Czytaj książkę: «Монголия»

© ООО Издательство "Питер", 2017

Книга публикуется в авторской редакции.

Я дал этой книге условное название «Монголия», надеясь, что придумаю вскоре окончательное. Да так и не придумал окончательное.

Пусть будет «Монголия».

С географической местностью и одноимённой страной книга не имеет ничего общего.

Автор

«Монголия»

Я покупаю себе продукты в супер-маркете под названием «Магнолия». Скорее дорогой, но ближе ничего нет, потому в «Магнолии», время дороже денег. Или пацаны из службы безопасности покупают. В просторечии мы называем «Магнолию» Монголией.

Кто-нибудь уже воспел супер-маркет?

Супер-маркет это то место, куда в случае беспорядков в городе следует вселиться. Правда, гипер-маркет – ещё лучше, там и одежда есть. Но даже обычного в шаговой доступности супер-маркета небольшой группе восставших на некоторое время хватит. У них же в нормальное время может тысячи покупают, поэтому группе человек в полсотни будет чем питаться с неделю где-то.

Только командиру нужно будет алкоголь весь под личный контроль сразу взять. Складировать в отдельном помещении, закрыть на замки, да и часовой будет не лишним.

Ещё нужно будет назначить интенданта. Чтобы всё имеющееся в наличии довольствие разумно делил и организованные завтраки-обеды-ужины чтобы равноправно и всем без исключения поступали.

Девушка тут не лучший вариант. Лучше – тупой мужлан. С кулаками, потому что когда продовольствия станет в обрез, а то и не хватать, тут придется разумную силу применять.

Пока беспорядков нет, заезжаем в Монголию раз в неделю. Раньше я делал это возвращаясь с радио «Русская Служба Новостей», где как раз раз в неделю у меня была программа.

Большой Серёжа по кличке «Мэр» хромая, впереди, большой Саша по кликухе «Богер» – сзади, я – посередине, заваливаемся в Монголию. Время уже где-то полдесятого, всё хорошее уже купили. Тележку я хватаю и идём, смеющимися и прокладывающими матом свои остроты, мужланами.

Продукт номер один «курица свежеубитая, цельная», около 1,5 кг. Тотчас же влево выбираю себе красное вино. В пределах трёхсот рублей, больше позволить себе не могу, хотя толк в вине понимаю. Бутылки три, много мне нельзя, по грамм двести вина в день. Три лимона обычно, три помидора свежие, три яблока самые кислые. Из всего этого я сооружаю нерусские салаты в течение недели.

Иной раз печень говяжью покупаю. Всегда лук зелёный, укроп, кинзу если есть. Петрушку не люблю, она жёсткая. Бергамот, если есть, но он редко есть.

Творог покупаю, брикета три. Творог ем, посыпая сахаром. Чего ещё? Да вообще-то и всё. Хлеба мало ем, лаваш тонкий покупаю или ½ бородинского.

Ну, аксессуары забыл. Морковь покупаю немного, чтоб не ссохлась, морковь я кладу в куриный суп или в куриный бульон. Чеснок покупаю, я его тоже в суп разрезаю, прямо с кожурой, она даёт куриному бульону характер.

Хорошо если бросить больше полстакана вермишели. В самом конце, две минуты варить, ну три.

Картошку я теперь крайне редко. Но если да, картошку, то вымою и целиком варю, чтоб потом, разрезав посередине, в неё сливочное масло. После войны нечищеную картошку называли «в мундире». У нас, в нашей местности, в Харькове называли «в мундире», а у Вас, в Вашей?

Заплатив, побалагурив с кассиршами, выкатываемся из Монголии. Раньше я ещё себе четвертинку порой покупал, чтоб перед сном за обедом. Но после нейрохирургической операции, когда побывал одной ногой на том свете, четвертинки не покупаю, оберегаюсь.

Обязательно наступит время, когда придётся оккупировать супермаркеты. Может, ещё и я доживу. Оккупировать – неизбежно, до того всё довели. И усадьбы придётся грабить. Как они там сейчас называются? Коттеджный посёлок?

Предметы

Когда я был молодой, я бывал в домах всяких корифеев и гениев культуры в России, в Америке и, особенно, во Франции. Дома у них было интересно. Диковинные экзотические вещи: африканские скульптуры, яркие и загадочные картины, тревожные артефакты, зелёные древности, странные редкие книги.

Теперь и у меня всё это есть. Как я ни противился, как ни противилась моя жизнь этим накоплениям, они появились и я вынужден таскать их с квартиры на квартиру.

Революционный по сути своей, мой дух заставляет меня их время от времени прореживать. Так, я вдруг решил выбросить из моих книг все романы, и российские, и на языках. Но чистки мало помогают, мне немедленно надаривают новых книг, и «эта песня хороша, начинай сначала». Я их складирую на полках, а они и так трещат от изобилия.

И это я, который предметы ни во что не ставит, который по смерти последнего родителя – матери, чего и взял из книг, так это советскую «Историю военного искусства» в трёх томах, да томик Багрицкого, и то потому, что отец меня назвал в честь Багрицкого Эдуардом.

И не взял собрания сочинений Блока и Есенина, и даже не проявил сентиментальности, не увёз с собой «Красное и Чёрное» Стендаля с пятнами моей собственной крови, юношей я взрезал себе вены над этой книгой.

Железный человек, я всё-таки оброс предметами, хотя и не до такой степени как большинство моих соотечественников. Признаюсь, что оброс. Как посещённые мною в моей жизни все эти старые эксцентричные корифеи и гении, презираемая мною интеллигенция.

Я столько раз терял всё! Так, оставленные мною у Мишеля Бидо книги и вещи сжёг за одну зиму в камине поселившийся во флигеле под Парижем отставной солдат Иностранного Легиона, – Мишель уехал в Таиланд и когда через три месяца не вернулся, «proprio» – владелица флигеля сдала его солдату.

Солдат как полагается легионеру, был груб и книжек не читал. Вначале он употреблял для растопки камина мои русские книги, потом употребил рукописи и перешёл на мои французские издания. Легионеры же не читают книг, и правильно делают, книги только пыль собирают. Впрочем, я знал писателя – историка Иностранного Легиона, парадоксально, но факт, он был тщеславным, невозможно хвастливым, много пил и ходил в белом пиджаке. Мы были вместе на каком-то литературном сборище и сидели с другими писателями в шатре на берегу Средиземного, город назывался Вилль де Франш, так как-то. Мы там жутко напились с этим солдафоном. Потому что холодно дуло с моря. Ещё, вспоминаю, у него было красное лицо. Не загорелое, но красное, может быть от выпитого.

