Czytaj książkę: «316, пункт «В»»

В книге сохраняются особенности авторской орфографии и пунктуации

Редактор Е. Деревянко

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта И. Серёгина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры О. Смирнова, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Фоминов

© Эдуард Лимонов (наследники), 1998

© Александр Бородулин, фото

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие

Я написал две третьих «316…» в Париже в 1982-м, последнюю, третью треть, дописал уже в ельцинской Москве.

«316…» – безошибочно антиутопия. Тогда, в 1982 году, дата 2015 казалась мне дичайше удаленной во времени. Ну чего вы хотите, я не планировал дожить и до 2000-го.

Вкратце сюжет романа таков: земляне борются с перенаселением планеты, Штаты, как всегда, впереди, по практичному закону Соединенных Штатов Америки стариков, достигших 65 лет, «гуманно» уничтожает государство.

В России в 2015 году возраст ликвидации стариков в моем романе обозначен в 68 лет. Почему? Возможно, из симпатии к России.

Интересно, как протагонист романа, как раз ему исполнилось 65 лет, из этой неприятной ситуации выпутается, да? Вот об этом и роман.

Положа руку на сердце, хочу признаться в том, что переиздание книги связано с сегодняшней дискуссией по поводу повышения пенсионного возраста. С целой бурей эмоций общества по этому поводу. Ну как не переиздать, если в воздухе тысячи раз на дню возникает это «65 лет!», «65 лет!», в голову тебе вдалбливают «65 лет!».

Дальше будет хуже – утверждает моя антиутопия.

2 июля 2015 года

Выходя из Национального центра здоровья на Бродвее, Ипполит прижал привычным движением подушечку большого пальца правой руки к темному стеклу гардиен-дактилографа, но identity card¹ из щели не выскочила. Красная надпись «Withdrawn»² зажигалась, исчезала и зажигалась в окошке гардиен-компьютера, пока Ипполит не убрал палец.

Ошеломленный, Ипполит проделал операцию еще раз, но и при второй попытке гардиен-дактилограф не вернул кард, и сочащееся кровью «Withdrawn» вновь вспыхнуло несколько раз в окошке. Ипполит щелкнул выключателем «переговоры» и, согнувшись, чтобы слова шли аккуратно в черную решетку микрофона, помещающуюся над темным стеклом дактилографа, задал компьютеру вопрос:

– Причина?

– Твой возраст, – коротко ответил компьютер. – Второго мая тебе исполнилось шестьдесят пять лет. Сегодня второе июля две тысячи пятнадцатого года.

Спорить было не с кем. Согласно демографическому закону номер 316, пункт «В», от 2011 года Ипполит Лукьянов, литератор, подлежал изъятию из общества, то есть уничтожению. Как и все граждане Соединенных Штатов, достигшие шестидесяти пяти лет, если только они не имеют особых заслуг перед государством.

Ипполит поднял с полу спортивную сумку, пересек старый холл и вышел на Бродвей.

Бармену было на вид лет пятьдесят, но его звали Тони, как мальчика. У Тони, подумал Ипполит, все еще впереди. У Тони в запасе пятнадцать лет.

Тони подал Ипполиту вторую текилу, потом обслужил вошедших из июльского ада двух юношей в красных джинсах и красных же тишотках с серпом и молотом на груди. В последние несколько лет в Штатах свирепствовала эпидемия «красной моды» и большинство молодежи расхаживало по городам Америки русскими комсомольцами середины прошлого века. Налив «комсомольцам», как их мысленно назвал Ипполит, два пива, Тони вернулся к нему:

– Как дела, мистер Лукьянов, какие новости?

– Ноль новостей, и столько же дел.

– Эй, бармен, – крикнул один из парней, блондин с жирным лицом, – вруби нам Ти-Ви-консоль.

Тони состроил недовольную гримасу, которую, впрочем, мог видеть только Ипполит, и, нагнувшись под прилавок, нажал на кнопку. Над баром, над бутылками, под потолком зажглась стена телеконсоли. Розовые большие лица команды ведущих новостей зашевелили большими губами, засверкали зубами, и, радостно улыбаясь, самое большое лицо объявило:

– Согласно ставшим доступными сегодня данным Чикагского Мирового демографического центра, население земного шара в прошлом, две тысячи четырнадцатом году уменьшилось на двадцать девять миллионов пятьсот сорок семь тысяч четыреста десять человек.

– И все же рекордным останется две тысячи седьмой год, – сказал Тони вполголоса, наклонившись к Ипполиту, – тогда население уменьшилось сразу на пятьдесят шесть миллионов человек.

Тони имел в виду «суточную войну» 22–23 ноября 2007 года. Точнее говоря, она продолжалась 21 час. Тогда Соединенные Штаты и Россия сошлись в ядерной войне. Половина территории Германии, часть Польши, южная часть Британских островов, большие города Калифорнии, часть штата Вашингтон, несколько больших городов Украины до сих пор лежат в развалинах и объявлены национальными заповедниками-памятниками. Большинство этих несчастливых кусков Земли до сих пор сохраняют высокий уровень радиации, и посещение их запрещено. Дороги, ведущие в безумные пустыни, блокированы…

– Где ты был двадцать второго ноября две тысячи седьмого, Тони?

– Здесь, в Нью-Йорке. Мы думали, что городу остается жить минуты, может быть, часы… Но у русских были для нас, оказывается, другие планы… У меня не было еще этого бара, я тогда работал в «Хиггинс-бар» на Лексингтон. Где были вы?

– В Африке.

– Счастливчик. Предполагаю, что ни в одном самом безумном военном плане Африке не предназначалась эйч-бомба, разве что последняя, которую уже некуда было запулить… Тут был сумасшедший дом с восемнадцатью миллионами пациентов… Пили, еблись, кололись, прощались, целовались… Большинство даже не пыталось никуда убегать. Говорили, что русские ракеты с подводных лодок могут достичь нас за тринадцать минут. Кто-то поправлял – за семнадцать минут. А куда ты убежишь даже за семнадцать минут?.. Я так и не могу понять, почему русские не тронули Нью-Йорк…

– Никто этого не знает, – сказал Ипполит. – Мы до сих пор даже не знаем, кто же, собственно, начал войну.

Тони посмотрел на него настороженно, и Ипполит подумал, что он слишком далеко зашел, что они оба слишком далеко зашли в этом разговоре, и посему, спросив себе еще текилу, уставился в телеконсоль.

На вид Ипполит Лукьянов моложе своих шестидесяти пяти. Он всегда выглядел моложе своих лет. В двадцать восемь ему давали восемнадцать. Сейчас он натягивал на пятьдесят пять. Если остричь длинные, не очень опрятные волосы, лицо будет казаться еще моложе. Однако людям из Демографического департмента наплевать, как он выглядит. Тем более этим мясникам из Отдела уничтожения. Ипполит осторожно огляделся по сторонам. Никого, кроме самого Лукьянова, Тони и двух мордатых парней в красном, в баре не было. Парни, подумал Лукьянов, вполне могут быть из Отдела уничтожения. Именно такие там и работают – молодые и мордатые. Они, казалось, не обращали никакого внимания на Лукьянова. Ипполит осторожно расправил воротник своей спортивной куртки, в уголке которого был приколот значок с флюоресцентными буквами «S. Е.».

«S. Е.» означали «self-employed»³ и, помимо права таскаться по улицам без того, чтобы быть каждые полчаса остановленным какой-нибудь из многочисленных полиций, означало еще, что обладатель значка принадлежит к определенной категории граждан. Рабочие фабрик носили значки с «F. W.» – «factory worker»⁴, у Тони был значок «F. D.» – «food and drinks»⁵. Ипполит не знал всех видов значков, но, без сомнения, все они были известны полиции. В таком городе, как Нью-Йорк, невозможно выйти на улицу без значка и не быть остановленным полицией в пределах первых десяти минут. Если ты был без значка, тебя просили предъявить айдентити-кард. У Ипполита был значок, но не было уже айдентити-кард.

Смакуя текилу и посасывая лимон, Ипполит Лукьянов попытался обдумать свое положение. И в предшествующие сегодняшнему дню годы он время от времени обдумывал свое положение, созывал с самим собой генеральные советы, и тема смерти была неизменной и главной темой на всех без исключения генеральных советах Ипполита Лукьянова. К необходимости когда-то умереть он относился безо всякого страха или каких-либо особых сантиментов. Но быть уничтоженным, как крыса, только потому, что идиотам из Демографического департмента удалось провести закон 316, пункт «В», напугав ебаных буржуа еще большим увеличением тринадцатимиллиардного населения земного шара!.. Ипполит Лукьянов не хотел умирать. Он сидел, пил свою текилу и вовсе не хотел быть уничтоженным.

Никто доподлинно не знает, как они приводят в исполнение «уничтожение». Говорят, что самыми различными способами – от вскрытия вен до героиновых уколов. Остряки утверждают, что из тел стариков делают консервы, дабы поддержать экономику. Год назад Ипполиту Лукьянову пришлось увидеть, как у выхода из ресторана «666» в Гринвич-Вилледж несколько молодых людей, выскочив из закрытого белого вана с красными крестами на новеньких боках, набросились на старика. Молодые люди оторвали нарядно одетого старика от его спутницы и, облепив, как жирные муравьи личинку, втащили в кузов. Дверцы захлопнулись, ван с красными крестами, завывая, рванул вверх по Шестой авеню. Женщина упала у дверей ресторана, и прохожие равнодушно заскользили, обтекая ее тело, как вода обтекает вдруг упавший в ручей камень.

В основном же изымание стариков из общества производится как можно более незаметно. У них дома, может быть, при выходе из офисов, если они работают. По TV и в газетах об уничтожениях не сообщают, и, хотя закон существует, его нелегко увидеть на бумаге. Демографический департмент не очень любит афишировать свои действия. В старые добрые времена, думал Лукьянов, все, что происходит сегодня, было бы немыслимо. Но война 2007 года, эти кошмарные 21 час с минутами, прочно отделили старые добрые времена от мира сегодняшнего. И 56 миллионов трупов за одни сутки сломили волю человечества. Может быть, навсегда.

Домой, в теплую обжитую дыру на West, 108-й улице, возвращаться было нельзя. Уж если даже компьютер небольшого центра здоровья на углу 56-й и Бродвея получил информацию Демографического центра, то та же информация, очевидно, попала в центр-секьюрити их микрорайона и в местное Демографическое бюро. Почему только они не побоялись спугнуть его, отобрав айдентити-кард? Они могли спокойно прийти к нему домой в любой день и арестовать по закону 316, пункт «В». Может быть, ошибка компьютера? Компьютеры все время ошибаются. Информация попала вначале в центр здоровья и только потом попадет (попала?) в Демографическое бюро микрорайона?

Ипполит спустился в сабвей, решив поехать к Кларисс. Кларисс не могла быть в его досье по одной простой причине: Ипполит встретил Кларисс два дня назад. Никто не станет искать Лукьянова у Кларисс.

Через год после «суточной войны» в Манхэттене было запрещено движение частного транспорта, кроме такси, промышленных ванов и траков с продовольствием и товарами да особо авторизованных автомобилей и автобусов различных компаний, расположившихся на острове. Количество автомобилей на улицах, увы, не уменьшилось. В тот же год, однако, подновили легендарный нью-йоркский сабвей. Отскрести вековую ржавчину мощных колонн и балок подземного царства не удалось, посему их окрасили поверху черной промышленной краской, которая в последующие несколько лет, в свою очередь, была съедена ненасытной ржавчиной, и в зависимости от того, какие сточно-промышленные воды протекали вблизи каждой отдельной станции, окрасились и потолки – в кроваво-черный, в черно-зеленый, в буро-кроваво-черный цвета. Ипполиту сабвей всегда казался воплощенной в реальность идеей ада. Лукьянов представил себе Вергилия, который, подобрав полы халата, сопровождаемый испуганно озирающимся Данте, спускается на загаженную платформу, и ухмыльнулся. Бедные, робкие, беспомощные древние мечтатели и книжники… Их робкая фантазия…

Пришлось ждать. Так как и спустя восемь лет после войны Соединенные Штаты не оправились от ее последствий, энергетический кризис заставил нью-йоркские власти сократить количество поездов, но максимально увеличить их длину, насколько позволяла платформа. Поджидая поезд, Ипполит опасливо рассматривал толпу. Толпа состояла в основном из «Y. W.» – «youth workers»⁶. Было два часа дня – как раз конец четвертой смены, и «youth workers» отправлялись из Манхэттена, где они работают в ресторанах, офисах и обслуживающим персоналом в зданиях больших корпораций, на север, в Южный Бронкс, в казармы. Ипполит осторожно огляделся. Лица «youth workers», испуганные, простые и часто грубые, изобличали классовую принадлежность владельцев. Вследствие проведенной недавно перетасовки – «размешивания» населения (практика была позаимствована у коммунистического Китая) – несколько миллионов молодых людей из крупных городов были отправлены в провинцию. Взамен Нью-Йорк набили молодыми людьми из глубины Америки.

