Czytaj książkę: «После Сталинграда. Семь лет в советском плену. 1943—1950»

Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Adelbert Holl

NACH DEM KAMPF VON STALINGRAD

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2018

Предисловие

Когда молодым солдатом попал в русский плен под Сталинградом, я был уверен в тех, кто руководил нами тогда, и полностью доверял им.

Все то время я находился в плену своих убеждений и сразу же по возвращении домой написал этот ничем не приукрашенный рассказ.

После возвращения домой мне довелось тщательно изучить причины падения тех, кто желал быть нашими кумирами, и я пришел к горькому пониманию того, как бессовестно они воспользовались нашими самыми святыми чувствами.

В данном повествовании я не пытаюсь воскресить ложные мифы или взрастить неуместную ненависть. Я хотел бы, чтобы в будущем мудрые государственные руководители не позволяли вовлекать молодежь всего мира в подобные бессмысленные войны.

Свои скромные размышления я посвящаю семьям всех тех, кто пал в этой ужасной войне.

Эдельберт Холль

Глава 1
Военнопленный!

– Господин капитан, они идут! – с этими словами часовой нырнул в глубокую щель.

Какое-то время все было спокойно. А потом настал момент, который, как я думал, не придет никогда, но который за последние три дня стал неизбежной реальностью.

Мысленно я вернулся к тем минутам, когда, стоя перед командиром, возглавлявшим оборону в нашем секторе, вдруг охваченный чувством противоречия, я отказался выполнить приказ об отходе вместе с последними оставшимися в живых и сохранившими боеспособность солдатами. Раненых предполагалось оставить на старых позициях, что противоречило нашему девизу «Все за одного и один за всех».

Теперь последних из тех, кто остался цел, вел на командный пункт нашего сектора лейтенант Аугст, всего примерно сотню человек, что удалось наскрести в тыловых подразделениях. Некоторые совсем не имели подготовки солдата-пехотинца. Сам я вернулся в укрытие к своим раненым вместе с дюжиной своих солдат-старослужащих. Никто из нас не стеснялся слез, когда я объяснил раненым, которых было около сорока человек, что всех нас ждет впереди неизвестность. Мы исполнили свой солдатский долг, но судьба оказалась сильнее нас. Я сказал им, что наша страна благодарна нам за службу в Сталинграде, и пожал руку каждому. Большинство из этих солдат находилось в составе дивизии с самого начала войны. Я был уверен в одном: если по вине русских в моем присутствии хоть один волос упадет с головы раненых, они ответят за это! У меня было две полные обоймы к моему «ноль восьмому»¹ и еще один патрон в стволе: всего 17 патронов, 16 для Иванов и один для меня. И еще у меня оставалось две ручные гранаты.

Наступило жаркое время для всех нас, оборонявшихся на северо-западной окраине «крепости Сталинград». Основной оборонительный рубеж проходил на восток и на запад прямо за нами, на юг справа от нас, что позволяло русским атаковать нас сразу с трех сторон. Тем не менее все их попытки прорваться были безуспешны.

Прошло несколько безумно волнительных секунд. Как поступят русские? Я уселся в углу укрытия, на самом склоне возвышения, где оно располагалось. Здесь размещался командный пункт лейтенанта Аугста, служивший одновременно местом сбора раненых и больных. Все равно вот уже несколько дней госпиталь отказывался принимать новых пациентов, так как был переполнен, поэтому раненых приходилось оставлять прямо на переднем крае.

В моем камуфляже во мне было трудно различить офицера. Пистолет я прикрепил к ноге у колена. Что ж, теперь мне приходилось решить для себя: короткий последний бой или плен? Что выбрать? Я не знал и никак не мог найти времени, чтобы сосредоточиться на этом, так как было нечто, заставлявшее изнывать мои нервы. Скоро придут русские, и они очень пожалеют, если попытаются обидеть моих раненых товарищей!

