечно, умеете читать, – заявил он, не скрывая торжества.

Механик недоверчиво глянул на указанную надпись.

– Ну да, здесь написано “Терновый Сад”, – нехотя согласился он.

– Так прав я или нет?

– Нет, потому что Терновый Сад – это совсем другой поселок, и до него отсюда хороших шестьсот километров, если ехать на запад. А это Суккулент, уж нравится вам это или нет. Может, ваша карта ошибается, а может, ошибаетесь вы, что, как мне кажется, куда вероятней.

Паркер слегка растерялся и стал было снова изучать карту, не понимая, где же тут подвох, но побоялся, что от всей этой чертовщины его вот-вот хватит удар. Он с досадой отшвырнул карту, однако порыв ветра вернул ее назад и распластал по его лицу. Паркер опять со злостью отбросил ее – она отлетела чуть в сторону и повисла на проволочной сетке.

– Ну а парк развлечений вам понравился? – решил сменить тему механик, глядя на Паркера уже не без сочувствия, хотя тот не имел ни малейшего желания продолжать болтовню и мечтал лишь об одном – как бы поскорее отсюда уехать.

– Вы хотите сказать, что свою работу уже закончили?

– Да нет, я ее только начал, сами, что ли, не видите? Но пришла пора что-нибудь и перекусить. Надеюсь, вы угостите меня завтраком, а? – спросил механик, направляясь к столу, и устроился в кресле, схватив в руки газету.

Паркер на походной плитке сварил кофе, приготовил тортилью и разделил на две тарелки. Завтракали они молча.

– А газеты посвежей у вас не найдется? Эти новости я уже знаю.

– Все равно читайте, через пару дней они опять будут актуальными.

– Они такие же свежие, как эти яйца в тортилье, – заметил механик, с удивленным видом жуя очередной кусок. – Но тортилья ваша все равно вкусная. Я, кстати сказать, хочу сообщить вам и кое-что хорошее: нам не придется заказывать новые детали, потому что, кажется, можно будет найти подходящие и где-то тут.

– А “где-то тут” – это где?

Механик покрутил вилкой в воздухе, указывая в сторону свалки рядом с его трейлером:

– Примерно год назад я вроде бы видел такую же шестеренку, и вряд ли кто-нибудь ее за это время стырил.

– Вроде бы видели? А поточнее вы не помните?

Механик прищурился, напрягая память:

– Да, вы правы, если быть более точным, то видел я ее не год, а два года назад.

– И вы хотите отыскать нужную деталь в этом бедламе?

– Мы хотим. Если сеньор изволит принять участие в поисках и поможет мне, тогда ему, пожалуй, удастся уехать побыстрее.

– Ага, только вот “где-то тут” валяется не меньше сотни раскуроченных двигателей.

– Если вы предпочитаете пошарить в другом месте – воля ваша, но именно “где-то тут” шансов у нас все-таки больше.

Весь день Паркер с механиком копались в кучах раскиданных повсюду деталей, отыскивая подходящую. Паркер с потерянным видом бродил по кладбищу автохлама, держа в руке как амулет сломанную шестеренку, в то время как мыслями то и дело возвращался в тир, где, окруженная игрушками и всякой дешевой ерундой, царила его богиня. Низко опустив голову, пробегая взглядом по ржавым запчастям и каркасам, он вспоминал каждое слово, каждую фразу, которыми успел обменяться с девушкой. Паркер хотел убедить себя, что не выглядел перед ней смешно. Хотел попробовать увидеть себя ее глазами, понять, какое впечатление произвел – не слишком ли нелестное. Ближе к сумеркам в их распоряжении оказалось около двух десятков деталей, похожих на нужную. Падая с ног от усталости, они вернулись к трейлеру, словно два крестьянина со своим весьма скудным урожаем. Целый день им пришлось ходить согнувшись, и теперь у Паркера, кроме шеи, болела спина и разламывалась поясница.

– Ладно, на сегодня достаточно, завтра проверим, пригодится нам что-нибудь из этого или нет, – заявил механик с довольным видом.

– А сегодня вы не можете поработать хотя бы еще немного?

– К сожалению, на сегодняшний вечер у меня назначен званый ужин, будут гости, и я должен приготовить угощение, – ответил этот гнусный тип, вытирая руки.

– Да? А мне почему-то показалось, что вы собираетесь посетить какой-нибудь концерт, – не удержался от шпильки Паркер.

Механик посмотрел на него с обиженным видом, словно не веря своим ушам:

– Я ради вас прервал отпуск, а теперь вы хотите, чтобы я еще и отменил встречу с друзьями?

Но на ответ у Паркера уже не было сил. Он развернулся, бормоча что-то себе под нос, и двинулся к своей стоянке, мечтая лишь об одном – хоть немного отдохнуть.

– Эй! Подождите! Ладно, я это сделаю – но только ради вас, потому что вы мне понравились. Можете слегка выпустить пар, а я сразу же сообщу вам, если что-то у нас с этими железяками выгорит.

Паркер остановился, глянул на механика, не зная, благодарить его или послать куда подальше.

– Ох уж эти мне столичные штучки! – сквозь зубы процедил тот, начиная рыться в куче собранных ими деталей.

Паркер рухнул в кресло, чувствуя полное отчаяние. Прошел еще один день, а он по-прежнему торчал в этой жалкой дыре. Но, наливая себе вина, он опять вспомнил девушку, и внутри у него что-то всколыхнулось. Мало того, он решил несколько часов отдохнуть, сходить в душевую, переодеться и снова посетить парк развлечений. Но, пока раздумывал, как лучше себя с ней повести, глаза у него сами собой закрылись, реальность смешалась со сном, и он отключился. Разбудил его голос механика, однако это было уже следующим утром.

Механик дошел до лагеря Паркера и несколько раз хлопнул в ладоши, чтобы привлечь его внимание. Тот быстро вскочил на ноги, надеясь услышать хоть какие-нибудь новости, будь они хорошие или плохие, правда, опыт последних дней приучил его получать только плохие. А новости были действительно неутешительными, чему Паркер нисколько не удивился.

– К сожалению, должен сказать, что нам не повезло, – начал объяснять механик, садясь за стол и явно надеясь на скорый завтрак. – Что, у нас и сегодня опять тортилья?

– Может, принести меню? – съязвил Паркер.

– Нет, лучше устройте мне сюрприз.

– А как прошел ужин с друзьями? – сменил тему Паркер, хотя и не верил, что у этого типа могут быть друзья, а уж тем более что кто-то рискнул бы навестить его в таком неприглядном месте, но механик сделал вид, будто вопроса не услышал.

– Могу посоветовать вам только одно: поезжайте к моему приятелю в шиномонтажную мастерскую и спросите, нет ли такой шестеренки у него. Зовут его Ирибарне, но для друзей он Гойо. Хотя вы можете называть его как угодно, только держите с ним ухо востро, характер у него дьявольский.

– И куда я должен ехать? – сразу насторожился Паркер.

Механик махнул рукой вперед. Паркер встал рядом с ним, но ничего конкретного там не разглядел, поэтому механику пришлось показывать еще раз, тыкая куда-то пальцем:

– Это вон там, там!

– Но я не вижу ничего, что было бы похоже на мастерскую, вернее сказать, там вообще ничего нет.

– А я показываю вам не мастерскую, а только нужное направление, то есть дорогу к ней.

И только тогда Паркер заметил полоску гравия, терявшуюся среди кустов.

– Правда, по этой дороге уже давно никто не ездит, а вы хватайте мой велосипед и не теряйте времени даром – нужно успеть вернуться до темноты. Езжайте только прямо, только на запад, пока не увидите дохлую лису в канаве у дороги, там, рядом, и находится его мастерская – до нее всего два-три часа пути, не больше. Но поспешите – пока не переменился ветер.

– Три часа? Да еще три обратно – в итоге выходит целых шесть! – вскипел Паркер.