Когда мне был 21 год, меня друг мой Бахчанян повёл к художнику Василию Ермилову. Художник жил на чердаке где-то на улице Свердлова. Когда-то ему дали этот чердак. Он его постепенно перестроил и сделал удобным. Но умер как все. Поэтому чего устраиваться, всем нужно пользоваться временно. Не рекомендую устраиваться.

У Ермилова были сундуки, а в сундуках – старые всякие рисунки и старые книги 20-х годов. Помню книжку поэму Хлебникова «Ладомир» с иллюстрациями Ермилова и книжку Елены Гуро. Кажется, это были книжки авторские, в одном экземпляре. Мне нравился Хлебников очень, но ещё и потому что он был кочевник, не был оседлым. Ермилов был оседлым. Я не особенно рвался к нему после, и дело тут не в таланте, талант у него был и немалый, а в том, что он был оседлый.

Я начал с того, что мол бывал в разных домах. Уже в 70-х я бывал у Лили Брик с Катаняном, и в московской квартире, и на даче в Переделкино. Они тоже были оседлые, а мне хотелось прожить мою жизнь то тут, то там, ничего не заводя себе и не покупая.

Так и вышло. Видимо очень хотел, чтоб не заводя и не покупая. Позднее у меня появился опыт, который подкрепил меня в моём отношении к вещам, предметам и местам обитания.

В 1976–1977 я поработал грузчиком в Нью-Йорке. Компания у нас была мелкая, всего один грузовик, «трак» как его по-американски называли, и мы специализировались в перевозках граждан. Мы были дешёвой компанией и нас нанимали небогатые люди. Часто мы вывозили мебель и пожитки умерших владельцев квартир, туда куда могли и хотели их вывезти наследники. Порой – на свалку. Несколько раз мы вывозили разведённых. Ну так у них на коробках было забавно написано: «шузы Питера», «шузы Сьюзен», «кухня Питера», «кухня Сьюзен».

Однажды мы вывозили красивую и печальную девушку с ребёнком из квартиры в центре города в жалкую квартирку где-то в Квинксе. Она была заплаканная и ребёнок все время кричал.

Но особенно запомнилось как наследники безжалостно избавлялись от самых дорогих их умершим родственникам памятных предметов-воспоминаний: фотографии, письма, засушенные цветы, комичные старомодные открытки. Всё это безжалостно сваленное в картонных ящиках, мы по требованию новых жильцов-родственников, в лучшем случае выставляли на край ближайшего тротуара.

Тогда я скрипя зубами, мне было жалко прошлого этих людей, подкрепился в своём желании ничего не иметь. Однако, вот даже довольно внушительный камень привёз себе из Карабаха. В аэропорту в Ереване у меня хотели его отнять, но удалось отстоять камень.

О металлическом

Хотелось мне написать о чём-то металлическом. И тут в ответ на моё желание на соседней крыше вначале стали носить новенькие железные оцинкованные листы по десятку метров длиной и их складывать, закрепив за трубы.

Затем бригада из восьми чертей-киргизов стала срывать старые листы с крыши.

Вот и получил я металлическое.

Почему мне металлическое понадобилось? А потому что человек жидок и противоположен металлическому.

Человек вообще даже листом бумаги, бывает, порезывается. И кровь из пальцев выступает.

Человек гармонично взаимодействует только со схожей плотью. Рукопожатие, например.

Или ещё человек свободно и приспособленно входит в самку. Она другой модели, но материал один.

А металлическое его ранит. Недаром мечи были металлические: медные, затем железные, чтобы наносить увечья и приносить смерть человеческой плоти.

Несколько дней подряд я смотрел как они листы по крыше носят туда-сюда, как танец с ними исполняют.

Киргизы с листами.

Танец их был на фоне облаков и туч, иногда голубого неба, но только иногда.

Какой-нибудь Гёте, в камзоле и при чулках, написал бы: «Киргизов помнишь танец смелый…?» для какой-нибудь юной фон Леветцов, на которой он собирался жениться…

Когда я работал на заводе «Серп и молот» в Харькове, то вокруг и был только металл. Мы его и варили в небольшом ковше и потом оббивали металлические детали с так называемой «ёлки», где они действительно, как игрушки висели. Мы их сбивали алюминиевыми кувалдами сидя на корточках. Дело в том, что оббивать детали с ёлки должен был сжатый воздух, для этого должен был служить немецкий ящик, куда ёлка помещалась. Но сжатый русский воздух видимо был недостаточно сжат и силёнок у него не хватало.

Поэтому мы сидели на ящиках у конвейера, поставлявшего нам беспрестанно ёлки ещё в корке от состава, куда мы его заливали и алюминиевыми кувалдами обрубывали с ёлок детали. Юрка, дед Серёга и я. Мы назывались обрубщиками. Дед Серёга, я полагаю, давно уже умер, ему тогда уже было лет пятьдесят, а прошло с тех пор 54 года, не мог же он жить больше ста лет. Юрка-боксёр, у него была хорошая улыбка на широкой простодушной морде, тоже думаю уже не жив, поскольку добрый и компанейский парень был, и постоянно попадал как тогда называли «в компании». А какие компании в рабочем посёлке? Ясно, что плохие. Так что 99 шансов из ста, что Юрки тоже уже нет.

Ёлки у нас шли опять в переплавку. Детали, в том числе и коленчатые валы шли в моторы сельхозмашин и танков. Те моторы, которые для танков, поступали на завод Малышева, он не так уж далеко был расположен.

За несколько дней пока киргизы танцевали на крыше с листами, я вспомнил горы металлолома и магнезии у нашего цеха, лица моих товарищей из цеха точного литья, и загрустил.

Завод тот уже лет десять как разрушили, цуки, гады, чтобы им пусто было. Только в моей закопчённой памяти он остался, лежит погруженный.

Надо же, через толщу лет завод нет-нет и даёт о себе знать. Снится мне, что я опаздываю на работу на третью смену и бегу по территории, дождь идёт. По металлолому и магнезии вбегаю в открытые ворота цеха, а там наши гаврики уже все собрались, и ковш красный… И бригадир Бондаренко в брезентухе сидит, улыбается, кефир пьёт…

Металлического хочется. Хоть оцинкованный лист в эту книгу вставляй. А что, может и попрошу вставить, если это технически возможно.