– Shit, man⁷, – услышал Ипполит за спиной, – дэмы кого-то ищут. Ты видел, они переговаривались по своим «си-би» у турникетов?

– Это их работа, – констатировал другой голос. – Именно за это им платят такие большие бабки… Меня они не колышут, за мной ничего нет.

– Ты носишь активатор?

– А что делать? Говорят, если тебя пару раз поймают без активатора, то переводят в «сопы». Быть санитарным помощником, ну его на… А ты, что ли, ходишь без активатора?

Ипполит не дослушал разговор и не повернулся, чтобы посмотреть в лица ребят, потому что обеспокоенно вспомнил, что у него, Ипполита, нет айдентити-кард, но к подкладке его легкой спортивной куртки привинчен активатор. И, значит, любая из многочисленных полиций города, задержав его во время рутинной облавы и не обнаружив при нем айдентити-кард, найдя в годовой активаторной книге его сигнал и идентифицировав его как скрывающегося от закона, будет обязана арестовать его. После дополнительной процессуальности (как то: идентификация его отпечатков пальцев через главный компьютер) он будет передан мясникам из Департмента Демографии.

По платформе, раздвигая «youth workers» (их обязательные синие джинсы отступали в стороны, давая место красным комбинезонам), шли дэмы. Их было пятеро. Один из дэмов, высоченный черный, неотрывно смотрел на кисть своей левой руки. Ипполит не видел, но знал, что там у него индикатор, ловящий сейчас его, Ипполита, личный сигнал. Ипполит осторожно попятился, обогнул нескольких «youth workers» и пошел, виляя по платформе, вначале медленно, чтобы его отход не заметили красные комбинезоны, затем быстрее, сунув руку под куртку и на ходу отвинчивая активатор. Fucking⁸ активатор, носить их было обязано все население Соединенных Штатов.

– Мистер! – закричал один из дэмов. Дэмы его увидели. – Остановитесь, мистер. Мы хотим с вами…

Лукьянов не стал дожидаться конца фразы, знал, чего они хотят, слишком хорошо. Расталкивая «youth workers» и попадавшихся ему на дороге белыми пятнами «с»⁹ – раковых больных, их в стране были миллионы, – Лукьянов побежал по платформе. Куда он бежит, он не совсем себе представлял, но просто так отдаться в руки дэмов он не хотел. Далеко сзади загудел поезд, а прямо впереди, огражденная железными поручнями, кончалась платформа. Ипполит (прижавшаяся к стене «youth worker», судя по утолщениям груди и миловидному лицу – девочка, с ужасом смотрела на него) соскользнул на край платформы и осторожно, целясь ногами в середину между рельсами, прыгнул. В последние мгновения перед прыжком он увидел, как несколько пуль, невидимые сами, откололи старый кафель со стены, посыпались осколки, а девочка «youth worker» (а на вид ей было лет семнадцать), коротко крикнув, держась руками за живот, сползла на асфальт платформы. Ипполит побежал, стараясь бежать ровно посередине между рельсами, – где-то, он не совсем себе представлял, где именно, должен был быть электрический рельс, попав на который Ипполит сгорит, как бабочка на лампе, именуемой «смерть насекомым», оставив после себя только жирный запах горелого мяса. «Старого мяса», – подумал Ипполит, продолжая бежать, и, наконец сорвав с куртки активатор, отшвырнул его далеко в темноту.

Пробежав минут пять, Ипполит наконец позволил себе оглянуться. Светлый проем станции был уже невидим. К счастью для Лукьянова, трак в этом месте не был прямым, но нора, предназначенная для поезда, – туннель, – изгибалась влево. Дэмы, может быть, и стреляли в него, но, поскольку их ручное оружие было снабжено специальными эффективными глушителями – «городская модель», пистолет-автомат «G.P.-20», – Лукьянов не мог слышать выстрелов. Но поезд он услышал. И увидел. Приближался поезд.

Ипполит не успел подумать, куда он может спрятаться. За исключением желтых фар поезда, пока только одной, впрочем, фары, в подземелье, и так достаточно дорого обходящемся городским властям, не горела ни одна лампа. Когда показалась вторая фара и поезд всей своей массой выскочил на Ипполита, он сделал так, как поступали герои фильмов, виденных им в ранней юности, в добрые старые времена: он увидел неглубокую нишу в стене и, прыгнув через рельс, вжался в нишу и прилип к сырой стене. Из-под ног у него выскочили две крысы, которые, очевидно, тоже задолго до Ипполита нашли сырую каменную щель, опутанную старыми трубами и кабелями в старых резиновых одеждах, привлекательной. В свете, уже ослепительном, надвигающегося поезда Ипполит увидел, как раздраженные крысы – даже шерсть на спине одной стояла дыбом – нырнули куда-то под рельсы.

Груды старого железа проносились в каком-нибудь десятке сантиметров от Ипполита, взметая собой пласты дрянного подземного воздуха, и на некоторое время Ипполиту показалось, что он сейчас задохнется. Долго, казалось, никогда, не кончится специальный удлиненный состав, увозящий из Манхэттена четвертую смену «youth workers». Наконец еще кусок старого грязного металла, мазутом воняющие горячие колеса продышали мимо, и за поездом сомкнулась масса подземного воздуха. Одновременно с этим по Ипполиту мазнул вдруг свет прожектора, направленный из открытых дверей заднего вагона, и рядом с ним он услышал несколько хлопков свинца о сталь рельсов. У прожектора с двух сторон стояли две темные фигуры – дэмы, понял Ипполит, и стреляли по нему. На расстоянии двух десятков метров от Ипполита поезд остановился, и один из дэмов соскочил в рельсы.

Ипполит выпрыгнул из ниши и побежал назад к станции. К счастью для него, первый виток туннеля у станции опять прикрыл его от пуль. Однако возвратиться на станцию Ипполит не мог. Там его наверняка ждали. Опытные дэмы наверняка оставили одного из своих и, может быть, даже уже вызвали подкрепление. Поэтому, как только прожектор дэмов скрылся из виду, Ипполит позволил себе, наклонившись к земле, осторожно нащупать ногой левый рельс. Ничего не случилось. Его не затрясло от удара электричеством. Посему он, плотно прижимая ступню в кроссовке к рельсу, осторожно передвинул ее. Там, где-то в темноте, лежал этот опасный один рельс, по которому текло невидимое глазу испепеляющее электричество. Побалансировав некоторое время над темной пропастью, Ипполит осторожно опустил ногу туда, где, по его мнению, должна была находиться территория за ужасным рельсом. Нога коснулась гравия, и Ипполит твердо оперся на нее, затем перенес туда и вторую ногу. Перебравшись на другой трак, он ощупью нашел стену и побежал, время от времени проверяя, не исчезла ли она, в противоположном направлении.

Из подземелья он выбрался только с наступлением темноты через один из вентиляционных люков, оказалось, что на углу 93-й улицы и Бродвея. В мире шел теплый, противный июльский ливень, шел, видимо, уже давно, так как тротуары были залиты толстым слоем воды. Последние годы борьба с влагой стала основной заботой города. Количество дождей, выпадающих за год над каменным Манхэттеном, увеличилось после 2007 года, вдвое. Специалисты, пока такие рапорты не были запрещены, объясняли потопы, вспомнил Лукьянов, нарушением химического баланса атмосферы, наступившим в результате многочисленных термоядерных взрывов. Не говоря уже о десятках миллионов раковых больных, несчастных «с» (точное число больных охраняется как государственная военная тайна), постоянно умирающих в госпиталях страны, даже дожди, говорят, все еще небезопасны. Обычно Лукьянов, как и большинство населения страны, надевал в дождь специальный комбинезон из особой, абсолютно водонепроницаемой ткани; комбинезон, как и специальная дождевая шляпа, остался в сумке. Сумку Лукьянов бросил на платформе Колумбус-серкл, станции 59-й улицы. Посему, подняв над собой вентиляционную решетку, как можно невозмутимее Лукьянов поднялся по последним металлическим ступенькам на уровень Бродвея, ступил на асфальт и так же невозмутимо опустил за собой решетку. Несколько прохожих в желтых комбинезонах, такой же остался в лукьяновской сумке на платформе 59-й, удивленно посмотрели на него. Дэмов вокруг не было видно. Не глядя по сторонам, Лукьянов торопливо сошел с Бродвея и вильнул в 93-ю улицу.

Кларисс Голдстин не выказала никакого удивления по поводу внезапного появления Ипполита. «Входи», – коротко сказала она в микрофон, и дверь дома, гнусно загудев, распахнулась перед Ипполитом. Он вошел в холл и проследовал в элевейтор мимо мертвых глаз давно не работающих телекамер. Телекамеры вместе с видеотелефонами были установлены в старом доме на Вест-Сайд-авеню в конце восьмидесятых годов, но после «суточной войны» обе системы пришли в упадок, у города не было денег, чтобы их поддерживать. Технический прогресс в сфере ежедневной жизни ограничивался поддержанием системы контроля за поведением граждан.

Элевейтор принес Ипполита прямо к уже открытой двери квартиры Кларисс. При виде Лукьянова улыбка исчезла с лица Кларисс Голдстин, сменившись выражением тревоги, – Кларисс озабоченно покрыла часть верхней губы своей нижней губой. Узкие очки в псевдочерепаховой оправе, прикрывающие лицо женщины, чуть сползли на кончик носа.

– Здравствуй! – Поцеловав Кларисс в щеку, Ипполит вошел в квартиру.

Кларисс закрыла за собой дверь и, нажав на одну из кнопок управляющего щита, находящегося за дверью, зажгла телевизионную стену. Стена задергалась всеми цветами, затем остановилась, на ней возникло лицо дантиста Тома Бакли Джуниора – Президента Великих Соединенных Штатов.

– Американцы! – начал он патетически. – Граждане! Великий Американский Народ!

Только после этого Кларисс спросила Ипполита, повалившегося на единственный в однокомнатной квартире Кларисс старый, зеленым бархатом покрытый диван:

– Что случилось?

– Я бежал от дэмов. Через подземелья сабвея.

– Но почему? – Кларисс уселась рядом с Ипполитом, который глядел на большое розовое, во всю стену, лицо Президента.

– Мне шестьдесят пять. Демографический закон 316, пункт «В».

– Shit! – сказала Кларисс. – Что ты думаешь делать?

– Понятия не имею. Могу я принять ванну?

– Разумеется.

Спросив разрешения принять ванну, Ипполит, однако, не сдвинулся с места.

– …Наше основное достояние – трудолюбивый Американский Народ… – сказал Президент и романтически прищурился, глядя в невидимую Ипполиту и Кларисс даль.

– Есть ли какая-нибудь возможность уладить дело? – Кларисс встала. – Может быть, Союз может что-нибудь сделать для тебя?

– Союз? Ты смеешься. Всеамериканский Союз Литераторов не пошевелит для меня пальцем, не говоря уже о том, что его рекомендация ничего не значит для всесильного Демографического министерства… Плюс… – Лукьянов улыбнулся, – официально я уже семь лет как не литератор. Моя последняя книга вышла сразу после войны, и с тех пор я живу на пособие ВСЛ, которого я не просил, но которое мне дали принудительно, поскольку отказали в лицензии. Чтобы не писал…

– …Братский великий русский народ – народ коммунистической демократии, – пропел Президент, – в содружестве с которым мы неутомимо…

Камера вдруг съехала с Президента и показала ряд сидящих сзади него членов правительства. Игнорируя десяток министров, камера наплыла на секретаря Департмента Демографии. Сол Дженкинс сидел прямой и сухой в светло-зеленом костюме с красным галстуком и внимательно слушал Президента, может быть, выискивая в его речи слабые места, на которые он потом укажет Президенту.