Вот в передней части укрытия началось какое-то движение. Они здесь! Я сидел неподвижно и отмечал все, что происходило вокруг. Это были секунды полной концентрации и стресса. Я вдруг услышал голоса русских и увидел красноармейца с автоматом на изготовку в руках. Он отдал команду, которую мне сразу же перевел фельдфебель из моей роты Йозеф Павеллек. Павеллек был родом из Верхней Силезии и за несколько месяцев нахождения на Восточном фронте научился немного говорить по-русски. В приказе прозвучало: «Немедленно бросить оружие!

Прекратить любое сопротивление! Построиться снаружи перед укрытием!»

Я не скрывал своей враждебности к находившимся передо мной вражеским солдатам. Спросил Павеллека, что будет с ранеными.

– Они останутся здесь, если не смогут передвигаться самостоятельно. За ними присмотрят.

Мы должны были построиться перед укрытием. Я поднялся и собирался выйти наружу, когда меня остановил Павеллек:

– Господин капитан, возьмите с собой эти два пакета, здесь хлеб. Мне удалось сберечь их, и они могут очень нам пригодиться!

Почти механически я взял то, что он мне протянул, даже не заглянув, что было в пакетах. Я был как будто во сне. Направляясь за остальными, я как будто бежал от тех несчастных, что остались лежать на носилках. Потом я оказался снаружи. В оцепенении я шел за фельдфебелем Павеллеком, и мы шли по следам наших товарищей, которые уже скрылись за холмом. Какой-то русский солдат, тоже вооруженный автоматом, вдруг остановил нас и о чем-то спросил. Несколько раз я услышал что-то похожее на «урр» и «хлеб», но ничего не понял. Павеллек заговорил с русским. Потом он вдруг обратился ко мне:

– Господин капитан, он хочет часы, за которые даст нам хлеб. У меня двое часов. Можно я отдам ему одни?

Мне было все равно. Павеллек отдал красноармейцу наручные часы, которые извлек из кармана кителя. Русский взял часы и надел, потом что-то сказал Павеллеку, указывая рукой в направлении, в котором ушли остальные. Павеллек был в ярости, но русский презрительно покачал перед ним стволом своего автомата. Так мы и пошли, не получив ни крошки хлеба. Пока мы шли, я вдруг обнаружил что-то твердое в карманах моих брюк. Я тут же вспомнил о двух гранатах и пистолете. Оглядевшись и не обнаружив никого рядом, кто следил бы за мной, я разобрал свой старый верный пистолет и вместе с гранатами зашвырнул его по частям подальше в снег. Дорога вела туда, где прежде располагался наш сектор обороны, левее участка, занимаемого подразделением лейтенанта Аугста. Там мы увидели построенных в колонну военнопленных. Солдаты собирались отовсюду, изо всех щелей. Когда мы собрались вместе как раз там, где располагался мой командный пункт, мной овладело странное чувство. Еще всего 9 часов назад я находился в нем. Сейчас было примерно между 9 и 10 часами утра. Тела погибших на нашем участке русских уже успели убрать. Их было много. Что было бы, если бы русские взяли нас в плен здесь, на нашем прежнем участке? Окопы и укрытия, где мы сидели совсем недавно, были тщательно прочесаны. Какой-то очень крупный русский с черной эмблемой на маскировочном халате, очевидно офицер, о чем-то объявлял. Я не понял ничего из того, что он говорил, но по движениям других пленных понял, что нам следовало построиться. Несколько моих старых товарищей собрались вокруг меня. Мы хотели по возможности остаться вместе. Мне были особенно дороги трое из тех, что были рядом со мной на протяжении тех лет: унтер-офицер доктор Альфред Роттер родом из Судет, фельдфебель Йозеф Павеллек из-под города Оппельн² в Верхней Силезии и унтер-офицер Генрих Грюнд из Эрдмансдорфа в Саксонии.

Городище: сборный пункт военнопленных северного фаса кольца окружения

Колонны медленно двинулись в путь. Нас было примерно двести или триста человек. У некоторых были ранцы, другие несли мешки с хлебом. Мы осторожно двигались по обледеневшему склону холма, пока не оказались в низине, в долине населенного пункта под названием Городище. Голова колонны остановилась в ожидании, пока нас нагонят отставшие пленные.