– Ага, с математикой у вас все в порядке…

Паркер забыл про завтрак, отошел чуть в сторону, а потом заметался по кругу, обдумывая ситуацию. Одна только мысль о том, что придется шесть часов провести на велосипеде, приводила его в ужас. Велосипед для него был чем-то связанным исключительно с детством, и он уже давным-давно успел от таких развлечений отвыкнуть. С тех пор как успел одолеть свою болезненную застенчивость и кучу комплексов, названия которых тоже уже забылись. Но толку от долгих сомнений сейчас не было: после всего того, что случилось с ним в последние годы, любые решения принимались спонтанно и сами собой – выбора у него, как правило, не оставалось. Хотелось, конечно, вернуться в парк развлечений, но что тут поделаешь… И Паркер утешился мыслью, что сходит туда вечером. Воспоминание о девушке опять подняло ему настроение. В конце концов, пожалуй, это сама судьба задержала его здесь, а теперь еще и мешала покинуть поселок. Так что лучше было усмотреть в задержке добрый знак, поскольку никто заранее не знает, какие сюрпризы готовит нам будущее. Если бы грузовик ему починили в первый же день, он бы не увидел девушку из тира, думал Паркер, пока надевал плащ и садился на велосипед, чтобы двинуться в указанную механиком сторону.

– Если сразу же не обнаружите там Ирибарне, зря его не ищите – значит, он уже помер. А теперь слушайте меня внимательно! В таком случае ступайте прямиком к канаве рядом с проволочной оградой, там под полусгнившим брезентом стоит контейнер с маслом, и там же валяется раскуроченный двигатель. В этом двигателе два года назад имелась та деталь, какая вам нужна, – наставлял механик Паркера, стоя в дверях своего убежища.

Паркер смотрел на него, пытаясь понять, не смеется ли он над ним, но тот, судя по всему, говорил совершенно серьезно.

– Чего вы стоите, почему не уходите? – все же спросил Паркер.

– Я бы давно ушел, клянусь вам, да купил билеты в театр.

– Да ну вас к чертям собачьим!

– Не злитесь так, портеньо. К тому же немного физической нагрузки пойдет вам только на пользу.

– Ладно, в один прекрасный день вы мне за все заплатите, – пригрозил Паркер и наконец оседлал велосипед.

Достаточно было пару раз нажать на педали, чтобы тот рванул с места, – ветер дул Паркеру в спину и толкал вперед с какой-то сверхъестественной прытью, поэтому изрядную часть пути удалось одолеть быстро. Да и потом он ехал на такой скорости, что только душа радовалась: ведь если сразу же найдется проклятая деталь, можно будет вернуться засветло, снова побывать в луна-парке и увидеть девушку. Он сядет за столик в баре, закажет пива и станет сколько захочет смотреть на нее. А завидная ровная скорость, с какой велосипед летел вперед, внушала оптимизм и надежду на то, что и остальные дела скоро пойдут на лад.

Паркер добрался до цели всего за час, по крайней мере так ему показалось. На перекрестке двух второстепенных дорог, которые вполне могли считаться и третьестепенными – или даже хуже, чем третьестепенными, – стоял заброшенный жилой вагончик, окруженный кучами старых шин, похожих на брустверы у окопа. Крышу вагончику заменяли металлические листы, но они были плохо прилажены и потому непрестанно колыхались, словно жили какой-то своей самостоятельной жизнью. Трудно было поверить, что когда-то здесь помещалась шиномонтажная мастерская, но еще труднее было понять, во что она превратилась со временем. Паркер резко притормозил, чтобы не проскочить мимо, и тут по-настоящему почувствовал всю силу ветра, верного своего спутника, который по-прежнему толкал его в спину. Никакого Ирибарне на этом пустыре видно не было, как и вообще никаких признаков жизни, хотя какая-то форма разумного существования не слишком давно тут все-таки безусловно присутствовала и в двухстах метрах от вагончика сохранился остов того, что раньше, надо полагать, служило сараем. Паркер с грустью вообразил себе неведомую цивилизацию, уничтоженную внезапной глобальной катастрофой.

И вот теперь он обшаривал каждый метр заброшенной территории в поисках вожделенного сокровища и пытался что-нибудь разглядеть в сухой траве, покрывавшей скелеты животных, кучи ржавых инструментов и железок. Но не нашел даже следа ограды или канавы, упомянутых механиком, и уж тем более не было там ничего похожего на канистру с маслом. Он сел на каркас очередного двигателя, зажег сигарету и в отчаянии попытался вспомнить что-нибудь приятное, что послужило бы ему хотя бы мнимым утешением. А все то, что еще недавно казалось добрым знаком, мигом куда-то бесследно испарилось, едва на землю начали падать тяжелые сумерки. К Паркеру подкралась знакомая мутная тревога, слишком похожая на беспросветную тоску. Если он одновременно чувствовал и полное одиночество, и обездоленность, он превращался в существо уязвимое, в изгоя, который как неприкаянный скитался по планете. Подобное состояние накатывало на него всегда неожиданно, исподтишка и самым предательским образом – особенно если из-за скверной погоды мрачнели и без того не слишком светлые мысли. Вот и сейчас Паркер вдруг заскучал по своему грузовику и по теплому уюту привычной кабины. Он смотрел на горизонт, и те картины, что преследовали его в последнее время, окрашивались в пастельные тона, украденные у облаков, в душе начинали плыть какие-то разводы, оставляя печальный осадок. Вот ведь какая насмешка судьбы: он сидит черт знает где на разбитом двигателе и курит, в то время как девушка, окруженная огнями и веселой суетой, стоит там, у себя тире. Но сейчас он увидел ее совсем иной, как если бы что-то внутри у него только сейчас дозрело. Оказавшись далеко от луна-парка, Паркер угадал простодушие под ее решительными манерами и показной уверенностью в себе, а за ясным взором – внутреннюю хрупкость.

В глухом перестуке металлических листов на хлипкой крыше Паркеру теперь слышались шум голосов и разгульное веселье. Он, человек, который нашел наконец убежище в самой высокой точке своего одиночества, как можно дальше от людей, и обитал там не тужа, сейчас вдруг возмечтал оказаться в толпе, среди праздничного гомона. И это показалось самой жестокой шуткой ему, скитальцу, уже ставшему частью степной фауны, хотя такие симптомы, пожалуй, говорили о явных переменах, которые зарождались у него в душе. Но сейчас у Паркера была другая задача – поэтому он постарался отбросить пустые мечты и снова принялся искать нужную деталь в кучах железного хлама.

Несколько часов спустя он сел отдохнуть на тот же мертвый двигатель. Его настроение напоминало флюгер, который вертится туда-сюда, но указывает неизменно на мрак и темноту. Он нервно курил, делая глубокие затяжки, и дым мгновенно рассеивался ветром, пока еще не слишком сильным. Немного поразмыслив, Паркер решил иначе взглянуть на все с ним случившееся: он понял, что единственная виновница его последних бед – богиня, которая явилась в человеческом облике несчастному дальнобойщику. Это она усложнила ему жизнь. Из-за нее ось вращения планеты отклонилась от нормы, и теперь любые показатели навигационных приборов только сбивали с верного курса. Он несколько раз повторил себе, что самое лучшее – забыть девушку, постараться поскорее вернуться на трассу и доставить груз по назначению. Забыть ее свежую грудь под обтягивающей блузкой, длинные темные волосы и стройные ноги, которые открывались, когда она наклонялась, чтобы поднять с пола игрушки. Навсегда забыть это опасное приключение и заняться своими дорожными делами, как только удастся починить грузовик. И тут на глаза ему попалось что-то знакомое, словно из пустоты вдруг нарисовалась нужная деталь, то есть прямо на нее упал его взгляд, который совсем недавно вяло шарил по кучам железного мусора. Среди высохшей травы он увидел как раз то, что так долго искал. Паркер вскочил, боясь, что шестеренка вот-вот опять исчезнет, и даже наступил на нее, чтобы понадежней удержать на месте.

Случилось чудо! Он оглядел деталь со всех сторон, обтер пыль и ржавчину и сравнил с той, которую взял с собой в качестве образца. И обе казались ему то совершенно одинаковыми, а то вроде бы и нет. В этих проклятых землях ни о чем нельзя было судить с уверенностью: ты ясно видел тяжелые тучи, которые несли с собой затяжные дожди, но вскоре те же тучи разбегались по небу легкими облаками, чтобы пропасть за грядой холмов. Паркер положил одну деталь на другую и убедился, что в них все совпадало, потом рассматривал еще какое-то время, поскольку уже знал, что механик был большим охотником поспорить или к чему-нибудь придраться и сейчас успех дела зависел прежде всего от непреклонной убежденности самого Паркера. Нет, никаких сомнений у него больше не было, и он двинулся к домику, вскочил на велосипед, словно на необъезженного коня, и подождал, пока в спину опять ударит попутный ветер. Надо было спешить, поскольку погода могла перемениться или, что еще хуже, пустыню накроет непроглядная ночь. Если он вернется засветло, механик успеет сегодня же починить грузовик. И Паркер сразу двинется в путь, навсегда забыв не только парк развлечений, но и озорного дьяволенка, который так и норовил поломать его привычную жизнь.