Шинель

Ничего лучше суконной солдатской шинели я не носил. И запах от неё был мужественный. Последняя по времени шинель привезена была мне в Paris, Франция, где-то во второй половине 80-х годов, а ещё точнее, кажется в…, нет, вспомнить не могу уже.

Шинелей нам с Натальей Медведевой прибыло две, одна голубая, большая, офицерская, отошла ей, потому что она, Наталья, была большая девка: 179 сантиметров росту. Мне досталась солдатская, с чёрными погонами стройбата и золотистыми буквами СА (Советская Армия) на чёрных погонах.

Я долго выглядел молодым, даже в пятьдесят пять ещё. Поседел я уже в тюрьме, после 58-ми, так что солдатскую шинель я носил нормально, она мне была к лицу.

Я в ней как родился, так я себя почувствовал, и носил её на снимая. А в 1987-ом поехал в ней в Будапешт, немчуру там в советской шинели пугал. По этому поводу рассказ есть.

Есть фотография, она пошла на обложку книги Каррера «Limonov» в карманном формате Folio, я сижу в шинели, а вокруг – чёрная ночь Парижа, и внизу Сена течёт, это остров Евреев, где сожгли магистра ордена тамплиеров и оттуда с костра он послал своё ставшее роковым проклятие королевскому роду Валуа. Снимок обозначен как 1968 год, так ничего подобного, это 1986-й и Paris. Фотографию делал Жерар Гасто, хромой упрямец-фотограф агентства Sipa.

Сукно вообще ткань здоровская. И тёплая, и волосатая, и сушится, если промокнет, быстро. Да и промочить её нелегко. Шинель ввёл в российской армии белый лебедь наш, император Павел Петрович, иначе говоря, Павел Первый, которого оболгали, ошельмовали и обесчестили.

До Павла русская армия жила, передвигалась и воевала в мундирах. Под мундиры поддевали что у кого было. Где Павел выудил модель шинели, чёрт его знает, может у шведов, там же холодно.

Отец мой в шинели ходил. Когда я его первый раз в гражданском увидел, то чуть не заплакал. Шинель удобна тем, что на одну полу солдат ложится, другой – укрывается, – говаривал мой отец, видимо и не подозревавший, что принадлежит к роду русской военной аристократии, а не просто так…

Когда я в Париже укрывался своей шинелишкой стройбата, то покойно было так, словно защищён стал.

Вот почти анекдот. Как-то я где-то в районе Монмартра иду. У метро два работяги в краске все стоят и по-польски разговаривают. Увидели меня и замолчали. Я уже мимо прошёл, а они молчат. Я оглянулся, – стоят с испуганными лицами, решили, что русские и в Париж пришли.

А в Вене мы зашли в забегаловку на окраине шнапса выпить, так там тоже воцарилась тишина. Стоим у бара, а сзади где все галдели, вдруг – тишина. Вена помнит русские шинели, мы от них только в 1955 году ушли. Окружили потом, побить пытались.

Нас, на самом деле, крепко держит в своих руках прошлое, от моего отца до Павла Первого – один шаг. Через суконную серую шинель связь. Я их с дырками на груди видел, выстиранные от крови, но дырку не скроешь. Заштопать можно, конечно. Немецкие, вермахта, те грязно-зелёные были и качеством понежнее. Русское обмундирование погрубее, но и выдержит больше, если не всё. Шинель, сапоги.

Политическое теле-шоу

Действующие лица и исполнители:

Профессиональный украинец (ремонтирует в Москве квартиры, подрабатывает на телевидении).

Профессиональный поляк (молодой человек с однообразно коротко стриженной головой и такими же коротко остриженными идеями/мыслями).

Профессиональный либерал (худой молоденький истерик, давно сжёгший все мосты с реальностью и пошедший во враги народа как люди идут в ассенизаторы, с таким же вызовом окружающим: «Да, я воняю!»).

Профессиональный германец (этот начитался иностранных устарелых книжек о фашистах, Дугине и обо мне и демонстрирует свои древние знания, обрушивая в зал детали событий которых никто не помнит. Подражает профессиональным украинцу и поляку).

Профессиональный знаток ислама, российский, но знает кто вакхабит, кто салафит, и щёлкает кавказскими фамилиями.

Профессиональный отставной генерал ФСБ. Толстый, хромой, у него палка.

Профессиональный серьёзный депутат ГосДумы (этому дают слово вне очереди и как угодно долго).

Профессиональный зловещий депутат ГосДумы. У него связи не то в ФСБ, не то в ГРУ, не то в СВР, а может и в МВД. Все его опасаются.

И я, одинокий ум.

Всё. Начали!

Обсуждаем последнее высказывание Арсена Авакова.

На экране Арсен Аваков. «Якщо ми бачино у Московии…»

Ведущий. Упоённый собою. Говорит за всех, больше благоволит противной нам, антирусской стороне. Не потому что им симпатизирует, а потому что ту сторону следует телевизионно победить. Им он даёт больше времени и ласково называет всех по имени «Слава» и «Томаш», «Ганс», «Шурик»… Ведущий бы и без нас справился. Это напористый чел с крепким рукопожатием. Он дотошный и въедливый.

– Нет, вот ты мне скажи, Ганс, что, в Германии все симпатизируют Украине?

Ганс хорошо говорит по-русски, но у него большое мясистое тело и можно уверенно утверждать, что он обжора. И как таковой он более ленив чем среднеупитанный гражданин.

Все орут. Поскольку ведущий упоён собой, он исполняет свои арии как угодно долго, а мы оставленные без слова, хотим же обратить на себя внимание.

Я кричу поляку: «Томаш, Томаш, ты что им простил Волынскую резню? Они же вас там от 80 до 150 тысяч поляков вырезали, ваши любимые укры… Томаш!»

Томаш слышит, но что он может сказать, что так и было?

За него вступается «Слава»:

– То когда было!

– Да не так уж и давно. (Я).

Ведущий:

– Прошу Вас посмотреть, как в этом украинском городе избивали 9 мая прорусских демонстрантов.

На двух экранах нам показывают, как здоровенные бывшие афганцы (участники войны в Афганистане) как раз избивают сторонников и участников АТО – членов украинских батальонов. Телеканал ошибся идентифицируя участников, ошибается и ведущий: не намеренно, но ошибается.

Я не вмешиваюсь с моей поправкой, что всё наоборот, что слева наши, а справа ихние, и что это наши избивали ихних. Хотя я уже видел эти кадры и знаю, что всё наоборот. Двумя гелиосферами со зрителями дирижируют две злые тётки – массовики-затейники. Залом манипулируют с помощью двух средств: аплодисменты и крики «бу-бу-ууу!», означающие неодобрение.

