Czytaj książkę: «Буканьерки»

Edith Wharton. The Buccaneers

© Матвеева А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Книга первая

I

Сезон скачек в Саратоге был в самом разгаре. Столбик термометра показывал более девяноста градусов¹, и солнечная пыль повисла на вязах, растущих вдоль улицы напротив отеля «Гранд-Юнион», а также над небольшими треугольными газонами с молодыми пихтами, защищёнными низеньким белым заборчиком от проделок собак и детей. Жена одного из самых заядлых любителей скачек, миссис Сент-Джордж, расположилась на широкой веранде отеля: кувшин лимонада со льдом у её локтя, пальмовый веер в изящной ручке. Взгляд её скользил между высокими белыми колоннами портика, неизменно вызывавшего у искушённых путешественников ассоциации с афинским Парфеноном. По воскресеньям эта веранда была полна джентльменов в высоких шляпах и сюртуках – они наслаждались прохладительными напитками и гаванскими сигарами и обозревали длинную посёлочную улицу, засаженную тонкими вязами; но сегодня мужчины были на скачках, и на веранде царила сонная атмосфера: ряды стульев занимали дамы и юные девушки, которые равнодушно ждали их возвращения, обмахиваясь шелестящими веерами и потягивая напитки со льдом.

Миссис Сент-Джордж смотрела на большинство дам с меланхоличным неодобрением. Она вздохнула, думая о том, как изменились времена с тех пор, как впервые, лет десять назад, сама прохаживалась по этой же веранде, влача за собой кринолиновые юбки. В таких тоскливых размышлениях миссис Сент-Джордж проводила свои долгие праздные часы. Жизнь никогда не была лёгкой, но бывали времена и получше: когда полковник Сент-Джордж не пропадал за игрой в покер и на бирже, когда дети были маленькими, кринолины всё ещё были в моде, а Ньюпорт не успел затмить все остальные курорты.

Что, например, могло быть красивее и уместнее для леди, чем чёрная юбка из альпаки, собранная в складки, словно оконная портьера, поверх алой нижней юбки из саржи², причём всё это дополнено свободным чёрным поплиновым жакетом с широкими рукавами и муслиновыми манжетами с оборками и плоской шляпкой «порк пай»³, подобной той, в которой запечатлена императрица Евгения⁴ на пляже в Биаррице? Однако теперь определённой моды как будто и не было. Все носили что хотели, и выглядеть истинной леди было в равной степени трудно как в этих тесных вертикальных полонезах⁵ с пышными драпировками сзади, поставляемых парижскими модистками, так и в вызывающе откровенных вечерних платьях с квадратным вырезом, которые миссис Сент-Джордж с неодобрением созерцала в Нью-Йоркской опере. На самом деле, теперь едва ли можно было отличить леди от актрисы или, хм, от женщины иного сорта; да и общество Саратоги, после того как все его лучшие представители перебрались в Ньюпорт, стало таким же смешанным и запутанным, как и мода. Всё изменилось с тех пор, как кринолины вышли из моды, уступив место турнюрам. Взять хотя бы эту новую женщину, миссис Клоссон, или как её там… Смуглая кожа при рыжих волосах, полная фигура при маленьких, как будто неустойчивых ножках. А когда она не бренчит на пианино в отеле, по достоверным сведениям прислуги, то часами лежит на диване в номере и курит… да-да, курит огромные гаванские сигары! Джентльмены, как полагала миссис Сент-Джордж, относились к этой истории как к весёлой шутке; для утончённой женщины это могло быть лишь предметом мучительных размышлений. Миссис Сент-Джордж всегда держалась довольно отстранённо с пышной и жизнерадостной миссис Элмсворт, которая в этот момент сидела неподалёку на веранде. (Миссис Элмсворт постоянно пыталась «пристроиться поближе».) Миссис Сент-Джордж инстинктивно недоверчиво относилась к женщинам, имевшим дочерей того же возраста, что и её собственные. Лиззи Элмсворт, старшая дочь соседки, была почти ровесницей Вирджинии, и некоторые (те, кто предпочитал брюнеток очень светлым блондинкам) могли бы даже счесть её такой же красавицей. «Да и вообще, откуда взялись эти Элмсворты?» – нередко спрашивала миссис Сент-Джордж у своего мужа, вольнодумца и весельчака, который неизменно отвечал: «А ты сначала скажи, откуда мы сами!» – что было нелепо для столь известного в неопределённом районе, который миссис Сент-Джордж звала «Ю-оугом», произнося это слово на особый южный манер, джентльмена.

Но стоило ей представить себе новенькую – смуглую миссис Клоссон, и её странноватую дочку – сейчас-то она неказистая, но мало ли, вдруг неожиданно расцветёт (миссис Сент-Джордж такие случаи видела), – как в глубине её смутной души проснулся инстинкт самосохранения, и её вдруг потянуло к миссис Элмсворт и её дочерям, по которым уже было видно, какими красавицами им предстоит стать. Значительная часть дня миссис Сент-Джордж проходила в мысленной каталогизации и оценке внешних данных молодых дам, в чьей компании её дочери прогуливались взад-вперёд по верандам, и вальсировали, и танцевали польку часами каждый вечер в длинных, пустых гостиничных салонах, так удобно разделённых раздвижными дверьми, которые уходили в стену и превращали две комнаты в одну. Миссис Сент-Джордж вспомнила день, когда её приятно поразил этот вид: вдоль стен выстроились ряды венских стульев, словно чего-то ожидающих, а окна были задрапированы малиновой парчой, пышно ниспадавшей фестонами с нависающих позолоченных карнизов. В те дни бальный зал отеля казался ей тронной залой во дворце; но после того как муж сводил её на бал в нью-йоркском арсенале Седьмого полка, её представления о роскоши изменились. Теперь великолепие «Гранд-Юнион», казалось, вызывало у неё такое же презрение, как и у высокомерной миссис Эглингтон, которая остановилась здесь прошлым летом по пути на озеро Джордж и, после того как услужливый хозяин показал ей «люкс для новобрачных», где стояла кровать с жёлтой дамасской драпировкой, сказала, что на одну ночь сойдёт. В былые годы миссис Сент-Джордж даже льстило, что она знакома с миссис Элмсворт, которая, в отличие от неё самой, была завсегдатаем Саратоги и у которой был крупный, эффектный и обходительный муж с шикарными чёрными бакенбардами, – по слухам, он сколотил приличное состояние на Нью-Йоркской фондовой бирже. Но это было тогда, когда миссис Элмсворт ездила на скачки в шикарном ландо, присланном из Нью-Йорка, – это привлекало, пожалуй, слишком много нежелательного внимания. После того как мистер Элмсворт потерял деньги на бирже, его жене пришлось распрощаться со своим ландо и проводить время на веранде отеля с другими дамами, и теперь она больше не внушала миссис Сент-Джордж ни благоговения, ни зависти. Действительно, если бы не эта новая «опасность» со стороны семейства Клоссонов, миссис Элмсворт в её нынешнем положении была бы совершенно незначительной фигурой. Но теперь, когда Вирджиния Сент-Джордж и Лиззи Элмсворт «вышли в свет» (как упорно называла это миссис Сент-Джордж, хотя сами девушки не заметили никаких перемен в своей жизни) и когда красота Лиззи Элмсворт, по мнению миссис Сент-Джордж, стала одновременно более достойной восхищения и менее опасной, а Мейбл, другая дочь Элмсвортов, которая была на год старше её собственной младшей, оказалась слишком костлявой, чтобы представлять угрозу в будущем, да и челюсть у неё была лошадиной, – миссис Сент-Джордж начала подумывать, а не организовать ли им с соседкой некую совместную защиту от новых дам с их дочками? Позднее это не будет иметь такого значения, потому что младшая дочь миссис Сент-Джордж, Нэн, хоть и не такая красавица, как Вирджиния, должна стать, что называется, «очаровательной», и к тому времени, как она будет носить высокую причёску, сёстрам Сент-Джордж нечего будет бояться соперничества. Неделя за неделей, день за днём тревожная мать перебирала все достоинства мисс Элмсворт и сравнивала их с достоинствами Вирджинии. Что касается волос и цвета лица, тут сомнений быть не могло; Вирджиния – вся роза и жемчуг, с копной густых светлых волос, уложенных над низким лбом, была чиста и лучиста, как яблоневый цвет. Но талия Лиззи определённо была по крайней мере на дюйм тоньше (а некоторые говорили, что даже на два), брови у Лиззи имели более смелый изгиб, а ножка… ах, откуда, скажите на милость, у этой выскочки Элмсворт такой дерзкий подъём стопы! Да, но всё же было утешительно отметить, что цвет лица Лиззи был тусклым и безжизненным по сравнению с Вирджинией, а в её прекрасных глазах читался строптивый характер, способный отпугнуть молодых людей. Тем не менее она в тревожной степени обладала тем, что называлось «стилем», и миссис Сент-Джордж подозревала, что в кругах, куда она так стремилась ввести своих дочерей, стиль ценился даже выше красоты.

Это были те проблемы, в кругу которых вращались её мысли в бесконечные душные послеобеденные часы, подобно вялым рыбам, метавшимся между унылыми стенками слишком маленького аквариума. И вот теперь в эту застойную среду вторглось новое присутствие. Миссис Сент-Джордж перестала сравнивать свою старшую дочь с Лиззи Элмсворт, сосредоточившись на сравнении обеих девушек с новой приезжей – дочерью неизвестной миссис Клоссон. Слабое утешение миссис Сент-Джордж (хотя она постоянно себе это твердила) находила лишь в том факте, что Клоссоны были никому не известны. Да, полковник Сент-Джордж играл с мистером Клоссоном в покер и имел с ним, как называли это в семье, «деловые связи», но до того момента, когда приятным долгом мужчины становится познакомить коллегу со своим семейством, было ещё далеко. Не имело значения и то, что прошлое самой миссис Клоссон было, если уж на то пошло, ещё туманнее, чем у её мужа: те, кто называл её бедной бразильской вдовой, которую Клоссон подобрал во время деловой поездки в Рио, вызывали лишь усмешки у тех, кто, по всей видимости, был лучше осведомлён: они предпочитали слово «divorcée»⁶. Даже тот факт, что дочь Клоссона (так называемая), как известно, дочерью Клоссона не была, но носила странное экзотическое имя вроде Сантос-Диос («Полковник говорит, это не ругательство, а такой язык», – поясняла миссис Сент-Джордж миссис Элмсворт, обсуждая новоприбывших), – даже это не смогло успокоить миссис Сент-Джордж. Девушка, каково бы ни было её настоящее имя, была известна как Кончита Клоссон. «Отцом» она называла немногословного мужчину с седыми волосами, появлявшегося в кругу семьи по воскресеньям в «Гранд-Юнион»; и было бесполезно говорить себе, что Кончита непривлекательна и потому незначительна, ибо она обладала именно той неброской внешностью, которая, как знают матери соперничающих дочерей, может внезапно вспыхнуть неотразимой красотой. В настоящее время голова мисс Клоссон была слишком мала, шея слишком длинна, она была слишком высокой, худой и… с почти рыжими волосами (о ужас!). А кожа у неё была смуглой под слоем пудры, которую (да, дорогая, в восемнадцать-то лет!), миссис Сент-Джордж была в этом уверена, она наносила; а эти рыжие волосы и землистый цвет лица – такое сочетание оттолкнуло бы любого, кто услышал бы их описание, вместо того, чтобы своими глазами увидеть его триумфальное воплощение в Кончите Клоссон. Миссис Сент-Джордж поёжилась в своём муслиновом платье в горошек, отделанном валансьенскими кружевами, и накинула на плечи пелерину, отороченную лебяжьим пухом. В тот момент мимо неё одна за другой прошли её собственные дочери, Вирджиния и Нэн; и это зрелище каким-то образом усилило раздражение миссис Сент-Джордж.

– Вирджиния! – окликнула она. Вирджиния остановилась, на мгновение замешкалась, словно колеблясь, стоит ли обращать внимание на оклик, а затем неспешно прошествовала через веранду к матери. – Вирджиния, я не хочу, чтобы ты больше водилась с той странной девицей, – начала миссис Сент-Джордж. Сапфировые глаза Вирджинии с отстранённым безразличием остановились на её туго застёгнутых лайковых ботинках бронзового цвета, и миссис Сент-Джордж вдруг забеспокоилась, не порвала ли она петлю для пуговицы.

– С какой девицей? – протянула Вирджиния.

– Откуда мне знать? Бог весть, кто они такие. Твой отец говорит, что она была вдовой из одной из тех южноамериканских стран, когда вышла замуж за мистера Клоссона, – я имею в виду мать.

– Ну, если он так говорит, полагаю, так оно и было.

– Но некоторые люди говорят, что она была просто разведена. И я не хочу, чтобы мои дочери общались с такими людьми.

Вирджиния перевела взгляд своих голубых глаз с ботинок матери на небольшую накидку, отделанную лебяжьим пухом.

– Я бы на вашем месте изжарилась в этой штуке, – заметила она.

– Джинни! Ну послушай же меня наконец! – тщетно крикнула мать ей вслед.

Нэн Сент-Джордж не участвовала в разговоре, сначала она почти не обращала внимания на сказанное. Подобные стычки между матерью и дочерью случались ежедневно, почти ежечасно; единственный способ воспитания детей у миссис Сент-Джордж заключался в том, чтобы постоянно кричать на них, запрещая им делать то или это. В свои шестнадцать лет Нэн находилась на пике страстного восхищения своей старшей сестрой. Вирджиния была для неё воплощением всего, чем грезила младшая: безупречно красивая, полностью владеющая собой, спокойная и уверенная в себе. Нэн, которая постоянно жила как на вулкане – пылкие порывы энтузиазма сменялись ледяными ознобами смущения и самобичевания, – смотрела с завистью и восхищением на свою богоподобную старшую сестру. Единственное, что ей не совсем нравилось в Вирджинии, – это её высокомерный тон в обращении с матерью; взять верх над миссис Сент-Джордж было слишком легко, очень похоже на то, что полковник Сент-Джордж называл «стрельбой по сидящей птице». Тем не менее влияние Вирджинии было столь сильным, что в её присутствии Нэн всегда позволяла себе тот же тон с матерью в тайной надежде привлечь благосклонное внимание сестры. Она даже доходила до того, что изображала для Вирджинии (которая сама не была мастером пародий) миссис Сент-Джордж: то шокированную неряшливым чулком («Мама недоумевает, где нас воспитывали»), то улыбающуюся во сне в церкви («Мама слушает ангелов»), то с подозрением разглядывающую новоприбывших («Мама чует какой-то смрад»).

Но Вирджиния воспринимала такие представления как должное, и, когда бедная Нэн потом, в муках раскаяния, прокрадывалась к матери и шептала, покаянно целуя её: «Я не хотела вас обидеть, мамочка», миссис Сент-Джордж, нервно поправляя свои завитые шиньоны, обычно тревожно отвечала: «Я знаю, дорогая, только не нужно снова портить мне причёску». Искупление, на которое никто не реагировал, ожесточало сердце, и что-то внутри Нэн сжималось и черствело с каждой такой отповедью. Но теперь она всё реже подвергала себя им, предпочитая следовать примеру Вирджинии и игнорировать наставления родительницы. Однако сейчас её преданность Вирджинии пошатнулась. После встречи с Кончитой Клоссон она засомневалась: действительно ли черты лица и цвет кожи – главное достоинство женщины? Задолго до того, как миссис Сент-Джордж и миссис Элмсворт сошлись во мнении относительно приезжей, Нэн уже подпала под её очарование. С того дня, когда она впервые увидела её, насвистывающую, заворачивающую за угол веранды, с её неугомонной головкой, увенчанной развевающейся шляпой из итальянской соломки с розой под полями, и тащившую за собой упирающегося пуделя с большим красным бантом, Нэн ощутила беззаботную силу этой девушки. Что бы сказала миссис Сент-Джордж, если бы одна из её дочерей прогуливалась по веранде, насвистывая и таща за собой нелепого, почти что игрушечного зверька? Мисс Клоссон, казалось, ничуть не заботили подобные соображения. Она присела на верхнюю ступеньку веранды, вытащила из кармана кусочек конфеты из патоки и велела пуделю: «А ну-ка, вставай и вальсируй, тогда получишь это!», что необыкновенное животное и выполнило, поднявшись на задние лапы и исполнив серию неуклюжих оборотов перед своей хозяйкой, пока та слизывала патоку с пальцев. Все кресла-качалки на веранде перестали поскрипывать, так как сидящие на них выпрямились, чтобы посмотреть на это зрелище. «Цирковое представление!» – заметила миссис Сент-Джордж миссис Элмсворт, на что последняя ответила со своим грубым, раскатистым смехом: «Похоже, они всю жизнь на публике выступали, не так ли?» Нэн слышала их комментарии и подумала, что обе матери ошибаются. Юная Клоссон, очевидно, не замечала, что кто-то смотрит на неё и её нелепого пса; именно эта непринуждённость и покорила Нэн. Вирджиния же была невероятно озабочена тем, как выглядит; она, как и её мать, очень беспокоилась о том, «что скажут люди»; и даже Лиззи Элмсворт, хотя и намного искуснее скрывала свои чувства, не была по-настоящему простой и естественной – она лишь мастерски изображала непринуждённость. Нэн слегка тревожило то, что такие мысли приходили ей в голову, но избавиться от них было невозможно; и когда миссис Сент-Джордж велела дочерям не общаться со «странной девицей» (словно они не знали её имени!), Нэн почувствовала прилив негодования. Вирджиния неторопливо прошествовала дальше, вероятно, довольная тем, что пошатнула уверенность матери в деталях её туалета (предмет многих тревожных размышлений миссис Сент-Джордж); но Нэн резко остановилась.

– Почему я не могу дружить с Кончитой, если она не против?

Чуть поблекшее розовое лицо миссис Сент-Джордж стало бледным.

– Если она не против? Анабель Сент-Джордж, почему ты позволяешь себе так со мной разговаривать? Ради бога, какое тебе дело до желаний этой девицы?

Нэн с силой вдавила каблуки в щель между досками веранды.

– Мне кажется, она прелесть.

Носик миссис Сент-Джордж сморщился от отвращения. Небольшой рот под ним презрительно скривился. «Мать, почуявшая смрад».

– Что ж, когда на следующей неделе приедет новая гувернантка, думаю, ты убедишься, что она относится к таким людям точно так же, как и я. И в любом случае тебе придётся делать то, что она скажет, – беспомощно закончила миссис Сент-Джордж.

Нэн охватил ледяной озноб отчаяния. Новая гувернантка! Она никогда по-настоящему не верила в это далёкое пугало.

Ей казалось, что миссис Сент-Джордж и Вирджиния выдумали эту историю, чтобы иметь возможность упомянуть «гувернантку Анабель»; точно так же, как они когда-то слышали, как высокая, гордая миссис Эглингтон из Нью-Йорка, которая пробыла в отеле всего одну ночь, сказала хозяину:

– Позаботьтесь, чтобы гувернантку моей дочери поселили в комнате рядом с ней.

Нэн и не думала, что дело с гувернанткой пойдёт дальше разговоров; но теперь ей почудился щелчок наручников на своих запястьях.

– Гувернантка – мне?!

Миссис Сент-Джордж нервно облизнула губы.

– У всех стильных девушек появляются гувернантки за год до выхода в свет.

– Мне всего шестнадцать! – возразила Нэн. – Я не выхожу в свет в следующем году.

– Ну, в таком случае их нанимают за два года. Как у этой дочери Эглингтонов.

– Ох уж эта Эглингтон! Она смотрела на всех нас так, словно нас и не существовало.

– Что ж, именно так и подобает светской даме смотреть на незнакомцев, – героически заявила миссис Сент-Джордж.

– Я убью её, если она посмеет вмешиваться в мою жизнь!

Сердце Нэн сжалось от злости.

– В понедельник ты поедешь на станцию её встречать! – взвизгнула миссис Сент-Джордж.

Нэн развернулась на каблуках и ушла.

II

Юная Клоссон уже исчезла со своим псом, и Нэн предположила, что она повела его играть в мяч на заросшем поле рядом со скудной территорией отеля. Нэн спустилась по ступенькам с крыльца и, пересекая подъездную дорожку, увидела стройную Кончиту, подбрасывающую мяч высоко над головой, в то время как собака бешено кружилась у её ног. До сих пор Нэн обменялась с нею всего лишь несколькими робкими словами и в обычных обстоятельствах едва ли осмелилась бы к ней приблизиться. Но в её жизни наступил острый кризис, и потребность в сочувствии и поддержке пересилила её робость. Она перемахнула через изгородь на поле и подошла к мисс Клоссон.