– Дженкинсу – семьдесят три… – прокомментировала Кларисс и посмотрела на Лукьянова.

– Дженкинс необходим американскому Его Величеству народу… так решил сам Дженкинс. – Ипполит встал.

– Ебаный Великий Американский Народ вместе с ебаным Великим Русским Народом… нуждаются в гении Дженкинса… – Лукьянов ушел в ванную комнату, и Кларисс, задумчиво опять усевшейся на диван, было слышно, как Лукьянов открыл воду и заплескался, издавая звуки удовольствия.

– Нет. – Ипполит сел в темноте в углу комнаты на куче всевозможных тряпок, где ему постелила Кларисс (сама она разместилась на диване). Ипполит закурил. – Я вовсе не оспариваю их право сильного. Я только отказываюсь умирать, когда они хотят, чтобы я умер. Я хочу умереть тогда, когда я этого захочу. Вопреки их идиотским демографическим теориям в шестьдесят пять лет я далеко не развалина физически, и мой мозг функционирует так же, как десять, двадцать и тридцать лет назад. Поэтому я буду жить. Так долго, как мне удастся…

– Но системы контроля… – тихо сказала Кларисс из темноты. – Без айдентити-кард…

– Но существует же преступность, которую им так и не удалось уничтожить вопреки их декларациям. Я предполагаю, что раз есть преступность, то, очевидно, есть и какое-то количество индивидуумов, существующих вне закона…

– Да, но ты знаешь, как они рискуют, как суровы законы…

– А что мне терять?

Они замолчали. Внезапно улица за окнами погрузилась в темноту, только светофоры остались исполнять свой долг. Электричество на улицах отключали ровно в десять. Энергетический кризис, о временности которого говорили с самого конца войны, продолжался, и ночами улицы не освещались.

– Если бы они только не спелись после войны, – горько посетовал из своего угла Ипполит. – Вместе они поработили планету. И человека…

– Можно, наверное, сбежать на окраину мира… – предположила Кларисс неуверенно.

– Не думаю, – сказал Ипполит. – Скорее всего, человек там виднее и заметнее, чем в миллионных толпах… Если бы только они не спелись после войны. На наше несчастье… Поверишь, в семидесятые годы никто не смог бы поверить, что их сотрудничество возможно. «Коммунист» было тогда в Соединенных Штатах ругательным словом. Теперь Россию почтительно переименовали в «красную демократию». Только угробив пятьдесят шесть миллионов человек, два государства-каннибала поняли, что принципиально их ничто не разделяет, что они подобны друг другу. Возможно, скоро они объявят о создании мирового правительства. Худшие опасения человечества сбудутся… – Ипполит помолчал. – Впрочем, в мировом правительстве нет никакой необходимости. Пустая формальность. Они и сейчас консультируются по малейшему поводу… Одна система айдентити-кард… Бесконечные дружеские визиты полицейских всех мастей. А знаешь, как это началось? Может быть, ты помнишь судебный процесс две тысячи восьмого года о денационализации Гарлема?

– Нет, меня не было тогда в Нью-Йорке. Я приехала в две тысячи девятом.

– Так вот, Кларисс, над проектом денационализации, то есть выселения всего района, работали в первый раз русские полицейские специалисты. Первое американо-русское совместное сотрудничество после войны… Помню, русские употребляли термин «декомпрессировать». Так и писали в газетах: «Интересы закона и порядка требуют декомпрессации Гарлема»… Русские…

– Ипполит, как случилось, что у тебя русская фамилия?

– Мой отец был русский, Кларисс. Инженер-химик. В девятьсот сорок шестом, находясь в Западной Германии с делегацией, остался, не вернулся в Россию. В девятьсот сорок седьмом перебрался в Штаты. В девятьсот пятидесятом женился на Анне Клайборн, и тогда же родился я…

– Так странно знать, что ты родился еще в середине прошлого века…

– Мне тоже…

– Что ты будешь делать завтра, Ипполит?

– Не знаю. Проснусь утром и подумаю. Сейчас я счастлив уже тем, что принял ванну и лежу на чистой простыне, а не в подземелье сабвея, с крысами…

– Не говори о крысах, Ипполит, я боюсь крыс… Пожалуйста…

– Я тоже боюсь крыс, но крысы лучше дэмов…

– Спокойной ночи, Ипполит.

– Спокойной ночи, Кларисс…

Ипполит хотел добавить, что завтра он избавит ее от своего опасного общества, что он уйдет, чтобы Кларисс не беспокоилась, спала, но не сказал почему-то.

Он еще долго не уснул, помимо воли перебирая в памяти события сегодняшнего дня, свою жизнь до сегодняшнего дня, прикидывая, что он будет делать завтра. Ипполит вынужден был признаться самому себе, что, отлично зная о существовании закона 316, пункта «В», он проявил удивительное бессилие и равнодушие к своей собственной жизни, ничего не предпринял заранее, дабы обезопасить себя. Оправдание и объяснение его бессилию могло быть только одно. Как и весь мир, Ипполит был настолько подавлен реальностью термоядерной войны, только что пронесшейся по планете, что все последующие годы жил в полнейшей апатии, животно счастливым уже от сознания того, что не оказался в числе пятидесяти шести миллионов мгновенно погибших несчастных. И в числе, может быть, ста миллионов раковых больных – «с». Книги, профессия – перед лицом новой реальности его профессия потеряла смысл. Посвящать жизнь сидению за пишущей машинкой? Мосты и великая архитектура, горы и реки не сохранились и погибли на пораженных ядерными взрывами территориях. Какие книги – все человеческие профессии потеряли смысл. К тому же ему все равно не продлили писательский лайсенс. И Ипполит просто жил. Теперь он очнулся только потому, что ему угрожало физическое уничтожение. Ипполит прислушался. Кларисс ровно дышала, по всей видимости, спала. Назавтра он должен будет уйти, нельзя подвергать этот добросердечный синий чулок опасности. Кто-нибудь может донести, что он живет у Кларисс. Могут донести соседи, у них наверняка есть уполномоченный по дому – обычно суперинтендант. Донести может кто угодно. Но куда уйти? Как бывший автор полицейских романов, Ипполит знал, что дэмы наверняка посетят в первую очередь его ближайших друзей. Придут к Стиву, к Ли Шуанг. Преступник не может существовать без поддержки внешнего мира, потому, убежав, он всегда отправляется к родителям, к любовнице, к друзьям. Тут-то его, голубчика, и берут горяченького.

Где-то далеко внизу закаркала, заныла сирена полицейского автомобиля. По меньшей мере дюжина полиций существует сейчас в Нью-Йорке. Кого преследуют через ночной, темный город? Может быть, такого же, как Ипполит, старика. Лукьянов передернул плечами под одеялом. Он – старик… Как может человек в здравом уме вдруг сказать себе: «Я – старик, моя жизнь прошла, меня следует убрать с планеты, чтобы освободить место для других – молодых и сильных, которые могут работать, создавать материальные ценности»? От Ипполита Лукьянова Соединенные Штаты Америки не получают прибыли, напротив, убыль. Всеамериканский Союз Литераторов выплачивал ему до сих пор ежемесячную пенсию. Страна победившей демократии, разумеется, сохранила для своих граждан все свободы, упомянутые в Декларации Прав Человека. Однако еще с конца 70-х годов знал Ипполит: где-то в глубинах полицейских компьютеров путешествует его – Ипполита Лукьянова – досье. Почему? Чем заслужил Ипполит Лукьянов внимание органов защиты закона и порядка Великой Демократии? Ипполит Лукьянов написал среди великого множества траш-букс две особые книги: «People’s Justice Society¹⁰ № 1» и «People’s Justice Society № 2». В них описывались приключения одноименной Интернациональной террористической организации, взявшей на себя защиту интересов не общества, не классов, а исключительно простых людей. Первая книга серии, вышедшая в 1987 году, вызвала большой шум. «People’s Justice Society» выследило и уничтожило двух ученых – докторов биологии, работавших над изменением структуры человеческой клетки и открывших секрет «of cloning» – то есть процедуру создания из единственной клетки монстров-Франкенстайнов… Вторая книга серии вышла в 1991 году, в ней ребята из «People’s Justice» убрали безумного ученого – атомного физика, такого себе тихого очкарика из Лос-Аламосской национальной лаборатории. Третья книга не вышла, так как вначале от нее отказались пятнадцать основных американских издательств, а затем сгорел в пожаре оригинал рукописи, вместе со всеми архивами Лукьянова. Он тогда жил в Ист-Вилледж…

Методы у них разные, подумал Ипполит, русские до сих пор традиционно сажают «плохо мыслящих» литераторов в тюрьмы, то есть работают открыто. В Соединенных Штатах, до сих пор преисполненных павлиньей гордости за свою 250-летнюю демократию, тебя подавляют по-иному. Теперь обе великие державы, вынужденные примириться спустя 21 час после начала великого Безумного опыта, оправдали друг друга по необходимости и вместе борются против «варварства» всего остального мира. Уже в 2009-м они первый раз употребили ядерный шантаж против Ирана. Выслали ультиматум, по которому иранцы должны были сдать все имеющееся в стране оружие в течение месяца, в противном случае две (почему две – по одной на каждого разбойника?) ядерные бомбы будут сброшены на Иран, решить – куда именно, разбойники, очевидно, собирались позже. С тех пор еще с десяток стран мира были подвергнуты подобной «пасификации» и разоружены, а их население таким образом было лишено возможности защитить себя от введения нового порядка. Только Китай задал им большее количество хлопот, чем они думали. В 2009-м вспыхнуло поддерживаемое супердержавами восстание в Тибете. Одновременно поддерживаемые ими же вьетнамцы вступили в южные провинции Китая. Но только через шесть лет осмелились супердержавы выслать ядерный ультиматум обескровленному двумя войнами Китаю, и русские войска вошли в провинцию Синьцзян…

«Мир должен быть управляем» – так начиналась победная декларация 2011 года, под которой подписались главы обоих государств, русский Владимир Кузнецов и Том Бакли Джуниор. Тогда же был принят закон 316, пункт «В». В Русском Союзе, вдруг вспомнил Ипполит, оптимальный возраст Гражданина выше: шестьдесят восемь лет. Дополнительные три года даровало их законодательство своим подданным. И если Ипполит не ошибается, в отдельных штатах Русского Союза, таких как Грузия, оптимальный возраст, кажется, еще чуть выше. Если бы у него была айдентити-кард, он мог бы улететь в Русский Союз. Кажется, четыре ежедневных рейса в Советск связывают два города. Советск – новая послевоенная столица, взамен уничтоженной войной Москвы. Поднявшись из Вашингтона на Воздушный Президентский Командный Пост, тогдашний президент Джерри Харпер приземлился уже после войны в Нью-Йорке, Вашингтона уже не существовало. Первое, что сделали каннибалы, – уничтожили столицы друг друга. Но если бы он и мог улететь в Русский Союз, что бы Ипполит там делал? Они обмениваются информацией, и любой компьютер через десяток минут выяснил бы, что американский друг Ипполит Лукьянов, увы, находится в черном списке и ему шестьдесят пять лет, а по их кодексу товарищества они стараются друг друга не раздражать. И на кой черт в любом случае им нужен неблагонадежный старик? «Неблагонадежный старик» улыбнулся в темноте и уснул.

3 июля 2015 года

Он вышел вместе с Кларисс. Моросил мелкий утренний дождь, и почти все жители города, оказавшиеся на улице, были облачены в желтые комбинезоны. У Кларисс нашелся в доме свободный комбинезон, принадлежавший ее дочери, и она ссудила им Лукьянова. Они расстались у автобусной остановки. Кларисс направлялась на работу в Публичную библиотеку на 42-ю улицу и 5-ю авеню, где они два дня назад и познакомились, а Ипполит… Ипполит не знал, куда он направляется.

– Если тебе опять негде будет ночевать – приходи.

– Спасибо.

– И если тебе что-нибудь будет нужно – не забывай, что ты можешь явиться прямо в библиотеку.

– Как, Кларисс, – без айдентити-кард?