Оставалось расстегнуть плащ и расправить полы на манер паруса, чтобы ветер понес велосипед вперед, сделав почти ненужной работу педалей. Но уже через несколько метров ему показалось, что колеса увязают в песке, или что дорога круто пошла в гору, или что велосипед стал весить несколько тонн… Пришлось во всю мочь давить на педали, выпрямившись в полный рост. Но таким образом Паркер сумел продвинуться вперед еще на пару метров и тотчас остановился, чтобы перевести дух. После чего ему с трудом, но все-таки удалось одолеть несколько километров. Он ехал, прижав грудь к рулю, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Но надолго его сил не хватило. Паркер свернул на обочину, поняв, что с такой скоростью добраться до поселка точно не сможет. Ветер перестал помогать ему и наотрез отказывался толкать вперед, наоборот, приходилось вести с ним борьбу, поскольку теперь он делал все, чтобы помешать движению вперед, и никто бы не смог сказать, придет ли когда-нибудь на смену этому ветру новый, настроенный более дружелюбно, то есть попутный. Паркер глянул на часы и осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть облако пыли, поднятое какой-нибудь ненароком залетевшей сюда машиной. Нет, все застыло в неподвижности, если не считать степи, которую нещадно трепали воздушные волны. Но скоро ли переменится здешняя безумная погода? Подчиняется ли она какому-либо расписанию? Коварный механик наверняка знал эти законы и нарочно послал Паркера за деталью именно в такое время, чтобы насолить ему. Местные жители давно изучили все капризы природы – не хуже, чем свои собственные, а капризничала она часто и безжалостно. Сумерки уже начинали кружить хищной птицей над головой Паркера, а в довершение всех бед океанские ветры вскоре стали ледяными и лупили одновременно со всех сторон, хотя направлены были, как ни странно, обязательно навстречу велосипеду. Холод уже пробирался под одежду и царапал тело своими корявыми пальцами. Паркеру, чтобы выкурить очередную сигарету, пришлось лечь на землю. Покурив, он решительно поднял ворот плаща, сел на велосипед и дал ветру гнать себя обратно – к недавно покинутой мастерской, единственному убежищу в этой пустыне, где можно будет переночевать в компании призрака старика Ирибарне. Паркер набирал скорость, и ветер больше не свистел в ушах и не хлестал по лицу, а дул ровно. Очень хотелось позволить ему толкать себя так же не только весь остаток дня, но и всю ночь – чтобы растянуть это ощущение комфорта и гармонии, если бы только можно было угадать, куда в конце концов ветер вынесет его и как потом возвращаться назад. Паркеру казалось, что он подчинился плавному течению неведомой реки, впадавшей в море. Но тогда его будет ждать неизбежная гибель при столкновении потока с первыми же скалами. А может, что еще хуже, с суровыми водами, бегущими с тающих ледников.

Он вернулся к вагончику и стал готовиться к ночлегу. Внутри имелись разбитый топчан, пропыленные овечьи шкуры и несколько картонок, чтобы закрыть щели, сквозь которые с хриплым свистом ветер прорывался внутрь. Паркер устроился как нельзя лучше и отогнал подальше вообще всякие мысли, так и норовившие застрять в голове и помешать сносному отдыху. Но все равно, несмотря на усталость, он долго не мог заснуть, да и потом сон его состоял из лоскутов, мелькавших в ритме неумолчного стука металлических листов на крыше и скрипа шатких стен. В подобной обстановке трудно было избежать воспоминаний о девушке – в тот миг она была единственным существом на планете, способным восстановить его душевное равновесие, и он решил этой поддержкой не пренебрегать. Паркер попал в совершенно абсурдную ситуацию, которая заставляла в неожиданном свете осмыслить последние события. Он вспомнил, что на самом деле нашел нужную деталь случайно – именно в тот миг, когда собрался прекратить поиски. Следовало ли считать это очевидным знаком? Ведь понятно, что только безнадежный тупица не угадает связи между двумя такими фактами. Да, в любой другой точке планеты его вывод прозвучал бы смешно и нелепо, но только не здесь, не в этой пустыне, где царили свои правила, ломавшие любые причинно-следственные связи. Все, что творилось на размашистых просторах Патагонии, подчинялось особой логике, почти недоступной человеческому разуму. Теперь Паркер уже не сомневался, что воспоминание о девушке в момент полного отчаяния и появление нужной шестеренки – две стороны одной медали. И он снова переменил свои планы, уже в третий раз за сутки, решив, что должен непременно встретиться с ней, то есть вернуться в парк развлечений. Это помогло ему воспрянуть духом и забыть как про непогоду, так и про стук металлических листов.

Наутро ветер так и не переменился, Паркер пару раз попытался начать обратный путь, но невидимая преграда по-прежнему мешала ему. Сначала он ждал, не проедет ли мимо какая-нибудь машина, курил сигарету за сигаретой, страдая от голода и холода, пока не увидел группу крестьян на лошадях. Он не стал задавать им никаких вопросов, а они не потрудились остановиться – все ограничилось вежливым обменом поклонами. Да и что он мог спросить у них, чего не знал бы сам? И на любой вопрос получил бы ответ в той же коварной и абсурдной манере, какая отличала здешних жителей. До сих пор он еще как-то умудрялся держать себя в руках, но ведь и его выдержка имела свои пределы, а эти люди наверняка тоже довели бы его до белого каления, поэтому он отвернулся и решил подождать, пока они скроются из виду. Но тут один из крестьян – с обветренным лицом, в шляпе, повязанной сверху платком, – развернул коня и подъехал к Паркеру.

– Вам надо попасть в поселок? – спросил он, мотнув подбородком в нужную сторону.

Паркер не ожидал ничего подобного, однако с радостью воспринял столь любезное предложение помощи. Он встал, взял велосипед, чтобы спрятать его в домике, и уже хотел взобраться сзади на лошадь, но крестьянин посмотрел на него выпучив глаза, словно не понял, что этот чужак намерен сделать.

– Погодите! Мы едем вовсе не туда, а в Плоский Холм. Если хотите добраться до поселка, обождите чуток, к полудню ветер переменится, – объяснил он, посмотрев на часы, а потом метнул взгляд на горизонт. – Может, конечно, и припоздать, но, думаю, навряд ли слишком надолго.

Паркер тупо поблагодарил всадника и вернулся к вагончику. Мужчина удивленно пожал плечами и припустил вдогонку за своими товарищами, даже не попрощавшись. Вскоре они исчезли за холмами.

– Плоский Холм – это надо же такое придумать! – то и дело повторял Паркер, в недоумении качая головой. Никогда ему не привыкнуть к здешним парадоксам.

Полуденный ветер и вправду прилетел точно в полдень. Кусты прекратили нервно колыхаться, птицы в небесах развернулись и стали кружить в обратную сторону, воздух принес новые запахи, а склоны гор на западе окрасились в жаркие тона. Поначалу ветер не мог нащупать нужное направление, но был вполне покладистым, а уж потом подул во всю мощь и опять донес Паркера до места без остановок – прямо туда, где стоял его грузовик с открытым капотом.

Паркер сделал крюк, чтобы не сталкиваться с шоферней, которая по-прежнему кучковалась на краю поселка. Механик ждал его, расположившись в кресле с журналом в руках.

– Я уже знаю, что там с вами произошло, можете не рассказывать. Иногда тут такое бывает, и ничего с этим не поделаешь. Ну что, нашли?

Паркер молча протянул ему деталь. Он был страшно голоден, поэтому поспешил прямиком к плитке, чтобы побыстрее что-нибудь себе приготовить. Потом глянул в зеркало и заметил, какие следы оставила эта ночь на его лице: под глазами появились черные круги.

– А вы уверены, что эта деталь точно такая же? – спросил механик, держа в руках обе, сравнивая их на вес и одновременно внимательно разглядывая, для чего прищуривал то один, то другой глаз.

– Уверен. Разве что-то не так? – ответил Паркер твердо. К подобному вопросу он был готов.

– Может, вы и правы, но опасно полагаться только на внешнее сходство.

Паркер отнял у него шестеренки и сложил вместе – обе идеально совпали.

– Хватит молоть вздор. Они совершенно одинаковые.

– А зубцы вы пересчитали? Количество должно быть равное.

Паркер, нервно тыкая пальцем, пересчитал еще и зубцы, но несколько раз сбивался, поэтому плюнул и не довел дело до конца.