Теперь идти стало легче. Мы успели пересечь замерзшую реку и вышли к месту, где вверх тянулась вершина холма. Я часто думал о том, что находится за холмом, но не мог и представить себе такого. За вершиной, примерно в 10 или 20 метрах, стояло несколько русских сверхтяжелых гаубиц. Я насчитал двенадцать штук всего примерно в 400 метрах от своих бывших позиций. Через долину пролегала дорожка, которая вывела нас на запад прямо через гаубичную позицию. За ней уже находилась еще одна колонна военнопленных, с которой мы постепенно сближались. Соединившись с новой колонной, мы остановились.

До этого я ни слова не сказал своим товарищам. И они тоже молчали. Что творилось у нас в головах? Как я полагал, ничего. Нами всеми овладело оцепенение и отупение. Лично мне казалось, что перед моей головой кто-то повесил доску, а в мозгу поселилась какая-то темная пустота.

Кто-то из русских задал вопрос, который тут же перевели. Он хотел знать, были ли среди нас офицеры. Я собрался ступить вперед, но мои солдаты удержали меня.

– Спокойно, господин капитан! – прошептал Роттер. – Мы хотели держаться вместе, а так нас разделят.

Он был прав, и я не хотел, чтобы меня отделили от моих солдат, особенно сейчас, на пути в неизвестность!

Чуть впереди нас кто-то из немецких офицеров вышел вперед. Ему что-то приказали по-русски, потом команду перевели. Он отправился в головную часть колонны и отдал приказ двигаться дальше. И колонна вновь направилась на запад. Повсюду, куда бы мы ни смотрели, были такие же колонны военнопленных.

Я не знаю, как долго мы брели по снегу. Минуты? Секунды? Все это было настолько невероятно, что осталось за рамками моего понимания. До этого момента мы сражались, наносили и, естественно, сами получали удары, а теперь вот брели куда-то бесконечной колонной пленных.

Снова остановка. Нас остановили перед каким-то штабом. Я не знал, что произойдет дальше. Я не мог поверить своим глазам: женщина в красноармейской форме устремилась внутрь одного из зданий. Рядом со мной кто-то из моих товарищей предпринимал неимоверные усилия, чтобы хоть как-то согреть консервы. В консервных банках находилась уже готовая к употреблению еда. Я подумал, откуда у них пища. Мы уже много дней не видели таких вот банок. С терзаемыми голодом желудками мы смотрели, как другие едят. Я думал о вчерашнем вечере, когда мы поделили на 48 человек, включая меня, 4 килограмма хлеба, три четверти банки шока-колы и немного жира. К счастью, ночью Павеллек убил ютившуюся с нами в бункере кошку и приготовил ее. Каждый из моих верных товарищей получил сегодня утром по маленькому кусочку задней лапы животного. Рядом со мной какой-то артиллерийский фельдфебель склонился под тяжестью увесистого заплечного мешка. Как я заметил, мешок был полон свежего хрустящего хлеба. Откуда у этого солдата свежий хлеб? Стоявшие рядом солдаты попросили его поделиться. Он отказал. Ну что за пес! Ведь любой солдат знает о моральном долге делиться.

– А теперь вы дадите немного и другим! – велел я ему.

В мою сторону обернулась щекастая нахальная физиономия.

– Кто вы такой? Можете поцеловать мой зад!

Я вскипел внутри, но сумел взять себя в руки и отвернулся. Роттер стал выговаривать унтер-офицеру:

– Следи за своим поведением! Перед тобой капитан.

Уже направляясь прочь, я слышал его ответ:

– Мне плевать, мы теперь все военнопленные!

Мне было стыдно: никогда прежде мне не пришлось испытывать ничего подобного, и я никогда бы не поверил, что такое возможно.

Мы так стояли на месте уже примерно полтора часа. Процедура так называемого контроля проходила очень медленно. Те, кто ее прошел, кричали нам, что у нас отнимут все. Особенно привлекали охрану ценные вещи, такие как кольца, часы, авторучки и автоматические карандаши, а также зажигалки. У меня не было ничего, кроме наручных часов, да и тех я вот-вот должен был лишиться.

– Послушайте, мы должны попробовать пройти к остальным, минуя контроль, и как можно скорее.