– Какая очаровательная собачка, – сказала она. Мисс Клоссон бросила мяч своему пуделю и с улыбкой обернулась к Нэн.

– Он прелесть, правда?

Нэн стояла, крутя носком одной ноги вокруг другой.

– А у вас была гувернантка? – спросила она отрывисто.

Мисс Клоссон удивлённо распахнула обрамлённые тёмными ресницами глаза, блестевшие подобно бледным аквамаринам на её небольшом смуглом лице.

– У меня? Гувернантка? Боже, нет, зачем?

– Вот и я говорю! Это моя мать с Вирджинией затеяли. Со следующей недели у меня будет гувернантка.

– Вот так так! Не может быть! Она приедет сюда?

Нэн угрюмо кивнула.

– Ну… – пробормотала Кончита.

– Что же мне с этим делать? А что бы вы сделали на моём месте? – выпалила Нэн, готовая разрыдаться.

Мисс Клоссон задумчиво прищурилась, затем неторопливо наклонилась к пуделю и снова бросила ему мяч.

– Я сказала, что убью её, – вырвалось у Нэн хриплым шёпотом.

Кончита рассмеялась.

– Я бы этого не делала, по крайней мере, не сразу. Я бы сначала попыталась найти к ней подход.

– Найти подход? Как? Я же должна делать всё, что она захочет.

– Нет, не должны. Заставьте её желать того, чего хотите вы.

– Как это? О, можно мне называть тебя Кончита? Такое прекрасное имя. Моё имя на самом деле Анабель, но все зовут меня Нэн… Ну, так как мне найти подход к этой гувернантке? Она же будет заставлять меня зубрить даты – ей ведь за это платят.

Выразительное лицо Кончиты исказилось в гримасе неодобрения.

– Ну, я бы это ненавидела, как касторку. Но, может, она и не будет. Я знала одну девушку в Рио, у которой была гувернантка, та была чуть старше её, и она, бывало… ну, передавала для неё послания и письма, эта гувернантка, в смысле… а по вечерам она тайком сбегала… к приятелю… они с той девушкой знали все секреты друг друга, так что, понимаешь, они не могли друг на друга донести…

– Ах, вот как, – сказала Нэн, делая вид, что всё понимает. Но внезапно она почувствовала странное ощущение в горле, почти тошноту. Смеющиеся глаза Кончиты словно шептали ей что-то сквозь полуприкрытые веки. Она по-прежнему восхищалась Кончитой – но не была уверена, что та ей нравится в этот момент. Кончита, очевидно, не заметила, что произвела не очень приятное впечатление.

– Там, в Рио, я знала девушку, которая так вышла замуж. Гувернантка передавала ей записки… Ты хочешь выйти замуж? – неожиданно спросила она. Нэн покраснела и уставилась на неё. Замужество было неиссякаемой темой доверительных бесед между её сестрой и девушками Элмсворт; но сама она чувствовала себя слишком юной и неопытной, чтобы принимать участие в таких обсуждениях. Однажды на одном из танцевальных вечеров в отеле молодой человек по имени Рой Джиллинг поднял её платок и отказался его вернуть. Она видела, как он многозначительно поднёс его к своим юношеским усикам, прежде чем спрятать в карман; но этот инцидент скорее расстроил и смутил её, чем взволновал, и она ничуть не пожалела, когда вскоре после этого он довольно демонстративно переключил своё внимание на Мейбл Элмсворт. Она знала, что Мейбл Элмсворт уже целовалась с кем-то за дверью; да и её собственная сестра Вирджиния тоже, как подозревала Нэн. Сама она не имела на этот счёт никаких определённых предубеждений; она просто чувствовала себя ещё не готовой рассматривать брачные планы. Наклонившись, она погладила пуделя и, не поднимая глаз, ответила:

– Ни за кого из тех, кого я встречала до сих пор.

Кончита разглядывала её с любопытством.

– Наверное, тебе больше нравятся любовные дела, да?

Её выговор был мягким и протяжным, с томным, раскатистым «р». Нэн почувствовала, как снова заливается краской; мгновенный румянец, тот, что всегда её выдавал, бросил в жар от смущения. Нравятся ли ей – или нет – «любовные дела», как грубовато выразилась эта девушка (другие всегда называли это «флиртом»)?

Более настойчивых ухаживаний, чем со стороны мистера Джиллингса, Нэн не знала, и потому ответ был очевиден: она просто ничего не понимает в подобных вопросах. Но она, как всякая юная особа, стеснялась признаться в своей неопытности и к тому же считала, что её симпатии и антипатии не касаются этой странной девушки. Она невнятно рассмеялась и надменно произнесла:

– По-моему, это глупо.

Кончита тоже засмеялась – низким, задумчивым смехом, полным скрытой и манящей тайны. Вновь она бросила мяч своему пуделю, который следил за ней с неотрывным вниманием, затем сунула руку в складку платья и извлекла мятую пачку сигарет.

– Держи! Здесь нас никто не увидит, – дружелюбно предложила она. Сердце Нэн забилось от волнения. Её сестра и девушки Элмсворт уже тайком покуривали, уничтожая следы своего проступка с помощью маленьких розовых леденцов с сильным запахом, которые они тайком приобретали у парикмахера в отеле. Но они никогда не предлагали Нэн приобщиться к этим запретным ритуалам, о которых под страшным клятвами заставляли её никому не рассказывать, особенно родителям. Это была первая сигарета Нэн, и, пока её пальцы дрожали, она в ужасе спрашивала себя: «А вдруг меня стошнит прямо перед ней?» Но Нэн, несмотря на дрожь, была не из тех, кто отказывается от того, что похоже на вызов. Она даже не поинтересовалась, действительно ли они скрыты от любопытных глаз на этом открытом поле. На дальнем конце его были заросли низкорослых кустов, и Кончита направилась туда, а затем взобралась на ограждение, изящно свесив ноги и показав тонкие оголённые щиколотки. Нэн уселась рядом, взяла сигарету и склонилась над спичкой, которую предложила её спутница. Наступила жуткая тишина, пока она подносила запретный предмет к губам, делая робкий вдох. Едкий вкус табака сначала резко ударил по нёбу, но в следующее мгновение приятный аромат наполнил её нос и горло.

Она снова затянулась и поняла, что ей это нравится. Робость мгновенно сменилась торжеством, и она критически сморщила нос и откинула голову назад, как делал её отец, когда пробовал новую марку сигар.

– Неплохие сигареты – где ты их берёшь? – небрежно спросила она; но тут же, забыв об опытности, которую подразумевал её тон, быстро заговорила задыхающимся голосом маленькой девочки:

– О, Кончита, покажи, как ты выпускаешь эти чудесные колечки? Джинни, по правде говоря, толком не умеет это делать и сёстры Элмсворт тоже.

Мисс Клоссон с улыбкой в свою очередь откинула голову. Глубоко вдохнув и вытащив изо рта сигарету, она сложила губы розовым кружочком и выпустила сквозь него целое облако туманных дымовых колец.

– Вот так, – засмеялась она и вложила пачку сигарет в руки Нэн. – Можешь тренироваться по ночам, – добродушно сказала она, спрыгивая с забора.

Нэн вернулась в отель, настолько довольная своим первым успешным курением, что страх перед гувернанткой поблёк. На ступеньках отеля она ещё больше успокоилась, увидев сквозь двери вестибюля высокого широкоплечего мужчину в панаме и светло-сером костюме, с льняным пыльником, перекинутым через руку, и чемоданами у ног. Он остановился, чтобы закурить большую сигару и пожать руку портье. Нэн вздрогнула от радости. Она не ожидала приезда отца в этот день, и его появление мгновенно развеяло все её тревоги.

Нэн слепо верила в способность отца помогать людям выходить из затруднительных положений – вера основывалась не на фактах (полковник Сент-Джордж чаще всего справлялся с трудностями, просто отмахиваясь от них так, что они сваливались на чужие плечи), а на его слегка пренебрежительном отношении к женским капризам и привычке говорить младшей дочери: «Ты просто позови меня, детка, если нужно что-то уладить». Возможно, он уладит и эту глупость с гувернанткой. А пока одна лишь мысль о его мощном присутствии, больших руках, пахнущих одеколоном, роскошных соломенных усах и лёгкой, вальяжной походке очищала воздух от той паутины, которой постоянно была окутана миссис Сент-Джордж.

– Привет, дочка! Какие новости?

Полковник поприветствовал Нэн звонким поцелуем и, обняв её одной рукой, внимательно оглядел её лицо.

– Я рада, что ты приехал, папа, – сказала она и тут же немного отстранилась, опасаясь, как бы её не выдал запах сигаретного дыма.

– Твоя мама, полагаю, отдыхает после обеда? – весело продолжил полковник. – Ну, пойдём со мной. Слушай, Чарли, – сказал он, обращаясь к портье, – отправь всё это в мой номер, ладно? Там есть кое-что интересное для этой юной леди.

Портье подал знак чернокожему носильщику, и, сопровождаемый своими чемоданами, полковник поднялся по лестнице вместе с Нэн.

– О, папа! Как здорово, что ты приехал! Я хотела спросить…

Но полковник уже углубился в недра одного из чемоданов, разбрасывая по кровати вещи из своего броского, но несколько помятого гардероба.

– Сейчас, сейчас, подожди-ка, – пыхтел он, прервавшись, чтобы вытереть широкий белый лоб платком из тонкого батиста. Он вытащил два свёртка и поманил Нэн.

– Вот несколько модных штучек для тебя и Джинни; девушка в лавке уверяла, что это сейчас носят все красавицы Ньюпорта. А это твоей маме, когда проснётся.

Он снял папиросную обёртку с маленького футлярчика из красной марокканской кожи и нажал на пружину крышки. Перед ослеплёнными таким великолепием глазами Нэн лежала бриллиантовая брошь в виде веточки шиповника. Она восхищённо ахнула.

– Ну как тебе такой шик? – засмеялся её отец.

– О, папа…

Она замолчала и посмотрела на него с лёгким опасением.

– Ну что? – повторил полковник.

В смехе его чувствовалась какая-то пустота, будто гул бушующей волны; Нэн знала этот звук.

– Это подарок для мамы? – с сомнением спросила она.

– Ну а для кого, по-твоему? Неужели для тебя? – пошутил он, но голос его звучал уже не так уверенно. Нэн снова принялась вертеть носком одной ноги вокруг другой.

– Это ведь ужасно дорого, не так ли?

– Ну ты, критиканка-непоседа! Что с того, если дорого?

– В прошлый раз, когда ты привез маме драгоценность, после этого всю ночь была ругань – из-за карт, кажется, или чего-то ещё, – рассудительно заметила Нэн.

Полковник расхохотался и ущипнул её за подбородок.

– Ну, ну! Боишься данайцев, да? Как там это? «Timeo Danaos»⁷…

– Каких данайцев?

Отец иронично изогнул свои красивые брови. Нэн знала, что он гордится этими скудными отголосками студенческой эрудиции, и жалела, что не смогла понять намёк.

– Вам что, в школе даже латыни не преподавали? Что ж, похоже, твоя мать права, тебе и правда нужна гувернантка.

Нэн побледнела и забыла о данайцах.

– О, папа, именно об этом я и хотела с тобой поговорить…

– О чём?

– О гувернантке. Я буду её ненавидеть, понимаешь? Она заставит меня зубрить даты, как приходилось мисс Эглингтон. И мама наговорит ей про нас всякой чепухи и будет твердить, что нам нельзя делать то, нельзя говорить это… Я уверена, она даже не разрешит мне дружить с Кончитой Клоссон, потому что мама говорит, что миссис Клоссон разведена.

Полковник резко поднял взгляд.

– А что, твоя мать так считает? Значит, она невзлюбила Клоссонов? Полагаю, это в её духе.

Он взял марокканский футляр и критически осмотрел брошь.

– Да, это отличная вещь, «Black, Starr & Frost»⁸. И не скрою, ты права: влетело мне это в копеечку. Но я должен уговорить твою маму быть повежливее с миссис Клоссон, понимаешь? – Он забавно сморщил лицо по своей привычке и обнял дочь за плечи. – Деловой вопрос, видишь ли, строго между нами. Мне нужен Клоссон, без него никак. И он совсем извёлся из-за того, как все женщины холодно относятся к его жене… Знаешь что, Нэн? Давай-ка заключим с тобой союз, оборонительный и наступательный? Ты поможешь мне уговорить твою мать, чтобы она была любезна с миссис Клоссон, и убедишь остальных вести себя так же, и добьёшься, чтобы вам разрешили дружить с девочкой; а уж я улажу всё с гувернанткой, чтобы тебе не приходилось зубрить слишком много дат.

Нэн издала радостный возглас. Тучи уже рассеивались.

– О, папа, какой ты замечательный! Я знала, что всё наладится, как только ты приедешь! Я сделаю всё, что смогу, с мамой – а ты скажешь гувернантке, что мне можно гулять с Кончитой сколько угодно?

Она бросилась в утешительные объятия полковника.

III

Если бы миссис Сент-Джордж заглянула в отдалённое прошлое, она вспомнила бы времена, когда и сама полностью разделяла веру Нэн в способность полковника всё уладить; когда обратиться к нему со своими проблемами казалось естественным, а его привычка посмеиваться над ними внушала иллюзию, что всё решаемо. Но те времена миновали. Она давно осознала, что полковник был виной большинства её проблем, а не решал их. Тем не менее она восхищалась им, как и прежде, – ей казалось, он стал даже красивее, чем во времена Гражданской войны, когда он впервые предстал перед её восторженным взором на балу в Уайт-Салфер-Спрингс в форме капитана ополчения. А теперь, когда он стал влиятельной фигурой на Уолл-стрит, где жизнь казалась всё более лихорадочной с каждым днём, вполне естественно, что ему требовался небольшой отдых, хотя её огорчало, что это всегда означало покер, виски, а иногда, она боялась, и третий элемент, воспетый в песне. Несмотря на то, миссис Сент-Джордж была тревожной женщиной средних лет со взрослыми дочерьми, ей стоило немалых усилий с этим смириться теперь, как и в тот день, когда она обнаружила в кармане мужа письмо, которое ей не предназначалось. Но ничего нельзя было поделать ни с этим, ни с виски и покером, ни с посещениями заведений, где дичь и шампанское подавали круглосуточно и джентльмены, выигравшие в рулетку или на скачках, ужинали в сомнительной компании. Это давно стало частью сознания миссис Сент-Джордж, но всё же, когда полковник присоединялся к своей семье в Лонг-Бранче или Саратоге, её немного утешало то, что другие тревожные жёны средних лет в длинном обеденном зале гостиницы завидовали ей: у неё ведь такой великолепный муж! И немудрено, с презрительной усмешкой подумала миссис Сент-Джордж, воображая джентльменов, с которыми приходилось мириться тем дамам: этого шумного, краснолицего Элмсворта, который до сих пор не понял, что огромные клочки чёрных бакенбард давно никто не носит, разве что гробовщики, или беднягу Клоссона, измученного несварением желудка, проводившего тягостные часы, полные смиренной скуки и зевоты, рядом с южноамериканкой, на которой, возможно, он вовсе и не был женат. Клоссон был особенно неприятен миссис Сент-Джордж; несмотря на её презрение к миссис Клоссон, ей было почти жаль эту женщину, которой сложно похвастаться мужем – даже если он им и был, как добавляла миссис Сент-Джордж в своих конфиденциальных беседах с миссис Элмсворт.

Даже сейчас, хотя полковник в последнее время был так уклончив и неуловим и она ещё не знала, появится ли он на завтрашних скачках, миссис Сент-Джордж с благодарностью отметила про себя, что в случае его приезда она не войдёт в обеденный зал отеля с мужчиной, за которого даме пришлось бы извиняться. Но когда после сиесты, поправляя причёску перед возвращением на веранду, она услышала его смех за дверью, её дремлющие опасения пробудились. «Он слишком весел», – подумала она, торопливо убирая халат и тапочки; ведь когда полковник беспокоился, он всегда был в приподнятом настроении.

– Ну, моя дорогая! Думал, удивлю семью и посмотрю, чем вы все занимаетесь! Нэн уже обо всём доложила, а вот Джинни я ещё не видел, – сказал он, коснувшись седеющих волос своей жены и проведя кончиками усов по её измождённому лбу вместо поцелуя – ритуальный жест, убеждавший его, что он её поцеловал, а миссис Сент-Джордж – в том, что её поцеловали. Она посмотрела на него с восхищением.

– Гувернантка приезжает в понедельник, – начала она. Несколько месяцев назад после его последнего успешного «дела» жена вырвала у него разрешение нанять гувернантку; но теперь она боялась возобновления дискуссии о жалованье этой гувернантки и всё же знала, что девочкам, особенно Нэн, необходима какая-то социальная дисциплина. – Нам просто необходимо её нанять, – добавила миссис Сент-Джордж.

– Конечно, конечно, – согласился он, измеряя комнату своими широкими шагами (его неспособность усидеть на месте изводила его оседлую жену). Внезапно он остановился перед ней, пошарил в кармане, но ничего не извлёк. Миссис Сент-Джордж отметила этот жест и подумала: «Счёт за уголь! Он прекрасно знал, что я не в силах уменьшить расходы…»

– Ну что ж, дорогая, – продолжил полковник, – не знаю, чем вы все тут занимались, но фортуна мне улыбнулась, и вы, три мои девочки, должны разделить мою радость. – Он вытащил из другого кармана футляр из марокканской кожи.

– О, полковник! – воскликнула жена, когда он нажал на пружинку.

– Бери же, это тебе! – шутливо сказал он.

Миссис Сент-Джордж растерянно уставилась на сверкающую брошь, затем её глаза наполнились слезами, а губы задрожали.

– Трейси… – прошептала она. Она не называла его по имени много лет. – Но не нужно было, – запротестовала она, – со всеми нашими расходами… Это слишком шикарно, это как свадебный подарок…

– Ну, мы ведь женаты, разве не так? – Полковник раскатисто рассмеялся. – Вот вам первый результат моего удачного делового хода, мадам. Я и девочкам привёз кое-какие безделушки. Нэн я уже отдал свёрток, а Джинни ещё не видел. Наверное, гуляет с другими девушками.

Миссис Сент-Джордж оторвалась от восторженного созерцания драгоценности.

– Не стоит баловать девочек, полковник. Мне с ними и так хлопот хватает. Я хочу, чтобы ты серьёзно поговорил с ними о том, чтобы они не водились с этой девчонкой Клоссон…

Полковник Сент-Джордж чуть слышно присвистнул сквозь усы и плюхнулся в кресло-качалку напротив жены.

– Не водились с девчонкой Клоссон? А что не так с этой девчонкой Клоссон? Она ведь, между прочим, красива как персик.

– Думаю, твои дочери и сами достаточно красивые, чтобы не унижаться, бегая за этой девчонкой. Я никак не могу оторвать от неё Нэн.

Миссис Сент-Джордж знала, что Нэн – любимица полковника, и говорила с внутренним трепетом. Но было совершенно неприемлемо, чтобы эта модная новая гувернантка (которая служила у Рассел-Парморов из Тарритауна и у герцогини Тинтагельской в Англии) вообразила, что её новые подопечные тесно общаются с Клоссонами.

Полковник Сент-Джордж откинулся в кресле, нащупал сигару и задумчиво закурил её. (Он давно уже приучил миссис Сент-Джордж к тому, что курение в её спальне входит в число его супружеских прав.)

– Ну, – произнёс он, – и что не так с Клоссонами, моя дорогая?

Миссис Сент-Джордж почувствовала себя слабой и опустошённой. Когда он вот так смотрел на неё, наполовину смешливо, наполовину снисходительно, все её доводы превращались в облачко тумана. А там, на туалетном столике, лежало украшение – и она робко начала догадываться. Однако девочек нужно было спасать, и в ней шевельнулся огонёк материнского чувства. Возможно, из-за свойственной ему вальяжной и беззаботной манеры её муж просто обошёл Клоссонов вниманием.

– Я, разумеется, не в курсе подробностей. Ходят слухи… Но миссис Клоссон (если это её фамилия) – не та женщина, с которой я могла бы водить знакомство, так что я не имею ни малейшего представления…

Полковник издал свой обезоруживающий смешок.