Когда я, распоясавшись, начинаю угрожать профессиональным украинцу и поляку, я в порыве нахлынувшего боевого духа оборачиваюсь и кричу зрителям за моей спиной:

– Что, подмогнёте им морды бить?

Зрители за моей спиной кисло не одобряют меня, потому что не одобряет руководящая ими массовица-затейница. Они потому послушно не одобряют меня.

В перерыве мой охранник Серёга (он на всякий случай сел в зале за моей спиной) слышал, как массовица кричит на зрителей и угрожает не заплатить им причитающиеся тугрики…

Перерыв

– Томаш, ловлю я круглоголового опрятного поляка. На фиг вам, полякам защищать Украину? И от Европейского Союза вы ничего хорошего не увидите. Вам только навяжут полагающуюся вам «квоту» – мигрантов, толпу чуждых вам, неприятного вида людей и они перепортят вам всех ваших девок, эти арабы. Томаш, моя идея – организовать союз стран у которых есть территориальные претензии к Украине, а это Польша, Россия, Румыния, Венгрия, Словакия. Трудно договориться, но можно. Договариваемся и предъявляем Украине ультиматум. А то устроили себе украинскую империю! У них же четыре ваших польских области и Львов! Томаш, Львов – ваша польская жемчужина!

Томашу уже однажды дали на этом, кажется, шоу, по физиономии. Славе тоже давали по физиономии и не раз. Томаш на всякий случай смотрит на меня как баран на новые ворота.

– Томаш! А Сандомир! Там же родилась ваша национальная героиня, Марина Мнишек, а Томаш! Сандомир, вы что не хотите вернуть, родину национальной героини?

Убегают гримерши (они пудрили кому надо, лысины и носы). Опять выходит ведущий.

Свалка: полигон Кучино

Полигон Кучино. Вонь, вонючие чайки и иные невзрачные птицы, возможно, мутанты. Кучино – впрямую от «куча».

В детстве, в четвертом классе я убегал с Вовкой Чумаковым в Бразилию. Вовка покинул меня на городской свалке. Там шныряли инвалиды и всякие уродливые личности, помню, что у них были костыли и, кажется, деревянные руки.

Запах не был ужасным, потому видимо, что это не была свалка пищевых отходов. Или же в те годы, а это где-то 1954 год был, пищевых отходов было крайне мало, люди всё съедали, скорее всего пищевых отходов было крайне мало.

Над свалкой развевались вощёные ленты бумаги от размотанных трансформаторов, такая была распространённая вещь в электроприборах: трансформаторы, намотанные на стальные пластины станиолевые ленты, переложенные лентами вощёной бумаги. Станиолевые ленты тоже трепетали на ветру. Разбросаны были ржавые, грубого вида металлические аппараты, – отслужившая техника того времени.

Уже через десять лет отличительной особенностью свалок были развевающиеся на ветру магнитофонные ленты, они бросились в глаза, поскольку трепещущими червяками окружали свалку как растительность.

Во время прямой линии с Президентом, Путину нажаловались на Кучино, сопроводив жалобу видео. «Мы отправили съёмочную группу, ну чтобы выяснить, что происходит», – оправдывается ведущий. «Люди пришли сами».

Стоят слаборазвитые матери с младенцами со скорбящими лицами. И жалуются.

Если их спросить «Почему вы оттуда не уедете?»

Но никто не спрашивает.

В своё время я прочел в дневнике Кафки такую тоскливую запись: «Почему чукчи не откочуют из своего морозного мглистого гиблого края?»

Ответа у Кафки не было. И у этих неряшливых мадонн с младенцами на вопрос почему же не уедете из Кучино, ответа нет.

Полигон Кучино. Балашиха. Стоят некрасивые мадонны с некрасивыми младенцами. Ведущий: «Свалка существует более 50 лет». «Мы находимся в невыносимой ситуации. У нас самая большая свалка в Московской области. Свалка горит. Невозможно дышать. Мы обращались в инстанции. Что нам делать? Обращение к Вам – последняя надежда».

ВВП:

«Принято решение о строительстве мусороперерабатывающих заводов, четырёх. 5 миллиардов рублей выделено на решение острых вопросов. У Вас такой. Надеюсь, что будет сделано.

Всё откладывали. Там предусмотрены утилизационные сборы. Определённые экологические отчисления будут нужны».

В это время грязный сводный отряд чудовищного вида ворон и чаек низко и крикливо пролетает над кучкой мадонн с младенцами, чуть не задевая их грязными крыльями.

Путин (видимо сводный отряд птиц-чудовищ его убедил): «Балашихой позанимаемся отдельно».

Жалкие скафандры

В Калуге, в музее космонавтики жалкие скафандры, где два космонавта, как два Христа, или как две тёмные бабочки, в шлемах друг против друга распяты на дверях в полуметре, лицом к лицу, разглядывая как другому плохо. Висели.

Впечатление ужасное, не покорение космоса, но втискивание в него в спичечном коробке. Тараканами какими-то…

Вообще, всё там ужасно жалкое. Не о величии человека повествует, но напротив, о его ничтожности.

Чего-то мы не знаем, что бы сделало нас тотчас великими. Все эти скафандры, трубки, ремни, – как сапожные принадлежности, в детстве я видел в будке у айсоров-ассирийцев.

Вышли – зелёное роскошное лето, город пустой и запущенный. Пошли по косогорам вниз к дому Циолковского. Он даже не на холме.

Множество дверей, коридоров, сундуков, железных щипцов, подзорных труб, утюгов, кастрюль, рушников и полок на стенах. Старые сырые книги. Прогорклый запах старых печей…

Станок токарный, так я понял. Очень старой конструкции.

Экскурсоводши в сырых платьях. Охранник внизу вроде милиционера. Тоже какой-то подмокший.

Спрашиваю:

– У вас дожди были?

– Нет, не было дождей давно, можно с Вами сфотографироваться?

Сфотографировались.

Я люблю Циолковского. Ему хотелось парить над Калугой.

(А вообще, самое загадочное – это женщина). Циолковский был женат на мужеподобной, но верной особе. Интересно, что он оглох, хотя, казалось бы, должен был ослепнуть.

Овраг под чугунным старым мостом в котором до сих пор находят трупы, сказал нам Юра, наш человек в Калуге.