– Все совпадает, что бы вы ни говорили. А теперь скорее за дело – иначе я возьмусь пересчитывать ваши зубы.

– Хорошо, но не радуйтесь раньше времени, потому что последнее слово остается не за вами и не за мной, а за грузовиком. Только он может решить, получится у нас что-нибудь или нет.

Паркер поел, достал чистую одежду и расслабленно двинулся на станцию к душевым, по-прежнему стараясь ни с кем из водителей не пересекаться. Чуть позже – уже причесанный и одетый в лучшее, что у него имелось, – он вернулся к грузовику.

– Неужто хотите опять наведаться в парк развлечений?.. – догадался механик, высунув голову из-под капота. Он говорил насмешливо и поглядывал на Паркера с хитрым видом.

– Занимайтесь своим делом, я вам плачу не за то, чтобы вы лезли ко мне со своими советами, – осадил его тот.

По глинистым улицам Паркер дошел до нужного угла и застыл как вкопанный. Сердце у него екнуло, и одновременно что-то еще оборвалось внутри: он увидел опустевшую площадь с валявшимися повсюду мусорными мешками, рваными картонными коробками, поломанными пластиковыми стульями и грязной бумагой. Среди мерзости запустения еще сохранились какие-то полуразобранные аттракционы, так что казалось, будто здесь пронесся ураган. На земле кое-где были небрежно свалены щиты с заляпанными грязью клоунскими рожами, стояли металлические конструкции, а несколько фургонов дожидались, пока их прицепят к грузовикам. Откуда-то появились и боливийцы, оба переносили мотки кабеля и проводов, а также деревянные ящики – чтобы все это отправить на грузовик. Паркер растерянно вертел головой, не понимая, куда идти дальше, и пытался определить место, где прежде располагался тир. Потом медленно нагнулся и поднял с земли грязного плюшевого мишку, похожего теперь на раненого зверька, взывающего о помощи. Он направился к одному из боливийцев – к тому, которого прежде видел в костюме палача и на котором теперь была обычная одежда, хотя это его не сильно изменило.

– А куда подевалось все прочее? – спросил Паркер, хотя боливиец делал вид, что в упор его не замечает.

Пришлось еще пару раз повторить вопрос – уже погромче, так как, возможно, тот и на самом деле с первого раза его не услышал.

– Вон туда, – нехотя ответил он, слегка отвернувшись и махнув рукой по направлению одной из улиц, которые убегали в степь.

– Что значит “вон туда”? – громко переспросил Паркер, тыкая ему в грудь подобранной с земли игрушкой.

Боливиец остановился и какое-то время со злорадной ухмылкой смотрел на непонятливого человека:

– Я же говорю: вон туда. А куда им еще уезжать, по-вашему, коли и въезд, и выезд из поселка находятся в одном месте?

– А я тебя спрашиваю, не как они отсюда выехали, а куда уехали.

– Да совсем недавно, то ись, и уехали.

– Нет, послушай, я спрашиваю, не когда они, то ись, уехали, а куда, в какой, то ись, город или поселок, – не отступал Паркер, безжалостно передразнивая речь боливийца.

– Так ты хочешь знать, куда они поехали, ну так бы сразу и спросил. На юг они поехали, стало быть, пока ветер вот стих.

Второй работник решил тоже поучаствовать в разговоре и остановился перед Паркером, наматывая кабель на руку:

– Одни двинулись к Черному Озеру, другие – к Стежке. Дела-то плоховато идут. Вот потому никто и не хочет дальше с этим парком вязаться, оставаться с ними, так что теперича разъехались кто куда.

– А вот нам, спросим мы сеньора, что теперь делать и куда податься, если ярмарка накрылась, нам-то вот как быть, а? – не поднимая головы, стал причитать первый.

– Не знаю, что вам на это и сказать, – ответил Паркер сочувственно.

Боливиец посмотрел ему в глаза:

– Да я вовсе не вас спрашиваю, а другого сеньора – того, что с заглавной буквы, Господа нашего, то ись.

Но Паркер все никак от них не отставал:

– Черное Озеро или Стежка? Ну а в какое из этих двух мест направился тир?

– Мы ведь без работы останемся, ежели люди-то будут от них разбегаться, – опять завел свою песню бывший палач.

– Ни туда и ни туда, а в поселок Лейтенант Лопес, вот куда двинулся хозяин на своем грузовике вместе с большим шатром и вместе с хозяйкой, туда и нам тоже велено ехать, как только дособерем здесь все, – пояснил второй.

Паркер на минуту задумался, в то время как боливийцы искоса поглядывали на него.

– Вам, чай, хозяйка понравилась, а? – спросил один.

Паркер не понял, что он имеет в виду.

– Да не валяйте вы дурака-то, так прямо и скажите: понравилась вам наша Майтен или нет? Только имейте в виду, что она жена хозяина, то ись Бруно, а с ним шутки плохи, он человек опасный и лихой, – предупредил второй.

Пока Паркер прикидывал, как лучше им ответить, до него вдруг дошло, что они обо всем догадались, и он густо покраснел. Но такое унижение еще больше его разозлило, хотя ему не терпелось расспросить про девушку поподробнее. И он взял себя в руки. Во всяком случае, теперь выяснились две полезные вещи: во-первых, что ее зовут Майтен, а во-вторых, он узнал, куда луна-парк отсюда поехал. Вернее, три вещи: еще то, что у нее есть муж Бруно и что он человек опасный.

– Хотелось бы надеяться, что сеньор нам как-нить подсобит, – сказал один из боливийцев, хотя Паркер уже перестал обращать на них внимание. А боливиец добавил, протянув к нему руку: – Я ведь с вами разговариваю, сеньор с маленькой буквы. Не могли бы вы нам хотя бы какой-никакой мелочишки отсыпать?

Паркер оставил боливийцев заниматься своими делами, а сам пошел назад, неустанно повторяя имя девушки, которое сразу стало для него чем-то вроде навязчивой идеи. “Майтен”, – шептал он, чтобы свыкнуться с ним, свыкнуться или навсегда забыть. У него не было большого опыта в обхождении с женским полом, хотя в прошлом имелась пара подружек, чьи имена он успел выкинуть из памяти, а также имелась жена, чье имя выкинуть оттуда никак не удавалось, как он ни старался. Появление этой девушки, которую он отныне мог называть просто Майтен, словно они были уже давно знакомы, разбередило ему душу. Он постоянно думал о ней. Хотя и понимал, что нужно забыть этот эпизод, пока не будет поздно и пока встреча в тире не обернется большими неприятностями. А ему не были нужны новые проблемы – с лихвой хватало и прежних. Ведь он запросто мог совсем потерять голову, наплевать на работу и последовать за ней на край света, чтобы признаться в любви – и опять погрузиться в полный хаос. И сойтись в рукопашную с этим самым Бруно. Кто-то один вышел бы из схватки покалеченным – скорее всего Паркер, поскольку в подобных ситуациях его мирный нрав нельзя было считать выгодным преимуществом.

Он долго пытался усмирить свои чувства и в конце концов изменил план действий – уже в четвертый раз: как только грузовик будет отремонтирован, он поедет прежним маршрутом, к берегам океана, и забудет всю эту историю, которая и заварилась-то исключительно в его голове, до болезненности впечатлительной. Больше он никогда не увидит девушку Майтен, хотя ему понадобится немало времени, чтобы перестать о ней думать, колеся по бесконечным дорогам. Он будет еще чаще напиваться, сидя в своем кресле одинокими вечерами, и, возможно, опять примется извлекать печальные звуки из саксофона. Пустыня постепенно окрасится в желтые тона, а события станут чередоваться еще медленнее. И лучше пусть оно будет так, повторил он, как если бы решил одним махом разорвать связь, длившуюся уже много лет. Однако не бывает более пылкой страсти, чем та, которой ставят заслон на полпути, как не бывает и более глубокой печали, чем сожаление о том, что так и не случилось, даже если всего через несколько дней открытая рана незаметно и сама собой затянется, подобно многим прежним, а значит, его покою и сновидениям ничто не будет угрожать, все вернется на прежнюю колею, и эта женщина не оставит по себе иного следа, кроме перепачканного плюшевого мишки. Только вот Паркер пока не знал, что Майтен, с которой он успел обменяться лишь парой десятков слов, уже не была для него просто мимолетно увиденной девушкой, нет, теперь у нее было имя, запавшее ему в голову и эхом там непрерывно звучавшее. Мало того, как-то незаметно, как-то сама собой начала сплетаться история, у нее появился сюжет и маячило множество разных финалов. Чуть позже Паркер, сидя в кабине, пришел в такое возбуждение, словно стоял на пороге важного решения, но все никак не мог набраться смелости для следующего шага. И тут он развернул карту, изучил ее, а затем вышел на дорогу. Дойдя до владений механика, несколько раз хлопнул в ладоши и стал ждать, пока тот появится. Но вскоре заметил, что зловредный тип наблюдает за ним в окошко.