– О боже, я забыла… но все равно дай о себе знать, что и как, ладно?

– Да, еще раз спасибо.

Желтая лягушка Кларисс неуклюже забралась последней в автобус, и за ней сомкнулись двери.

Ипполит пошел в Ист-Вилледж. С предвоенного еще времени, когда он там жил, у него осталось несколько знакомств, достаточно незначительных для того, чтобы они фигурировали в его досье, но могущих оказаться полезными в его теперешнем положении. Мимо пронеслись, держа путь в даунтаун, несколько черных закрытых автомобилей «Крайслер-13», сопровождаемых впереди и сзади черными (бронированными, знал Лукьянов) фургонами и десятком мотоциклистов в черной форме федеральной охраны. Вряд ли Президент, но кто-то вроде секретаря министра, подумал с уважением Лукьянов. Если бы он был экс-министром, ему дали бы умереть своей смертью. Он мог бы дожить и до ста лет. В конце концов, дед Лукьянова дожил до ста четырех лет. Несмотря на радиоактивный дождь, отшлифованная за сотни лет машина американской демократии функционировала нормально, утренние рабочие уже заняли свои места и приступили к производству материальных благ. Безработные, а их в стране насчитывалось несколько десятков миллионов, уже выходили из клубов безработных – каждое утро безработные обязаны были являться в клубы, где в течение двух часов им читали лекции по экономике и демографии. Именно сейчас толпы их, возвращающихся из клубов, покрыли улицы. В Русском Союзе, говорят, нельзя болтаться по улицам без дела. В Соединенных Штатах днем ты можешь при наличии значка и айдентити-кард болтаться с шести утра до десяти вечера на улицах. Позже, когда город мгновенно темнеет, рабочие третьей смены сменяются рабочими четвертой смены, и темные улицы все равно полны людей. Но ночью вероятность того, что тебя остановит какая-нибудь из полиций, куда более велика, чем днем. Русские – непрактичная нация, подумал Лукьянов. Хотя в жилах его текла и русская кровь, он не мог понять, почему нужно затрачивать столько средств на дневной контроль и проверку документов, в то время как наличие активаторов и компьютерной системы досье и без этого обеспечивает государству тотальный контроль над личностью. Да, подумал Лукьянов, шагая в блеклом дожде и вспоминая газетные бури своей юности и зрелости, государства добились тотального контроля над людьми. Годы рассеяли и разрушили идеологии, только основные лозунги выжили и украшают теперь фасады государств. Шаблонные определения «демократия» и «коммунистическое общество» остались, но главными оказались система, структура, государство.

Через час с небольшим он пришел в Ист-Вилледж. Дождь так и не перестал, он только ослаб и поредел. Вначале Ипполит прошел мимо нужного ему срифт-шопа, не останавливаясь. Уже одно то, что срифт-шоп оказался на месте, сообщило Ипполиту некоторую энергию. Он прошел по Первой авеню, до самой Хьюстон-стрит, и затем повернул обратно. Срифт-шоп помещался между 6-й и 7-й улицами и назывался «International food срифт shop». Ипполит нажал на кнопку звонка. Рыжая от времени штора, по всей вероятности бывшая когда-то белой шторой, отодвинулась, в стекле, между ржавых решеток, показалось бледное лицо блондинки средних лет, и внимательные недоверчивые глаза осмотрели Лукьянова. Потом дверь открылась сама. Ипполит вошел внутрь.

Внутри царила полутьма, единственная электрическая лампочка находилась в дальнем углу зала. В полутьме, в запахе еды, расхаживали несколько посетителей. Половина зала была отведена под продукты, самым пахучим продуктом была копченая сельдь, и этот запах сельди наполнял помещение, глубина же зала была занята разнообразной, самой неожиданной одеждой, даже несколько шуб висели под самым потолком, прикрытые пластиком, заметил Ипполит. Цветные польские платки соседствовали с горками вываленных прямо на открытые прилавки конфет, и запах сельди время от времени перебивался встречными потоками воздуха, содержащего ветерок нафталина.

– Казимир Карлович у себя? – спросил Ипполит по-польски блондинку, в молчании ожидающую его инициативы.

Казимир Карлович, – церемонное славянское обращение Лукьянов употребил для того, чтобы пробудить в блондинке доверие к своей персоне.

– Нету, – сказала блондинка и покачала головой, повторив «нету». – Зачем вам Казимир Карлович?

– Я вас очень прошу, скажите ему, что его спрашивает Лукьянов.

Ипполит улыбнулся, и не только для того, чтобы смягчить блондинку и заставить ее пойти далеко, за шубы в пластике, где, как знал Ипполит, существует дверь, ведущая в глубину, в подсобное помещение, где и находится, если он еще жив, Казимир Карлович Пуришкевич, единственный владелец и глава «International food thrift shop incorporation». Ипполит улыбнулся и странной логике разговора, вопросов и ответов.

Блондинка, которую Ипполит про себя назвал «коровой», посмотрела на него тем же недоверчивым взглядом, каким глядела на него, отодвинув штору, пожала плечами и пошла за шубы. Посетители – толстая женщина среднего возраста с девочкой лет восьми и пожилой человек, может быть, возраста Ипполита – копались в провизии. Женщина сняла с полки консервную банку с крабами и читала этикетку, может быть, выясняя дату выпуска крабов, а может быть, точный состав соленой водички, в которой покоились крабы. Пожилой мужчина в джинсовой рубашке, широко расстегнутой на волосатой груди, открыл единственный в помещении холодильный шкаф и внимательно вглядывался внутрь.

– Пройдите, – сказала блондинка уже более приветливо, показавшись из-за груд одежды, и кивком пригласила Ипполита приблизиться.

Скинув с головы на плечи желтый капюшон, Ипполит провел по лицу ладонью и пошел, задевая одежду, к блондинке. Отступив в сторону, блондинка пропустила его, на Ипполита пахнуло горячим большим телом, и он, пригнувшись, вошел в неожиданно светлую комнату, резко контрастирующую с хаосом и запущенностью «International food thrift shop». Казимир Пуришкевич уже встал из-за стола и выгибался во весь свой небольшой рост, приветствуя его улыбкой, как бы летевшей навстречу Ипполиту с розового лица, все тот же Казимир, комбинатор и делец, нисколько не постаревший хитрый толстяк Казимир. Гангстер.

– Мистер Лукьянов собственной персоной! Чем обязан? Дорогой гость. Редкий гость. Последний раз, если не ошибаюсь, вы были у меня осенью две тысячи шестого года. Подождите, дайте вспомнить… Да-да, двадцать пятого октября две тысячи шестого года.

Казимир Пуришкевич обладал необыкновенной памятью и был не прочь демонстрировать ее вновь и вновь при всяком удобном случае.

– А мистер Пуришкевич никак не изменился и по-прежнему блистательно лучезарен.

Они подошли друг к другу и, обменявшись вначале рукопожатиями, вдруг неожиданно для самих себя коротко и стеснительно обнялись. Бывшие соседи.

– Как поживаете, дорогой?.. – спросил Пуришкевич, указав Ипполиту на кожаное кресло, стоящее перед его массивным письменным столом. – Сам я, с вашего разрешения, вернусь в свою излюбленную позицию. – И Пуришкевич протиснулся за свой стол в высокое кресло, напоминающее кресло дантиста, кожаное сиденье покоилось на никелированном стебле, и лепестки никеля несли на себе там и тут кожаные цветы, в середину с ласковым вздохом опустился Казимир.

– Поживаю плохо, – сказал Ипполит.

– Ну-ну, расскажите, – ласково попросил Пуришкевич, ничуть не смутившись тем, что Ипполит плохо поживает.

– Здесь можно говорить свободно? – Ипполит обвел взглядом светлый кабинет Пуришкевича.

– Если бы было нельзя, я бы уже давно тут не сидел. – Пуришкевич нахально усмехнулся.

– Вы, конечно, знаете о существовании закона 316, пункт «В», ограничивающего продолжительность жизни, Казимир Карлович?

– Разумеется, – пожал плечами Пуришкевич, – но мне только пятьдесят шесть, меня закон пока не беспокоит.

– Мне шестьдесят пять, – сказал Ипполит.

– Уже? – изумился Казимир, впрочем, так и не придав своему лицу сочувствующего выражения. – Я бы никогда не дал вам больше пятидесяти пяти. Я всегда думал, что вы мой ровесник.

– Если бы, – вздохнул Ипполит.

– Это вас и заботит, мистер Лукьянов, как я понимаю? Что думаете делать?

– Прожить как можно дольше, – ответил Лукьянов улыбнувшись, стараясь «сложить» лицо таким образом, чтобы гримаса поместилась ровно посередине между геройским и безразличным выражениями.

– И вы хотите, чтобы я помог вам жить как можно дольше? – Пуришкевич ухмыльнулся. – Чего ради? Я даже не ваш лучший друг.

Ипполит хотел сказать, что годы не оказали никакого воздействия на психологическую структуру Казимира Пуришкевича, что он с таким же удовольствием продолжает играть дешевого гангстера, «ужасно циничного и хладнокровно жестокого», но удержался, резонно рассудив, что Казимир и есть дешевый гангстер с Лоуэр Ист-Сайд.

– Казимир Карлович, мне нужна новая айдентити-кард и оружие. У вас есть связи. Помогите.

– Слушайте, Ипполит. – Казимир Карлович отодвинулся, упершись пухлыми руками в стол, далеко назад вместе со своим зубоврачебным креслом. – Вы появляетесь из ниоткуда через восемь лет после вашего последнего визита и просите у меня айдентити-кард и оружие. Раздобыв вам только первое или только второе, Казимир Пуришкевич рискует влететь в тюрьму на необыкновенно долгий срок до самого того времени, когда уже и к Казимиру Пуришкевичу станет применим закон 316, пункт «В»…

– Демографический закон 316, пункт «С», гласит, что все преступники, содержащиеся под стражей к моменту их шестидесятилетия, подлежат уничтожению, дорогой Казимир, – прервал его Ипполит.

– В самом деле? – Пуришкевич выглядел удивленным. – Я не знал.

– Такому умному человеку, как вы, срок не грозит, Казимир Карлович. Насколько я знаю, вы никогда не отбывали наказания, не так ли.

– Сидел, сидел, – ухмыльнулся Казимир, – в ранней молодости. По неопытности. Но сидел под другой фамилией, так что в компьютеры информация не попала.

– Вы правда не знали о существовании закона 316, пункт «С», Казимир Карлович?

– Какая разница, знал, не знал, – засуетился Пуришкевич в кресле. – Главное не это. Могу ли я вам доверять, вот в чем дело.

– Можете. Я же вам доверился. Вам никакого труда не составит сделать несколько телефонных звонков и выяснить, что Ипполиту Лукьянову действительно шестьдесят пять лет, а следовательно, я автоматически вне закона и, придя к вам, подвергаю себя смертельной опасности. У вас много грехов перед ними, пусть и не доказуемых в суде, но грехов. А вдруг вы решите замолить один из них, выдав им Ипполита Лукьянова, литератора? А я все же вам доверился.

– Если бы вы им были так нужны, они бы убрали вас, не дожидаясь, пока вы сентиментально отпразднуете свой день рождения, Лукьянов. Чушь. – Пуришкевич сделал оборот в кресле, оно неожиданно оказалось вертящимся. Сделав оборот, он протер лицо ладонью. – Хорошо, предположим, я вам доверяю. Предположим, я вам достану айдентити и оружие. У вас есть капуста, money, чтобы за них заплатить?

– Нет, – признался Лукьянов.

– Вот. – Пуришкевич торжествующе улыбнулся. – С этого и нужно было начинать. Писатель! Автор полицейских романов. Секс и преступления! И вы имеете нервы приходить к занятому человеку и морочить ему голову вашими проблемами, не имея денег, чтобы заплатить за мою заботу о ваших проблемах… – Пуришкевич встал, оправил свой цвета какао мятый костюм, потом синюю рубашку и закончил туалет, подтянув широкий красный галстук.

– Деньги есть в моем банке. Немного, но есть. Но с изъятием айдентити-кард автоматически закрыт и счет… Я уверен. – Лукьянов помолчал. – Послушайте, Казимир, я могу отработать для вас эти деньги…

– A-а! Бросьте. – Пуришкевич даже зажмурил глаза и махнул рукой. – Что вы можете? Писатель!.. Чушь.