– Ну что ж, – если ты не имеешь ни малейшего представления, мы это уладим. Но у меня есть деловые причины для того, чтобы ты завела дружбу с миссис Клоссон, а её историю мы расследуем позже.

Завести дружбу с миссис Клоссон! Миссис Сент-Джордж взглянула на мужа с ужасом. Он требовал от неё сделать то, что больше всего унизило бы её; и это было для него так важно, что он, вероятно, истратил на этот бриллиантовый подкуп последние деньги. Миссис Сент-Джордж было не привыкать к подобным ситуациям; она знала, что финансовое положение джентльмена может в любой момент потребовать компромиссов и уступок. Все дамы из её круга общения к этому привыкли: то вверх, то вниз, как пожелают тайные боги Уолл-стрит. Она оценила текущую нужду мужа по стоимости, скорее всего, ещё не оплаченного украшения, и её сердце сжалось.

– Но, полковник…

– Ну что, в конце концов, не так с Клоссонами? Я веду дела с Клоссоном время от времени несколько лет и не знаю более порядочного человека. Он только что навёл меня на крупное дело, и если ты всё испортишь, воротя нос от его жены…

Миссис Сент-Джордж собралась с силами, чтобы возразить:

– Но, полковник, ходят слухи, что они даже не женаты…

Её муж вскочил и встал перед ней – его лицо раскраснелось, глаза были полны раздражения.

– Ты думаешь, я позволю, чтобы мой крупный куш зависел от того, венчались ли Клоссоны в церкви или же они просто расписались?..

– Мне нужно думать о девочках, – запинаясь, произнесла его жена.

– Я тоже о них думаю. Ты считаешь, я бы так гробил своё здоровье в городе, как я это делаю, если бы не они?

– Но я должна думать о том, с кем они общаются, если они хотят выйти замуж за порядочных молодых людей.

– Порядочных молодых людей появится больше, если я смогу провернуть эту сделку. Да и что не так с дочерью Клоссонов? И она красива как картинка!

Миссис Сент-Джордж в очередной раз поразилась непонятливости самых умных мужчин. Разве это не одна из причин, по которой не следует привечать девчонку Клоссон?

– Она пудрит лицо и курит сигареты…

– Ну а наши дочери и обе Элмсворт разве не делают то же самое? Клянусь, я учуял запах дыма, когда Нэн меня поцеловала.

Миссис Сент-Джордж побледнела от ужаса.

– Если ты так говоришь о своих дочерях, то ты скажешь что угодно! – запротестовала она.

Раздался стук в дверь, и Вирджиния, не дожидаясь, чтобы ей открыли, бросилась отцу на шею.

– О, папа, как мило с твоей стороны! Нэн передала мне этот кулон. Он такой прелестный, с моей монограммой и в бриллиантах!

Она подставила ему свои губы, сияя от радости, и он с улыбкой склонился к ним.

– Что это за новые духи, которыми вы пользуетесь, мисс Сент-Джордж? Или ты стащила один из папиных леденцов?

Он принюхался, потом отстранил её на длину вытянутой руки, наблюдая, как она покраснела от испуга и как умоляюще смотрят на него её глаза с густыми ресницами.

– Смотри-ка, Джинни, мама против твоей дружбы с дочерью Клоссонов, потому что она курит. Но я говорю ей, что ручаюсь: ты и Нэн никогда не последуете такому дурному примеру, а?

Они переглянулись и рассмеялись. Миссис Сент-Джордж отвернулась от этого зрелища с чувством беспомощности. «Если он теперь разрешит им курить…»

– Я думаю, мама несправедлива к девчонке Клоссон, и я ей это сказал. Хочу, чтобы она подружилась с миссис Клоссон. Пусть начнёт прямо сейчас. О, а вот и Нэн, – добавил он, когда дверь снова открылась. – Иди сюда, Нэн; я хочу, чтобы ты заступилась за свою подругу Кончиту. Тебе ведь она нравится, правда?

Но негодование миссис Сент-Джордж нарастало. Она могла сражаться за своих дочерей, пусть даже была не в силах постоять за себя.

– Ты что, позволишь девочкам самим выбирать, с кем общаться? Говорят, что фамилия этой девицы вовсе не Клоссон. Никто не знает её настоящей фамилии и кто они все такие. А её брат разъезжает с гитарой, перевязанной лентами. Ни одна благовоспитанная девица не станет водиться с твоими дочерьми, если ты хочешь, чтобы их повсюду видели с подобными особами!

Полковник стоял перед женой, хмуря брови. Когда он хмурился, она тотчас забывала все доводы против него, однако слепой инстинкт сопротивления оставался.

– Не хочешь пригласить семью Клоссон к нам на ужин сегодня вечером? – предложил он.

Миссис Сент-Джордж облизнула пересохшие губы.

– Полковник…

– Не хочешь?..

– Девочки, ваш папа шутит, – пролепетала она и, дрожа, обернулась к дочерям. Она заметила, как потемнели глаза Нэн, но Вирджиния рассмеялась смехом, полным согласия с отцом. И он подхватил её смех.

– Девочки, по-видимому, ваша мама не в восторге от моего подарка. Ей не так легко угодить, как вам, мои маленькие простушки.

Он махнул рукой в сторону туалетного столика, и Вирджиния схватила сафьяновую шкатулку.

– О, мама… Это для тебя? О, я никогда не видела ничего прекраснее! Ты обязана пригласить миссис Клоссон, просто чтобы посмотреть, как она будет завидовать. Полагаю, папа хочет от тебя именно этого, правда?

Полковник посмотрел на неё с пониманием.

– Я сказал вашей матери чистую правду. Клоссон навёл меня на выгодное дело, и единственное, чего он хочет взамен, – чтобы вы, леди, были более гуманны к его женщинам. Разве это так уж неразумно? Он приезжает сегодня вечерним поездом и, кстати, привозит с собой двух молодых людей – своего пасынка и молодого англичанина, который работал в Бразилии на эстансии⁹ миссис Клоссон. Сын графа или что-то вроде того. Как вам такое, девочки? Два новых партнёра для танцев! У вас ведь в этом отношении негусто, верно?

Дефицит подходящих партнёров для танцев был наболевшим вопросом, поскольку все понимали: элегантные и завидные молодые люди, о которых Вирджиния и Элмсворты читали в «светской хронике» газет, покинули Саратогу и перебрались в Ньюпорт.

– Мама знает, что нам обычно приходится довольствоваться танцами друг с другом, – угрюмо пробурчала Вирджиния.

– Да – или с кавалерами из Буффало! – рассмеялась Нэн.

– Ну, я считаю это унизительным; но, конечно, если ваша мама не одобряет миссис Клоссон, я полагаю, молодые люди, которых привезёт Клоссон, будут танцевать с сёстрами Элмсворт.

Миссис Сент-Джордж, трепеща, стояла у туалетного столика. Вирджиния поставила шкатулку на место, и бриллианты заискрились в лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь жалюзи. Драгоценностей у миссис Сент-Джордж было немного, но ей внезапно пришло в голову, что каждая из них знаменует собой подобный эпизод. То женщина, то деловая сделка – что-то, к чему ей приходилось быть снисходительной. Она любила безделушки не меньше любой другой женщины, но в этот момент ей хотелось, чтобы все её украшения оказались на дне морском.

Она знала, что сейчас уступит, как и всегда. И муж будет думать, что она поддалась на его подкуп.

Необходимость переставить стулья за длинным обеденным столом в отеле, чтобы разместить рядом семьи Сент-Джордж и Клоссонов, вызвала лёгкое волнение в зале. Миссис Сент-Джордж слишком хорошо это понимала, чтобы не заметить удивлённого взгляда миссис Элмсворт, но она не могла не слышать смех миссис Элмсворт.

Она всегда считала, что у этой женщины вульгарный смех. И подумать только, всего несколько сезонов назад она высоко поднимала подбородок, проходя мимо миссис Элмсворт на веранде, точно так же, как вплоть до сегодняшнего дня – и с ещё большим высокомерием! – проходила мимо миссис Клоссон. Теперь же миссис Элмсворт, которая не владела искусством высоко поднятого подбородка, но шептала, подталкивала и хихикала, когда «леди» проплывала мимо, – теперь получит возможность применить к миссис Сент-Джордж грубые методы возмездия. Бриллиантовая брошь жгла кожу миссис Сент-Джордж, как раскалённый свинец; но сквозь все её страдания прорывался прежний трепет гордости, когда полковник вошёл за ней в обеденный зал, и она увидела его отражение в глазах других женщин. Ах, бедная миссис Элмсворт со своим мужем, похожим на гробовщика с чёрными бакенбардами, и миссис Клоссон с её никчёмным мужем, и все остальные женщины, молодые и пожилые, ни одна из которых не могла похвастаться мужчиной такого калибра, как полковник Сент-Джордж!

Очевидно, как и бриллианты миссис Сент-Джордж, он был дорогим приобретением; однако (в отличие от бриллиантов, как она подозревала) за него заплатили; и она имела право носить его с высоко поднятой головой. Но в глазах прочих гостей отражалось не только явление полковника. Миссис Сент-Джордж заметила также волнение и любопытство, вызванные перестановкой стульев, и появление за спиной миссис Клоссон, которая вошла присущей ей походкой сомнамбулы и с отсутствующим взглядом из-под густых ресниц, двух молодых людей, двух настоящих танцоров для красавиц отеля. Миссис Сент-Джордж всё о них знала.

Маленький, с оливковой кожей и бархатными глазами, с чёрными, дерзкими локонами юноша был Тедди де Сантос-Диос, бразильский пасынок мистера Клоссона, приехавший в Штаты с ежегодным визитом. Другой, приземистый, крепкий молодой человек с низким лбом, придавленным копной пепельных волос, неуверенным ртом под густыми пепельными усами и маленькими глазами, медлительный, озадаченный, не то чтобы несимпатичный, но и не внушавший особого доверия, – был лорд Ричард Марабл, небогатый младший сын английского маркиза. Он нашёл себе работу на эстансии Клоссона и приехал отдохнуть вместе с Сантос-Диосом. Два «иностранца» – явно не самые подходящие партии, особенно маленький чернявый франт, который путешествовал с гитарой, – но, в конце концов, они были нужны как танцоры для девушек и поэтому не считались совсем нежелательными гостями, даже для миссис Сент-Джордж, сердце которой часто болело при мысли о бальных залах Ньюпорта, где, как поговаривали, фраки буквально заполняли все дверные проёмы, а в Саратоге – бедные девочки… Ах, но вот же они, девочки! – те немногие избранные, кого она объединяла под этим названием. Им вздумалось прийти поздно и всем вместе, и вот, взявшись за руки, румяной стайкой они плавно переступили через порог обеденного зала, словно ветвь, усыпанная цветами, отвлекая скучающие взгляды других гостей средних лет от салата с лобстерами и жареной курицы и затмив даже лучезарного полковника. Счастливые девушки, обретшие двух новых кавалеров на выходные, отпраздновали эту необычную удачу дополнительными штрихами украшений: красная роза в складке фишю¹⁰, выбившаяся прядь на белом плече, новые атласные туфельки, новая муаровая лента. Глядя на них глазами молодых людей, миссис Сент-Джордж ощутила их общую грацию с живостью, почти свободной от зависти. Для неё, как и для двух иностранцев, они были воплощением «американских девушек» – вершиной мирового совершенства; и она готова была наслаждаться и яркой выразительностью смуглых черт Лиззи Элмсворт, и суховатым блеском Мэб не меньше, чем прекрасным цветом лица своей Вирджинии и чередующимися хмуростью и ямочками Нэн.

Она даже была готова признать, что нелепые волосы юной Клоссон словно солнечный луч золотили всю группу. «Мог ли Ньюпорт показать что-то более прекрасное?» – почти с горечью подумала она, садясь между мистером Клоссоном и молодым Сантос-Диосом. Миссис Клоссон, сидевшая справа от полковника, наклонилась через стол со своей мягкой двусмысленной улыбкой:

– Какие чудесные бриллианты, миссис Сент-Джордж! Жаль, что я оставила все свои в сейфе в Нью-Йорке!

Миссис Сент-Джордж подумала: «Она намекает, что это место не стоит того, чтобы привозить сюда драгоценности. Как будто она вообще куда-нибудь выходила в Нью-Йорке!» Её взгляд блуждал от миссис Клоссон к лорду Ричарду Мараблу; это был первый раз, когда она сидела за одним столом с кем-либо, даже отдалённо связанным с британским дворянством, и ей показалось, что молодой человек с едва заметной иронией наблюдает за тем, как она держит вилку. Однако она заметила, что его глаза песочного цвета, как его лицо и ресницы, были заняты чем-то другим. Они были прикованы к Кончите Клоссон, сидевшей напротив; они смотрели на неё, не мигая, неподвижно, как на природный объект, пейзаж или собор, ради которого долго путешествовали и которым имели право любоваться сколько душе угодно. «Он впитывает её, как промокашка!» – сказала себе миссис Сент-Джордж, искренне радуясь, что он не позволяет себе подобных вольностей с её дочерьми («Но мужчины всегда чувствуют разницу», – подумала она), и внезапно перестала беспокоиться о том, как держит вилку.

IV

Мисс Лора Тествэлли стояла на деревянной платформе железнодорожной станции Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, и оглядывалась по сторонам. Вид был не слишком воодушевляющим, но она ничего другого и не ожидала, а если бы и было иначе, она бы не придала этому особого значения. Она пробыла в Америке восемнадцать месяцев и приехала сюда не ради архитектурных или городских красот. Мисс Тествэлли располагала небольшими средствами и имела оставшуюся без поддержки семью, которой нужно было помогать; её успешная карьера гувернантки в домах английской аристократии была прервана необходимостью зарабатывать больше денег. Английские гувернантки ценились в США на вес золота, и одна из её бывших учениц, чей муж служил в британском посольстве в Вашингтоне, порекомендовала её миссис Рассел-Пармор, кузине Эглингтонов и ван дер Люйденов, – словом, лучшей семье из тех, кого мог предложить Нью-Йорк.

Жалованье оказалось меньше, чем рассчитывала мисс Тествэлли, но её бывшая ученица из посольства уверяла, что среди «новых» угольных и сталелитейных магнатов, которые могли платить больше, она определённо чувствовала бы себя слишком несчастной. Мисс Тествэлли в этом сомневалась. Она приехала в Америку в поисках не столько изысканных манер, сколько ухоженных железнодорожных станций, но, поразмыслив, решила, что семья Парморов может стать полезным трамплином, что и подтвердилось. Миссис Рассел-Пармор, безусловно, была очень изысканной особой, как и её бледная дочь и совершенно потухший муж, но откуда им было знать, что мисс Тествэлли они напоминали разве что окружение отставных полковников в Челтнеме или семью младшего каноника в городе, где есть кафедральный собор? Мисс Тествэлли привыкла к более яркой обстановке, к социальным драмам и эмоциям, намёки на которые миссис Пармор встречала, судя по всему, только в художественной литературе, и, поскольку жалованье было небольшим, а экономия – мучительной (миссис Рассел-Пармор сочла бы жизнь на широкую ногу показной и вульгарной), добросовестно «завершив воспитание» мисс Пармор (молодой леди, которую Природа, казалось, едва начала создавать), мисс Тествэлли решила поискать более широкие возможности для деятельности. Она обратилась в нью-йоркское агентство для гувернанток и узнала, что «новые люди» готовы платить «любые деньги» за такую социальную подготовку, которую могла бы передать опытная европейская гувернантка. Мисс Тествэлли установила максимальную ставку, и через несколько дней агентство уведомило её, что миссис Трейси Сент-Джордж готова её нанять. «Именно рекомендация миссис Рассел-Пармор сделала своё дело, – сказала дама в чёрном парике за столом, когда они обменивались гонорарами и поздравлениями. – В Нью-Йорке она значит больше, чем все ваши герцогини»; и у мисс Тествэлли снова появился повод оценить свой здравый смысл по достоинству. Жизнь в доме Парморов, с мизерным жалованьем и скудным питанием, была тяжким бременем, но она того стоила. Теперь у неё в кармане было обещание восьмидесяти долларов в месяц и возможность более увлекательного занятия, ибо она понимала, что Сент-Джорджи были очень «новыми», и сравнение их нравов с нравами старой аристократии обещало быть занятным. «Интересно, – с усмешкой подумала она, – заметила бы герцогиня хоть малейшую разницу?» – под «герцогиней» всегда подразумевалась та самая могущественная дама из Тинтагеля, где мисс Тествэлли провела так много месяцев, дрожа от холода и бинтуя обморожения младших девочек, в то время как старшие дочери, со своей особой дуэньей, отвечающей за «завершающее воспитание», сопровождали родителей в поездках из одной герцогской резиденции в другую. Герцогиня Тинтагельская, которая урезала жалованье мисс Тествэлли почти до уровня старшей горничной и часто платила его после до неприличия долгой задержки, а также удивлялась, что гувернантке может понадобиться камин в её комнате или горячий суп на обед в классной, – герцогиня (сама того не ведая) теперь восполняла свои долги перед мисс Тествэлли. Предоставив миссис Пармор возможность упомянуть, когда у неё обедали друзья: «Я, например, случайно узнала, что в замке Тинтагель только открытые камины, а залы и коридоры вообще не отапливаются», мисс Тествэлли добилась нескольких небольших одолжений от своей прижимистой нанимательницы. Поведав ей по большому секрету, что их светлости одно время очень беспокоились по поводу своего единственного сына – о, такого простого и добродушного молодого человека ещё поискать! – но при этом столько искушений подстерегают маркиза, наследника герцогского титула! – мисс Тествэлли получила от миссис Пармор рекомендательное письмо, которое поставило её во главе женского педагогического сообщества в Соединённых Штатах.

Мисс Тествэлли нуждалась в этом, как и в любой другой помощи, которую только могла получить. Ни миссис Пармор, ни герцогине Тинтагельской и в голову не могло прийти, насколько она бедна и сколько людей (как ей казалось) претендовали на её скудные сбережения.

Такова была цена семейной славы. Дед мисс Тествэлли был прославленным патриотом Дженнаро Теставалья из Модены, подстрекателем восстаний, героем Рисорджименто¹¹, автором когда-то знаменитых исторических романов «Арнальдо да Брешиа» и «Дама крепости», – но память о нём в Англии жила в основном благодаря тому, что он был кузеном старого Габриэля Россетти, отца знаменитого, но неоднозначного Данте Габриэля¹². Теставальи, бежав от австрийской инквизиции, прибыли в Англию одновременно с Россетти и, приспособив свою труднопроизносимую фамилию к английскому языку, породнились с другими изгнанными революционерами и антипапистами, породив сыновей – художников и агностиков, и дочерей – убеждённых евангеличек¹³ и гувернанток в самых знатных семьях. Лора Тествэлли послушно следовала семейной традиции; но она появилась на свет после героических времён великих дам-евангеличек, которым требовались гувернантки под стать себе; конкуренция обострилась, спрос на салонный итальянский язык и благочестивые размышления о коллектах¹⁴ снизился, немецкий язык и естественные науки стали более востребованными, и ни в том, ни в другом Тествэлли не преуспела.

А за прошедшие годы матушки и тётушки в семье стали страдать от ревматизма и терять силы, героические старики доживали свой век в крепкой дряхлости, и бремя молодого поколения с каждым годом становилось всё тяжелее. К своим тридцати пяти годам Лора обнаружила, что на английские заработки невозможно содержать бабушку (жену героя Рисорджименто) и помогать своей немощной матери содержать брата-инвалида и сестру с шестью детьми, чей муж пропал без вести в дебрях Австралии. Лора была уверена, что служение другим – не её призвание, но она рано была вынуждена нести это бремя из семейной гордости и потому что, в конце концов, она принадлежала к этому роду, а Рисорджименто и прерафаэлиты были её главными регалиями. И вот она приехала в Америку. У Парморов она многое узнала об одной стороне американской жизни и написала домой несколько ироничных писем на эту тему; но с самого начала она подозревала, что настоящая Америка находится где-то ещё, и её искушала и забавляла мысль, что её можно обнаружить среди нуворишей с Уолл-стрит. У Лоры был неиспорченный вкус к странностям и контрастам, и ничто не могло быть более чуждым её личным взглядам, чем семейное сочетание революционного радикализма, благочестия Эксетер-холла и благоговейного преклонения перед аристократическими домами, в которых гувернантки из рода Тествэлли зарабатывали на жизнь для своих бывших карбонариев. «Если бы я была мужчиной, – иногда думала она, – Данте Габриэль был бы не единственным крестом в семье». И эта мысль смутно утешала её, когда она исправляла сочинения учениц или подбирала сброшенные петли их вязания.