У дома Имама Шамиля: дом очень впечатляющий, многоэтажный. Три как минимум этажа. Шамиль тут жил в плену. За два года до смерти поехал совершать хадж, отпросился. И умер не то в Мекке, не то в Медине. Умер как следовало. Исторические личности не испытывают проблем в решениях по своей судьбе. Была задача умереть как можно более эффектно. Ну? Во время хаджа.

Когда выступив, (я выступил, встреча с читателями всего лишь), выехали из Калуги, нас на первом же посту со всеми предосторожностями («Нет, не выходите из машины! Оставайтесь на местах! Только паспорта»), задержали полицейские. «На вас дали ориентировку…» Отпустили. Через десяток километров в темноте зажглись фары. Бегут с оружием. «А что Вы натворили? На Вас ориентировка». Но им не приказали нас задерживать.

Вот, подлые! Их, – четверо оперов сидели в зале где я выступал. Судя по лицам, с удовольствием слушали. Но как же гадость не сделать! Сделали на прощанье. Пришли домой, жёнам рассказывают обо мне, что говорил, наверняка, с половиной высказанного мной соглашаются.

Калуга, вьюга, зга. Не видно ни зги…

Гатчина

Павел I построил дворец в форме солдатской шинели – два крыла дворца – как две полы.

Особенно дворец напоминал шинель в 2004 году, тогда он был не облицованный и потому серого, как шинельное сукно, цвета.

Павел I был не так прост. Став императором когда ему было за сорок, ненавистник своей немецкой мамки Екатерины, ставшей российской царицей и кем-то вроде Аллы Пугачевой, Павел назло мамке решил стать фрицем.

Фрицем он оказался отличным.

Пунктуальным, фанатичным и последовательным.

Он не так уже некрасив, этот сын Екатерины от Салтыкова, либо от остяцкого печника. Во всяком случае он не уродлив, у него ярко выраженная народная внешность. И следовательно он немец только по матери.

Ему купили Гатчинскую мызу чтобы он там что хотел бы, то и делал, но чтоб на глаза матери не появлялся. Природа там северная и почти скандинавская, говорят, что валуны в полях до сих пор встречаются. Павел там всё взрыхлил, вскопать заставил, дворец стал подымать, а поскольку не ленился и всех заставил не спать, то и получился прусский городок. Шлагбаумы, армия, косички у солдат. Екатерина, старая, похотливая, обрюзгшая в объятьях русского гвардейского мужичья, опустившаяся, к середине и тем более к концу жизни и обабилась и обрусела.

Ей смешно было смотреть на старания и потуги человечка с собачьими чертами лица, которого повитуха извлекла из неё молодой когда-то.

Павел натаскивал своих моряков на десантные операции, своих артиллеристов на стрельбу издали и навесом, заставляя своих конников совершать сложные манёвры. А ленивая мать, разложившая своей задницей и пудовыми ляжками всю Россию (и масляными щёчками чревоугодницы) называла его полки «потешными», игрушечными. При ней преуспел допотопный Суворов, который своим «пуля – дура, а штык – молодец» на долгие годы обрёк русскую армию в жертву своей старомодной доктрине.

Мамка Екатерина, толстозадая немецкая тварь, создавшая единственную в мире систему «членократии» в России, России, которая ей за так досталась, случайно, родила такого старательного, многодумного Павла Петровича, хотя не был его отцом немец Петр III, которого в Ропше.

Чтобы понять Российскую Империю и её императоров, следует всего лишь посетить два дворца: Екатерининский в Царском Селе и Гатчинский в Гатчине.

Екатерининский напоминает ванную комнату новых русских: окрашенное золотой краской дерево и бесчисленные зеркала, я же говорю, как в ванной. Банно-прачечная Екатерининская зала в которую в ВОВ угодил прямо через купол снаряд. Хорошо хоть украли янтарную комнату, ибо хуже украшения чем янтарь, проще, банальнее, скучнее, чем этот древний пластик из смолы, ничего в природе не было. Екатерининский дворец – место где ходила главная баба России, шевеля огромными ягодицами и другие чуть ниже рангом бабы России. Матриархат.

И гвардейские жеребцы ходили. То с ржанием, довольные, то печальные оттого, что их отставили.

У Павла же – военная крепость. В виде шинели (он ведь – отец родной солдатам – и ввёл в российскую армию суконную шинель, он!). И на каменную шинель эту сыпал русский безжалостный снег.

В Гатчине снега, ветер дует, околеешь, нечищеные камины, дым. Сквозь дым проступают очертания нашей небесной родины, замешанной в дыме, в снегу и на крови…

Там в Гатчине ещё есть причуда Павла – Приоратский дворец. Когда англичане взяли остров Мальту, мальтийские рыцари избрали своим гроссмейстером (так, по-моему) русского императора Павла I-го. И он хотел перевести мальтийский орден в российские снега, пока он собирает коалицию по отъёму Мальты у англичан.

Построили по самому передовому проекту того времени замок с земляными стенами. То есть в деревянную опалубку засыпалась специально утрамбованная земля. Если не ошибаюсь, этот метод был изобретен князем Львовым. А может, другим князем.

Я был в Приоратском дворце в феврале 2004-го. У замковых ворот двухметровые гренадёры в зелёных кафтанах, наколов их на штык жарили сардельки и мясо, а разрумянившиеся местные жительницы в полушубках и платках разливали в кружки глинтвейн. И у гренадёров и у девок глаза были шальные, кричащие о том, что от русского народа всего можно ожидать. В самом замке было холодно и светло. Мы сидели на лавках, и женщины и дворяне в костюмах павловской эпохи объясняли нам церемонии тех времен.

Мальтийские рыцари не прижились в Гатчине. Они привыкли, чтобы пчёлы жужжа садились круглый год на розы, выросшие из проржавевшего рыцарского шлема. Двухметровые парубки и блудливые селянки с шальными глазами рыцарей испугали. Они уехали в края, где цветут лимоны…

В Павловском дворце я был с охранником Михаилом-Мишкой и польским режиссёром Занусси. Кинофестиваль предпочёл не отрываться от дармового коньяка, просмотра фильмов и потного флирта. Лишь я и долговязый кинорежиссёр в сопровождении мрачного Михаила бродили по комнатам тогда ещё только начинавшегося музея Павла. А потом мы заехали в сожжённый и так и не восстановленный костёл. Я хотел посмотреть как молятся поляки.

У них текла крыша, но католиками они молились. Только почти все были русские.

Бабы в платочках. Ещё меня привлекала беременная поэтесса из Литинститута в ботиночках, юная как овца.