– Вы, надеюсь, понимаете, что мне совсем нечего терять, Казимир Карлович. – Ипполит постарался заглянуть в глаза Пуришкевичу. – Совсем нечего. Дайте мне в обмен на айдентити-кард любую работу, как бы опасна она ни была.

– Я не печатаю айдентити-кард в типографии, я не произвожу оружие, дорогой мистер Лукьянов. – Пуришкевич вдруг стал приторно вежлив. – Все, что я мог бы сделать для вас, если бы у вас были доллары, попытаться узнать здесь и там, понюхать воздух – не пахнет ли в нем где-то айдентити-кард плюс пушкой, и если бы нашел, связал бы вас с теми, у кого бы их нашел, или взялся бы сам обменять ваши доллары на их товар. Понятно?

– Вот и понюхайте. Но давайте только заменим доллары в этой операции Ипполитом Лукьяновым, человеком, предлагающим свои услуги, готовым на все, «камикадзе». Я уверен, что ваши друзья…

– У меня нет друзей, Лукьянов…

– Хорошо, ваши предполагаемые контакты нуждаются в людях, которым нечего терять.

– Лукьянов, вам шестьдесят пять лет! Я понимаю, что закон 316, пункт «В», разрушит какой угодно разум, но взгляните правде в глаза: кому может быть полезен старик шестидесяти пяти лет?

Рассерженный Лукьянов расстегнул комбинезон. Сорвав его, он стащил с себя куртку и стал снимать тишотку.

– Эй, эй, что вы вздумали раздеваться у меня в офисе? – Пуришкевич вдруг развеселился и, выйдя из-за стола, внимательно обошел вокруг голого по пояс Лукьянова. – А что, и в самом деле неплохо сохранились…

– Неплохо сохранился! Пан Казимир, пощупайте мои бицепсы. – Лукьянов напрягся, и Пуришкевич охотно пощупал вздувшийся бицепс Лукьянова.

– Черт, сильны! – уважительно пропел он и вернулся за стол, сел в кресло. Может быть, он поспешил убрать подальше от глаз Лукьянова свой вздувшийся живот и сдобную талию. – Но, – возгласил Пуришкевич из кресла, – вы что собираетесь делать с вашими мышцами – двигать мебель, Ипполит? Перемещением мебели вы и в несколько лет не сможете вернуть моим друзьям долг. Айдентити-кард обойдется вам тысяч в двадцать пять долларов.

– Я не собираюсь двигать мебель, я продемонстрировал вам свое общее физическое состояние. Блестящее, сознайтесь. Я бегаю, прыгаю и делаю все эти движения с тем же успехом, что и индивидуумы, имеющие удовольствие быть на четверть века младше меня. А почему айдентити-кард стоит такую несметную сумму денег? – Ипполит начал натягивать тишот.

– Вы же хотите настоящую айди, из Департмента Здоровья, Труда и Благосостояния, а не липовую, с которой вас задержит первая же полицейская облава, а? Настоящие производят там, в Здортрудблаге, и продают налево только очень надежным людям за очень большие деньги, так как риск очень велик… Но, – Казимир просиял, – на коррупции держится мир. О могучая коррупция!

– Мир уже ни на чем не держится, – хмуро прокомментировал Ипполит.

– Ну нет… вы думаете, если у вас несчастье, Лукьянов, то человечество вдруг прекратит с сегодняшнего дня есть, пить, делать любовь? О нет, даже если человечество будет знать, что ему остается неделя существования, оно все так же будет предаваться своим мелким грехам, и, представьте себе, у входа на тот свет, в самых даже воротах безумные будут продолжать пытаться друг друга обмануть, пусть на котэр, но обмануть… – Довольный произнесенной им речью Пуришкевич откинулся в кресле.

– Fuck them!¹¹ Что делать мне, пан Казимир?

– Боюсь, что уже нечего, мистер Лукьянов.

Они помолчали.

– Слушайте, я могу, предположим, спокойно убирать людей. Передайте это вашим… контактам… В свое время меня учили…

– Когда «в свое время» – пятьдесят лет назад? И за кого вы меня принимаете, скажите, Лукьянов, за главу синдиката «Коза Ностра»? Я скромный гангстер с Лоуэр Ист-Сайда, только и всего… Выбросьте из головы романтическую чепуху, автор дешевых полицейских романов…

– Вы что, сомневаетесь в существовании закона 316, пункт «В»? Пуришкевич, вы сомневаетесь? Вы не сомневаетесь. Вы сомневаетесь в том, что мне шестьдесят пять? Тоже нет. Тогда соедините эти два обстоятельства вместе, скромный гангстер с Лоуэр Ист-Сайда, и поймите: перед вами сидит человек, приговоренный государством к смерти. О’кей? Я не предлагаю вам помочь мне из человеколюбия. Я пришел к вам потому, что кое-что о вас знаю, и вы меня знаете до такой степени, чтобы мне довериться. Я прожил за углом на ебаной 6-й улице столько лет… Я вам рассказал свои обстоятельства. Не можете ничего сделать, скажите – не могу. Можете – сделайте…

– О’кей, о’кей, Лукьянов! Я вас понял. – Пуришкевич достал из-под стола свои ноги и попытался было водрузить их на стол, но на полпути раздумал, – очевидно, из-за живота ему не так легко было в 2015 году манипулировать ногами. Пуришкевич опустил ноги и, пошебуршив в ящике стола, достал сигару. Закурил. Улыбнулся Ипполиту.

Ипполит улыбнулся Пуришкевичу.

– Знаете, Казимир Карлович, иногда мне кажется, что я вас придумал.

– Вы жулик, мистер Лукьянов. Когда в девятьсот девяносто пятом вышла ваша «Ловушка», весь Лоуэр Ист-Сайд знал, что вы списали вашего гангстера Гарри Горшковича с меня. Вы должны были бы платить мне роялти за эксплуатацию моего имиджа. Я же благородно не востребовал с вас ни единого доллара.

– А почему? Потому что вам, Пуришкевич, ужасно льстило то, что вы послужили прототипом для героя книги. Хотя герой скорее смахивал на антигероя. Вы могли бы мне сейчас помочь, хотя бы в память того, что тогда вы год ходили петухом, задрав голову, – Сам Гарри Горшкович, Казимир Пуришкевич, bloody¹² король Лоуэр Ист-Сайда…

Пуришкевич захохотал.

– И, Казимир Карлович, даже этот дурацкий ансамбль на вас – какао-костюмчик, галстучек, рубашечку – вы содрали из моей «Ловушки»… Это вы мне должны платить роялти за то, что я вас изобрел. – Несмотря на вовсе не располагающие к веселью обстоятельства, Лукьянов рассмеялся.

– О’кей. Я вам помогу потаскать ваше старое писательское мясо по улицам нашего любимого Лоуэр Ист-Сайда еще некоторое время, Ипполит. Исключительно в память о старой дружбе. – Пуришкевич, все еще улыбаясь и качая головой, как бы чему-то не желая поверить, сунул сигару в массивную пепельницу дикого хрусталя и, шумно дотянувшись до видавшей виды вертушки с адресами и телефонами, порылся в ней некоторое время, и, вынув из какао-костюма толстую авторучку, записал на желтом линованном блокноте несколько строк, и, сорвав лист с блокнота, протянул Лукьянову: – Пойдете к ним после трех часов. Там есть телефон, но звонить не нужно, прямо идите. Мужика зовут Дан – Дункан О’Руркэ. Второй человек у них там – его сын Виктор О’Руркэ. Я их поставлю в известность.

Ипполит прочел адрес: «O’Rurke Demolishing Ltd.» – Бруклин, Ошэн-парквэй, 2351, сложил листок вчетверо и спрятал в карман куртки. Встал.

– Если вам негде спать, Лукьянов, а я подозреваю, что так оно и есть, вы можете воспользоваться гостеприимством Марии. Деланси-стрит, номер двести девять. Поднявшись по лестнице к входной двери, постучите в ближнее окно справа от входа. Дом принадлежит мне. Мария имеет в доме апартмент и исполняет обязанности супера. – Пуришкевич пошарил рукой под столом и, что-то там сделав, быстро вынул руку. – Сейчас она войдет.

– Спасибо, Казимир. Да, спальное место будет нелишним. – Лукьянов подумал, что любезность Казимира объясняется, очевидно, нахлынувшими на Казимира воспоминаниями: может быть, образ молодого гангстера Гарри Горшковича, тесно спутавшийся с образом самого, молодого тогда, тридцатисемилетнего Казимира Пуришкевича, размягчил сердце «ужасно циничного и хладнокровно жестокого». – А чем я обязан такой заботе о моем сне, Казимир? Могу я узнать?

– Тем, что Казимиру Пуришкевичу пятьдесят шесть лет. К старости люди добреют, – ухмыльнулся Казимир.

В дверь втиснулась Мария.

– Мария, пожалуйста, если джентльмен вдруг объявится под твоими окнами, распространи на него свое гостеприимство. О’кей?

Мария равнодушно смерила взглядом Лукьянова.

– Увижу вас позже, да? – сказала она, опять уходя в щель двери.

– Да, по всей вероятности.

Последний кусок длинной юбки Марии исчез во все суживающейся щели, и дверь закрылась.

– Ты ей понравился, Лукьянов, – хихикнул Пуришкевич, переходя вдруг на «ты». – К тем, кто ей нравится, гостеприимство Марии безгранично. Однако не пользуйтесь чрезмерно женской слабостью, мистер Лукьянов, – вернулся Пуришкевич опять к «вы».

– Спасибо за все. – Лукьянов водрузил на голову капюшон и протянул через стол руку.

Герой Лукьянова – Гарри-Казимир – встал и через стол пожал руку автора.

– Не за что. Если я помог соседу с 6-й улицы, старому лоуэристсайдовцу предохранить его кости еще на некоторое время, я счастлив. Будь здоров, писатель. В случае чего, ты знаешь – я всегда здесь.

– Да. Надеюсь, увидимся. – Ипполит нажал на дверь.

– Лукьянов?!

Ипполит обернулся:

– Что?

– Как ты думаешь, мир еще когда-нибудь изменится или так и останется в этом вшивом, для всех неудобном состоянии навсегда?

– Думаю, изменится, Казимир.

– Спасибо, утешил, – вздохнул Пуришкевич.

В магазине среди international food бродили все те же девочка с женщиной. Мужик исчез, и вместо него появились сразу три женщины средних лет с неизбежными польскими утомленными лицами. «Не так много осталось на земле поляков», – подумал Ипполит. Самое гнездо, откуда поляки разлетались по миру, уничтожили в 2007 году одним из первых ядерных ударов. Теперь поляки остались без главного гнезда. Маленькие гнезда разбросаны по миру. Одно из них на Лоуэр Ист-Сайд. Ипполит улыбнулся и подмигнул Марии, которая ответила ему чуть заметной постной улыбкой. На старинных, еще с гирями, весах Мария взвешивала ворох толстой и жирной колбасы…

На Первой авеню все так же было жарко и хмуро и тихо сочился неровный дождь. Как будто в небесах протекли большие трубы и с них неровно капало: здесь большими каплями, а через несколько шагов едва заметными водяными искрами. У края тротуара стоял большой белый трак. «Family Planning» («Семейное планирование») – извещали гигантские зеленые буквы. Рядом с траком у стола, заваленного бесплатными контрацептивами и презервативами, топталось с полдюжины молодых людей в зеленых комбинезонах. Презервативы и контрацептивы были заботливо укутаны прозрачной пластиковой простыней. Еще двое – юноша и девушка – стояли на авеню и совали в руки немногочисленных прохожих тонкие зеленые брошюры. Летом пропаганда лимитирования рождаемости всегда превращалась в истерию. «Семейное планирование» справедливо считало, что пик сексуальной активности населения приходится на летние месяцы – июль и август, и посему весь город был заставлен белыми с зеленым траками, и тысячи столов по всему Нью-Йорку предлагали его жителям бесплатные орудия убийства ничего не подозревающих семенных клеток. Неулыбчивая девушка, точно прицелившись, вставила Лукьянову в мокрую руку брошюрку. «Будьте сознательны» – текст начинался самым крупным шрифтом с обложки, подробности следовали уже менее крупным шрифтом внутри брошюры. «Имеет ли смысл быть сознательным? Могу ли я еще иметь детей?» – подумал Лукьянов серьезно. Последние несколько лет ни с одной женщиной Ипполит Лукьянов не поддерживал отношения, достаточно длительные для того, чтобы выяснить, «плодороден» ли он. Да еще живя во времена, когда большая часть медицинского бюджета страны тратится на исследования в области контрацептивов. И чего вообще можно ожидать от страны, в Уголовном кодексе которой перманентно устроились кастрация и стерилизация как широко распространенные виды наказаний. И не только за сексуальные преступления… Отойдя на значительное расстояние от трака «Семейного планирования», Лукьянов осторожно выбросил брошюру в мусорную корзину.