Она привыкла к ожиданию на незнакомых вокзалах, со старым чёрным расшитым бисером доломаном¹⁵, перекинутым через руку, и скромным чемоданом из конского волоса у ног. Слуги частенько забывали заказать экипаж, который должен был привезти гувернантку, а сама хозяйка, хоть и собиралась приехать на станцию, нередко задерживалась из-за покупок или визитов. Поэтому мисс Тествэлли без тени нетерпения наблюдала, как другие путешественники отбывают в высоких, напоминающих пауков экипажах, пассажиры которых подпрыгивали на ухабах и колдобинах американских просёлочных дорог. Сейчас был канун Большой недели скачек, и её забавляла вычурная одежда джентльменов и пышная, многослойная элегантность дам, хотя она была уверена, что миссис Пармор отнеслась бы к ним с презрением. Один за другим путешественники разъезжались; их огромные чемоданы («саратоги» – она знала и это слово) грузили в полуразбитые экспресс-тележки, которые медленно ползли следом за своими владельцами; и, наконец, на дороге поднялось новое облако пыли и стало медленно приближаться, пока из него не показалось громоздкое транспортное средство, которое мисс Тествэлли знала как «отельный экипаж».

Когда он подъехал, её поразила следующая картина: возница, маленький смуглый человечек в белом льняном пиджаке и шляпе с невероятно широкими полями, привязал к кнуту оранжевый бант, а между ним и сидящим рядом потрёпанным молодым человеком в рабочей робе примостился украшенный ещё бо́льшим оранжевым бантом курчавый белый пудель, а из экипажа к ней стремились смеющиеся взгляды двух рядов ярких юных глаз. Возница остановил лошадей каким-то странным гортанным криком, пудель спрыгнул и принялся танцевать на задних лапах, а из экипажа хлынул весенний поток муслина, развивающихся лент и румяных щёк под покачивающимися полями шляп. Мисс Тествэлли оказалась в кругу нимф, которые хохотали до икоты, и, – маленькая, смуглая, озадаченная, – она вспомнила строчку стихов, которые любил декламировать Данте Габриэль; и она улыбнулась мысли о том, что именно Эндимион¹⁶ встречает её на вокзале Саратоги. Ибо совершенно очевидно было, что эта шумная компания приехала за ней. Танцующие нимфы приветствовали её радостным хихиканьем, пудель напрыгнул на неё своими пыльными лапами, а затем сделал сальто в её честь, а с козел раздался перебор гитары и знакомое завывание: «Nita, Juanita, ask thy soul if we must part?»¹⁷

– Ах, девушки, как вы развеселились! Откуда вы, откуда вы явились?¹⁸

– Нет, конечно, нет! – воскликнула мисс Тествэлли, вскинув голову в сторону возницы, который ответил снятым сомбреро и рукой на сердце. – То есть, – добавила она, – если моя будущая ученица – одна из этих юных леди, присоединившихся к столь лестному приветствию.

Зачарованный круг распался, и нимфы, всё ещё держась за руки, выстроились перед ней в прямую очаровательную линию.

– Угадайте кто! – хором прозвенели пять голосов, и пять глубоких реверансов украсили платформу; мисс Тествэлли отступила на шаг и задумчиво окинула их взглядом. Её первой мыслью было то, что ей ещё не доводилось видеть сразу пять таких прелестных девушек; второй (окрашенной радостью) – что миссис Рассел-Пармор была бы возмущена подобным зрелищем на железнодорожной платформе Саратоги, на виду у отбывающих пассажиров, глазеющих служащих и восхищённых зевак, слоняющихся по вокзалу; третьей – что, независимо от того, какая из красавиц достанется ей в ученицы, жизнь в такой компании будет куда веселее, чем с семьёй Парморов. И, всё ещё улыбаясь, она продолжала рассматривать весёлые, слегка насмешливые лица. Её первое впечатление: ни одной доминирующей красавицы, ни одного созданного для короны или нимба горделивого ангельского лика, подобного тем, к которым она привыкла в Англии, – разве что высокая блондинка с копной пшеничных волос и васильковыми глазами или брюнетка, чей бледный цвет лица чересчур контрастировал с чёрными волосами, но зато у неё был небольшой властный нос, как у римской императрицы… Да, эти две девицы были, безусловно, красивы, но они не были красавицами в полном смысле слова. Они, скорее, достигли вершины прелести, расположившись на этом солнечном нижнем склоне под холодными божествами. Что же касается остальных, то каждую по отдельности можно было бы счесть небезупречной по ряду причин: девушка в полосатом розово-белом платье из органди, хотя и казалась смышлёнее остальных, обладала острым носом, а её улыбка была слишком широкой; та, что в белом, с большим оранжевым поясом, в тон банту пуделя (несомненно, это был её питомец), была бледной и рыжей, и только светлые, сияющие как звёзды глаза заставляли забыть о её слишком высоком росте и лёгкой сутулости. Что же до пятой, которая казалась намного моложе других – почти ребёнок, её личико то и дело меняло выражение – то хмурилось, то озарялось ямочками, и мисс Тествэлли не знала, как её охарактеризовать.

– Итак, юные леди, – начала она, – во-первых, я бы очень хотела, чтобы вы все стали моими ученицами. А во-вторых… – она замолчала, взвесила все за и против и посмотрела им в глаза, – …во-вторых, это мисс Анабель Сент-Джордж, и, насколько я понимаю, она будет моей особой подопечной.

Мисс Тествэлли положила ладонь на руку Нэн.

– Как вы догадались? – выкрикнула Нэн пронзительным голосом пойманной птички, и остальные расхохотались.

– Ну что ты, глупышка, мы же тебе сами сказали! По тебе и так видно, что ты ещё совсем ребёнок!

Нэн, пылая гневом и дрожа, резко повернулась.

– Ну, если я ребёнок, то мне нужна няня, а не какая-то противная английская гувернантка!

Её спутницы снова рассмеялись и подтолкнули друг друга локтями. Потом, смутившись, они посмотрели на мисс Тествэлли, словно пытаясь прочесть на её лице, что будет дальше. Мисс Тествэлли тоже засмеялась.

– О, я умею работать и няней, и гувернанткой, – бойко ответила она. – Но тем временем не лучше ли нам отправиться в отель? Анабель, садитесь, пожалуйста, в экипаж, – неожиданно властно распорядилась гувернантка. Она обернулась, чтобы найти свой чемодан, но его уже подхватил на плечо неприметный молодой человек в робе. Он закинул его на крышу экипажа, а потом, спрыгнув, стряхнул с рук пыль и сажу. Когда он это сделал, мисс Тествэлли неожиданно обернулась к нему, и её ладонь соскользнула с руки Нэн.

– Как, лорд Ричард?! – воскликнула она, и молодой человек в рабочей робе смущённо засмеялся.

– Дома, наверное, все решили, что я в Бразилии, – неуверенно проговорил он.

– Мне ничего не известно о том, что они там думают, – сухо парировала мисс Тествэлли, садясь в экипаж следом за девушками.

Когда они отъехали, Нэн, стиснутая между Мэб Элмсворт и Кончитой, вдруг расплакалась.

– Я не хотела называть вас противной, – прошептала она, протягивая руку новой гувернантке.

Та, сжав её ладонь, ответила со своей невозмутимой улыбкой:

– Я не слышала, чтобы вы так меня называли, моя дорогая.

V

Миссис Сент-Джордж поехала на скачки с мужем – испытание, которого она всегда боялась и всё же страстно желала. По таким случаям полковник Сент-Джордж всегда был так красив и великолепен в своём светлом костюме для скачек и сером цилиндре, что она как бы вновь переживала тот триумф в обеденном зале отеля, только в большем масштабе; но, когда она насладилась сполна этим удовольствием, её вновь охватил страх перед таинственными мужчинами, с которыми он запросто общался в паддоке¹⁹, и ужасными, ярко накрашенными женщинами в открытых экипажах, которые косились и манили (разве она не видела?) из-под бахромы своих зонтиков.

Ей быстро приелось это зрелище, и она была бы рада вернуться на веранду отеля, чтобы покачиваться в кресле, потягивая лимонад; но, ещё когда полковник помог ей сесть в экипаж, намекнув, что пора ехать, если она хочет познакомиться с новой гувернанткой, она тут же поняла: богатая вдова из отеля «Конгресс Спрингс», та самая, о которой так много сплетничали, подала ему тайный знак и собирается увезти его в казино на ужин, а то и куда-нибудь похуже.

Но если полковник чего-то желал, его очарование действовало безотказно, и в следующее мгновение миссис Сент-Джордж уже ехала в экипаже прочь одна, и сердце её отягощала новая тревога, наложившаяся на множество других.

Когда она добралась до отеля, все завсегдатаи веранды, собравшиеся между колоннами крыльца, с истерическим смехом приветствовали пёструю компанию, высыпавшую из знакомого экипажа, в котором миссис Сент-Джордж ожидала увидеть Нэн с долгожданной и одновременно пугающей гувернанткой. Во главе компании был Тедди де Сантос-Диос, нелепо наряженный в белый пиджак гостиничного официанта и бренчавший на гитаре под выходки собачки Кончиты; сама же Кончита, сёстры Элмсворт и собственные дочери миссис Сент-Джордж пританцовывали вокруг небольшой фигуры в скромной одежде, в которой миссис Сент-Джордж мгновенно узнала гувернантку. Миссис Элмсворт и миссис Клоссон стояли на верхней ступеньке, пряча улыбки за кружевными платками; но миссис Сент-Джордж прошла мимо них, плотно сжав губы и отодвинув в сторону неряшливого молодого человека в рабочей одежде, который, казалось, был частью этой компании.

– Вирджиния, Анабель, – ахнула она, – что это значит… О, мисс Тествэлли, что вы должны подумать? – прошептала она дрожащими губами.

– Я считаю, что очень мило со стороны юных друзей Анабель приехать вместе с ней встретить меня, – ответила мисс Тествэлли; и миссис Сент-Джордж с изумлением и облегчением заметила, что та действительно улыбается и что она держит Нэн под руку.

На мгновение миссис Сент-Джордж подумала, что, возможно, будет проще иметь дело с гувернанткой, которая уже так легко поладила с её дочерью; но к тому времени, как мисс Тествэлли, стряхнув дорожную пыль, постучала в дверь своей нанимательницы, последнюю уже охватили новые опасения. Принять гувернантку, привыкшую к подобным церемониям, с тем, что миссис Сент-Джордж считала достоинством герцогини, было бы делом нехитрым; но обескураживающие обстоятельства явления мисс Тествэлли и невозмутимость, с которой она на них отреагировала, лишили миссис Сент-Джордж возможности держаться с достоинством. Неужели?.. Но нет; миссис Рассел-Пармор, равно как и герцогиня, поручились за безупречную репутацию мисс Тествэлли. Миссис Сент-Джордж нервно обмахнулась веером.

– О, проходите. Садитесь, пожалуйста, мисс Тествэлли. (Миссис Сент-Джордж представляла себе кого-то выше, величественнее. Она сочла бы мисс Тествэлли незначительной, если бы подобное определение могло быть применимо к кому-либо, пришедшему от миссис Пармор.)

– Я не понимаю, как моих дочерей могли уговорить на что-то столь… недостойное! К несчастью, дочь Клоссонов… это… – Она осеклась, смущённо вспомнив указания полковника.

– Высокая девушка с рыжими волосами? Я так понимаю, среди участников маскарада был её брат.

– Да, её сводный брат. Миссис Клоссон – бразильянка. – Но миссис Сент-Джордж снова подавила в себе нотку пренебрежения. Слово «бразильянка» и так было достаточно плохим, чтобы добавлять ещё что-то уничижительное. – Полковник… Полковник Сент-Джордж имеет деловые отношения с мистером Клоссоном. Я никогда их раньше не встречала…

– Ах, – сказала мисс Тествэлли.

– И я уверена, ни мои девочки, ни Элмсворты никогда бы…

– О, конечно, я понимаю. Не сомневаюсь, идея принадлежала лорду Ричарду.

Она произнесла это имя так, словно оно ей было знакомо, и миссис Сент-Джордж ухватилась за лорда Ричарда.

– Вы уже были с ним знакомы? Похоже, он дружен с Клоссонами.

– Я познакомилась с ним в Англии, да. Я два года работала у леди Брайтлингси – была гувернанткой у его сестёр.

Миссис Сент-Джордж взглянула на неё с изумлением, поражённая неожиданным поворотом событий. «Леди Бриттлиси?» (Именно так мисс Тествэлли произнесла это имя.)

– Маркиза Брайтлингси – его мать. Эта семья очень большая. Я занималась с двумя младшими дочерьми, леди Гонорией и леди Ульрикой Марабл. Лорд Ричард, насколько я понимаю, третий сын. Но его так редко видели дома…

Миссис Сент-Джордж глубоко вздохнула. Она не ожидала такого внезапного погружения в мир английской аристократии, и ей стало немного не по себе, словно все Брайтлингси и Мараблы присутствовали в комнате и она должна была соблюдать надлежащий этикет, но даже не знала, как к ним обращаться без мужа, который подсказал бы ей, как себя вести. Она засомневалась, не слишком ли усложнит жизнь эксперимент с английской гувернанткой. А брови у этой женщины были такие чёрные и ироничные.

– Лорд Ричард, – продолжила мисс Тествэлли, – всегда любил пошутить.

Её тон ясно дал понять, что она не слишком-то озабочена им и его титулованными родственниками. Миссис Сент-Джордж почувствовала облегчение.

– Что касается вашей дочери Анабель, – продолжила мисс Тествэлли, – возможно, вы хотите дать мне общее представление о том, какого уровня она достигла в своих занятиях?

Теперь тон мисс Тествэлли стал сугубо профессиональным, и настроение миссис Сент-Джордж снова упало. Ах, если бы только полковник был здесь – он и был бы, если бы не эта женщина! Была бы здесь хотя бы Нэн…

Миссис Сент-Джордж беспомощно взглянула на гувернантку. Но внезапно её осенило.

– В этих вопросах я всегда доверяла учителям девочек, – величественно произнесла она.

– О, конечно, – согласилась мисс Тествэлли.

– А их отец, он проявляет большой интерес к их знаниям – когда позволяет время… – продолжила миссис Сент-Джордж. – Но, разумеется, его деловые интересы… очень значительные…

– Кажется, я понимаю, – мягко согласилась мисс Тествэлли.

Миссис Сент-Джордж снова вздохнула с облегчением. Гувернантка, которая всё понимает без утомительных объяснений – разве это не лучше того, на что она надеялась? Конечно, мисс Тествэлли выглядела невзрачно; но её глаза под выразительными бровями были прекрасны, и в ней ощущалась твёрдость. И чудом было то, что Нэн уже почувствовала к ней симпатию. Только бы другие девочки не высмеивали её из-за этого!

– Конечно, – снова заговорила миссис Сент-Джордж, – для меня главное, чтобы моих девочек научили… вести себя как леди.

Мисс Тествэлли тихо сказала:

– О да. Светские манеры.

– Скажу прямо, мне не очень нравятся девочки, с которыми они здесь общаются. Саратога уже не та, что прежде. В Нью-Йорке, разумеется, всё будет иначе. Надеюсь, вам удастся убедить Анабель учиться.

Она не могла придумать, что ещё сказать, и гувернантка, казавшаяся необычайно проницательной, слегка поклонилась и тихо произнесла:

– С вашего позволения…

Комната мисс Тествэлли была узкой и спартанской; но она уже успела заметить, что все номера в летних отелях Америки такие. Роскошь и позолота – только в общих гостиных. Её это не слишком беспокоило; она никогда не была избалована комфортом, её итальянская натура к нему и не стремилась. По её мнению, главное отличие между комнатами гувернантки в Тинтагеле или в Оллфрайерсе, поместье Брайтлингси, и теми, что она занимала с момента приезда в Америку, заключалось в том, что первые были больше (а потому и труднее отапливались) и обставлены обветшалыми остатками былой роскоши, застланы коврами, в которых застревал каблук; тогда как у миссис Пармор и в этом большом отеле комнаты гувернантки, пусть и тесные, но аккуратные, а мебель – в хорошем состоянии.

Но в тот полдень мисс Тествэлли, возможно, устала, её угнетала жара или, быть может, просто непривычное чувство одиночества.

Конечно, было странно оказаться в подчинении у людей, которые хотят, чтобы их дочерей учили «вести себя, как подобает леди». («А в противном случае что? – подумала она. – Тревожное видение, как Кончита Клоссон?»). Во всяком случае, мисс Тествэлли внезапно охватили чувство ностальгии, совершенно неразумная тоска по обеденному залу в глубине одного ветхого дома на Денмарк-Хилл, где её мать в траурном чепце из белого крепа²⁰ сидела у полупустого камина, перелистывая ревматическими пальцами страницы проповедей преподобного Фредерика Мориса, а напротив неё, с другой стороны очага, Дженнаро Теставалья, всё ещё крепкий и сильный в своей глубокой старости, задумчиво смотрел неподвижными глазами со своего пергаментного лица и повторял снова и снова какие-то забытые строки своих революционных стихов. В этой комнате, с постоянным запахом холодного кофе и тлеющих углей, мази для суставов и старости, мисс Тествэлли провела одни из самых удручающих часов своей жизни. «Моя тюрьма», – назвала она её однажды. И всё же, разве не по этой ненавистной комнате она теперь тосковала?

Всего пятнадцать минут, чтобы приготовиться к обеду! (Её предупредили, что поздние обеды в американских отелях не приняты.) Мисс Тествэлли, стиснув зубы, попыталась отогнать видение обеденного зала на Денмарк-Хилл и подошла к комоду, на котором она уже разложила свои скромные туалетные принадлежности; и там, между щёткой с пожелтевшей спинкой и выцветшей игольницей, она увидела букет только что сорванных гераней и резеды. Когда она приглаживала волосы перед встречей с миссис Сент-Джордж, цветов там определённо не было, и она была уверена, что эта дама их не присылала. Это были не покупные, а любовно собранные цветы; кто-то, должно быть, заходил в комнату, пока мисс Тествэлли отсутствовала, и поспешно оставил здесь этот скромный букетик. Гувернантка села на жёсткий стул рядом с кроватью, и глаза её наполнились слезами. Цветов, как она заметила, в Штатах не так много; по крайней мере, не летом. Зимой в Нью-Йорке их можно увидеть сложенными ярусами во влажном тепле витрин цветочных магазинов: перистые папоротники, выгнанные сирени, и эти огромные розы, красные и розовые, которые богачи так часто дарят друг другу в продолговатых белых картонных коробках. Это было очень странно; те же самые леди, которые обменивались такими дорогими букетами в разгар зимы, проживали лето без единого цветка, разве что перед входом в дом имелись однообразные клумбы карликовых декоративных растений или пара горшков с неизменными гортензиями. И всё же кто-то, очевидно, сумел сорвать эти цветы со скудной клумбы перед крыльцом отеля и оставил их здесь, чтобы наполнить комнату мисс Тествэлли ароматом и красками. И кто же это мог сделать, кроме её новой ученицы?

Через четверть часа мисс Тествэлли, с заново заплетённой густой косой, блестящей от бриолина, в шёлковом платье сливового цвета вместо чёрного мериносового, с воротником из вязаного кружева и ажурными митенками на своих маленьких натруженных руках постучала в дверь сестёр Сент-Джордж. Дверь открылась, и гувернантка еле слышно ахнула от удивления. Перед ней стояла Вирджиния, вся в мерцании рюшей белого платья, ниспадающих с её юной шеи и плеч. На пышных, собранных в пучок пшеничных волосах лежал венок из васильков; а чёрная бархатная ленточка с кулоном подчёркивала её бледную красоту, как чёрная полоска на горлышке горлицы.

«Какая элегантность для общей столовой!» – подумала мисс Тествэлли а потом спохватилась: «Но, без сомнения, это её единственная возможность показать себя во всей красе». Вирджиния удивленно распахнула голубые глаза, и гувернантка объяснила:

– Прозвенел звонок к ужину, и я подумала, что вам с сестрой, возможно, захочется спуститься вместе со мной.

– О, – тихо сказала Вирджиния и добавила: – Нэн потеряла туфельку и ищет её.