Гатчина, где с деревьев обильно слетают вороны.

В Павловском дворце есть двухсотлетний платан (я засомневался, платан ли?), пруды, мостики, подземный ход. В подземелье, рассказывают, видели привидение Павла I-го.

А чего бы ему тут и не жить, привидению. Здесь у него были счастливые дни. Не в Михайловском же замке привидению обитать, где Павла убили. Там ему было бы страшно.

После Екатерины сын нашёл не армию, но орду. Офицеры жили в своих имениях, прихватив туда изрядное количество солдат, которые там задарма и служили. Поскольку дворян записывали в офицеры ещё чуть ли не во младенчестве, то полковников в армии числилось немереное количество. Павел разогнал эту не умевшую воевать орду, одних генералов 333 уволил.

Флот у Екатерины весь сгнил. Это Павел стал строить фрегаты. Спросите, как же знаменитые екатерининские победы и завоевания? Ну да, были безбашенные военачальники Потёмкин, Орловы, которые забросав врага солдатскими трупами побеждали. Но всё равно армия была «беспорядочная толпа, нежели правильно устроенное войско» (мнение британского генерала).

Кронштадт

Кронштадтские ветра отдают битым кирпичом, штукатуркой, гарью застарелого пожара. Кронштадт прильнул к моему сердцу таким ледяным комком. Своими казарменными пустыми улицами, где ходить опасно, сверху вот-вот что-то свалится: стекло, мёртвый матрос, яблоко, кирпичи.

В Кронштадте непонятно что происходит: то ли город-казарму реставрируют, то ли город-казарма умирает и падает.

В прошлый приезд я пытался провести моих спутников к сухому доку Петра I, чудовищному египетского стиля сооружению. Мы много раз терялись в хаосе дворов, среди сонных магических рабочих и, наконец, по репейнику прошли к этой петровской дыре. Чугунные сооружения начала 18 века не были уничтожены за эти годы дождём и ветром, циклопически огромные петли петровского сооружения могли бы раздавить полововзрослого моряка как комара, вместе с бушлатом и пуговицами. Внизу копошились человеки, сносили в одну кучу деревья и хворост, словно собирались сжечь кого-то вроде Джордано Бруно. Со стороны петровский сухой док незаметен. В каталогах он почему-то не значится. Ну представьте если бы пирамида фараона Хуфу, Хефрена не значилась бы в путеводителе по Египту?

Даже неглубокой осенью в Кронштадте так студёно, как, я предполагаю, было мамонтам умирать.

Однажды с парой приятных нацболов и одним неприятным, мы последовали за какими-то чёрно-бушлатными мореплавателями и вышли к таверне. Так и называлась «Таверна», там жарко гудела простецкая печь и в меню был горячий гороховый суп. Спутники мои не пили, один за рулём, двое бросили, а ещё одному я не разрешил, но я себе заказал сто водки и выпил под гороховый суп. На второе – свиная отбивная с пюре. Стоило все это копейки, как в советской столовой. Стало жарко, как в той гостинице, где остановился Билли Бонс.

Но только мы вышли и дошли до хищно лижущего какие-то неприглядные ступени залива и сфоткались на фоне чёрных и серых военных судов, как стало дико холодно опять, опять климат при котором погибли мамонты.

На улицах там битое стекло, старая штукатурка, стены там жёлтые. Никаких живых магазинов, разве что убогая сувенирная лавочка. Но это – реальный военно-морской город, каким и должен быть, пустой и разбитый. Никто не живёт, а если живут, то пятнами кое-где. Прячутся. Может людоеды.

Представляю, как съезд партии во главе с Троцким, с наганами выискивали последних восставших матросского восстания и, скрутив их, убивали в бритые головы из наганов. Во времена, когда горе было горе и никто не умирал от «раков», но от пуль и осколков.

Как в Венеции некоторые заколоченные дома, видимо сгнили внутри, так и Кронштадт. Это с Венецией общее.

Собор отреставрировали, он приобрёл в теплоте, но потерял в суровости, в нём теперь мало смерти. Морской собор в Кронштадте чуть ли не самый большой в России. Акустика – мама родная!

И так, по битому стеклу, по штукатурке, стараясь подальше от стен чтоб не разбило голову предметом, променируем, променируем по Краснофлотским улицам.

Жители Великой Страны, которая дуракам досталась. Пётр, замахнувшись на эти места, поднял руку на чужую ментальность. Но она стала нашей.

Балтийск – это в Калининградской области, помню впечатлил. О, эти грубые и сильные печальные балтийские военные города. В Балтийске дома стоят в десятке метров от кромки прибоя. Там зелёные льды и, возможно, нацистские русалки. Девочки с двуглавым хвостом и в подводных пилотках в стиле «Das Boat». В ближних к морю домах на подоконниках кактус цветёт. Краснофлотцы равнодушно ходят в клёшах в Балтийске. Там странно пустые кафе, в которые никто не ходит. Может, ночами в них полно мёртвых эсэсовцев и они шумят и куролесят?

Жёлтый Иркутск

Иркутск мне представился как город жёлтый, пыльный и старый. И ещё – город уютный.

Бросились в глаза и женщины города. Среди них добрая половина были высокие и смелые азиатки, с жёсткими длинными волосами. От гостиницы, где мы жили, мы добирались вдвоём с «Бородой», с единственным охранником, который прилетел со мной в Иркутск, и успели увидеть (уже в первый раз), что Иркутск другой, чем все сибирские города до него, если ехать из европейской России. Добирались мы туда, где нас должны были кормить.

По архитектуре старых зданий он был городом начала XIX века, городом декабристов. Здесь вроде расстреляли адмирала Колчака и барона Унгерна. Но азиатские девки притягивали внимание больше архитектуры. Мужик, даже если он азиат, его рассмотришь во вторую очередь, а женщина, если она азиатка, бросается в глаза тотчас. Впрочем, судя по росту и стройности, эти азиатские female были, скорее, полукровки, китайского типа лица были водружены на русские тела, которые выше китайских либо корейских каркасов.

Было жарко и, пока мы доходили до места проведения мероприятий нашего поэтического фестиваля, ботинки наши покрывались пылью. Витрины мы видели европейские, девки были азиатские, город выглядел экзотично.

Красноярск или Новосибирск ни в какое сравнение не шли, выглядели, я бы сказал, банальнее.

Названия только вот у главных улиц были советские почему-то, новые отцы города с 1991 года не посчитали нужным их сменить. Главные улицы крестом прорезающие город – ул. Карла Маркса и ул. Ленина.