На Ошэн-парквэй, 2351, Лукьянов прибыл в 3:15. Путешествие в сабвее в Бруклин стоило ему большого нервного напряжения. Опасаясь повторения вчерашней истории, Лукьянов прошел через половину поезда, прежде чем нашел самый плохо освещенный вагон, и только там уселся как раз посередине вагона, дабы успеть заметить идущих по вагонам дэмов или какую-либо полицию. На каждой станции Лукьянов вставал и подходил к двери, выглядывал на перрон, дабы заметить, не садятся ли в поезд полицейские. Два раза ему пришлось выскочить из поездов, завидев садящихся полицейских. Путешествие на Ошэн-парквэй затянулось, и только через два часа удалось измученному тревогой Лукьянову выбраться из-под земли.

В Бруклине дышалось свежее, может быть, потому, что рядом с Ошэн-парквэй был океан, сообщивший парквэю его название, а еще потому, что здания здесь были много ниже и предыдущие месяцы дикой жары накалили меньшее количество каменных поверхностей, попадая на которые сегодняшний дождь создавал меньшее количество вязкого, жаркого, жирного тумана, чем в Манхэттене. Номер 2351 оказался квадратным сараем, глядящим фиктивными окнами всех трех этажей на Ошэн-парквэй. Сарай-коробка был выкрашен в цвет костюма Пуришкевича – грязного какао. Рядом с сараем тянулся плохой кирпичный забор, через десяток ярдов раздувавшийся плохой кирпичной аркой, находящейся в не менее запущенном состоянии, чем забор. Лукьянову даже показалось, что несколько кусков кирпича тихо отпали и блаженно пролетели к асфальту на глазах Лукьянова. К ветхой арке, впрочем, были крепко привинчены новые, толстого железа клепаные ворота. Ворота были настежь распахнуты, обнажая глубокий асфальтовый двор, войдя в который Лукьянов увидел, что у стоящего у ворот garbage truck¹³ активно шевелится и поводит живым огнем черный человек, облаченный вместо куртки сварщика в непонятного вида грубый жилет. Большую часть лица черного труженика защищали синие очки для подводного плавания. Труженик был босиком, пухлые ступни торчали из-под синих джинсов. Труженик с помощью газовой горелки совершал не совсем понятную операцию – то ли отрезал от трака кусок, или же, напротив, добавлял железа к и без того железному траку. На Лукьянова труженик не обратил ни малейшего внимания, посему и Лукьянов, обойдя его, отправился к видневшемуся в дальнем правом углу асфальтового поля кирпичному одноэтажному зданию, игнорируя находящееся сразу же за жанровой сценой «рабочий у трака» здание-коробку. Вся задняя, домашняя часть коробки была обнажена, и Лукьянов ясно видел, что брюхо здания разделено на стойла, в которых, грязные, застыли железными мамонтами гарбич-тракс. Лукьянову нужна была контора, посему он устремился к похожему на нее флигельку в глубине.

– Хэй, ты куда идешь?

Ипполит повернулся. Сдвинув очки на лоб и присев на одно колено, черный труженик, газовый аппарат уже на асфальте, обращался к нему. Не совсем отсюда понятной марки большой револьвер, может быть кольт, тоже обращался к Лукьянову.

– Я ищу мистера О’Руркэ, – вежливо объяснил Лукьянов и прибавил: – Мистер Кольт.

Черный не обратил внимания на остроту.

– Подойди сюда.

– Поднять руки? – спросил Лукьянов вежливо.

– Заткнись и подойди, – приказал черный просто и без злости.

И Лукьянов пошел к парню, мягко ступая в своих разношенных кроссовках, стараясь держать руки чуть-чуть разведенными, чтобы парень не подумал, что он вооружен.

Парень, может быть, не умел думать. Но как себя вести, он знал. Когда Ипполит подошел, последовал приказ:

– Ложись на живот!

Ипполит послушно лег на отдающий бензином неровный асфальт, и черный легко прошелся по его телу рукой, начиная от лодыжек, бесцеремонно ощупал Лукьянова в паху, под мышками, приказал перевернуться на спину и пошарил по поясу лукьяновских спортивных трикотажных брюк, расстегнув для этого лукьяновский комбинезон.

– Встань, – приказал он равнодушно, покончив с обшариванием. – Старшего О’Руркэ нет, Виктор в номере шестом. – И он указал в направлении одного из дальних стойл.

Только тут Лукьянов заметил, что жилет на парне пуленепробиваемый. Лукьянов уважительно скосил глаза в асфальт, его мнение об «O’Rurke Demolishing Ltd.» резко улучшилось. Черный, не обращая уже ни малейшего внимания на Ипполита, надвинул на глаза очки и поднял с асфальта горелку.

В номере шестом было ослепительно светло. И воздух был нехорошим, как в стойле грязного и большого животного. Гудел и скрежетал, грубо потряхивая массивным телом, гарбич-трак. Четверо рабочих в грязно-зеленых комбинезонах старались втиснуть в развернутый зад трака искореженные останки автомобиля. Когда Лукьянов робко приблизился к траку с головы, из кабины водителя его без особого интереса проводила глазами черноволосая голова. В этот момент рабочим удалось с помощью крана стоящего рядом небольшого грузовика опустить в зад-рот удава порцию искореженного железа. Лукьянову показалось, что он увидел в груде кусок кожаного сиденья. Трак немилосердно задрожал, изнутри его послышался скрежет, необыкновенно высокого, невыносимого уху тембра, но еще через минуту мясорубка-молотилка, или что там внутри у этого чудовища, – Лукьянов никогда не был силен в технике – загрохотала ровно и спокойно. Рабочие удовлетворенно обратились к следующим на очереди останкам автомобиля, и тут-то Лукьянов воткнулся со своей проблемой.

– Я ищу Виктора О’Руркэ.

– Виктор в кабине, – лениво указал старший из плебеев, с бычьей шеей, коротконогий, и тотчас присоединился к сотоварищам по работе, пошел к грузовичку-крану.

Лукьянов, не зная, что ему делать, остался на месте. Оглянувшись, коротконогий поглядел на Лукьянова оценивающе, потом, решив что-то, направился к траку. «Виктор, к тебе!» – скорее догадался, чем услышал Ипполит сквозь грохот. Через несколько минут мотор застучал тише, и из дверцы трака с той стороны, где стоял Лукьянов, ловко соскочил на землю стройный молодой человек. Слишком стройный, подумал Ипполит, скорее худ был Виктор О’Руркэ.

– Да? – только и сказал Виктор О’Руркэ, встав перед Лукьяновым.

Они были почти одного роста. Парень был одет в джинсы, синюю рубашку, расстегнутую на груди, и в мятый легкого горчичного шелка пиджак.

– Меня зовут Ипполит Лукьянов – я друг Казимира, у меня есть проблема… в общем, я хотел бы поговорить, – свернул свою речь Ипполит, увидав, что рабочие, осторожно поддерживая, опускают еще одну часть несчастливого автомобиля в чрево гарбич-трака.

«Бычья шея», как его мысленно назвал Лукьянов, сидя в траке, нажал на рычаг включения мясорубки, и корпус трака задрожал.

– Боком, боком! – закричал Виктор О’Руркэ рабочим, и те послушно развернули глыбу слипшегося вместе железа другой стороной.

– Неужели трак все это перемелет? – вежливо спросил Ипполит, обращаясь к молодому человеку. – Такую глыбу железа?

– Он все перемелет, – буркнул молодой человек и полез в карман пиджака. Достал оттуда сигареты. – Он и тебя перемелет – если нужно, – добавил молодой человек, нагло глядя в лицо Лукьянова.

Ипполит игнорировал зловещее замечание, от которого не у автора полицейских романов, а у просто И. Лукьянова, может быть, затряслись бы руки и ноги.

– Не могли бы мы поговорить в спокойной обстановке несколько минут? – миролюбиво предложил Лукьянов.

– О’кей, – согласился Виктор О’Руркэ. – Ребята, вы тут заканчивайте без меня, я поговорю с мужиком, – и двинулся к выходу из стойла номер шесть.

В момент, когда Ипполит совершал поворот, чтобы последовать за молодым человеком, из груды железа, занесенного над чревом гарбич-трака, выскочил круглый предмет и, прокатившись под траком, подкатился к ногам Лукьянова. Полицейская фуражка лежала на неровном асфальте, сияя бляхой. «Ах вот почему они с таким усердием занимаются нелепой работой уничтожения одного автомобиля с помощью другого», – подумал Лукьянов и, невозмутимо переступив через фуражку, с достоинством последовал за горчичной спиной О’Руркэ-младшего.

– Ну? – Виктор внезапно повернулся к нему. Они пришли, перейдя гуськом двор, О’Руркэ впереди, Ипполит за ним, почти к самому флигелю, в окнах которого горел свет, но, по-видимому, вводить Лукьянова во флигель О’Руркэ не собирался. – Что нужно?

– Я думал, Казимир…

– Казимир звонил нам и сказал, что человек, за которого он ручается, как за самого себя, нуждается в помощи… Это все. Я лично не поручился бы и за самого Казимира, не говоря уже о человеке, которого он рекомендует, – враждебно и не скрывая этой враждебности, отчеканил Виктор, – но, папан… с жирным Казимиром их связывают какие-то детские приключения.

– Тогда, может быть, я поговорил бы с твоим отцом…

– Само собой – поговоришь. Но можешь начать и с меня. Мы с папаном работаем вместе. Я – исполнительная власть, он законодательная и организационная. – На бледном не по-июльски лице Виктора появилось подобие улыбки.

– Говорить прямо тут? – Ипполит обвел глазами пустыню двора. В противоположной части двора у самого забора еще стояли траки, вертолет «G.C.-15», тенты покрывали, очевидно, строительные материалы, или детали, или ящики.

– Здесь лучше, – почти миролюбиво сказал Виктор. – Выкладывай.

Лукьянову не хотелось «выкладывать» свое дело именно Виктору. И он знал почему. Виктору, очевидно, лет двадцать пять, самое большее – тридцать. Сообщать человеку на сорок лет моложе тебя, что правительство of USA законным образом желает убрать старое тело Ипполита Лукьянова с лица земли? А может быть, Виктор как раз рассматривает всех стариков как garbage¹⁴, ценность стариков для него не выше гарбича, с которым семья Виктора по необходимости имеет дело? Может быть, закон 316, пункт «В», – единственный закон, с которым согласен Виктор О’Руркэ, достойный сын бруклинской криминальной фамилии.

– О’кей, – сказал Лукьянов. – Дело у меня личное. Меня хотят прихлопнуть власти. Ты, может быть, знаешь закон триста шестнадцать «би»?

– Нет. – Виктор затянулся своей сигаретой и покачал головой. – Я знаю только те, что касаются нас и нашего бизнеса. Отец, когда я еще был панк, хулиган, заставил меня заучить наизусть все, что касается нападений, изнасилований и прочих дебошей, чтобы я знал, что меня ждет. Позже, когда я перерос хулиганство и отец взял меня в дело, он заставил меня выучить статьи более серьезные. 316, пункт «В»? Нет, не знаю.

– Относительно новая статья, часть демографического приложения, очень специальная… – Лукьянову стыдно было объяснять Виктору, что дело в его возрасте.

– Короче, они хотят тебя прихлопнуть. Они тебя ищут? Или ты еще законно топчешь землю?

– Уже незаконно.

– Хуево для тебя. А чего ты хочешь от нас?

– Мне нужны надежные айдентификэйшен-кард и пушка.