– Очень хорошо, мне помочь ей? А вы спуститесь и извинитесь за нас перед мамой?

Глаза Вирджинии расширились.

– Ну, думаю, мама привыкла ждать, – сказала она, не спеша проходя по коридору к лестнице.

Нэн Сент-Джордж лежала лицом вниз на полу, тыкая шёлковым зонтиком под шкаф. Услышав голос мисс Тествэлли, она угрюмо поднялась. Её личико было красным и хмурым. («В ней нет ни капли красоты её сестры», – подумала мисс Тествэлли.)

– Она там, но я не могу достать её, – заявила Нэн.

– Дорогая, вы помнёте своё чудесное платье…

– О, оно не чудесное. Это прошлогоднее платье Джинни из органди.

– Что ж, ползая по полу, вы точно не улучшите его вид. Туфелька под шкафом? Дайте мне попробовать достать. Моё шёлковое платье не пострадает.

Мисс Тествэлли протянула руку за зонтиком, и Нэн вскочила на ноги.

– Вы не дотянетесь, – буркнула она всё так же угрюмо.

Но мисс Тествэлли, распростершись на полу, сумела просунуть тонкую руку под шкаф, и зонтик вскоре появился с маленькой туфелькой бронзового цвета на кончике. Нэн рассмеялась.

– Вот это ловкость! – сказала она.

Мисс Тествэлли, вторя ей, рассмеялась.

– Надевайте её скорее и позвольте мне помочь вам привести платье в порядок. И, о боже, ваш пояс развязался…

Она развернула девочку, завязала пояс и лёгкими движениями разгладила юбку; при этом она заметила, что Нэн не проронила ни слова благодарности.

– А ваш носовой платок, Анабель?

По мнению мисс Тествэлли, ни одна леди не должна появляться вечером без кусочка батиста с кружевной каймой, сложенного треугольником и зажатого между пальцами в перчатках или митенках. Нэн пожала плечами.

– Я никогда не знаю, где мои платки, – думаю, они теряются во время стирки, кочуя по отелям, как и мы.

Мисс Тествэлли вздохнула по поводу такой кочевой расточительности. Возможно, потому что она сама всегда была странницей, она любила порядок в ящиках и на полках и пучки лаванды между стопками изящного нижнего белья.

– Вы всегда живёте в отелях, дорогая?

– Раньше, когда я была маленькой. А теперь отец купил дом в Нью-Йорке. Мать настояла, потому что Элмсворты тоже купили. Она надеялась, что, может быть, если у нас будет свой дом, Джинни будут чаще приглашать; но я не вижу особой разницы.

– Что ж, мне придётся помочь вам привести в порядок ваше бельё, – продолжила гувернантка, однако Нэн не проявила никакого интереса к этому предложению. Мисс Тествэлли видела перед собой безучастное нетерпеливое личико, и всё же…

– Анабель, – сказала она, просунув ладонь под тонкую ручку девочки, – как вы догадались, что я люблю цветы?

Кровь прилила от плеч Нэн к её щекам, и полувиноватая улыбка заставила ямочки заплясать на её лице.

– Мама сказала, что мы вели себя как дикари, устроив этот цирк на станции, и что, боже мой, вы бы о нас подумали?

– Я подумала, что вы все мне очень понравились, а особенно вы – из-за этих цветов.

Нэн застенчиво хихикнула.

– Лорд Ричард сказал, что они вам понравятся.

– Лорд Ричард?

– Да. Он говорит, что в Англии у всех есть сад со множеством цветов, которые сладко пахнут. Поэтому я и украла их с клумбы отеля… Он без ума от Кончиты, знаете ли. Как вы думаете, она его заполучит?

Мисс Тествэлли напряглась. Она почувствовала, как у неё вытягивается верхняя губа, хотя и пыталась улыбнуться.

– Я не думаю, что это должно нас волновать, не так ли?

Нэн уставилась на неё.

– Ну, она моя лучшая подруга – после Джинни, конечно.

– Тогда давайте пожелаем ей кого-то получше, чем лорд Ричард. Пойдёмте, моя дорогая, а то нам не достанется этих замечательных американских блинчиков.

В начале карьеры мисс Тествэлли пришлось постичь непростое искусство ориентироваться – не только в прихотях и нравах обитателей дома, но и в топографии самих домов. В тех старых извилистых английских жилищах, наполовину крепостях, наполовину дворцах, где анфилады и галереи внушительных пропорций внезапно сужались до узких изгибов и поворотов, ведущих к неожиданным помещениям, спрятанным в необъяснимых углах, и где классная комната и детские были обычно в дальнем конце лабиринта, гувернантке приходилось прокладывать свой путь с помощью целой серии личных памяток. В таких домах важно не только знать дорогу, которой вам предписывалось идти, но и множество направлений, которых следует избегать, и молодая гувернантка, слишком часто сворачивающая в проход, ведущий в крыло молодых джентльменов, или попадающаяся на пути хозяину дома во время его величественного спуска в комнату для завтрака, могла в любой момент лишиться своего места. После такого обучения простой план американского летнего отеля не представлял загадок; и, когда ужин закончился и спустя пару удушливых часов в красно-золотом бальном зале леди Сент-Джордж поднялись в свои апартаменты, мисс Тествэлли поднялась на один этаж выше и без труда нашла свою комнату. Она уже поняла, что её номер находится в крыле отеля, и заметила, что из окна можно заглянуть в окно, в котором она до ужина видела мисс Клоссон, подающую сигнал своему брату и лорду Ричарду, курившим на гравийной дорожке внизу.

В обязанности мисс Тествэлли не входило следить за тем, что происходит в комнатах Клоссонов, – или не входило бы, поправила она себя, если бы Нэн Сент-Джордж не назвала Кончиту своей лучшей подругой. Такая связь, по мнению гувернантки, требовала бдительности. Мисс Клоссон сама по себе являлась «темной лошадкой», а лорд Ричард был слишком хорошо знаком мисс Тествэлли. Поэтому было вполне естественным, что после того, как в длинных коридорах отеля воцарилась тишина, гувернантка, не в силах заснуть в своей душной маленькой комнатке, потушила свечу и стала смотреть из своего окна на то, где видела Кончиту. Из него всё ещё лился свет, хотя миновала полночь, и вскоре донеслись смех, перезвон гитары Сантос-Диоса и взрыв юных голосов, подпевающих песне. Был ли среди них голос её ученицы? Мисс Тествэлли не могла быть уверена, но потом она уловила хриплый баритон другого голоса, отделившийся от писклявого тенора Тедди де Сантос-Диоса. Неосторожные дети! Достаточно было того, что они собрались в этот час в комнате с молодым человеком с гитарой; но, по крайней мере, этот юноша был братом мисс Клоссон, и мисс Тествэлли заметила за ужином много обмена любезностями между Сент-Джорджами и Клоссонами. Но Ричард Марабл – это было непростительно, это было скандально! Весь отель завтра будет об этом гудеть…

Не стоило ли мисс Тествэлли найти какой-нибудь предлог, чтобы постучать в дверь Кончиты, собрать и увести своих воспитанниц, а заодно дать им возможность сказать, что их гувернантка присутствовала на этой небольшой вечеринке? Её первым порывом было пойти туда, но гувернантки, действующие по первому порыву, редко задерживаются на своём месте. «Пока так много шума, – подумала она, – никакой беды не случится…», и в этот момент, когда поющие сделали паузу, она уловила трель звонкого девичьего смешка Нэн. Мисс Тествэлли вскочила и подошла к своей двери, но вновь отступила. Лучше подождать и посмотреть – вмешательство может принести больше вреда, чем пользы. Лишь бы какой-нибудь рассерженный сосед не зазвенел в звонок, чтобы прекратить это веселье!

Наконец музыка и смех стихли. Наступила тишина. Мисс Тествэлли, накинув поверх ночной рубашки строгую фиолетовую накидку, сняла с двери засов и бесшумно выскользнула в коридор. Там, где он соединялся с главным коридором, она остановилась в ожидании. Дверь, находившаяся примерно на полпути к коридору – дверь Кончиты, – открылась, и гувернантка увидела мелькание светлых платьев и услышала приглушённый смех и прощальные фразы. Семьи Сент-Джордж и Элмсворт располагались этажом ниже, и в тусклом свете газового рожка она убедилась, что четыре девушки спешат в её крыло. Она поспешно отступила. Прильнув к своей двери, она прислушалась и услышала тяжёлые, но осторожные шаги, проходящие мимо, и гортанный голос, напевающий «Шампанское Чарли». Она вздохнула с облегчением, снова зажгла свечу и села перед зеркалом, чтобы закончить свой вечерний туалет. Её волосы были аккуратно накручены на шпильки, вечерняя молитва прочитана, она скользнула в постель и потушила свет. Но сон не приходил, и она лежала в душной темноте и прислушивалась, сама не зная к чему.

Наконец она услышала те же тяжёлые шаги, осторожно возвращающиеся, проходящие мимо её двери, снова направляющиеся в главный коридор, – шаги, которые она узнала бы из тысячи, те самые, к которым она прислушивалась в Оллфрайерсе после полуночи, пробиравшиеся по длинному коридору к комнате гувернантки. Она вскочила. Забыв о шпильках и босых ногах, снова открыла дверь. Последний проблеск газа погас, и, укрытая полной темнотой, она поспешила за тяжёлыми шагами. Они слышались впереди неё, на полпути вдоль длинного ряда дверей; затем они остановились, дверь открылась… и мисс Тествэлли повернула назад на свинцовых ногах…

Никто никогда не узнал о том тайном приключении в Оллфрайерсе. В этом она была уверена. Непутёвый юнец, закадычный друг конюхов своего отца, и маленькая невзрачная гувернантка, на десять лет старше его, известная своей резкостью и отстранённостью всем, кроме своих учениц и их родителей, – кто бы мог связать их друг с другом? Эпизод был краток; опасность быстро миновала, и, когда в том же году лорд Ричард был торжественно изгнан из отцовского дома, это было не потому, что он однажды или дважды прокрадывался по коридору классной комнаты в неподобающие часы, а по причинам настолько более прискорбным, что бедная леди Брайтлингси, совершенно утратив самообладание, рыдала, припав к груди мисс Тествэлли: «Что угодно, что угодно другое, я знаю, его отец простил бы». (Мисс Тествэлли задумалась…)

VI

Когда полковник Сент-Джордж купил дом на Мэдисон-авеню, ему казалось, что дом этот вполне способен удовлетворить амбиции любого подающего надежды миллионера. Тот факт, что он был построен и отделан одним из членов «шайки Твида»²¹, потерпевшим крах раньше своих более знаменитых сообщников, был для полковника Сент-Джорджа убедительным доказательством того, что это подходящее место для жизни в богатстве и элегантности. Но в Нью-Йорке светские правила усваиваются быстро даже теми, кто вынужден постигать их, проникая в высшее общество окольными путями. И миссис Сент-Джордж уже выяснила, что на Мэдисон-авеню приличные люди не живут, что парадный холл должен был быть выкрашен в помпейский красный цвет и украшен трафаретным фризом, а не голыми купидончиками и колибри на небесно-голубом фоне, а о подвальном этаже и столовых в светском обществе и не слыхивали. Всё это она почерпнула почти сразу от Джинни и её школьных подруг; а когда она нанесла визит миссис Пармор, чтобы навести справки об английской гувернантке, вид дома Парморов, каким бы небольшим и простым он ни был, окончательно её смутил.

Но менять что-то было уже поздно. Полковник, равнодушный к таким мелочам, продолжал гордиться своим домом; даже когда Элмсворты, внезапно переехавшие из Бруклина, обосновались на Пятой авеню, он и не думал признавать свои ошибки и не чувствовал унижения от этого контраста. И всё же какую колоссальную разницу для дамы означало иметь возможность произнести «Пятая авеню», диктуя свой адрес в ювелирном магазине «Black, Starr & Frost» или у миссис Коннелли, известной модистки! В таких заведениях клиентов сразу же делили по разрядам, и «Мэдисон-авеню» в лучшем случае означала приличную посредственность.

Сначала миссис Сент-Джордж винила этот неудачный район в своей неспособности ввести дочерей в общество; однако после того, как Элмсворты переехали на Пятую авеню, она с удовлетворением отметила, что Лиззи и Мейбл приглашают на светские мероприятия не намного чаще, чем Вирджинию. Конечно, помехой был сам мистер Элмсворт; да и смех миссис Элмсворт тоже. Трудно – даже мучительно – было представить Элмсвортов, обедающих у Парморов или Эглингтонов. Но и Сент-Джорджи там тоже не обедали. И вопрос с посещением балов был почти таким же удручающим. Один молодой человек, с которым девушки познакомились в Саратоге, намекнул Вирджинии, что мог бы достать ей приглашение на первый бал-ассамблею; но миссис Сент-Джордж, когда её об этом спросили, негодующе отказалась, так как знала: в приличном обществе девушки не ходят на балы без родителей.

Эти абонементные балы стали для миссис Сент-Джордж особым источником горечи. Она не могла понять, почему её дочери исключены из мероприятий, на которые, казалось бы, можно было просто купить билет. Обо всех балах она узнавала от своей парикмахерши, знаменитой Кэти Вуд. Кэти делала причёски всем и невинно, но неотвратимо вонзала один за другим кинжалы в и без того тревожную грудь миссис Сент-Джордж, произнося: «Если вам с Джинни нужна моя помощь в следующую среду, на первом балу-ассамблее, то вам лучше сказать об этом заранее, потому что всё моё время уже расписано поминутно с трёх часов дня», или: «Если вас пригласят на премьеру в Оперу, я могла бы предложить новый шиньон с пышными локонами на левом плече», или, что ещё хуже: «Джинни, наверное, посещает вечерние танцы по четвергам, да? Дебютантки этой зимой будут часто носить венки из яблоневого цвета или розовых бутонов – а незабудки смотрелись бы прелестно с её глазами». Прелестно, что и говорить. Но если Вирджинию не пригласили и если миссис Сент-Джордж безуспешно пыталась добавить своё имя в список абонементных балов-ассамблей или получить ложу на премьеру в Оперу, что оставалось делать, кроме как равнодушно обронить: «О, я не знаю, будем ли мы здесь. Полковник подумывает отвезти нас во Флориду, если сможет вырваться», – прекрасно понимая, насколько парикмахерша верит этой отговорке, и также сознавая, что, говоря о мисс Эглингтон и мисс Пармор, Кэти не называла их по именам…

Миссис Сент-Джордж не понимала, почему её подвергли такому ужасному остракизму. Полковник был знаком со всеми – то есть со всеми джентльменами, которых встречал в городе или в своих клубах, а он состоял во многих клубах. Членские взносы приходилось платить всегда, даже когда мясник и бакалейщик требовали оплаты по счетам. Он часто приводил джентльменов домой обедать, угощал их лучшим шампанским и мадерой из своего погреба; они отвечали ему взаимностью, но никогда не включали миссис Сент-Джордж и Вирджинию в свои приглашения. Малым утешением стало лишь известие о том, что Джинни и Нэн приглашены быть подружками невесты Кончиты Клоссон. Миссис Сент-Джордж считала неестественным, что Клоссоны, люди новые в Нью-Йорке, всё ещё ютившиеся в отеле на Пятой авеню, выдают свою дочь замуж до того, как Вирджинию поведут к алтарю. А жених! – все знали, что он всего лишь младший сын, а в Англии даже в самых знатных аристократических семьях младшие сыновья мало чего стоили, если только не были достаточно умны, чтобы пробить себе дорогу, – амбиция, которая, кажется, никогда не волновала Дика Марабла. Более того, о нём ходили мрачные слухи, сведения о предупреждениях, конфиденциально передаваемые через британское посольство в Вашингтоне, и более откровенные истории, обсуждаемые в клубах. Тем не менее нельзя было изменить тот факт, что лорд Ричард Марабл был сыном маркиза Брайтлингси и что его мать была дочерью герцога – и кто знает, не завидовали ли втайне Эглингтоны и Парморы Клоссонам, хоть и благодарили небеса, что их дочери не подвергнутся подобному риску? К тому же это была возмутительная поспешность. Молодые люди познакомились в августе, а пожениться им предстояло уже в ноябре! В хорошем обществе помолвка обычно длилась по меньшей мере год; а в кругах Эглингтонов и Парморов даже этот срок считался признаком излишней спешки. Матроны Пятой авеню постановили: «Молодым людям нужно дать время, чтобы узнать друг друга». А миссис Пармор сказала мисс Тествэлли, когда та пришла нанести визит вежливости своей бывшей нанимательнице, что её дочь, на что она со своей стороны надеется, никогда не согласится на помолвку короче двух лет. «Но, полагаю, дорогая мисс Тествэлли, люди, с которыми вы сейчас, чужды светских традиций».

У мисс Тествэлли было искушение ответить: «Никаких, кроме тех, что они создают для себя сами», но это не было бы тем, что она называла «ответом гувернантки», и она знала, что гувернантка должна быть крайне осторожна в беседе с бывшей нанимательницей. Особенно, подумала мисс Тествэлли, если у нанимательницы был такой нос, как у миссис Пармор: длинный и со слегка опущенным кончиком, и бледные губы. Она пробормотала, что, насколько ей известно, существуют деловые причины; мистер Клоссон вскоре уезжает в Бразилию.

– Ах, так говорят. Но, конечно, слухи, которые ходят об этом молодом человеке… сыне лорда Брайтлингси, не так ли? Вы же служили у Брайтлингси, вы должны были его знать?

– Это очень большая семья, и когда я туда приехала, сыновья уже разъехались. Я обычно оставалась в Оллфрайерсе с младшими девочками.

Миссис Пармор плавно кивнула.

– Так, понимаю. И к тому времени этот несчастный молодой человек уже начал свой разгульный образ жизни в Лондоне. Он был распущенным, я полагаю?

– В последнее время, кажется, он пытается заработать себе на жизнь на плантации мистера Клоссона в Бразилии.

– Бедный молодой человек! Понимает ли его семья, какой плачевный выбор он сделал? Каким бы ни было его прошлое, жаль, что он женится в Нью-Йорке и вновь уедет, не имея о городе никакого представления, кроме того, что можно получить в кругу Клоссонов. Если бы он приехал при иных обстоятельствах, мы все были бы так счастливы… Мистер Пармор ввёл бы его в свои клубы… его бы повсюду приглашали… Да, это действительно кажется несчастливым стечением обстоятельств… Но, разумеется, никто толком не знает Клоссонов.

– Полагаю, молодые поедут в Бразилию после свадьбы, – уклончиво ответила мисс Тествэлли.

Миссис Пармор иронично усмехнулась.

– Не думаю, что мисс Клоссон выходит замуж за сына маркиза, чтобы жить на плантации в Бразилии. Когда я отвела Алиду к миссис Коннелли, чтобы заказать ей платье для бала-ассамблеи, миссис Коннелли сказала мне, что слышала от горничной миссис Клоссон, будто мистер Клоссон намерен подарить молодой паре дом в Лондоне. Как вы думаете, это вероятно? Они не смогут содержать сколько-нибудь приличный дом в Лондоне, не имея хорошего дохода, и я слышала, что положение мистера Клоссона на Уолл-стрит довольно шаткое.

Мисс Тествэлли нашла спасение в одном из своих итальянских жестов, выражающих неуверенность.

– Гувернантки, знаете ли, миссис Пармор, слышат гораздо меньше сплетен, чем модистки и горничные, а я не гувернантка мисс Клоссон.

– Конечно, к счастью для вас! Потому что, насколько я знаю, в Саратоге ходили довольно неприятные слухи. Люди были обязаны найти причину для столь поспешного брака… Но ваших воспитанниц пригласили быть подружками невесты, если я правильно понимаю?

– Девушки познакомились прошлым летом. И, вы же знаете, насколько это волнительно, особенно для девочки возраста Анабель Сент-Джордж, впервые участвовать в свадебной процессии.

– Да. Полагаю, им не часто выпадает такой шанс… А вы не хотели бы подняться наверх и посмотреть платье Алиды для бала-ассамблеи? Миссис Коннелли только что его прислала, и вашим ученицам, возможно, будет интересно послушать о нём. Белый тюль, конечно, – ничто никогда не заменит белый тюль для дебютантки, не так ли?