В центре стоит монумент диковинному зверю: знаменитый иркутский «бабр», не бобр, но бабр, который зверь сказано было в старых источниках, порой приходил сюда из Китая, у статуи чешуйчатый хвост, а вообще под бабром подразумевали, скорее всего, давно исчезнувшего китайского тигра.

Иркутск построили вначале старинные полицейские московиты в виде острога. Эта манера цивилизовать территории деревянной крепостью, где в комплекте были казарма и тюрьма, характерна для ранней московитской цивилизации. Я их всех люблю, моих грубых и мрачных русских, но что было, то было, и что есть, то есть, – цивилизация изначально полицейско-церковная, да, собственно, такой и осталась. Сейчас в 2017-ом – опять главные опоры трона у нас – попы да омоновско-эмвэдешное начальство.

Первым каменным зданием в Иркутске построили «приказную избу». Чего же ещё могли соорудить. Но по-летнему оголённые черноволосые полукровки чудо как хороши в Иркутске всё равно, не взирая на полицейщину.

Когда отменили царскую монополию на экспорт пушнины, а это случилось в 1762 году при Екатерине II, но до Пугачёва, иркутские купцы дико разбогатели, все эти Сибирцевы и Шелеховы, поскольку стали гнать пушнину в Китай. На могильной плите Шелехова, основавшего Российско-Американскую компанию, выбиты строки Гаврилы Державина: «Не забывай, потомок, что Росс, твой предок, и на Востоке громок».

Когда пришли мы с Бородой (это – сильный тяжёлый краснолицый человек, москвич, учившийся в Высшей духовной академии, потом сбежавший оттуда, чтобы жениться на татарке и родить четверых детей) в бар-столовку в модном центре города, там уже сидели и ждали еды поэты.

Внимание привлёк явный монгол с головой как глобус. Он утверждал, что Чингиз-хан держал всех «вас» русских крепко в рабстве и т. д. и т. п. Дело в том, что если дальневосточный монгол или друг степей калмык или алтаец хочет эпатировать русских, то всегда возникает Чингиз-хан.

Я его слушал, этого, с головой-глобусом, и всё-таки, когда нам принесли суп-харчо, прервал его. Я сказал, что конники Чингиза, все эти бесчисленные тумены или тьмы, не могли добраться до России зимой с их табунами, ибо лошадям кушать было нечего. Это нереально, что орда это были не монголы, извини, парень, – это было войско Российской империи, предводительствуемое русскими ордынскими начальниками, а не монголами. Я, видите ли, был хорошо подготовлен чтением книг русских историков-ревизионистов.

Впоследствии с головой глобусом мы сдружились. Он оказался отличным оригинальным поэтом, сыном тоже поэта – «бурятского Пушкина», как он сам рекомендует отца. Глобус отзывается на имя Амарсана, а фамилия его Улзытуев. Летом он живет в Улан-Удэ и окрестностях, а зимой эпатирует в Москве интеллигенцию. Я уже давно не живу так как живут поэты, посему вижу Амарсану время от времени. Ну, конечно, он не дикарь никакой, только внешне диковат намеренно, он просвещён и начитан, но читает свои шекспировского напора стихотворения в манере горлового пения. Мы редко видимся, но видимся.

Иркутск, по которому мы бродили с Бородой, Ангара, по поросшим кустарником берегам мы бродили со стаей мускулистых местных нацболов, много мне дали. Я расширился духовно. Я расширился в эту жёлтую и чёрную стороны ламаизма, в неподвижное время, в котором сидишь как в маргарине и его можно резать на куски.

Колчака расстреляли на берегу речки Ушаковки, впадающей в Ангару, так же как и речка Иркут, от которой название города пошло. Расстреляли Колчака вместе с Виктором Пепеляевым, по-моему он был левым эсером и ему было 28 лет, и значился он председателем правительства у Колчака.

Ангара широкая, но в городе, скорее, мелкая, с отмелями и островами. Впечатления грандиозного от неё нет.

Да мне и Байкал показался водохранилищем. Меня не все природные явления потрясают.

Но вот как мы с Бородой желтый город декабристов пересекали и азиатскую пыль штанинами мели – очень помню. По Карла Маркса и по Ленина и мимо лошадок-каруселей. А потом за нами пьяный увязался. А я же параноик…

Байкал

Местные говорят, что там в одной из проток духи живут. И там лодки и катера пропадают. И там свой отлив и прилив есть. Выкатывается огромная волна и урча проглатывает всё воронкой.

Байкал это глубокий вертикальный резервуар ледяной воды, созданный для того, чтобы миллионы людей за эту воду друг друга поубивали бы в будущем.

Вероятно это будем мы с китайцами. ОДКБ, ШОСС – всё улетит как бумажки или пластиковые пакеты и за воду столько крови прольётся.

Озеро Байкал, я побывал там не так давно, летом, произвело на меня странное впечатление искусственного резервуара пресной воды, помещённого свыше в эту пустынную местность, чтобы в будущем послужить источником конфликта между жёлтой (китайской) и белой (русской) расами.

Уж слишком озеро технически правильное. Намеренно холодные воды, дикого вида рачок, пожирающий немедленно все загрязнения. Рачок эпишура выполняет функции фильтра – пропускает через себя воду, очищая её.

Его глубина, Байкала, также настораживает. Максимальная глубина озера – 1642 метра. Учёные утверждают, что возраст современной береговой линии всего лишь 8 тысяч лет, а глубоководной – 150 тысяч лет.

В Байкале лежит 19 % мировых запасов пресной воды. Есть из-за чего развязать кровопролитную войну. Обычно умеющие столетиями выжидать китайцы в этом случае выжидать не станут. Они попрут на слабозащищённые земли у Байкала в количестве десятков миллионов и теперь уже десятки миллионов будет не остановить, как когда-то на острове Далманском, огнемётами. Мы обречены отдать Байкал, сколько бы сотен тысяч солдат мы там ни положили. Либо в России должна до этого конфликта или во время его произойти свирепая революция, которая изменит саму мораль нашу.

Базовые принципы существования, мораль трагически сдвинутся настолько, что открытое уничтожение населения противника, включая женщин и детей, будет считаться доблестью. И в резне в Европе и в резне в Азии. И будет награждаться свирепыми военными правительствами.

Вижу трупы. Множество трупов. Ничего хорошего не вижу. Планету ожидают большие и страшные войны…

Дневник командующего: галлюцинация о будущем

1.