– Вы ко мне?

– А вы думали, что я решил вам поаплодировать?

Механик вышел из трейлера и остановился перед Паркером:

– А я, кстати сказать, аплодисменты вполне заслужил: ваш грузовичок теперь стал как новенький. Будет бегать лучше прежнего.

– А почему вы не предупредили меня, что луна-парк снялся с места?

– Хотел было сказать, да вы обвинили меня в том, что я сую нос не в свои дела, так что пеняйте на себя.

– А куда они направились?

– Откуда мне знать… Кто куда.

– А где находится поселок Лейтенант Лопес?

Механик глянул на него с понимающей улыбкой, всем своим видом показывая, что ему все ясно:

– Значит, девушка вам понравилась? Но будьте осторожны: Патагония, она не всякого принимает за своего, и дураки тут платят за любой промах ой как дорого.

– Спасибо за совет. Так вам знаком поселок под названием Лейтенант Лопес?

– Да нет тут никакого Лейтенанта Лопеса. Кто вам про него наплел?

– Один из тех боливийцев, которые…

Механик перебил его, не слишком натурально изобразив смех:

– Те, что работают при поезде-призраке? Нашли кому верить, у них соображения еще меньше, чем у вас.

– Придержите язык, механик, – зло одернул его Паркер, доставая из кармана бумажник и протягивая ему пачку денег.

– Дураки здесь, как я уже сказал, обычно за все платят дорого, но вам моя работа обошлась почти даром, вы получили от меня хорошую скидку, так что не жалуйтесь, – пробормотал механик, пересчитывая купюры.

Паркеру очень хотелось послать его куда подальше, но он сдержался: механик, даже такой наглый, как этот, всегда бывает нужен на коварных южных трассах, от которых можно ждать любого подвоха. И тогда без помощи мастера не обойтись. Поэтому Паркер на прощание пожал ему руку.

– А у меня и не было ни малейшего намерения гоняться за этим луна-парком, я спросил из чистого любопытства, – непонятно зачем принялся объяснять он.

– Счастливого пути, мы с вами наверняка еще встретимся.

– Очень надеюсь, что нет.

– Не будьте таким оптимистом.

Время спустя Паркер снял свой лагерь, переоделся и снова разложил карту, но теперь, рассмотрев маршрут более внимательно, обнаружил, что место, названное боливийцами, действительно существует, правда, довольно далеко отсюда, а значит, механик по какой-то загадочной причине его обманул – судя по всему, просто не захотел, чтобы водитель догнал парк развлечений. И если его издевательские шуточки Паркер еще смог вытерпеть, посчитав их частью своеобразного местного фольклора, то явный обман – нет, ни за что, и поэтому решил сейчас же потребовать у механика объяснений. Он вернулся к трейлеру с картой в руках и показал механику, возившемуся со своими инструментами:

– Значит, вы говорите, что никакого Лейтенанта Лопеса не существует?

Механик не понял, о чем он толкует, и ответил на удивление спокойно:

– Нет, конечно, чем хотите могу поклясться.

– Ну а это что? – И Паркер развернул перед ним карту.

Тот взял ее и довольно долго изучал.

– Смотрите сами, тут ведь ясно написано: Старший Лейтенант Лопес, и такой поселок действительно есть, а ехать надо вон туда, вон в том направлении, – наконец сказал он, мотнув куда-то головой и продолжая заниматься своим делом.

– А разве это не одно и то же? – заорал Паркер.

– Нет, разумеется. Попробуйте назвать старшего лейтенанта просто лейтенантом и сразу увидите, как он оскорбится.

– До чего же вы все мне осточертели! – опять закричал Паркер, едва справившись с желанием схватить механика за грудки. И остановился лишь в самый последний момент, когда кто-то просигналил ему из проезжавшего мимо грузовика.

– Чего вы беситесь? И по-моему, так больше злитесь на себя самого.

– Я злюсь на того, на кого хочу, – ответил Паркер уже более спокойным тоном, но потом ему пришло в голову, что тут механик, пожалуй, прав, и это раздосадовало его еще сильнее.

Несколько часов спустя грузовик Паркера быстро и бесшумно катил по пыльной трассе, пересекавшей территории, где были рассыпаны нефтяные скважины. Над скважинами ритмично поднимали и опускали свои клювы вышки, словно птицы, долбившие останки неведомого животного. Затем Паркеру встретилось несколько хуторов с домами из неоштукатуренного кирпича, подчас еще не достроенными и окруженными строительным мусором.

– Я злюсь на того, на кого хочу, и никому не позволено указывать мне, на кого я должен злиться, а особенно какому-то механику, – раздраженно бурчал Паркер, обращаясь к своему отражению в зеркале. Это зеркало было ему необходимо еще и для того, чтобы время от времени убеждаться, что он по-прежнему существует на свете, и чтобы восстанавливать некие представления о себе самом, которые порой терялись в царившей повсюду безмерности. Он четко знал, что нынешнее раздражение было связано с событиями последних дней, а прежде всего – с девушкой по имени Майтен. Да, они с ней обменялись всего несколькими словами, но каждое было важным и полным глубокого смысла. Паркер и его отражение вдруг посмотрели друг другу в глаза и, не сговариваясь, постановили, что, дабы примириться с самим собой и вернуть себе ощущение внутренней гармонии, просто необходимо немедленно двинуться в сторону Старшего Лейтенанта Лопеса, чем бы это ни грозило им в дальнейшем.

– Ну и как я все-таки должен поступить? Ехать туда или нет? – спросил он у зеркала и стал ждать ответа.

Но зеркало впилось взглядом в его лицо, а потом уставилось на степь, бегущую вдоль трассы, словно надеясь получить подсказку оттуда.

Еще через несколько часов грузовик поравнялся с домиками на колесах, в которых жили дорожные рабочие. Там же стояла ремонтная техника, а топливные баки оставляли на светлой земле бензиновые пятна. Вдалеке нефтяные вышки так же поднимали и опускали свои клювы, добывая темный сок из подземных рек. Еще несколько километров спустя Паркер уже со скоростью пешехода съехал на обочину, у которой разбил себе стойбище цыганский табор, расставив по полю крытые брезентом кибитки, машины, домики на колесах и маленькие грузовички. Надо добавить, что на любой из здешних дорог можно было натолкнуться на такие вот таборы: цыгане кочевали с места на место, раз за разом повторяя издревле устоявшиеся и отпечатанные у них в крови маршруты. Они были людьми ветра, и для всего их племени степные ураганы давно стали естественной средой обитания. Цыгане сразу узнали грузовик Паркера и громко приветствовали его из своих кибиток. Он высунул одну руку в окно, а другой стал жать на клаксон. Игравшие в футбол прямо посреди шоссе ребятишки побежали рядом с машиной, хохоча и что-то выкрикивая, они крутились почти у самых колес, купаясь в густых тучах пыли. Паркер остановился и выпрыгнул из кабины, прихватив пакеты с конфетами, которые начал раздавать, не дожидаясь, пока их вырвут у него из рук. Это был тот редкий момент, когда он по собственной воле покидал башню одиночества, чтобы раствориться в этой пестрой человеческой фауне, чьих представителей только и считал своими ближними.

– А вы не видели бродячего парка развлечений, не проезжал он мимо вас? – спросил он ребятишек, которые были заняты дележкой трофеев и плохо его слушали.

Тем не менее в ответ кто-то махнул в одну сторону, еще кто-то – в противоположную, а кто-то равнодушно пожал плечами.

Паркер решил размять ноги и немного погонял с ними мяч, но надолго его не хватило, так как особый зуд заставлял его спешить, хотя он и сам толком не знал, что предпримет дальше. Покинув табор, он через несколько часов увидел железнодорожную станцию, где на мертвых рельсах стояли десятки брошенных вагонов, которые равнина мало-помалу заносила песком и укрывала зарослями травы и кустарника. Семьи рабочих с нефтяных скважин приспособили вагоны себе под жилье, и со временем тут образовалось оживленное поселение со своими улицами и маленькими площадями, где старый резервуар с водой считался чем-то вроде центрального монумента. На краю поселка застыли паровозы, словно заблудившиеся во времени и пространстве. Ребятня играла там в прятки, находя укрытие за проржавевшими решетками, и ловко бегала по крышам и вокруг труб. На другом краю выстроились в ряд вагоны с еще сохранившимся в них грузом – рудой, добытой несколько десятков лет назад у Старой Сьерры и в Ла-Конкистаде.