После этого визита мисс Тествэлли почувствовала, что раз и навсегда связала свою судьбу с захватчиками и авантюристами. Возможно, потому, что сама она родилась в изгнании, её симпатии были на стороне как социальных, так и политических изгоев – тех, кто оплакивает судьбу у вод Вавилонских²², а не тех, кто запирает перед ними двери бала-ассамблеи. Описывать своим ученицам белое тюлевое платье мисс Пармор! Мисс Тествэлли задумала – но как это осуществить? – кое-что другое: раздобыть приглашения на бал-ассамблею для миссис Сент-Джордж и Вирджинии и позаботиться о том, чтобы Вирджиния затмила мисс Пармор и красотой, и нарядом.

Но как? Через лорда Ричарда Марабла? Что ж, это, пожалуй, вполне возможно… Мисс Тествэлли заметила у миссис Пармор едва уловимое, но явное желание познакомиться с лордом, даже включить его в список гостей на своём следующем званом обеде. Ей хотелось показать ему, бедному молодому человеку, – это ощущалось в её манере вести себя, – что в Нью-Йорке найдутся дома, где отпрыск английской аристократии может чувствовать себя как дома и обнаружить (хотя, увы, слишком поздно!), что в Америке есть девушки, ничуть не уступающие его собственным сёстрам в образовании и воспитании.

С момента объявления о помолвке Кончиты и возвращения обеих семей в Нью-Йорк между семьями Сент-Джордж и Клоссон происходило много визитов – даже чересчур много, по мнению мисс Тествэлли. Но она давно научилась приспосабливаться к прихотям своих учениц, не теряя при этом авторитета над ними, и предпочитала сопровождать Нэн в отель на Пятой авеню, чем отпускать её одну. Вирджиния, будучи «вышедшей в свет», могла ходить куда угодно, но в кругу Парморов и Эглингтонов, чьи правила миссис Сент-Джордж знала досконально, девочки школьного возраста не могли разгуливать по Нью-Йорку без сопровождения и тем более посещать отели. Нэн, хотя и кипела, смирилась – ведь она уже успела непонятным образом привязаться к своей гувернантке – ей приходилось покоряться тому, что мисс Тествэлли провожает её в апартаменты Клоссонов и ждёт внизу, когда за Нэн нужно будет зайти. Порой по просьбе миссис Клоссон гувернантка заходила вместе со своей воспитанницей. Миссис Клоссон почти всегда находилась в своём будуаре, поскольку покинуть его означало затянуть мягкую фигуру в корсет и облачиться в платье с жёстким китовым усом; ей больше нравилось сидеть за пианино или лежать на диване с романом и сигаретой, в атмосфере парового отопления и сильного запаха цветов, среди груды свадебных подарков и подвенечных нарядов. Она была добродушной женщиной, дружелюбной и даже откровенной со всеми, кто попадался ей на пути, и, заметив мисс Тествэлли позади её подопечной, часто звала её к себе взглянуть на чудесное платье, которое только что прислала миссис Коннелли, или на супницу с рельефным декором из балтиморского серебра, подаренную друзьями по бизнесу мистера Клоссона. Мисс Тествэлли не всегда принимала приглашение, но иногда она догадывалась, что миссис Клоссон хочет с ней посоветоваться или поделиться чем-то, и, пока её воспитанница присоединялась к другим девушкам, она убирала с кресла наряды и готовилась выслушать доверительные откровения миссис Клоссон. Эти откровения обычно касались тонкостей светского этикета, безразличных ей самой, но сильно беспокоивших мистера Клоссона.

– Он считает смешным, что семья Дика не прислала ни телеграммы, ни даже письма. В Англии вообще обычно так делают? Я говорю мистеру Клоссону, что просто ещё не прошло достаточно времени, – сама я с трудом отвечаю на письма, поэтому не могу осуждать других за отсутствие ответа! Но мистер Клоссон, кажется, думает, что это сделано специально, чтобы нанести оскорбление. Почему бы это? Если семье Дика не нравится Кончита, они изменят мнение, когда увидят её, не правда ли?

Да, конечно, мисс Тествэлли тоже так думала.

– Ну, тогда какой смысл беспокоиться? Но мистер Клоссон – деловой человек и ожидает от всех деловых привычек. Не думаю, что маркиз занимается бизнесом, не так ли?

Мисс Тествэлли сказала, что нет, она так не думает; и на мгновение в миссис Клоссон вспыхнуло ленивое любопытство узнать больше о будущих родственниках своей дочери.

– Это ведь большая семья, не так ли? Дик говорит, что и сам не помнит, сколько у него братьев и сестёр, но, полагаю, это одна из его шуток… Он большой шутник, не правда ли, прямо как мой Тед! Эти двое вечно всех разыгрывают. Но сколько же у него на самом деле братьев и сестёр?

Мисс Тествэлли после минутного подсчёта назвала число восемь: лорд Сидаун, наследник, лорд Джон, лорд Ричард и пять девочек; да, девочек было пять. Замужем пока только одна, леди Камилла. Две её воспитанницы, леди Гонория и Ульрика, уже вышли в свет; две другие всё ещё учатся. Да, семья большая – но не такая уж огромная по английским меркам. Однако достаточно большая, чтобы сильно занимать леди Брайтлингси – особенно в том, что касается будущего её дочерей.

Миссис Клоссон слушала со своей задумчивой улыбкой. Её внимание не было таким напряжённым, как у миссис Сент-Джордж, которая скрупулёзно изучала все детали светской жизни высшего общества. В её внимании не было ни той мучительной дотошности, с которой миссис Сент-Джордж пыталась постичь детали светской жизни в высших кругах, ни той жадной любознательности, что мерцала под бледными ресницами миссис Пармор. Миссис Клоссон действительно не видела большой разницы между одним человеком и другим, за исключением того, что некоторым было даровано больше досуга, чем другим, а досуг был для неё представлением о рае.

– Я думаю, леди Брайтлингси совсем измотана со всеми этими девочками, за которыми нужно присматривать. Не думаю, что у неё остаётся много времени думать о сыновьях.

– Ну конечно, она предана и своим сыновьям.

– О, полагаю, да. И, вы говорите, двое других сыновей ещё не женаты?

– Нет, пока нет, – повторила мисс Тествэлли.

Между полусонными веками миссис Клоссон снова мелькнул огонёк интереса.

– Если ни один из них не женится, Дик когда-нибудь станет маркизом, не так ли?

Мисс Тествэлли не смогла сдержать лёгкой усмешки.

– Но лорд Сидаун непременно женится. В таких знатных домах для наследника это семейная обязанность – жениться.

Миссис Клоссон с удовольствием откинула голову на спинку кресла.

– Боже мой! Сколько же у них, оказывается, обязанностей! Полагаю, Кончита будет счастливее, просто выйдя замуж по любви за лорда Ричарда. Он ведь страстно в неё влюблён, не так ли? – спросила миссис Клоссон с доверительной улыбкой.

– Похоже на то, безусловно, – ответила мисс Тествэлли.

– Всё, чего я хочу, – это чтобы она была счастлива, и он сделает её счастливой, не так ли? – заключила снисходительная мать, словно слова мисс Тествэлли полностью её успокоили.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вихрем влетела сама невеста.

– О, мама! – Кончита остановилась, чтобы поздороваться с мисс Тествэлли – её манера, как и материнская, всегда была внимательной и дружелюбной:

– Вы же ещё не забираете Нэн, правда?

Мисс Тествэлли успокоила её на этот счёт, и девушка, положив руки на бёдра, легко покружилась перед двумя дамами.

– Мама! Разве это не чудо? Это моё платье для бала-ассамблеи, – объяснила она гувернантке, смеясь.

Это было действительно чудо – мисс Тествэлли постоянно поражалась тому, сколько денег американские матери тратят на наряды своих дочерей; но пока её восхищённые глаза замечали каждую дорогую деталь, ум её занимал невероятный факт: Кончита Клоссон – та самая «девица Клоссон», как называла её миссис Пармор, – ухитрилась получить приглашение на бал-ассамблею, а её воспитанницы, которые были куда как милее и очаровательнее… Но вот они, Вирджиния, Нэн и Лиззи Элмсворт, – все весело кружатся вокруг будущей невесты, то аплодируя, то критикуя и столь же придирчиво поправляя оборки и ленты, как если бы те должны были стать частью их собственного наряда.

Мисс Тествэлли внимательно посмотрела на девушек: ни тени зависти на их сияющих лицах, хотя лицо Вирджинии было, пожалуй, немного грустным.

«Значит, их не пригласили на бал, а Кончиту пригласили», – подумала она и почувствовала внезапное раздражение по отношению к миссис Клоссон.

Но оно быстро прошло. Гувернантка была уверена: это дело рук миссис Пармор – чтобы заполучить лорда Ричарда, та, несомненно, убедила патронесс бала – этот суровый трибунал – включить в список гостей его невесту. Только вот как ей или другим удалось смириться с мыслью о том, чтобы ввести мать невесты в свой священный круг? Ответ на загадку дала сама миссис Клоссон.

– Сначала я ужасно боялась, что мне придётся самой сопровождать Кончиту – представьте себе! Подниматься с тёплой постели посреди ночи и наряжаться в атлас и китовый ус, да ещё и перья на голову – говорят, мне пришлось бы надеть перья! – Миссис Клоссон от души посмеялась над этим видением, украшенным перьями и доспехами платья с корсетом. – Но, к счастью, меня даже не пригласили. Вместо меня они позвали моего сына – кажется, в Нью-Йорке девушка может пойти на бал со своим братом, даже на такой, как бал-ассамблея… и Кончита так отчаянно хотела туда попасть, что мистер Клоссон сказал, что нам лучше разрешить ей…

Кончита снова покружилась, её гибкие руки парили, как у танцовщицы, над пышными воланами платья.

– Ах, девочки, просто позор, что вы не идёте! Они были обязаны пригласить всех подружек невесты, правда, мисс Тествэлли?

Она говорила с явной доброжелательностью, и гувернантка подумала, что мисс Пармор отреагировала бы иначе, окажись она в списках на вечеринку для избранных, из которых были исключены её лучшие подруги. Впрочем, ни одно мероприятие в Нью-Йорке не обходилось без друзей мисс Пармор. Спускаясь по лестнице, мисс Тествэлли обдумывала эту проблему. Она никогда ещё так не любила своих девочек (как она уже их называла), как в этот момент. Нэн, конечно, была совсем ребёнком и могла утешить себя мыслью, что её время для балов пока не пришло; а вот Вирджиния – ну, Вирджиния, которую мисс Тествэлли ещё не до конца полюбила, вела себя так же великодушно, как и её сестра. Её проворные руки поправили гирлянду из роз на плече Кончиты, придав ей более привлекательный вид. Кончита была небрежна в своём наряде, и, если бы в Вирджинии была хоть капля злобы, она могла бы испортить платье подруги, вместо того чтобы поправить его. Ни один великодушный поступок не оставлял мисс Тествэлли равнодушной, и, спускаясь по лестнице к входу в отель, она пробормотала себе под нос: «Если бы я только могла… если бы только знала как!»

VII

Она была так поглощена своими мыслями, что появление у подножия лестницы молодого человека, явно кого-то ожидающего, застало её врасплох.

– Лорд Ричард! – воскликнула она почти с тем же удивлением, как при первой встрече, когда увидела его в грязной рабочей робе на станции Саратога. С тех пор ей по необходимости то и дело приходилось сталкиваться с ним – как у Сент-Джорджей, так и у миссис Клоссон, но если он явно и не избегал её, то и не искал встреч, за что она была ему благодарна. Глава, связанная с лордом Ричардом, была закрыта, и она не желала её вновь открывать. Она заплатила за неё несколькими мгновениями страха и радости и одной ночью мучительных слёз; но, быть может, её итальянская кровь уберегла её от того, чтобы тогда или позже рассматривать это как моральную проблему. В её насыщенной жизни не было места для угасших любовных историй – да и, собственно, можно ли назвать «любовью» подобные мимолетные увлечения? Она отнеслась к этому как к свершившемуся факту, приняв как данность и отложив в долгий ящик. Если бы ей суждено было узнать всепоглощающее горе, то оно должно было быть вызвано чем-то, что затрагивает душу.

Лорд Ричард неловко стоял перед ней. Он всегда был либо угрюмым, либо чересчур развязным, и она надеялась, что сейчас он не будет развязным. Но, возможно, с тех пор жизнь его изменила…

– Я видел, как вы только что поднимались наверх, – и я ждал.

– Вы ждали? Меня?

– Да, – пробормотал он ещё более неловко.

«Надо ли мне с ним разговаривать?» – подумала мисс Тествэлли. Она не могла представить, что ему нужно, но опыт подсказывал, что это почти наверняка будет что-то неприятное. Однако она не из тех, кто избегает проблем, и, возможно, он просто хочет занять денег. Много дать она ему, конечно, не могла… но если дело только в этом, тем лучше.

– Мы можем пройти туда, полагаю, – сказала она, указывая на дверь в общую гостиную. Она приподняла портьеру и, найдя комнату пустой, направилась к массивному дивану из палисандра. Лорд Ричард неуклюже поплёлся за ней и сел по другую сторону стола, стоящего напротив дивана.

– Вам лучше поторопиться – здесь всегда бывают люди, принимающие посетителей.

Молодой человек, получив такое предостережение, всё ещё молчал. Он сидел в кресле боком, словно стараясь не смотреть на мисс Тествэлли. Хмурый взгляд, прядь тусклых волос опустилась ещё ниже на его лоб, и он нервно теребил тусклые усы.

– Ну? – спросила мисс Тествэлли.

– Я… Послушайте. Я не умею объяснять… никогда не умел… но вы всегда были моим другом…

– И я не хочу, чтобы это изменилось.

Его брови немного разгладились.

– Я никогда не знал, как это сказать…

– Что сказать?

– Я… ну… мистер Клоссон вчера спросил меня, есть ли какая-либо причина, по которой я не должен жениться на Кончите.

Он всё ещё избегал её взгляда, но она решительно смотрела ему в лицо.

– Вы знаете, почему он это спросил?

– Ну, видите ли… из дома нет никаких известий. Я полагаю, он ожидал, что отец напишет или даже отправит телеграмму. В этой стране, кажется, так много пользуются телеграфом, не правда ли?

Мисс Тествэлли задумалась.

– Как давно вы писали? Было ли достаточно времени для ответа? Вряд ли ваша семья будет телеграфировать.

Лорд Ричард выглядел смущённым, что, как она подозревала, означало, что его письмо не было отправлено так оперативно, как он убедил Клоссонов.

Одна лишь нерасторопность могла и вовсе помешать ему отправить его.

– О да, я написал.

– И обо всём рассказали – я имею в виду о семье мисс Клоссон?

– Конечно, – буркнул он. – Я не очень-то силён в таких вещах, но я попросил Сантос-Диоса изложить всё это за меня.

– Тогда вы непременно получите ответ. Без сомнения, он уже в пути.

– Должен быть. Но мистер Клоссон всегда так чертовски торопится. В Америке все спешат. Он спросил меня, есть ли причина, по которой мои родные не напишут.

– Ну… и есть ли?

Лорд Ричард повернулся в кресле и взглянул на неё, неуверенно рассмеявшись.

– Теперь вы понимаете, к чему я веду?

– Нет, не понимаю. Если только вы не рассчитываете, что я успокою Клоссонов?

– Нет. Разве что им взбредёт в голову расспросить вас…

Она почувствовала лёгкий холодок тревоги. Расспросить её? О чём? Неужели он вообразил, что кто-нибудь в этот час, на этом дальнем краю света станет ворошить тот старый, несчастливый эпизод? Если это то, чего он боялся, это означало, что ей придётся начинать свою карьеру заново. Её бедным старикам с Денмарк-Хилл будет не на кого опереться, и никто на свете не поможет ей встать на ноги… Она сурово вскинула голову.

– Глупости, лорд Ричард, говорите прямо.

– Ну, дело в том, что я знаю: моя мать выболтала вам всю эту глупую историю, прежде чем я уехал из Оллфрайерса… я имею в виду, насчёт чека, – пробормотал он еле слышно.

Мисс Тествэлли внезапно почувствовала, что её сердце забилось ровно от резкого прилива облегчения, которое она сейчас испытала. Всё её будущее на мгновение повисло на волоске. А он, в конце концов, думал только о чеке. Теперь ей было всё равно, что произойдёт! Она вдруг поняла, что у неё есть перед ним преимущество, и прежний страх наполнил её решимостью воспользоваться случаем.

– Да, ваша мать, как вы сказали, кое-что мне выболтала…

Молодой человек сидел, облокотившись на стол, подперев подбородок сцепленными руками. Она знала, чего он ждёт, – но она заставила его ждать.

– Я был глупым юнцом, я не до конца понимал, что делаю… Мой отец был чертовски суров ко мне, знаете ли.

– Полагаю, так и было, – ответила мисс Тествэлли.

Лорд Ричард поднял голову и посмотрел на неё. Он редко улыбался, но, когда это случалось, его лицо прояснялось и становилось почти мальчишески открытым, словно с него спадала маска.

– Вы – молодец, Лора, вы всегда такой были.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мои достоинства, лорд Ричард. Более того, вы, кажется, сомневались в них мгновение назад.

Он уставился на неё, и она вспомнила, что тонкости всегда были ему непонятны.

– Вы решили, зная о доверии ко мне вашей матери, что я могу предать его. Так ли это?

Его смущённый взгляд вновь вернулся.

– Я… Вы так суровы ко мне…

– Я не хочу быть с вами суровой. Но раз вы заподозрили, что я могу выдать ваши секреты, вы должны извинить меня за то, что я подозреваю вас…

– Меня? В чём?

Мисс Тествэлли молчала. Сотня мыслей пронеслась у неё в голове – как серьёзные, так и пустяковые. Так было с ней всегда, и она никак не могла понять, почему жизнь устроена иначе, если незначительные мелочи и серьёзные тревоги так часто сплетаются воедино, омрачая путь своими тенями.

В возрасте Нэн Сент-Джордж мисс Тествэлли, хотя уже обременённая заботами и обязанностями средних лет, так же как Нэн, всей душой мечтала надеть белое тюлевое платье и получить приглашение на бал. Её никогда не приглашали на бал, она никогда не носила белое тюлевое платье; и теперь, почти в сорок лет, израненная трудностями и разочарованиями, она всё ещё чувствовала ту давнюю боль, всё ещё гадала, что в жизни следует считать пустяком, а что – серьёзным событием. Она снова взглянула на лорда Ричарда.

– Что ж, – сказала она, – у меня есть только одно условие.

Он прочистил горло.

– Э-э, да?

– Лорд Ричард, вы искренне и по-настоящему любите Кончиту?

Бледное лицо молодого человека залилось краской до корней волос, и даже его веснушчатые руки с короткими пальцами порозовели.

– Люблю ли я её? – пробормотал он. – Я… я никогда не встречал девушки, которая могла бы с ней сравниться…

В этой фразе было что-то странно знакомое, и она подумала, что молодой человек, похоже, так и не обновил свой лексикон. Мисс Тествэлли едва заметно улыбнулась.

– Кончита весьма очаровательна, – продолжила она. – Я бы ни за что на свете не допустила, чтобы то, что я могла бы предотвратить, угрожало её счастью.

Румянец лорда Ричарда сменился внезапной бледностью.

– Я… я клянусь вам, я скорее застрелюсь, чем позволю хоть волоску упасть с её головы.

Мисс Тествэлли снова замолчала. Лорд Ричард неспокойно заёрзал в кресле, и она увидела, что он пытается понять её слова.

Она встала и накинула на плечи свой старый, расшитый бисером доломан.

– Я склонна вам верить, лорд Ричард, – резко сказала она. – Надеюсь, я не ошибаюсь.

– Ошибаетесь? Да боже вас упаси, Лора. – Он протянул свою грубую руку. – Я никогда не забуду… никогда.

– Никогда не забывайте своего обещания насчёт Кончиты. Это всё, о чём я прошу.

Она направилась к двери, и он медленно и неуклюже двинулся за ней. На пороге она обернулась к нему.

– Нет, это не всё… есть ещё кое-что.

Его лицо снова помрачнело, и её тронул его испуганный взгляд. Какой же он всё-таки бестолковый мальчишка! Возможно, отец был слишком суров к нему.

– То, о чём я собираюсь попросить, – пустяк… но в таком возрасте ничто не пустяк… Лорд Ричард, я буду поддерживать вас во всём, если вы сумеете добиться того, чтобы подружки невесты мисс Клоссон были приглашены на бал-ассамблею на следующей неделе.

Он посмотрел на неё в недоумении.