Кажется, что будущее отделено от нас областью тумана и дождя. Что перебравшись через мили (километры) тумана и дождя мы выйдем в чётко очерченное со строгими линиями будущее.

Совсем не так.

Вероятнее всего мы войдём в будущее, а там всё те же туман и дождь. Но только там происходят события, в которых мы для начала ничего не поймём.

– Куда везут этих присмиревших старух и стариков? В учреждение, где будут заботиться о них?

– Нет, их везут в ликвидационные центры.

– Почему же они не кричат и не жалуются?

– А потому что они полностью согласны с тем, что их уничтожат, дабы освободить место для подпирающих их поколений.

Они согласны с тем, что человечество не имеет права размножаться бессмысленно и безграмотно.

Христианскую церковь, знают старики, едущие, чтобы быть ликвидированными, и сковырнули с лица земли, поскольку основной постулат их Господа стал противоречить основному постулату человечества. Людей слишком много, их поголовье должно быть прорежено. Должны быть созданы условия при которых поголовье человеков никогда больше не должно превысить лимиты, установленные для себя самим человечеством. Христианская церковь была упразднена. Расформирована.

Поговаривают, что далеко-далеко в глухих карманах тайги в Сибири ещё есть скрывающиеся от надзора храмы, однако, вероятнее всего, это лишь старые легенды, так почему-то и не умершие.

Подавляющее большинство служителей христианского культа добровольно растворились в населениях планеты, многие умерли естественной смертью. Христианская церковь не оказала сопротивления. Никакого. Вероятно потому, что вначале были побеждены души людей. Души людей смирились с рациональной идеей сокращения человечества, и затем никакого физического сопротивления уже не последовало.

2.

Я пишу это всё в рокочущем автобусе, везущем меня на фронт. Мы ведём войну с Китаем за озеро Байкал.

Всё началось в 2000-ые, так давно, пять поколений тому назад.

Тогда человечество проживало сытую, бездушную, никак не организованную свою жизнь. Однако существовали уже несколько индивидуумов, человеческих существ, дёрганных, нервных, предчувствовавших нелестное будущее человечества. Нервных, как будто недовольных теми судьбами, что их ожидали. Это были революционеры человечества, но не ликующие от жребия, выпавшего им, но подавленные своей участью революционеры. Провидя что с ними станется, они желали избежать судьбы насильников над человечеством, но ничего не могли поделать.

Россия, на которую все страны планеты махнули тогда рукой, как в семье смиряются с судьбой блудного сына, благо все другие многочисленные сыновья прямы, мужественны, хорошо зарабатывают. Россия родила этих нескольких блудных детей, бракованных личностей, одновременно наделённых огромным инстинктом доминирования и глубокой печалью от того, что им предстоит начать…

Я потомок одного из этих несчастных, носитель громкого имени. Я – командир 8-ой Сибирской Армии – сижу в глубине автобуса, дабы если нас взорвут миной либо каким-либо ещё способом, я бы пострадал меньше, меня защитят своими телами ребята и девушки. Их разорвёт раньше меня, так как-то.

Войну с Китаем за озеро Байкал мы проиграли, поскольку китайцы расчётливо сохранили жизни своим старикам, спрятав их от глаз международного контроля. Теперь этих стариков безжалостно гонят в огонь наших ядерных взрывов, но их уничтожение не помогает нам победить. Наше руководство согласно, – «чайны» всё равно обсели Байкал как мухи сладкую пиалу. Они даже не вооружены, просто идут и едут и садятся на берегах Байкала, разводят костры, начинают варить свой рис. Мы жарим их нашим адским пламенем, они жарятся, остаются тысячами мертвецов на берегах Байкала.

Но это именно та ситуация, которая им нужна. Так они завоёвывают наши земли. Мы не можем вернуться туда из-за радиации, но это именно цель «чайнов» – чтобы мы сами изгнали себя с территорий вокруг Байкала.

Судя по нашим замерам, байкальская вода стремительно становится бесполезной для человечества, но мы, видимо не знаем всей правды, возможно, более глубокая вода Байкала не тронута радиацией, а, возможно, радиации и нет или она незначительна, но «чайны» упорно заселяют прибайкальские территории своими мертвецами, никому ничего не объясняя.

Там, куда мы едем, довольно страшно. И, собственно всё потеряно, но мы едем воевать с Китаем.

3.

До сего времени я был наблюдателем в Европе. Честно говоря, я радовался, глядя как их порабощают мигранты. Поколения моих предков относились к европейским населениям как подобает относиться к вырожденцам и дегенератам, были уверены, что их выживут или поработят сильные молодые племена. Что и происходит. Но никто не предсказывал и не мог предсказать того, что и мы разделим их участь. Что у нас будет общая судьба.

На погонах у меня зелёные крупные треугольники. Самые крупные в армии, треугольники звания командующего. Мы же называем сами себя шашлычниками, ибо вся наша воинская деятельность сводится к поджариванию стад «чайнов», жалкой старой их и жилистой плоти, их хлопчатобумажных курточек и штанов.

Это самое неприятное занятие, каким можно заниматься человеку – уничтожать себе подобных. В этом деле не присутствует ни радости охоты, ни радости победы – тусклая ежедневная галлюцинация. Словно живёшь внутри мрачных гравюр. В детстве мне привелось пересмотреть десяток старых фолиантов моего отца с гравюрами Гюстава Дорэ, вот на байкальском фронте я живу внутри гравюр Дорэ. К тому же давно не было солнца, мы его не видим почему-то. Возможно его украли и отбуксировали в глубину другой Вселенной злодеи, похитители солнц. Если таковые существуют.

Бойцы говорят – существуют, а бойцы многое знают. Некоторые знают много больше моего.

4.

Дороги размыты. Недавно местные реки вышли из берегов, поскольку месяцами идёт дождь. Так вот вся вода от ненормально долгих дождей не вошла в местные реки и не ушла в направлении океана. Вода осталась стоять, лишь незначительная часть её поступала медленно в почву. Автобус плывёт в этой жиже. Улучшенный современный автобус-вездеход с двухметровыми колесами как пароход плывёт по тому пространству где предположительно была дорога.

Мы уже сутки как не останавливаемся. Испражняемся в наши туалетные баки, автобус провонял дерьмом и мочой. Испражнившись мы принимаемся есть, остановиться нельзя, если попробовать выйти из автобуса, то провалишься в грязь до плеч. Автобус не останавливается, мы надеемся, что впереди, наконец, появится сухая земля и уж мы выйдем из автобуса и вволю походим.