Паркер подъехал к тем вагонам, где были устроены загоны для скота и птичники. Там же, в открытой при них лавке, он купил несколько кусков мяса. Потом заглянул в вагон-булочную и запасся хлебом, тесто для которого своими мозолистыми и морщинистыми руками замешивала старуха.

– Донья Энкарнасьон!

– Паркер, дорогой, опять добрался до нас! Ну а теперь куда тебя несет? – обрадовалась она, узнав его и улыбаясь беззубым ртом.

Каждый раз, когда Паркер попадал на эту заброшенную станцию, он обязательно что-нибудь покупал у старухи, даже если ему ничего не было нужно, просто ради удовольствия поболтать с доньей Энкарнасьон, и ради такой встречи он порой мог сделать крюк.

– Да ведь я летаю туда-сюда как вольный ветер. А сейчас разыскиваю парк развлечений. Не проезжал он тут? Не видали, случайно?

– Только вчера проехали какие-то грузовики, небось те самые. А направлялись они вон туда, на юг, – отозвалась старуха, махнув рукой вдоль дороги.

– А Старший Лейтенант Лопес далеко отсюда?

– Пара дней, если без ветра. Езжай все время прямо, завтра поверни налево, потом увидишь большой холм, от него – опять налево, а оттуда еще полдня пути, если брать на глазок.

Утром после легкого завтрака Паркер покинул поселок, надеясь наконец-то нагнать луна-парк. Он вел машину, раскинувшись на сиденье, держа в руке сигарету, взбудораженный роем назойливых мыслей. В тот же день, когда солнце уже село за тучи, он увидел на обочине несколько грузовиков. Водители жарили на углях недавно забитого барашка. Они вели себя вполне дружелюбно, и он спросил, нет ли у них каких сведений о передвижном парке, который как раз в эти дни должен был проехать мимо них на юг.

– Да, только вчера они здесь нарисовались, но не думаю, чтобы ехали в Старшего Лейтенанта, – стал объяснять толстый мужик в темном пончо, похожий на индейца мапуче.

Он производил впечатление человека разумного, поэтому Паркер вышел из кабины.

– А почему вы не думаете, что они ехали именно туда? – поинтересовался он, хотя полагал, что боливийцам не было никакого резона его обманывать.

– Потому что там им ничего не светит, там как есть пусто, безнадежное место. Я бы на их месте выбрал Капитана Сосу, это на западе, за рекой Смирной. И скорее всего, они теперь уже в Капитане, – ответил толстяк, пряча руки под пончо.

Паркер удивился:

– А вы считаете, что в этом Капитане Сосе что-то есть?

– Конечно! Там живет двоюродный брат моей жены!

“Так, начинается”, – подумал Паркер, призывая на помощь все свое терпение, чтобы выдержать очередной дурацкий разговор.

– Несколько лет назад брат потерял работу и наконец нашел себе место именно там, – стал объяснять толстяк с самым серьезным видом.

– А… – отозвался Паркер с притворным интересом.

– Только вот платят ему не слишком щедро, – печально добавил индеец.

– А… – повторил Паркер, уже жалея, что заговорил с ним.

Но толстяк тотчас обратился к своим товарищам, спрашивая, не знают ли чего-нибудь они. И все, словно только и дожидались подобного случая, начали пространно рассуждать, какие именно места больше подходят для разъездного луна-парка. Каждый приводил свои аргументы.

– В Патагонских Андах климат мало годится для таких забав, там выгоднее строить супермаркеты, – заявил один, говоривший с непонятным акцентом и одновременно щедро мазавший барашка непонятным соусом.

– А в Капитане Сосе живут жуткие скряги, к тому же они там все как один какие-то квелые и унылые, словно им не до веселья, поэтому куда выгоднее было бы поехать в Глубокую Гавань и открыть там бордель, – вмешался другой мужчина, высокий, худой и сутулый, который пил сейчас мате. И он махнул рукой непонятно куда.

Паркеру показалось, что добром этот обмен мнениями не закончится и лучше будет, пока не поздно, убраться отсюда подобру-поздорову. Он хорошо знал, как легко самые невинные споры перерастают у таких людей в жестокий мордобой. И поспешил объяснить, что вопрос этот для него не столь уж и важен, но было уже поздно: ему принесли стул, и кто-то пошел за тарелкой и стаканом. А обиженный толстяк повысил голос, чтобы доказать свою правоту:

– Нет, вы меня послушайте! Двоюродный брат моей жены живет в Капитане Сосе, а он, да будет вам известно, всегда был человеком веселым и щедрым. Что же касается борделя в Глубокой Гавани, то открывать его там, уж поверьте мне на слово, нет никакого смысла, поскольку местные бабы и без того все до одной – самые что ни на есть шлюхи.

Водитель, который до сих пор стоял в стороне и разжигал угли, размахивая над ними картонкой, подошел к говорившему и, ткнув тому в грудь почерневшим пальцем, потребовал взять свои слова обратно:

– У меня сестра живет в Глубокой Гавани, а она женщина порядочная, и я никому не позволю называть ее шлюхой, потому что шлюхи, то есть заподлинные шлюхи, обитают в Северном Мысе.

Но теперь уже мужчина, мазавший барашка соусом, подскочил к нему, не выпуская из рук кисточки, с которой капало масло, и заявил:

– Правда твоя! Лучшие бабы, шлюхи они или нет, обитают в Северном Мысе – вот там люди, честно вам скажу, жить умеют, и там можно открывать все что угодно – хоть бордель, хоть цирк, хоть универмаг.

Атмосфера быстро накалялась и градусом уже не уступала углям под барашком. Дальнобойщики яростно спорили, хотя их перепалка никакого отношения не имела к вопросу, заданному Паркером. На поверхность тотчас всплыли старые обиды и денежные счеты. Паркер все еще пытался как-то их утихомирить, но его уже никто не слушал. Среди шума и воплей толстый мапуче неожиданно задрал свое пончо и вытащил из-под него что-то, что все приняли за оружие, поэтому после минутного молчания участники ссоры, включая Паркера, попятились назад. А толстяк стал наскакивать на типа с кисточкой. Покраснев от гнева, он вынул из свертка пачку денег и швырнул ему часть в лицо, а часть под ноги с криками:

– Вот, бери все, что я тебе задолжал! И засунь эти деньги себе в одно место!

– Сучье отродье! – взвился оскорбленный, но так неловко взмахнул кулаком, что не устоял на ногах и упал.

Следом оба начали пихать друг друга и хватать за рукава, так что, видимо, было уже не избежать и серьезной драки. Тем временем тип с черными от угля руками, безразличный ко всему, кроме барашка, приблизился к Паркеру и заговорил доверительным тоном:

– Только ни за что не верьте тому, что они несут про Капитана Сосу, там живут очень хорошие люди. У меня была девушка оттуда, красивая, и звали ее…

– Я собираюсь ехать в Старшего Лейтенанта Лопеса! – перебил его Паркер.

– Тогда двигайте на восток – все время по национальной трассе.

– Я предпочитаю окольные пути. На главной можно куда чаще наткнуться на проверки, а у меня не все в порядке с бумагами.

– Можно ехать по семьдесят четвертой до Мерзкой Горы, а уж там свернуть. Потратите на пару дней больше, зато это будет надежней, – добавил он, подмигнув и не обращая никакого внимания на тычки, которые и ему тоже порой доставались от дерущихся.

– А свернуть надо будет направо или налево?

– Это без разницы, и вообще, можете свернуть, а можете и дальше ехать прямо. Ведь если вы не найдете того поселка, поселок сам вас найдет.

Паркер пошел прочь, вернее попятился, не поворачиваясь спиной к драке, поскольку не исключал, что в воздух вот-вот полетят стулья и бутылки. А дойдя до своего грузовика, сел в кабину и постарался не мешкая покинуть новых знакомых. Вскоре вокруг опять распласталась равнина.