– Бал-ассамблея?

– Да. Вы приглашены, я знаю, и ваша невеста. В Нью-Йорке это считается огромной честью – почти (она улыбнулась) как приглашение ко двору в Англии.

– О, полноте, – прервал он. – Нет здесь никакого двора.

– Нет, но это наиболее близкое его подобие. А мои воспитанницы Сент-Джорджи и их подруги Элмсворты не слишком известны в светском кругу, который организует балы-ассамблеи. Разумеется, пригласить всех их невозможно, да и Нэн слишком юна для балов. Но Вирджинию Сент-Джордж и Лиззи Элмсворт нельзя оставлять без приглашения. Такие вещи жестоко ранят молодых девушек. Они только что помогали Кончите приводить в порядок её платье, зная при этом, что сами не пойдут на бал. Я нашла это очень милым с их стороны…

Лорд Ричард стоял перед ней в замешательстве.

– Мне ужасно жаль. Им, конечно, тяжело. Я совершенно забыл про этот бал. Но разве их родители не могут?..

– Боюсь, их родители – основное препятствие.

Он опустил озадаченный взгляд, но его, наконец, осенило.

– А, понял. Они не из того круга? В Штатах, похоже, очень много внимания уделяют этим кругам, не так ли?

– Невероятно много. Но так как вас пригласили… через миссис Пармор, насколько я понимаю… и мистера Сантос-Диоса тоже, вы двое совместными усилиями уж точно сможете добыть приглашения для Вирджинии и Лиззи. Вы можете рассчитывать на меня, лорд Ричард, а я буду рассчитывать на вас. Я ведь никогда раньше не просила вас об одолжении, не так ли?

– О, но я же говорю – я, конечно, на всё готов. Но как, чёрт возьми, я могу это сделать, будучи здесь чужаком?

– Именно потому, что вы чужак, – потому, что вы лорд Ричард Марабл. Я полагаю, вам достаточно попросить одну из патронесс. Или этот находчивый малый Сантос-Диос поможет вам, как он помогал с вашей корреспонденцией.

Лорд Ричард покраснел.

– В любом случае, – продолжила мисс Тествэлли, – я не хочу знать, как вы это сделаете, и, разумеется, вы не должны говорить, что это моя идея. Любое упоминание об этом всё испортит. Но вы должны достать эти приглашения, лорд Ричард.

Она на секунду задержала его своим быстрым, решительным взглядом, лишь слегка коснулась его руки и вышла из комнаты.

Нью-Йоркское общество семидесятых годов было средоточием юных красавиц, и миссис Пармор с миссис Эглингтон могли бы сказать любому приезжему из Старого Света, что на балу-ассамблее он увидит лица, способные затмить всех придворных красавиц Европы. Время от времени ходили слухи, что других девушек, даже превосходящих стандарты бала-ассамблеи, замечали в Опере (в свободные вечера, когда светские дамы сдавали или отдавали даром свои ложи, или на таких разнообразных ежегодных мероприятиях, как Благотворительный бал, бал Седьмого полка и так далее).

А в последнее время, в частности, обсуждали некую мисс Клоссон, дочь или падчерицу некоего мистера Клоссона, который был то ли биржевым маклером, то ли директором железной дороги – а может, кофейным плантатором в Южной Америке? Сведений о мистере Клоссоне было немного, и они были расплывчаты, но он обладал определённой известностью на Уолл-стрит и на модных ипподромах, а теперь приобрёл популярность в газетах благодаря помолвке своей дочери (или падчерицы) с лордом Ричардом Мараблом, младшим сыном маркиза Брайтлингси (нет, дорогая моя, произносить это нужно как Бриттлси).

Некоторые молодые люди из высшего общества встречались с мисс Клоссон и отзывались о её внешности благосклонно, даже восторженно; но, впрочем, молодых людей всегда привлекают новизна и некий оттенок, скажем так, вольности или чего-то, слегка выходящего за рамки приличий.

Дамы ассамблеи сомневались, что какая-то мисс Клоссон сможет состязаться в красоте с мисс Алидой Пармор, мисс Джулией Вандеркамп или, среди замужних дам, с блистательной миссис Казимир Дюлак или миссис Фред Олстон, урождённой ван дер Люйден. Они не боялись, собираясь на сияющем паркете бального зала «Дельмонико»²³, какого-либо вызова превосходству этих красавиц.

Тем не менее прибытие мисс Клоссон ожидалось с неким любопытством.

Миссис Пармор проявила большую изобретательность в вопросе приглашения. Невозможно было позвать лорда Ричарда без его невесты, так как их свадьба должна была состояться на следующей неделе, и дамы горели желанием показать отпрыску британской знати, что представляет собой Нью-Йоркская ассамблея. Но пригласить родителей Клоссон было явно невозможно. Никто не знал, кто они такие и откуда (кроме смутного тропического прошлого), а о миссис Клоссон говорили, что она divorcée и целыми днями лежит в постели, куря огромные сигары. Однако миссис Пармор, бывшая гувернантка дочери которой теперь работала в семье, знакомой с Клоссонами, узнала, что у тех есть пасынок, умненький парнишка с испанской фамилией, который был большим другом лорда Ричарда и должен был стать его шафером, и, конечно, пригласить мисс Клоссон с её родным братом было вполне уместно. Некоторые из самых консервативных покровительниц действительно колебались и спрашивали, к каким дальнейшим уступкам это может привести, но партия миссис Пармор победила, и велика была их награда, ибо в последний момент миссис Пармор преподнесла сюрприз: сёстры лорда Ричарда, леди Ульрика и леди Гонория, неожиданно прибыли на свадьбу брата и изъявили желание – что могло быть приятнее? – сопровождать его на бал.

Их появление на мгновение затмило мисс Клоссон, однако (по крайней мере, так потом говорили некоторые молодые люди) каждая из трёх девушек подчеркивала прелесть остальных. Они дополняли друг друга в своей грации, каждая словно была специально создана Провидением и украшена парикмахером и модисткой, чтобы стать частью этого бесподобного трио. Так что их появление было зрелищем, надолго запомнившимся не только молодым людям, обступившим их, чтобы представиться, но и пожилым джентльменам, которые наблюдали за ними издали критическими взглядами, полными воспоминаний. Патронессы, чьи собственные дочери на мгновение рисковали оказаться в тени, разрывались между опасениями и восхищением; но, в конце концов, эти прекрасные англичанки, одна столь ослепительно светловолосая, другая – столь темноволосая и яркая, которые обрамляли мисс Клоссон своей контрастной красотой, были лишь временными гостьями, а сама мисс Клоссон вскоре должна была присоединиться к ним в Англии и однажды, будучи невесткой маркиза, могла бы с благодарностью вспомнить, что Нью-Йорк дал ей своё светское признание. Подобные расчёты, однако, не волновали танцоров. Они обрели трёх новых красавиц для вальса, и как же они вальсировали! Вряд ли кто-то из тех, кто танцевал с леди Марабл, мог счесть правдоподобным слух о том, что лондонские танцы значительно уступают нью-йоркским стандартам.

Высокая блондинка – была ли это леди Гонория? – двигалась, пожалуй, изящнее, но леди Ульрика под стать её броской внешности была проворна, как цыганка, и хотя Кончита Клоссон так же хорошо танцевала польку и вальс, как и англичанки, те превосходили её в скользящем изяществе кадрили, которую, как было замечено, они исполняли с таким удовольствием, с таким невинным упоением, что едва ли сказали своим партнёрам что-то кроме улыбающегося «да», смеющегося «нет» и краснеющего «спасибо». За ужином они были так же очаровательны, как и на паркете, и так же заметно молчаливы. Нигде в большом обеденном зале, за украшенными цветами столами разговор не был оживлённее, смех не был громче (смеялись чуть громковато, пожалуй? – но это была вина молодых людей), чем в том углу, где три девушки, окружённые плотным кольцом поклонников, наслаждались шампанским и супом из черепахи. Как впоследствии миссис Эглингтон заметила с явной горечью миссис Пармор, утверждение о том, что английские девушки не умеют поддерживать беседу, должно быть, верно, но их молчание говорило само за себя. Их глаза и улыбки были так красноречивы! Она надеялась, что это научит её собственных дочерей тому, что нет нужды трещать как сороки.

В предутренние часы той же ночи стук в дверь разбудил мисс Тествэлли от беспокойного сна. Она резко села и, зажигая свечу, увидела печальную фигурку в розовом халатике, украшенном лентами.

– Анабель, что с вами? Вы больны? – воскликнула она, ставя свечу рядом с молитвенником и двумя другими книгами, которые всегда лежали на её прикроватном столике.

– О, пожалуйста, не называйте меня Анабель! Я не могу уснуть, и мне так одиноко…

– Моя бедная Нэн! Подойдите и садитесь ко мне на кровать. Что случилось, детка? Вы совсем замёрзли!

Мисс Тествэлли, радуясь, что перед сном убрала волосы, накрученные на шпильки, под белый сетчатый шарф, села и завернула свою воспитанницу в одеяло.

– Я не замёрзла, мне просто одиноко. Мне так хотелось пойти на этот бал, – призналась Нэн, обнимая свою гувернантку.

– Ну, милая, когда придёт время, для вас будет много других балов.

– О, но будет ли? Я ни капельки не уверена, и Джинни тоже. Её пригласили только на этот, потому что лорд Ричард всё устроил. Я не знаю, как он это сделал, но, наверное, эти старые пугала из ассамблеи такие снобы…

– Анабель!

– О, перестаньте! Вы же сами знаете, что это так. Если бы они ими не были, разве они не пригласили бы Джинни и Лиззи давным-давно на все свои вечеринки?

– Я думаю, этот вопрос не должен нас беспокоить. Теперь, когда вашу сестру и Лиззи Элмсворт увидели в обществе, их наверняка снова пригласят, а когда придёт ваша очередь…

Внезапно она почувствовала, как крепкие юные руки ученицы откидывают её на подушки.

– Мисс Тествэлли! Как вы можете так говорить, если знаете, что их пригласили только…

Мисс Тествэлли, сурово выпрямившись, высвободилась из хватки Нэн.

– Анабель! Понятия не имею, как их пригласили, не могу представить, что вы имеете в виду. И я вас попрошу, не дерзите.

Нэн уставилась на неё на мгновение, а затем уткнулась лицом в подушки, разразившись безудержным смехом.

– Анабель! – повторила гувернантка ещё более сурово, но плечи Нэн продолжали сотрясаться от веселья.

– Дорогая, вы сказали, что разбудили меня, потому что вам было одиноко. Если вам просто нужна была компания для веселья, вам лучше вернуться к себе в кровать и подождать, пока сестра вернётся домой.

Нэн подняла на гувернантку раскаявшееся лицо.

– О, она придёт домой ещё нескоро. И я обещаю, что больше не буду смеяться. Просто это так забавно! Но позвольте мне побыть с вами ещё немного, пожалуйста! Почитайте мне что-нибудь, миленькая моя, почитайте мне стихи, хорошо?

Она юркнула под одеяло и, скрестив руки за головой, легла так, что её каштановые локоны рассыпались по подушке. Личико её снова стало грустным и мечтательным, а глаза были полны мольбы. Мисс Тествэлли протянула руку к сборнику «Древние и новые гимны». Но, немного помедлив, она положила его рядом с молитвенником и взяла вместо него книгу стихов, которая всегда сопровождала её в путешествиях.

– А теперь слушайте очень тихо, иначе я не буду читать.

Почти торжественно она начала:

Она склонилась к золотой Ограде в небесах. Вся глубина вечерних вод Была в её глазах; Три лилии в её руке, Семь звёзд на волосах²⁴.

Мисс Тествэлли читала медленно, нараспев, с богатым звучанием гласных и протяжным ударением на последнем слове последней строки, словно оно символизировало что-то важное и загадочное. Семь…

– Как прекрасно, – вздохнула Нэн. Она лежала, не шевелясь, глаза широко распахнуты, губы слегка приоткрыты.

Хитон свободный, и на нём Для литаний цвела Лишь роза белая, – её Мария ей дала.

– Мне бы такой наряд не очень понравился, а вам? Думаю, у него были ангельские рукава²⁵, если она была на небесах. Когда я пойду на свой первый бал, я хочу платье, которое хорошо сидит, и чтобы оно было из бледно-голубого бархата, расшитого по всей поверхности жемчужинами, как я видела…

– Дорогая, если вы хотите поговорить о бальных платьях, я бы посоветовала вам отправиться в швейную комнату и взять у горничной номер журнала мод, – ледяным тоном ответила мисс Тествэлли.

– Нет, нет! Я хочу послушать стихотворение – правда, хочу! Пожалуйста, прочитайте мне его, мисс Тествэлли. Видите, какая я хорошая.

Мисс Тествэлли возобновила чтение. Гармоничные слоги текли, обволакивая своими переливами нетерпеливую юную головку на подушке. Вскоре мисс Тествэлли отложила книгу в сторону и, сложив руки, продолжила своё напевное повествование:

Она чуть-чуть приподнялась Над дивною дугой, Всем тёплым телом прислонясь К ограде золотой…

Она сделала паузу, колеблясь перед следующей строкой, и сонный взгляд Нэн скользнул по её лицу.

– Как божественно! Но вы же знаете это наизусть?

– О да, я знаю это наизусть.

– Я никогда не слышала ничего столь прекрасного. Кто это написал?

– Мой кузен, Данте Габриэль.

– Ваш собственный кузен?

Глаза Нэн широко раскрылись.

– Да, дорогая. Слушайте:

И лилии в её руке Легли одна к другой… Как пёрышко за солнцем вслед Плыл месяц в глубине…

– Неужели вы хотите сказать, что он ваш родной кузен? Вы, должно быть, в него без памяти влюблены, мисс Тествэлли?

– Бедный Данте Габриэль! Моя дорогая, он вдовец, очень тучный и доставил всей семье немало хлопот.

Лицо Нэн помрачнело.

– Ох, вдовец? Какая жалость… Если бы у меня был кузен-поэт, я бы была без ума от него. И я бы покинула свой мраморный дворец, чтобы бежать с ним на греческие острова.

– А-а, и когда же вы собираетесь поселиться в мраморном дворце?

– Когда стану посольской дамой, конечно. Лорд Ричард говорит, что посольские дамы… О, дорогая, не останавливайтесь! Я так хочу дослушать… Правда, очень хочу.

Мисс Тествэлли возобновила свой напев, приглушая голос, потому что заметила, как веки Нэн постепенно смыкаются над её всё ещё вопрошающими глазами, пока наконец длинные ресницы не коснулись щёк. Мисс Тествэлли продолжала читать всё тише и тише, до самого конца; затем, задув свечу, она так тихо опустилась рядом с Нэн, что спящая даже не шелохнулась.

«Она могла бы быть моей собственной дочерью», – подумала гувернантка, устраивая своё худощавое тело для отдыха и слушая в темноте мирное дыхание Нэн. Сама мисс Тествэлли не сомкнула глаз. Она с некоторой тревогой размышляла над смыслом безудержного хихиканья своей воспитанницы.

Она была в восторге, что лорд Ричард сумел достать приглашения на бал для Вирджинии и Лиззи Элмсворт, но не могла понять, почему Нэн нашла это таким потешным. Вероятно, подумала она, дело в том, что приглашения были запрошены и получены тайком от миссис Сент-Джордж. Всё годилось для хихиканья, когда эта беззаботная компания собиралась вместе, и ничто не забавляло их больше, чем удачный розыгрыш миссис Сент-Джордж. В любом случае девушки провели свой вечер – и вечер этот, вероятно, был долгим, так как поздний ноябрьский рассвет уже остужал окна, когда мисс Тествэлли наконец услышала шаги Вирджинии на лестнице.

Лорд Ричард Марабл, как оказалось, недооценил интерес своей семьи к его предстоящей женитьбе. Несомненно, как и предполагала мисс Тествэлли, его объявление о событии дошло до них с опозданием, но за день до свадьбы пришла телеграмма. Она, однако, была адресована не лорду Ричарду или его невесте, а мисс Тествэлли, которая, открыв её, с удивлением (ибо она никогда прежде не получала телеграмм) прочитала в безмолвном недоумении:

ОНА ЧЁРНАЯ? ЕГО ВЗВОЛНОВАННАЯ МАТЬ СЕЛИНА БРАЙТЛИНГСИ

Гувернантка долго билась над разгадкой этой непонятной телеграммы, но наконец её осенило, она откинула голову на спинку стула и рассмеялась. Она поняла, что именно произошло. Хотя у противоположных стен библиотеки Оллфрайерса стояли два великолепных глобуса, земной и небесный, никто в доме, как известно, ими не пользовался, а географические познания леди Брайтлингси, даже по меркам её семьи, были общеизвестно весьма туманными. Она не понимала, зачем кому-то вообще могло понадобиться покидать Англию, и она представляла себе континент как сплошной туман, из которого неясно вырисовывались два места, Париж и Рим, в то время как всё Западное полушарие было для неё немногим яснее, чем для предшественников Колумба. Но мисс Тествэлли вспомнила, что на одной из стен салона Ван Дейка, где семья иногда собиралась после обеда, висел большой гобелен, яркий по цвету, роскошный и замысловатый по рисунку, на переднем плане которого была изображена статная молодая негритянка, окружённая румяными дикарями, попугаями и обезьянами. Она предлагала дары из тропических фруктов сидящему в расслабленной позе божеству. Мисс Тествэлли также вспомнила, что экономка, показывая этот гобелен посетителям в день, когда Оллфрайерс был открыт для публики, всегда называла его «Испанское побережье Америки» – и что могло быть естественнее, чем то, что бедная, сбитая с толку леди Брайтлингси связала сбивчивые объяснения своего сына с этой поучительной сценой? Мисс Тествэлли долго обдумывала свой ответ, а затем, забыв на сей раз дать «ответ гувернантки», отправила леди Брайтлингси следующую телеграмму:

НЕТ, НО ОНА ПРЕКРАСНА.

Книга вторая

VIII

Как-то раз в июньский полдень 1875 года одна из самых больших лондонских карет остановилась перед одним из маленьких домиков в Мейфэр – самом маленьком в этом шикарном квартале, как всегда скромно уверяла его обитательница мисс Жаклин Марч.

Домик, сужающийся кверху, с двумя окнами, с выступающим балконом под полосатым навесом, недавно приобрел бледно-охристый цвет и был украшен гирляндами розовых гераней и ярко-синих лобелий. Карета же, представлявшая собой огромное старомодное ландо выцветшего жёлтого цвета, с внушительными гербами и соответствующих размеров кучерами и лакеями, не обнаруживала признаков недавнего ремонта; и дама, вышедшая из неё, была, подобно своему экипажу, крупной и довольно потрёпанной, хотя и, несомненно, величественной. Накрахмаленная горничная узнала и впустила её, сделав реверанс.

– Мисс Марч в гостиной, миледи, – сказала она.

Она провела гостью по узкой лестнице и объявила с порога:

– Мисс, к вам леди Брайтлингси.

Две дамы сидели в гостиной, оживлённо беседуя.

Одна из них, как смутно разглядела леди Брайтлингси, была невысокой и смуглой, с горящими чёрными глазами, которые, казалось, не сочетались с её платьем из жёсткого фиолетового поплина и старомодным, расшитым бисером доломаном.

Другая дама тоже была невысокой, но чрезвычайно светлокожей и элегантной, с натуральными белокурыми, тронутыми сединой локонами и нежным цветом лица. Она радушно поспешила навстречу вошедшей даме.

– Дорогая леди Брайтлингси! Какой чудесный сюрприз!.. Вы же не собираетесь нас покидать, Лора?

Было ясно, что тёмноволосая дама, к которой обратились как к Лоре, решила поступить ровно противоположно тому, что предложила хозяйка дома. Её рука в коричневой лайковой перчатке решительно сжала руку хозяйки, затем Лора отвесила поклон и, сделав кривоватый реверанс маркизе Брайтлингси, покинула комнату с лёгкостью и быстротой человека, давно освоившего искусство незаметного исчезновения. Леди Брайтлингси бросила рассеянный взгляд вслед удаляющейся фигуре:

– А кто это был, дорогая? Мне кажется, я её знаю…

Мисс Марч, в чьей скромно-сдержанной манере скрывалась нотка твёрдости, ответила не задумываясь:

– Старая знакомая, дорогая леди Брайтлингси, мисс Тествэлли. Она раньше была гувернанткой у младших дочерей герцогини в Тинтагеле.