– Пушка – проще простого. Хоть сегодня. Надежная айдентити-кард – сложно, уйдет несколько дней минимум, и обойдется тебе очень недешево. Кусков тридцать.

В этот момент на бруклинское небо, в просвете между двумя густыми облаками вышло яркое солнце и озарило асфальтовую пустыню поместья О’Руркэ.

– Я знаю. – Помимо воли голос Лукьянова прозвучал безнадежно.

– В каком бизнесе ты был?

– А в каком, ты думаешь?

– Что я, гадалка… Я думаю, ты blackmailer¹⁵ или… – Виктор захохотал, – child molester…¹⁶ У тебя именно такой вид…

– Ошибся. Я в категории self-employed – «S. Е.».

– Вот я и говорю. Self-employed – child molester…

Лукьянов запротестовал:

– Я писатель. Автор полицейских романов.

– Писатель? – Виктор с любопытством взглянул на Лукьянова. – В первый раз встречаю живого писателя.

– Еще живого писателя… – мрачно сострил Лукьянов. – Они не дали мне лицензии в две тысячи восьмом. Запретили работать. Так что я бывший писатель…

– Слушай. – Виктор бесцеремонно отогнул высовывающийся из желтого комбинезона Лукьянова воротник куртки и пощупал значок «S. Е.» – единственное, что осталось у него от продолжительной социальной связи с Соединенными Штатами Америки. – Я вычислил тебя. Ты, наверное, тот писатель, который написал о жирном Казимире, да?

– Я написал «Ловушку». Не совсем о Казимире, но я жил тогда на Лоуэр Ист-Сайд, и Казимир был очень популярен в neighbourhood¹⁷. Все говорили, что он гангстер. Я взял Казимира как прототип и придумал вокруг него историю. На самом деле я ничего о нем и о его делах толком не знал.

– Жирный дядя Казимир… – засмеялся Виктор. – Он мелко плавает. Тебе нужно было написать о моем отце. Вот кто гигант. Или даже обо мне… Идем в контору, писатель. Отец будет в пять. – Виктор вынул новую сигарету, ткнул ее в окурок, раскурил, тщательно втоптал окурок в асфальт и пошел по направлению к флигелю-конторе.

По асфальту, освещенному миллионоваттным июльским солнцем, проплыла большая тень, сопровождаемая мелкими и слабыми тенями. Взглянув в бруклинское небо, Лукьянов увидел жирный дирижабль, напомнивший ему «дядю» Казимира, а за дирижаблем тянулись гигантские зеленые буквы: «Responsible sex!¹⁸ – Family Planning!» Семейное планирование насиловало собой население и с неба.

Дункан О’Руркэ оказался здоровенным мужиком лет пятидесяти. На большом теле Дункана О’Руркэ крепко сидел зеленый полиэстеровый костюм – брюки, узкие внизу, завершались черными ярко начищенными ботинками, зашнурованными слишком длинными шнурками, банты шнурков на ботинках Дункана О’Руркэ бросились Лукьянову в глаза. Черный галстук, белая полиэстеровая же рубашка переходили в медно-красную физиономию О’Руркэ-старшего. Мясистый нос, рыжие брови, мясистый рот. Череп Дункана О’Руркэ, загорелый и массивный, лишь за ушами был снабжен кустиками рыже-серебристой растительности. В руке мистер О’Руркэ держал шляпу из соломки с черной лентой на тулье, явно латиноамериканского происхождения. Вместе с О’Руркэ-старшим появился опять и Виктор, оставивший Ипполита на попечении нескольких сонных служащих обоих полов.

Представляя себя переложившему для этого шляпу в другую руку старшему О’Руркэ, Лукьянов отметил, что у гангстеров всегда существовала и существует своя внутренняя мода, очень консервативная, такая же, как и у господ из высшего света. И вот, спустя почти столетие после золотого века гангстеризма в Соединенных Штатах, перед Ипполитом стоял человек, как будто сошедший с кинолент эпохи Аль-Капоне или Мейера Ланского. Выглядел мистер О’Руркэ совершенно вне эпохи – так, как будто его последние полсотни лет продержали в холодильнике и на сегодня выпустили.

– Виктор мне сообщил в общих чертах, чего вы хотите, – сказал старший О’Руркэ, открывая дверь своего офиса и приглашая Лукьянова и сына войти за ним и в следующую минуту уже вдвигаясь за большой металлический стол, выкрашенный в утилитарную серую краску.

На столе там и сям лежали папки, кипы бумаг, царил деловой беспорядок. В углу у окна помещался старенький компьютер с грязными кнопками и клавишами, еще дальше у бледно-зеленой стены (потолок был грязно-белый) – TV, видео и в беспорядке валялись кассеты и футляры от кассет.

О’Руркэ-старший чуть отгреб в стороны хаотическое скопление предметов на своем столе и продолжил:

– Казимир, мой старый приятель, сообщил, что, увы, у вас нет капусты заплатить за услуги, посему он попросил в виде исключения использовать вас в деле. Я обещал, но, честно говоря, я не совсем представляю себе, что вы можете для нас делать…

Виктор осуждающе посмотрел на Лукьянова, как бы укоряя его за то, что у него нет капусты, и за то, что Лукьянов не сообщил об этом ему – Виктору, а Виктор так к нему хорошо отнесся и даже снабдил его бутылкой виски, чтобы не было скучно ожидать О’Руркэ-старшего. Лукьянов опустил глаза.

– Я понимаю, что смотрюсь как старый кретин, который отнимает время у деловых людей, но… – Лукьянов помолчал. – У меня нет выхода. В моей ситуации может быть только два решения: сдаться властям и дать отправить себя на тот свет, с помощью ли героинового укола или в газовой камере, не имеет значения, или попытаться выжить. Я выбрал второе… – Лукьянов помолчал. – Как я могу быть вам полезен? Очень давно, но я участвовал в войне. Два года во Вьетнаме. Я попросился во Вьетнам сам. Я думаю, я умею убивать людей…

Младший О’Руркэ презрительно хмыкнул. Он стоял, сунув руки в карманы, опершись задом о несколько таких же серых, как стол, файл-кабинетов. Старший О’Руркэ недовольно посмотрел на Виктора.

– Разумеется, все это было давно, – продолжал Лукьянов, – но мне кажется, что природа искусства уничтожения людей такая же, как и природа умения плавать: один раз научился, потом, даже если ты не плавал пару десятков лет, падаешь в воду и плывешь. Процесс подсознательный.

– Война во Вьетнаме закончилась сорок лет назад, – скептически процедил Виктор.

– Виктор, дай мужику сказать то, что он хочет. Через несколько лет ебаные бастарде придут за твоим папочкой. Не забывай, что мне стукнуло шестьдесят…

– Ты смеешься, пап… – Виктор удивленно посмотрел на отца. – Да они к нам и не сунутся…

– Никогда не теряй чувства реальности, сын мой, – строго сказал О’Руркэ-старший. – Они много сильнее нас. Они государство, у них власть, полиция, национальная гвардия. Ты забыл, что случилось с Каминским и его людьми? А ребята Морелли? Ты забыл, как их перестреляли всех в один вечер. Восемьдесят шесть человек… Bastards¹⁹ хотят, чтобы власть принадлежала только им – главной банде. Они не хотят делиться. Они завидуют ебаным русским… Они завидуют ебаным русским черной завистью, потому что у тех уже давным-давно власть принадлежит одной банде. Мы еще сильны, но мы на проигрывающей стороне. Я это вижу.

Черты усталости проступили на лице старшего О’Руркэ. Виктор молча закурил сигарету.

– Мы можем его попробовать. Я могу взять его на дело доктора, если ты хочешь…

– На дело доктора? Сколько у тебя людей?

– Пятеро.

– Возьми. Только, Вик, я тебя хорошо знаю, будь разумен, а? А теперь выйди, пожалуйста, покури, я хочу сказать мистеру Лукьянову пару слов с глазу на глаз.

Виктор пожал плечами, кивнул Лукьянову и вышел.

– Значит, шестьдесят пять? – произнес О’Руркэ, когда за Виктором закрылась дверь. – Как себя чувствуешь? – О’Руркэ внимательно и заботливо, как сельский доктор, смотрел на Ипполита.

– Самое глупое, что так же, как и в тридцать, может быть, реакции чуть замедленнее… Видите ли, с людьми моего типа жизнь обходится не так резко и сурово, как с большинством населения. Богемный образ существования, отсутствие семьи – все это лишило меня вех, по которым можно заметить течение жизни. К примеру, на ваших глазах вырос и стал взрослым мужчиной сын…

О’Руркэ кивнул.

– У меня этого способа отмечать время не было. Вначале были книги, я публиковал по договору с издательством две в год, потом, когда мне отказали в лицензии, и этот способ определять время исчез… То есть психологически я так и не поверил, что мне шестьдесят пять лет.

– Я много читал в свое время. – О’Руркэ стеснительно посмотрел на Лукьянова. – В тюрьме. В девятьсот восьмидесятом я загудел на семь лет. К счастью, в тюрьме, где я сидел, нам было позволено получать книги прямо из бук-стора, лишь бы только в них не было порнографии. «Плейбой-мэгэзин», заметьте, считался наказуемой контрабандой. Не думал, что доживу до того времени, когда даже «Плейбой» будет запрещен и на воле…

– Для нашего блага, мистер О’Руркэ, дабы похотливые мысли не возникали у самцов человеческих и порножурналы и фильмы не разрушали бы с таким трудом достигнутые семейным планированием успехи… Стимулянты категорически запрещены Демографическим министерством.

– Good old days²⁰, – вздохнул О’Руркэ. – Когда я сам был юношей, Лукьянов, я смеялся над стариками, неустанно вздыхающими о старых добрых временах. Но если бы старики моей юности смогли дожить до сегодняшних дней, как бы они реагировали, мистер Лукьянов? Я думаю, тронулись бы и самые отважные. Как ты считаешь, писатель…

– Реакция стариков зависела бы от способа, каким вы представили бы их в сегодняшнюю действительность. Если сразу бросить человека, пролежавшего в темном холодильнике сорок лет, в сегодня – разумеется, его реакцией будут шок и ужас, но если вводить его постепенно, день за днем, то эффект рассасывается, исчезает. Старец, родившийся в девятьсот пятнадцатом году, если б ему дали дожить до ста лет, пришел бы к выводу, что две тысячи пятнадцатый год – логическое продолжение процесса, начавшегося еще во времена его юности.

Дункан О’Руркэ согласно кивнул и вздохнул шумно и длинно.

– Значит, у тебя нет семьи? – спросил он уже вполне деловым тоном, как бы переходя от эмоциональной части беседы к деловой.

– Никого. Один. Жил на углу Сто восьмой и Амстердам. Теперь, разумеется, мне туда уже никогда не попасть.

– Слушай меня внимательно. Обычно мы не берем к себе людей со стороны. Если берем, изучаем их годами. Люди – опасные животные. За свои шестьдесят пять лет жизни, я думаю, ты имел возможность не раз в этом убедиться. Для тебя я, Дункан О’Руркэ, делаю исключение. Мы тебя возьмем. Почему? Отчасти оттого, что ты – друг жирного Казимира, с которым я первый раз в своей жизни ограбил гамбургер-джойнт, в возрасте двенадцати лет. Большей же частью оттого, что я тебе сочувствую. Я, Дункан О’Руркэ, вошел в мою контору и увидел человеческое лицо, а не рожу раба. – Дункан О’Руркэ довольно захохотал. – Мы тебя возьмем и попробуем. Ты будешь делать, что тебе скажет этот крейзи – мой сын. Но имей в виду, скидки тебе на твой возраст не будет…

– Я и не прошу. Два часа в центре здоровья четыре раза в неделю вот уже много лет, я в хорошей форме.

– О’кей, – кивнул О’Руркэ. – Виктор оценит твою форму. Кроме всего прочего, мне интересно посмотреть, как ты сумеешь выпутаться из говеннейшей ситуации. Говенней не бывает. – О’Руркэ с любопытством посмотрел на Ипполита Лукьянова.

– Если бы у меня обнаружили рак или AIDS, дела мои были бы куда хуже, – сострил Лукьянов, ему не хотелось, чтобы старший О’Руркэ, младше его, Лукьянова, ему сочувствовал.