Ночь Паркер провел в кабине, не тратя время на устройство ночлега. Что-то вроде нервного зуда не давало ему покоя с того самого мига, как он решил непременно отыскать девушку. “Майтен”, – то и дело звучало у него в голове, и он смаковал это имя, произнося то так, то эдак. Сам его звук заставлял вспомнить луга, голубые горные озера и знойный весенний ветерок, ласково обвевающий тело. В имени Майтен ему слышалось хрупкое и прозрачное эхо, а еще – непонятный акцент, а еще, благодаря приглушенному окончанию, – мягкая воздушная грация. Чем чаще повторял Паркер имя девушки, сидя в полумраке кабины, тем более глубоким смыслом оно наполнялось, пока не приобрело еще и магические черты и не украсило своим ароматом рассвет. Паркер зажег лампу и написал имя на чистом листе бумаги. Поначалу оно выглядело всего лишь как одно из многих имен, обычных и ничего особенного не суливших, но вдруг в нем замерцали некая тень, некая загадка и некое сомнение, поскольку оно могло писаться как с латинской i, так и с греческой y – Maitén или Maytén, а в этом наверняка крылись и какие-то его особенные свойства, но кроме того, последний ударный слог напоминал еще и звон колокольчика. Неужели ее действительно так звали? А если боливийцы подшутили над ним? Ведь они имели омерзительную привычку паясничать и дурачиться, как, впрочем, и многие другие, кого он встречал здесь на своем пути. А если и боливийцы тоже примкнули к грандиозному заговору, затеянному против него, Паркера, а ее зовут, допустим, Хуаной или Марией, и по вине тех двоих он только напрасно растрачивал время, беззвучно повторяя на все лады непослушные звуки. “Майтен”, – снова и снова шептал Паркер, но из-за сомнений в том, как оно правильно пишется, что-то с этим именем у него не ладилось, как не сходилось что-то и в приснившемся ему сне: там снег превращался в слякоть, а потом – в воду, невесть куда утекавшую. В ту ночь, населенную призраками, когда очертания мироздания бестолково расплывались, существовал лишь один верный способ вернуть всему некий порядок – это были цифры, и только их безупречная логика указывала каждой вещи исконно отведенное ей место. Нужно было всего-навсего начать считать что угодно – скажем, овец, перепрыгивающих через ограду загона, как учили его в детстве, когда он не мог заснуть. Или гуанако, или звезды, или любое скопление реальных предметов, которые таким образом превращались в законченное число. Только так и больше никак мир сможет восстановить прежние, а теперь им утраченные четкие формы. Ну а если одно из воображаемых животных вдруг нападет на него, прежде чем перепрыгнет через проволоку? Тогда это окончательно испортит ему ночь… Вот почему Паркер отказался кого-либо или что-либо пересчитывать. Его бессонные ночи часто были втянуты в тревожную круговерть, когда он оказывался между небом и землей или чувствовал на себе всю тяжесть погруженного во мрак и пересеченного меридианами, тропиками и параллелями мира. И Паркер скользил туда-сюда по этим линиям с ловкостью канатоходца.

В течение дня он ехал, крепко ухватившись за руль и не отводя глаз от дороги, а мысленно выстраивал в правильном порядке некое количество деталей и рычагов, то есть сам превращался в часть двигателя или в диспетчерский пункт, откуда распределял тонны металла. А вот ночами, когда голова от этой задачи освобождалась, он с ужасом думал о том, что постепенно утратил контроль над своей собственной жизнью, плыл по течению, и это стало казаться ему диким безобразием. Смешно сказать, но он уже несколько лет жил вот так, став пленником декораций, сляпанных на скорую руку, как в дешевом вестерне, только вот и других вариантов у него, на беду, не осталось.

“Майтен”, – повторил он невесть в который раз и наконец добился желанного результата. Имя, поначалу казавшееся чужим и далеким, теперь вдруг утратило всякую экзотичность и зазвучало почти обыденно. Та девушка просто не могла зваться никак иначе, и между Паркером и ей сразу установилось особое доверие, как между двумя любовниками, которым случилось встретиться после многолетней разлуки. Если он твердо решит отыскать девушку, эти дни перестанут выглядеть слепой погоней непонятно за чем, а обретут конкретную цель – желание непременно успеть на давно условленное свидание, – думал Паркер, пока сознание не накрыла мягкая черная пелена и он не стал частью всего того, что спало вокруг.

Братья-боливийцы Эбер и Фреди, помощники Бруно, явились в поселок Старший Лейтенант Лопес через несколько дней после хозяина. Они доставили сюда все, что еще оставалось в Терновом Саду. И Бруно ждал их, чтобы закончить монтаж аттракционов. Они приехали прямиком по национальной трассе, благодаря чему заметно опередили Паркера, который потратил несколько драгоценных дней, кружа по заштатным дорогам.

Всего несколько часов понадобилось Бруно с боливийцами, чтобы совместными усилиями установить на новой площадке все, что нужно, включая большой ангар для поезда-призрака и шатер с тиром. И теперь Бруно обходил ярмарку, доводя до ума последние мелочи, а Майтен в их вагончике занималась домашними делами. Она вымыла накопившуюся посуду и выстирала в корыте белье. Потом, надев фартук и повязав голову косынкой, принялась готовить на электроплитке в почерневшем чугунке жаркое, после чего собиралась подмести пол. Наконец она выжала белье своими сильными молодыми руками, развесила на веревке, натянутой между двумя шестами, простыни и наволочки и закрепила прищепками, чтобы не унес ветер. Вдруг один шест начал медленно клониться и упал, так что чистое белье разлетелось по земле. Майтен почувствовала бессильное отчаяние, и лицо ее сразу исказилось злобой. Какое-то время она постояла молча, потом в гневе огляделась по сторонам и сорвала ярость на первом же, кого увидела рядом. Однако даже в этой ярости было что-то, что только усиливало ее грубую красоту.

– Ты должен был как следует вкопать шесты! До чего же вы все мне надоели! – кричала она, уперев руки в боки и нервно расхаживая туда-сюда. А кричала она на Эбера, сгребавшего щебень и мусор перед вагончиком, который они делили с Фреди.

– Нет, мне ты ничего не сказала, голубка, небось поручила это моему брату. Бог свидетель, я тебе сейчас в одну минуточку все подправлю, – ответил Эбер, глядя на нее сонными глазами, а потом бросился собирать и снова и кидать в корыто перепачканное белье.

Майтен отмахнулась от боливийца и попыталась сама воткнуть шест в землю. Но тут раздался сердитый голос ее мужа, который успел вернуться и, услышав крики, высунулся в окошко с сигаретой во рту. При этом он продолжал бриться.

– А обед у нас скоро будет готов?

Майтен отшвырнула шест в сторону Эбера. Она и сама не знала, на кого сильнее разозлилась, на него или на Фреди, а это взбесило ее еще больше. Боливийцы наверняка нарочно валят вину друг на друга, стараясь всех запутать.

– Вы, видно, считаете, что я двужильная и меня одной должно хватать на все? – буркнула она, возвращаясь в вагончик, чтобы накрыть на стол.

Бруно курил и пил вино, не отрывая глаз от шахматных фигур, расставленных на доске. Он сидел, поставив локти на стол, зажав голову руками, и с самым серьезным и решительным видом время от времени поворачивал доску к себе то одной, то другой стороной, словно настраивая компас. Порой доска совершала полный поворот, и Бруно продолжал изучать фигуры, раздумывая, не сдвинулись ли они сами собой с места за эти несколько секунд. Майтен смотрела на него искоса, хотя и с тем же интересом, с каким ее муж созерцал доску, и дожидалась подходящего момента, чтобы высказать все, что давно вертелось у нее на языке.

– Пойми, я больше не могу справляться с такой кучей дел, нам нужно нанять кого-нибудь еще, к тому же один нормальный человек сделает куда больше, чем делают два этих недоумка вместе, – заявила она наконец, но Бруно даже не поднял головы – он то отхлебывал вино из стакана, то вспоминал про сигарету, зажатую во рту.

– Тихо, ты мешаешь мне обдумать положение фишек и только поэтому вечно обыгрываешь меня. Вы, женщины, привыкли жульничать.

– Фигур, а не фишек. Фигур… – поправила она мужа, ставя на стол тарелки и чугунок, потом с усталым видом села напротив Бруно, который по-прежнему вроде бы не замечал ничего вокруг, и принялась листать журнал.

А он, словно получив знак свыше, сделал ход и съел королеву пешкой, стоявшей на соседней клетке, а потом с вызовом посмотрел на Майтен.

– Ну вот, видала? Как тебе это, а? Съел твою королеву… – заявил он, гордясь своим гениальным ходом.

Жена ничего не ответила и продолжала внимательно читать, но потом что-то у нее внутри сорвалось с резьбы:

– Когда ты наконец запомнишь? В шахматах так ходить нельзя.