Длинное бледное лицо леди Брайтлингси стало ещё более неопределённым.

– В Лонглендсе? О, конечно. Это я порекомендовала её Бланш Тинтагель… Тествэлли? Такая странная фамилия. Она работала у нас, вы знаете; она была с Гонорией и Ульрикой, до того как мадам Шампионне «завершила их образование».

– Да, я помню, вы хорошо о ней отзывались. Кажется, я впервые встретила её в Оллфрайерсе.

Леди Брайтлингси жалобно посмотрела на мисс Марч. Её лицо всегда приобретало жалобный вид, когда её просили напрячь свою и без того уставшую и переполненную память и втиснуть в неё ещё один факт, даже уже известный.

– О да… о да!

Мисс Марч, бросив бодрый взгляд на гостью и словно пытаясь оживить её угасшие силы, добавила:

– Жаль, что она не осталась. Вам, возможно, было бы интересно послушать про её опыт в Америке…

– В Америке? – Рассеянность леди Брайтлингси прорезал проблеск интереса. – Она была в Америке?

– В Штатах. На самом деле я думаю, она была гувернанткой у той новой красавицы, о которой сейчас много толкуют. Мисс Сент-Джордж, Вирджиния Сент-Джордж. Вы, возможно, о ней слышали?

Леди Брайтлингси выпрямилась и раздражённо сказала:

– Конечно, она была в Америке… и у каких-то там Сент-Джорджей. Как бы я иначе узнала, куда ей послать телеграмму?

– Вы послали телеграмму мисс Тествэлли?

– Когда мы узнали о помолвке моего сына Ричарда, я спросила Тествэлли, чернокожая ли эта особа, и получила такой странный ответ: «Нет, но она прекрасна». Такое непонятное выражение.

– Псалмы?.. – мягко предположила мисс Марч. – Песнь песней… «Возлюбленная моя черна, но прекрасна»? Но скажите, слышали ли вы о Вирджинии Сент-Джордж, той красавице?

Леди Брайтлингси вздохнула: от неё вновь требовалась вся её сосредоточенность.

– Я только и слышу, что об американцах. Дом моего сына всегда полон ими.

– О да, полагаю, что мисс Сент-Джордж – близкая подруга леди Ричард.

– Весьма вероятно. Она из того же штата? Из Бразилии?

Мисс Марч, будучи американкой, в молодости удивлялась подобным вопросам и даже немного возмущалась ими; однако долгие годы, проведённые в Англии, и желание чувствовать себя как дома на новой родине приучили её к таким географическим представлениям, как у леди Брайтлингси.

– Чуть севернее, я полагаю, – сказала она.

– А? Но в этих странах не придают значения расстояниям, не так ли? Эта молодая особа богата? – неожиданно спросила леди Брайтлингси. Мисс Марч задумалась, а затем решила сказать: – По словам мисс Тествэлли, Сент-Джорджи, похоже, живут в большой роскоши.

Леди Брайтлингси устало откинулась на спинку кресла.

– Это ничего не значит. Родня моей невестки тоже так живёт. Но этот человек так и не выплатил ей приданое. Её отчим, я имею в виду её отчима, – я никак не запомню их имена. Не понимаю, как они сами друг друга различают, словно стадо, без титулов или знаков отличия. Очень жаль, что Ричард не позаботился о брачном договоре; а теперь, не прошло и двух лет после их свадьбы, этот человек заявляет, что не может больше оплачивать содержание своей падчерицы. И я боюсь, молодые люди в больших долгах.

Мисс Марч глубоко вздохнула с сочувствием.

– Неурожай кофе, полагаю?

– Он так говорит. Но как можно это проверить? Как вы думаете, те другие люди одолжат им деньги?

Одним из многих преимуществ жизни в Лондоне мисс Марч считала то, что два-три раза в год её навещала подруга – леди Брайтлингси. В молодости мисс Марч постигла большая трагедия – горе, омрачившее все её дни. Это случилось с ней в Лондоне, и её американские друзья – а их было много – настоятельно советовали ей немедленно вернуться домой в Нью-Йорк. Должное чувство собственного достоинства, настаивали они, сделает невозможным её пребывание в обществе, где её так жестоко, так публично оскорбили. Мисс Марч слушала, колебалась и, в конце концов, осталась в Лондоне.

– Они просто не знают, – объяснила она одной американской подруге, тоже жившей там, – от чего просят меня отказаться.

И подруга вздохнула в знак согласия.

– Первые годы будут трудными, – мужественно продолжала мисс Марч, – но, думаю, в конце концов я не пожалею. И она была права. Сначала она была всего лишь бедной, хорошенькой маленькой американкой, которую бросил знатный дворянин; да, и отмена заказа свадебного платья долгое время оставалась одним из самых мучительных её воспоминаний.

Однако с той несчастной даты прошло более тридцати лет, и постепенно, по мере того, как люди узнавали, насколько она дружелюбна и отзывчива и в каком милом маленьком домике она живёт, она стала центром круга близких друзей и оракулом для заокеанских паломников, искавших доступа в высшее общество. Эти паломники узнали, что узкая входная дверь Джеки Марч ведёт прямо в лондонский свет, и многие уже проскользнули через неё. Мисс Марч была добросердечна и никогда не могла отказать другу в любезности, и если её услуги иногда вознаграждалась чеком или новым ковром в гостиную, или горжеткой из шиншиллы и муфтой, она не видела ничего плохого в таком способе поддерживать себя и свой дом в хорошем состоянии. «В конце концов, если мои друзья так добры, что приходят сюда, я хочу, чтобы и мой дом, и я сама, какими бы крошечными мы ни были, выглядели прилично», – думала она. Всё это пронеслось в деятельном уме мисс Марч, пока она сидела и слушала леди Брайтлингси.

Даже если бы дружба и склонила их к этому, она сомневалась, что семья Сент-Джордж сумеет выручить молодого Дика Марабла, но, возможно, были какие-то комбинации, договоренности – кто знает? Лора Тествэлли могла бы пролить свет на ситуацию. Мисс Марч никогда не отказывала друзьям напрямую.

– Дорогая леди Брайтлингси, я ужасно опечалена тем, что вы мне рассказываете.

– Да, это, конечно, очень некстати. И большое испытание для моего мужа. И, боюсь, бедный Дик ведёт себя не лучшим образом. В конце концов, как он говорит, его обманули.

Мисс Марч знала, что речь идёт о деньгах леди Ричард, а не о её морали, и снова вздохнула.

– Мистер Сент-Джордж когда-то был деловым партнёром мистера Клоссона, кажется. Эти люди обычно поддерживают друг друга. Но, конечно, у всех бывают свои взлёты и падения. Во всяком случае, я наведу справки…

– У них такие странные нравы, знаете ли, – продолжала леди Брайтлингси.

Ей никогда не приходило в голову, что мисс Марч была одной из «них», и мисс Марч пробормотала что-то сочувственное, поскольку эти новые люди казались ей такими же чужими, как и её гостье.

– Очень странные. И говорят они так быстро – я их не понимаю. Но, полагаю, к этому можно привыкнуть. Чего я не могу понять, так это их красоту – молодых девушек, я имею в виду. Они так суетливы – ни секунды не стоят на месте. И они не умеют держаться.

Она сделала паузу, чтобы добавить тише:

– Кажется, моя невестка танцует под какой-то странный инструмент – совсем как балерина. Надеюсь, её юбки не такие короткие. И поёт по-испански. А испанский всё ещё их родной язык?

Мисс Марч, отчаявшись объяснять леди Брайтлингси, что Бразилия не входит в число тринадцати первоначальных штатов, уклонилась от ответа:

– Вы должны помнить, что они не получили того светского воспитания, которое может дать только жизнь при дворе. Но некоторые из них, кажется, учатся очень быстро.

– О, я надеюсь, – воскликнула леди Брайтлингси, словно хватаясь за соломинку. Медленно она поднялась из угла дивана. Она была настолько высокой, что страусиные перья на её шляпке могли бы задеть потолок мисс Марч, если бы не свисали, а парили в воздухе. Мисс Марч часто задавалась вопросом, как её подруге удаётся сохранять такой величественный вид, когда всё на ней обвисало и болталось. «Ах, это их секрет», – подумала она и обрадовалась, что, по крайней мере, может распознать и восхититься этой чертой своих благородных английских друзей. Многие из её путешествующих соотечественников, казалось, не понимали или даже не замечали разницы. Именно они не могли понять, что она «находит» в своём маленьком лондонском домике и своей маленькой лондонской жизни. Леди Брайтлингси стояла посреди комнаты, неуверенно озираясь. Наконец она сказала:

– Мы уезжаем из города через две недели. Приезжайте позже к нам в Оллфрайерс, знаете ли.

Сердце мисс Марч затрепетало под её изящным чёрным атласным лифом. (Она часто носила чёрное, чтобы подчеркнуть свой всё ещё светлый цвет лица.) Она никак не могла сдержать волнения от приглашения в Оллфрайерс. В Лондоне она и не рассчитывала, что её позовут на обед; семья Брайтлингси всегда проводила в городе короткий сезон, и им приходилось приглашать очень много важных персон.

К тому же быть приглашённой погостить в усадьбе en famille²⁶ было гораздо более лестно – более интимно. Мисс Марч почувствовала, как краска заливает её лицо до корней светлых кудрей.

– Это так мило с вашей стороны, дорогая леди Брайтлингси. Конечно, вы знаете, мне ничего не хотелось бы больше. Я нигде не бываю так счастлива, как в Оллфрайерсе.

Леди Брайтлингси безрадостно рассмеялась.

– Вы совсем не похожи на мою невестку. Она говорит, что скорее провела бы месяц в семейном склепе. Собственно, она бы вообще не была с нами, если бы им не пришлось сдать свой дом на сезон.

Невнятный возглас ужаса вырвался у мисс Марч. Слова застряли в её горле. Эти ужасные новые американцы… сможет ли Лондон когда-нибудь их воспитать? В замешательстве она молча последовала за леди Брайтлингси к лестничной площадке. Там её гостья вдруг повернулась к ней.

– Как бы мне хотелось женить Сидауна, – сказала она. Это упоминание о наследнике семейства Брайтлингси стало очередным сюрпризом для мисс Марч.

– Но ведь в случае лорда Сидауна это будет проще простого, – предположила она с игривой улыбкой. Леди Брайтлингси не улыбнулась в ответ.

– Вы, полагаю, наверняка слышали о его постыдной связи с леди Чурт. Это, знаете ли, гораздо хуже, чем если бы она была падшей женщиной. Она обходится ему гораздо дороже, я имею в виду. Мы испробовали все средства… Но он и смотреть не хочет на достойных девушек… – Она замолчала, её тоскливые глаза умоляюще устремились к отзывчивому лицу мисс Марч. – И вот, в полном отчаянии я подумала, что, может быть, если эта подруга моей невестки богата, по-настоящему богата, стоило бы попробовать… В этих иностранках есть нечто такое, что, кажется, привлекает молодых людей.

Да, есть, и Джеки Марч это прекрасно знала. Её собственное обаяние было тоньше и сдержаннее, и в конце концов оно её подвело, но осознание того, что она когда-то обладала им, вызывало у неё чувство родства с этой новой плеядой захватчиц, хотя они и были чужими в обществе: дикарка, пленившая Дика Марабла, и её юные подруги, которые два года спустя приехали осмотреться на местности и приступить к своим собственным завоеваниям.

Мисс Марч, всегда стоявшая на своём наблюдательном посту, уже заметила и классифицировала их: безмятежно прекрасную Вирджинию Сент-Джордж, которую леди Брайтлингси присмотрела для лорда Сидауна, и её младшую сестру Нэн, пока ещё незначительную по сравнению с Вирджинией, но тоже весьма необычную и интересную, как заметила эта зоркая маленькая наблюдательница.

Это был небывалый род вторжения, и мисс Марч была обуреваема любопытством и неудержимой симпатией. В обществе леди Брайтлингси она, честно говоря, стыдилась этих бесцеремонных пришельцев, но, освободившись от тени пэрства, чувствовала таинственное родство с ними, горя желанием узнать больше об их планах и даже сыграть скрытую роль в этом приключении.

Мисс Тествэлли была её давней подругой, и её прибытие в Лондон с семьёй малоизвестных, но богатых американцев глубоко всколыхнуло светское любопытство мисс Марч. Она знала по опыту, что мисс Тествэлли никогда не допустит неосторожных откровений о своих нанимателях и уж тем более не предаст их доверия; но её проницательный взгляд и острый слух, должно быть, собрали на заокеанской почве немало того, что представляло бы живейший интерес для мисс Марч, и та горела желанием возобновить их разговор. До сих пор она знала лишь, что сёстры Сент-Джордж были красивы, а их родители богаты, но что светский Нью-Йорк их почему-то не принял. Ей предстояло узнать гораздо больше, в том числе намекнуть, если не раскрыть мисс Тествэлли странное откровение леди Брайтлингси.

Конечно, очень жаль, что их разговор был прерван леди Брайтлингси, однако мисс Марч ни за что на свете не пропустила бы её визит и, прежде всего, её неожиданный намёк на старшего сына. Годами мисс Марч носила на сердце тяжёлый груз дел семейства Мараблов, и это упоминание Сидауна так взволновало её, что она села на диван и прижала свои сморщенные ручки к тревожной груди. Сидаун женится на американке – какие новости можно сообщить Лоре Тествэлли! Мисс Марч встала и быстро направилась к миниатюрному письменному столу. Она поспешно написала своим красивым почерком записку, запечатала её серебристо-серым сургучом и позвала нарядную горничную. Затем мисс Марч вернулась в комнату. Она была заставлена столами, обитыми бархатом, на стенах висели причудливые полки, уставленные фотографиями в тяжёлых серебряных или кожаных рамках, увенчанных коронами, от баронских до герцогских, – одна даже королевская (она красовалась на почётном месте, отдельно, на камине). На большинстве этих фотографий были запечатлены молодые женщины или дамы средних лет с длинными шеями и спокойными надменными лицами, увенчанные диадемами или украшенные перьями, какие носят при дворе. «Селина Брайтлингси», «Бланш Тинтагель», «Эльфрида Марабл» – так они были подписаны крупным косым почерком. Почерк был одинаков, как и черты лиц, и только имена, казалось, отличали эти словно бы рельефные изображения. Но в углу, отдельно от других, задвинутая за лампу при появлении леди Брайтлингси, стояла фотография, подписанная: «Джеки от её подруги Идины Чурт», которую мисс Марч теперь достала и изучала с тайным интересом. Какие шансы у неискушённой американской красавицы против этой недостойной особы со вздёрнутым носом и дерзкой тёмной чёлкой? И всё же, посмотрев на портрет некоторое время, мисс Марч, ставя его обратно, лишь тихо сказала: «Бедная Идина».

IX

Миссис Сент-Джордж была крайне расстроена неудачной попыткой вывести своих дочерей в свет в Нью-Йорке. Её возмутила выходка Вирджинии, которая приняла участие в отвратительной шутке, сыгранной над покровительницами собрания лордом Ричардом Мараблом и его будущим свояком, однако она не думала, что у этого розыгрыша будут долгосрочные последствия. Она считала, что проблема заключается в полковнике Сент-Джордже. Он был слишком раскован и склонен вести себя так, будто Пятая авеню и Уолл-стрит – одно и то же. В качестве светской фигуры никто его всерьёз не воспринимал (за исключением некоторых женщин, которых она могла бы назвать, если бы её не унизила даже сама мысль о них), и, связавшись с Клоссонами и заставив её публично общаться с этой разведённой иностранкой, он лишил её дочерей всякого шанса на светское признание. Мисс Тествэлли видела это с самого начала. Её тоже ужасно расстроил бал, но она не разделяла мнение миссис Сент-Джордж о том, что Вирджиния и Нэн, будучи подружками невесты Кончиты Клоссон, только усугубили ситуацию. На свадьбе их красота привлекла к себе много внимания, и, как отметила мисс Тествэлли, Кончита вышла замуж за представителя одной из самых знатных английских семей, и, если бы девушки захотели провести сезон в Лондоне, знакомство с Брайтлингси, несомненно, сильно бы им помогло.

– Лондонский сезон? – потрясённо выдохнула миссис Сент-Джордж так, словно её и без того достаточно тяготили заботы и тревоги.

Мисс Тествэлли рассмеялась.

– А почему бы и нет? В Лондоне может быть гораздо проще, чем в Нью-Йорке – вам стоит попробовать, – заявила эта бесстрашная женщина.

Миссис Сент-Джордж, растерянная, рассказала об этом своей старшей дочери, и Вирджиния, которая была девушкой вдумчивой, поразмыслила над этим вопросом. Нью-Йоркский эксперимент, несмотря на то, что мать считала его провалом, не прошёл бесследно – особенно вторая зима, когда Нэн закончила своё обучение.

Несомненно, Нэн отлично дополняла свою сестру: она всегда могла придумать что-то забавное или оригинальное, тогда как Вирджинии порой приходилось полагаться лишь на длину своих ресниц и блестящие губы, надеясь, что они всё скажут за неё. Безусловно, две сестры вместе были неотразимы. Светские дамы могли их игнорировать, но молодые люди – нет, и было множество приятных ужинов и весёлых вечеринок в театре, которые немного скрасили девушкам отсутствие признания. Тем не менее было горько оставаться вне самых эксклюзивных развлечений – не получить ни одного приглашения в Ньюпорт или на самые модные вечера в Опере. Миссис Сент-Джордж это мучило больше, чем её дочерей. С приближением второго лета она подумывала снять дом в Ньюпорте, но просто не осмелилась, и именно тогда мисс Тествэлли сделала своё смелое предложение.

– Но я никогда не была в Англии, я понятия не имею, как заводить там знакомства. И я не представляю, как одна справлюсь в чужой стране.

– Вы быстро заведёте друзей. За границей это порой даже проще.

Тут вмешалась Вирджиния:

– Почему бы нам не попробовать, мама? Я уверена, что Кончита с радостью достанет нам приглашения. Она невероятно добродушная.

– Ваш отец подумает, что мы сошли с ума.

Возможно, миссис Сент-Джордж на это и надеялась – когда муж одобрял планы на отдых, в котором сам не собирался участвовать, это всегда было дополнительным поводом для беспокойства, а тем летом, она знала, муж намеревался посетить парусные соревнования в Ньюпорте, в вульгарной, любящей выпить компании – среди прочих там будут Элмсворт и Клоссон, вместе с которым он арендовал по такому случаю паровую яхту. Деловое сотрудничество полковника Сент-Джорджа с мистером Клоссоном оказалось чрезвычайно плодотворным. Он не преминул напомнить своей жене, что их финансовые успехи уже давали право быть любезной с миссис Клоссон.

– А как бы я оплатил эту поездку в Европу, хотел бы я знать, и все наряды для лондонского сезона наших девочек? – игриво напомнил он ей, вкладывая билеты на пароход и аккредитив в её неохотно протянутую руку. Миссис Сент-Джордж тогда поняла: время для дальнейших обсуждений прошло. Аккредитив, – малопонятный ей документ, который она держала в руках как взрывчатку, – доказывал, что решение было бесповоротным.

Благодаря сделке с мистером Клоссоном было оплачено запланированное европейское турне, а также, с горечью подумала миссис Сент-Джордж, фрахт паровой яхты и оргии с шампанским на борту, где будут присутствовать дамы в розовых шляпках. Всё это было окончательно, неизменно, и ей оставалось только излить свою тоску дочерям и их гувернантке.

– Теперь, разбогатев, отец в первую очередь хочет от нас отделаться и повеселиться в своё удовольствие.

Нэн покраснела, желая найти слова в защиту полковника, но Вирджиния вступилась за него вместо неё:

– Как глупо, мама! Отец считает справедливым дать нам шанс в Лондоне. Ты прекрасно знаешь, что если у нас там всё сложится, то нас будут приглашать повсюду, когда мы вернёмся в Нью-Йорк. Вот почему отец хочет, чтобы мы туда отправились.

– Но я просто не могу поехать с вами в Англию одна, девочки, – в отчаянии сказала миссис Сент-Джордж.

– А мы не будем одни! Мисс Тествэлли, конечно, тоже поедет! – прервала её Нэн.

– Осторожно, Нэн! Если я и поеду, то только для того, чтобы подтянуть ваш итальянский, – сказала гувернантка.

Но все они понимали: в этот момент она была нужна матери куда больше, чем своим ученицам.