Люди действия всегда держатся старше, чем люди размышления и удовольствий, подумал он, опасливо взглядывая на начальственную фигуру Дункана О’Руркэ, неловко нависшую над столом.

– Виктор поедет брать доктора завтра в четыре утра. Где он может тебя найти в три тридцать?

Ипполиту ничего другого не оставалось, как сообщить адрес неизвестной ему Марии:

– Деланси-стрит, номер двести девять. Пусть постучит в окно. Если подняться по ступенькам на крыльцо и стоять лицом к дому – первое окно справа.

– О’кей. Надеюсь, увижу тебя позже. Отдохни перед делом.

Лукьянов прошел через асфальтовый двор к воротам. Расположившись неподалеку от ворот, черный в пуленепробиваемом жилете наваривал на высокий капот трака толстый металлический лист.

– Танк? – заметил Лукьянов, не останавливаясь.

– Танк, мен, танк, – согласился черный.

– See you, – пробормотал Лукьянов.

– Ага, – согласился черный.

Золотой с красным, стройный и тонкий, похожий на грациозного тропического москита вертолет Секретаря Департмента Демографии на несколько секунд завис в воздухе, окруженный тремя боевыми вертолетами охраны, и затем спокойно упал вниз. Вслед за ним, следуя одному из многочисленных вариантов церемоний посадки, камнями устремились на круглую плешь, окруженную пыльной зеленью, вертолеты охраны. Взвыла сирена, оповещая персонал о прибытии босса; вспугнутые шумом четырех мощных моторов, поднялись в воздух стаи городских мелких птиц, избравших Централ-парк убежищем от удушливого июля восемнадцатимиллионного города. Поднялись и сели опять.

Сощурившись, в образовавшемся в брюхе москита отверстии показался сам Секретарь самого могущественного в стране Департмента и тотчас надел темные очки. Ибо за пределами затемненного салона в спине москита был режущий, ослепительно солнечный день. Сол Дженкинс без всякого неудовольствия ступил в девяностошестиградусную жару и стал спускаться по мгновенно подогнанному к вертолету трапу, у подножия которого его ожидала обычная группа людей – его «домашние»: офицеры охраны Дженкинса, лейтенанты Тэйлор и Де Сантис, личный секретарь Спэнсер Кэмпбэлл, дюжина людей лейтенанта Тэйлора, расположенные на посадочной площадке таким образом, чтобы сократить до минимума риск возможного покушения на драгоценную жизнь Секретаря. Мордатый брюнет лейтенант Тэйлор, впрочем, сомневался, что в USA можно найти группу достаточно сумасшедших людей, желающих попытаться убрать старика Дженкинса у него в логове. «Как великолепно держится, bastard», – отметил Тэйлор, глядя на приближающуюся фигуру своего всесильного босса. У офицеров форменные рубашки прилипли к спинам, даже старательно копирующий невозмутимость босса Кэмпбэлл поминутно промокал пот клетчатым платком с лица и шеи, но на аскетическом челе Секретаря не было заметно и следа испарины. Серого шелка костюм, белая рубашка, черный галстук. «Не курит, не пьет, вегетарианец. Удалена часть желудка. Бывший профессор философии и социологии Принстонского университета. Одинок. Пристрастия: редкие книги. Образ жизни – аскетический. Любимое изречение: “Мир должен быть управляем”», – всплыло в памяти лейтенанта Тэйлора несколько строк секретного досье на Сола Дженкинса, на которое лейтенанту Тэйлору удалось мельком взглянуть давно и при довольно странных обстоятельствах.

– Хэлло, офицеры! Хэлло, Спэнсер!

Офицеры, получив свое дежурное «хэлло», расслабились, а Дженкинс проследовал по направлению к бывшему зданию Метрополитен-музеум, вот уже десять лет как служившему штаб-квартирой Департменту Демографии. За ним по пятам следовали три bodyguards, прилетевшие с ним на «москито», рядом – Кэмпбэлл. Метров сто, отделявшие Дженкинса от входа в здание, он использовал на то, чтобы выслушать новости офиса, передаваемые ему Кэмпбэллом быстрым телеграфным фальцетом. «Убийцы» лейтенанта Тэйлора, он сам назвал их так однажды в припадке черного юмора, тенями двигались параллельно курсу Дженкинса и его людей и отвалились только тогда, когда Дженкинс и его секретарь вошли в здание. «Старик прибыл благополучно», – констатировал Тэйлор и переваливающейся походкой отправился в помещение охраны, расположенное в цокольном этаже, вслед за сменившимся с дежурства Де Сантисом, который укрылся от одуряющего зноя на несколько минут раньше. «Lucky bastard!» И уже, наверное, открыл пиво.

Прямо из цокольного этажа Дженкинс, Кэмпбэлл и трое bodyguards, на внутреннем сленге Департмента Демографии называемых «бульдогами», на личном спецэлевейторе поднялись в офис Дженкинса на втором этаже и только там наконец разделились. «Бульдоги» заняли себя неизбежной процедурой осмотра залов офиса, а Дженкинс и за ним Кэмпбэлл уединились в просторном, скорее похожем на авиационный ангар, чем на кабинет, помещении, одна стена которого служила книжным шкафом гигантского размера, другая была покрыта несколькими абстрактными картинами.

Сол Дженкинс зашел за необъятного размера стол, сделанный в середине прошлого столетия мастером, страдавшим манией величия, и опустил сухой зад в кресло. «Похудел старик», – мельком подумал Кэмпбэлл и, не задерживаясь на собственных мыслях, отчетливо зачитал боссу его расписание до конца дня.

– В четыре ноль-ноль митинг с сенатором Ворнером. Кофе.

– Здесь, в кабинете, – комментировал Дженкинс.

– Четыре сорок пять, – продолжал Кэмпбэлл, – к вам присоединится шеф East Coast бюро Джон Муди. В пять тридцать заседание Совета Планирования (Национальный Секьюрити Консул). Доклад Муди. В восемь тридцать – обед в Большом зале. В десять пятнадцать Валентин Петров – глава европейского сектора Министерства Демографии России. Кофе, ликеры. В двенадцать тридцать пять – глава Агентства Национальной Безопасности Том Турнер… Все…

– Хорошо, Кэмпбэлл, оставьте мне экземпляр нашего свода законов на сегодня. Это раз. Второе – затребуйте из Офиса исследований и рипортов досье на underground²¹ cекту «Дети Солнца». Вместе с их заключением. Я хочу знать, что они думают по поводу этой организации, ее предполагаемая численность и так далее. О’кей?

– Будет сделано, босс. – Кэмпбэлл поклонился, чуть заметно попятился и только тогда позволил себе повернуться к боссу спиной. Потом он долго шел до двери, так как кабинет, кроме того что по высоте годился для тренировок Икара, по площади не уступал пещере Циклопа.

Дженкинс, у которого оставалось еще двадцать минут до прибытия сенатора Ворнера, встал, чуть подвинул кресло и занялся просмотром видеодосье, заранее заряженных для него Кэмпбэллом в просмотровую машину, – Дженкинс только нажал кнопку. На экране видео появился Новый Папа Римский, только что выбранный омоложенным и обезвреженным конклавом. Дженкинс поморщился. Новый Папа, несмотря на его дружественные и осторожные декларации, не вызывал у Дженкинса доверия. Он предпочитал иметь дело со стариком Иоанном 29-м, старик был покладистый и уступчивый. Новый пятидесятичетырехлетний Григорий 15-й, бывший кардинал Филиппинский, согласно сведениям Дженкинса, упрям, честолюбив и святоша. Это плохо, подумал Дженкинс, и для него, и для мира. Худшее возможное сочетание. Разумеется, если он попытается упорствовать, его придется убрать. Что поделаешь. Если Верховный Правитель всех католиков забывает, в какое время он живет, и вдруг обращается с проповедью «Плодитесь, размножайтесь» во время своего визита в Латинскую Америку, как это сделал предшественник Иоанна 29-го – Жан-Поль 3-й, что остается делать людям, ответственным за человечество? Убрать зарвавшегося Верховного Священнослужителя. Увы! То, что было прогрессивно и, возможно, даже необходимо в первые века христианства, – лозунг «Плодитесь, размножайтесь!» – вызывает катастрофу сейчас. Неграмотный плебс, все эти почти неотличимые от их земли и скота пеоны Латинской Америки, после визита идиота в средневековых одеждах начинают усиленно спариваться, кривая количества населения вспрыгивает на карте Дженкинса к самому потолку, и после следующего урожая оказывается, что им нечего есть. Не желая умирать с голоду, они просят помощи у Соединенных Штатов или России. Подполье не может выдержать большее количество крыс, чем то, на которое подполье рассчитано, как любит повторять несколько циничный коллега Петров.

Дженкинс остановил видео и еще раз вгляделся в лицо Нового Папы. Желтое, скуластое. Кардинал Филиппинский не был фаворитом Дженкинса. Разумеется, ни он, ни Петров не могут командовать конклавом, как им заблагорассудится. Они могут влиять на решения конклава, но… Кардинал Филиппинский… Пока он ведет себя прилично… Долгий опыт и знание людей подсказывают Дженкинсу, что будут у него с кардиналом проблемы. Выключив Нового Папу, Дженкинс стал читать с экрана донесения агентов на месте, в Ватикане. Донесения для удобства Дженкинса были сведены в общую «историю»-резюме – в свое время Дженкинс учил искусству составления резюме своих студентов. «Кэмпбэлл овладел искусством очень хорошо, – улыбнулся Дженкинс. – Нужно будет спросить у Петрова его мнение о Новом Папе». Будет жаль, если желтолицый поведет себя как сумасброд. Столько сил было затрачено на то, чтобы заставить Церковь опровергнуть с Верховной Римской Кафедры свою Доктрину священности человеческой жизни, и особенно это нелепое на перенаселенной земле «Плодитесь, размножайтесь!». Можно было бы, конечно, обойтись без Церкви, но от влияния, которым располагает двухтысячелетняя церковная организация на умы и, главное, постельное поведение миллионов кретинов во всем мире, было бы расточительно-глупо отказываться.

Ничего замечательного в резюме Кардинала Филиппинского Дженкинс не нашел. Однако это вовсе не значило, что три дня назад избранный Папа ничего собой не представляет. Святые отцы, как и любые другие бюрократы, умеют искусно притворяться и не показывать зубы до тех пор, пока не достигнут желаемого высокого офиса.

– Поглядим, поглядим, – пробормотал Дженкинс и выключил видеокомпьютер.

Было 3:58.

Сенатор Ворнер, седеющий красавец 49 лет с лицом актера, первый раз был в «усадьбе», как называли свою штаб-квартиру в Департменте Демографии. Сенатор от штата Аляска чувствовал себя беспокойно. Причиной тому являлась личная просьба, с которой он намерен был обратиться к Дженкинсу после того, как деловая часть визита будет закончена. Предупредительный Кэмпбэлл открыл перед Ворнером дверь в кабинет босса, хотя вовсе не обязан был этого делать, и влияния секретаря самого Дженкинса в правительстве было бы достаточно, чтобы лишить Ворнера офиса, если бы Кэмпбэлл этого захотел. Ворнер вошел и увидел далеко впереди серую фигурку Дженкинса за столом, четверти которого хватило бы, чтобы разместить Христа и двенадцать апостолов для последнего супа. За Дженкинсом помещались два огромных, до самого потолка, окна, рамы коих были выкрашены простой белой краской, а в узком простенке между окнами висела черно-белая, в узкой белой раме, фотография Владимира Ленина, избранного профессором Дженкинсом в качестве наиболее почитаемого политического деятеля.

Ворнер приблизился, Дженкинс, выросший в размерах, встал. Однако не вышел из-за стола.

– Хэлло, сенатор. Прошу садиться.

«Что он знает обо мне?» – лихорадочно спросил себя Ворнер, хотя правильно было бы спросить: «Все ли он знает обо мне?»

– До прихода шефа Муди мы с вами поработаем, сенатор. Сейчас подадут кофе. Если у вас нет никаких специальных новых соображений или поправок по поводу проекта, который вы и Муди собираетесь представить Совету Планирования Консула Безопасности, давайте вкратце пройдемся по проекту, чтобы и мне, и вам было удобнее его защищать перед Советом…