Бруно посмотрел на доску, стараясь понять свою ошибку, но в конце концов подумал, что женщины всегда всем недовольны – им нужно непременно к чему-нибудь придраться. Вот и теперь оказалось, что он неправильно двигает пешку. А почему? Кто, скажите на милость, изобрел эти дурацкие правила? Наверняка тоже какая-нибудь баба, как и саму игру. Но он не позволит жене командовать – одна только мысль, что она докажет свою правоту и заставит его подчиниться, приводила его в бешенство. Но пока он решил не горячиться, а договориться с Майтен по-хорошему:

– Пойми ты раз и навсегда: если двигать фишки в любую сторону, играть будет еще труднее. И вообще, лично мне так больше нравится.

Майтен протянула руку, двинула ладью как положено и съела его коня. Но Бруно, прежде чем она успела убрать фигуру с доски, поставил обе на прежние места:

– Я же сказал, что ты любишь жульничать… Лишь бы только выиграть…

Майтен отложила журнал в сторону и повторила тот же ход, словно насмехаясь над ним, но Бруно проголодался и не желал тратить время на пустые споры. Поэтому с раздражением отодвинул доску и повязал на шею салфетку:

– Ходи как тебе угодно, у меня и без того голова пухнет от разных проблем, и я не собираюсь тратить нервы на споры с такой вот взбалмошной командиршей.

Обедали они в тяжелом молчании, которое нарушалось лишь ритмичным постукиванием вилок и ножей по тарелкам. Когда с обедом было покончено, Майтен сгрузила посуду на кухонный стол, а Бруно задумчиво пил вино стакан за стаканом, но время спустя все-таки ответил на ее повисший в воздухе вопрос:

– Мы не можем взять помощника, потому что работы в парке почти нет и аттракционов остается все меньше с каждым разом и с каждой ярмаркой. В прошлом месяце пришлось расстаться с “Космическими кораблями”, две недели назад развалилась “Формула Один”, и починить ее некому, а значит, придется продавать почти за бесценок.

Майтен молча перемыла и вытерла посуду, и взгляд ее блуждал где-то за окном. Бруно ждал, что она хоть как-нибудь отреагирует на его доводы, и продолжал объяснять, с какими трудностями они столкнулись:

– Турок сообщил мне, что отправляется со своим кафе-барбекю на побережье, так как нашел себе место на постоянной площадке. С каждой неделей нас остается все меньше, и хочешь не хочешь, а надо терпеть Фреди с Эбером. От них, конечно, толку ноль, зато они стоят нам сущую ерунду и мало едят, – сказал Бруно, потом встал, пошатываясь и хватаясь обеими руками за потолок, чтобы удержаться на ногах.

Майтен опять глянула в окно и стала наблюдать за боливийцами, которые копали яму в каменистой почве – очень старательно, но без заметного результата.

– Эти двое делают меньше, чем сделал бы один, а проблем создают нам больше, чем если бы их вообще не было.

– Если бы их вообще не было, мы бы тоже долго не продержались. В каждом поселке мы теряем по одному аттракциону, а если так будет продолжаться и дальше, тебе самой придется плясать перед публикой голой, – ответил он, повысив голос, и сам же расхохотался своей шутке.

Майтен схватила кухонное полотенце, скомкала и швырнула в лицо мужу, но он ловко увернулся и продолжал хрипло хохотать, то и дело откашливаясь. Она обожгла его взглядом:

– А почему бы нам в таком случае не сменить маршрут? Мы едем все дальше на юг – и становится все холоднее, а люди становятся все беднее и угрюмее. Разве нельзя попытать счастья в каком-нибудь крупном городе, где жизни побольше?

– Скоро начнется сезон стрижки овец, и работы хватит всем. В конце недели пеоны обычно получают деньги и мечтают поразвлечься вместе со своими семьями. Поэтому нам и надо ехать именно туда, еще дальше на юг, – сказал Бруно, глядя на шахматную доску и обдумывая следующий ход. Потом с победным видом съел белую королеву черной пешкой.

– Шах, – воскликнул он и грубо схватил жену за локоть.

Она посмотрела на него с откровенным презрением:

– В прошлом году ты говорил то же самое – и что? Никакие пеоны к нам не пришли – ни пеоны, ни их семьи.

– А откуда мне было знать, что чертов вулкан вдруг возьмет и все там у них засыпет пеплом?

– Да, конечно, виноват во всем вулкан, а в следующем году случится затмение солнца, – возразила Майтен, но только чтобы позлить мужа.

И Бруно уже действительно начал терять терпение:

– Погибло много животных, люди остались без работы. Зато в этом году мы будем купаться в деньгах. А потом отправимся на побережье, когда начнут возвращаться корабли, ведь рыбаки повалят на берег с целехоньким заработком. И дела у нас наладятся, это точно.

Майтен резко повернулась к нему:

– На побережье? Значит, опять на юг? Но ты обещал, что после сезона стрижки овец мы повернем назад.

Бруно приподнялся и протянул руки, стараясь схватить жену, что было нетрудно в их тесном жилище, потом встал у нее за спиной и начал целовать в шею.

– А не пора ли поменять правила игры? Вот тогда и посмотрим, кто победит. И пешка запросто съест королеву, – сказал он, кладя руки ей на грудь.

Но Майтен оттолкнула его:

– Нет уж, что касается вот этой игры, тут правила буду устанавливать только я. Пока у нас не появится новый помощник, можешь ко мне не подкатываться. Я должна работать в парке, готовить еду, стирать…

– Пойми, сейчас это никак не получится, но я буду помогать тебе в тире, – предложил Бруно, смягчая тон почти до вкрадчивого. Он опять попытался обнять ее. – И вообще, по крайней мере на это вполне хватит и меня одного, любовь моя.

– Ага, теперь я стала твоей любовью. А кто тебе твердил, что тут нас ничего хорошего не ждет и лучше остаться в том поселке, – сказала она, резко отпихивая его двумя руками.

Майтен уже давно перестала бояться своего мужа, как и слепо подчиняться его воле. Терпение ее постепенно таяло, но она знала, каким бешеным он порой становится, и старалась попусту с ним не спорить. Когда-то она решила, что пойдет на все ради спасения своего брака, однако теперь от былой любви не осталось и следа. Их союз, по сути, дышал на ладан, и ей оставалось лишь придумать, как жить дальше. Пока она не могла уйти от Бруно – у нее не было не только денег, но и моральных сил на то, чтобы покинуть парк развлечений и этот дом на колесах, единственный ее дом, дававший ей крышу над головой. А ведь там, снаружи, были вулканы, которые на долгие недели погружали степь во мрак, были реки, которые выходили из берегов и делали дороги непроходимыми, были ураганы, засухи и наводнения, когда бурные потоки уносили неведомо куда даже скот, были мощные снегопады, жестокие зимы и вялые весны, а она, Майтен, считала себя частью всего этого. С западных гор медленно сходили ледники – и начинали дуть сильные ветры; на востоке все зависело от океана – сезоны лова, капризные приливы и отливы, оставлявшие на берегу скелеты китов и морских львов. Там, куда ни брось взгляд, он облетит вокруг света над рычащими волнами и вернется к тебе с другой стороны, ни в одной точке так и не коснувшись земли. Часть планеты, расположенная там, внизу, была настолько от всего удалена, что местные люди в утешение себе называли ее “краем света”, словно хотя бы это давало им повод для гордости. И Майтен безотчетно знала, вернее, смутно ощущала, что тоже целиком принадлежит к этому миру, поскольку тут она родилась и выросла. И подчинялась тем же законам, что вся здешняя фауна, вся здешняя флора, только вот впредь не желала смиряться с такой участью. Безродная пустыня подавляла ее, необъятные просторы разъедали душу. Она воображала себе другую жизнь, по крайней мере другие пейзажи, даже если жизнь среди них окажется почти такой же. Однако ей нужен был какой-то внешний толчок, нужно было, чтобы что-то сдвинуло ее с места, как шахматную фигуру на доске, – и тогда она покинет ярмарку и уйдет от Бруно. А пока можно было утешать себя мыслью, что такой час когда-нибудь настанет – например, после очередной дикой сцены, устроенной мужем.

1.Имеется в виду Чарли Паркер (1920–1955) – американский джазовый саксофонист и композитор. (Здесь и далее – прим. перев.)

2.Портеньо – житель Буэнос-Айреса.

3.Эстансия – крупное поместье.

Darmowy fragment się skończył.