Постоянно оглядываясь, мы должны были перебежать к группе, которую уже успели обыскать. Если нам удастся это, то и колонна отправится дальше быстрее. Как я успел обнаружить, все колонны с военнопленными, которые прошли процедуру обыска, отправлялись в сторону Городища практически без охраны.

Наш план сработал. Дождавшись подходящего момента, мы перебежали к другой группе пленных. А потом медленно, будто так и должно было быть, пошли дальше. Впереди нас снова отправлялась в путь группа из уже прошедших проверку пленных солдат, примерно около 300 человек. Мы поспешили присоединиться к ней. Слава богу, наконец мы двинулись вперед. Топтание на месте успело превратиться в настоящую пытку, особенно для меня, поскольку я был единственным, на ком были форменные сапоги вермахта. Лишь немногим из всей нашей компании повезло, и они были обуты в валенки.

Из-за плохого состояния дороги наша небольшая колонна дробилась и разделялась на группы. Один из солдат с легким ранением попытался сесть на проезжавшие мимо русские сани, но возница хлестнул его кнутом, и солдат упал. Какое-то время ему удавалось держаться на ногах, но потом силы оставили его, и он, потеряв сознание, рухнул на дорогу. Бывший санитар остался присматривать за несчастным.

Солнечный день был в полном разгаре. Было около полудня. Впереди показался поселок Городище. Со всех сторон в поселок тянулись длинные колонны пленных. Мы попытались сократить наш путь примерно на 500 метров, отправившись напрямик через изогнутый участок дороги, по которому успели пройти примерно метров четыреста. Лучше бы мы этого не делали! Как только сошли с дороги, отделившись от основной массы людей, нас тут же остановил на этом участке какой-то молодой лейтенант со своими людьми. Последовал тщательный обыск. Все, что ему понравилось или привлекло его внимание, у нас отобрали.

Я не переставал удивляться, что после нескольких обысков у нас все еще оставалось хоть что-то, что солдаты Красной армии находили полезным для себя. Что они на самом деле думали о нас? От каждого из военнопленных, у кого была фляга для воды, требовали предъявить ее. Лейтенант, размахивая пистолетом, кричал:

– Водка есть?

Его товарищи обнюхивали наши фляги. Тогда я понял, что единственное, что им было нужно, – это водка. Когда мы в последний раз видели спиртное? С тех пор прошло уже несколько недель. Наконец нас отпустили.

Мы вышли на окраину поселка Городище. Куда бы я ни смотрел, везде были пленные, одни только пленные. Невозможно было сосчитать, сколько нас там было. Я вспомнил, как три месяца назад, еще будучи в строю, бывал здесь. Нам было нечего есть и пить. Не было никакой внятной организации или системы обращения с пленными, но ходили разговоры, что нас отправят в специальный лагерь для пленных. Мы оказались каплей в людском море. Мы находились в поселке уже несколько часов. Успело стемнеть, когда казавшийся бесконечным поток солдат подошел к западной окраине Городища. Сам поселок тоже был переполнен ошеломленными военнопленными.

Первый этап: Бабуркин – Большая Россошка

Постепенно идти вперед стало легче. Я был слишком ошеломлен всем произошедшим со мной, чтобы сохранить ясность мыслей. Будто слепой, я брел вперед вместе с колонной. Дорога была плохой, в темноте не было видно ям и ухабов, поэтому меня то и дело бросало то влево, то вправо; иногда мы с товарищами сталкивались друг с другом. Во время того сложного перехода я обливался потом. Сколько мы уже шли? Я не мог понять. Впереди колонны замаячило несколько редких огней. Я не знал, что это такое, но кто-то проговорил:

– Наверное, это Гумрак.

Приближающийся звук работающего двигателя заставил нас отступить в сторону. Это был тяжелый тягач «Иосиф Сталин», который тащил за собой два тяжелых орудия с сидящими на них, несмотря на холод, расчетами. Бросалось в глаза отсутствие каких-либо личных вещей или багажа – только лишь боеприпасы, как это было принято и у нас. Огни постепенно становились все ближе. Наличие железнодорожной ветки подтвердило догадку, что это действительно Гумрак. Разбитые машины и орудия вдоль железной дороги уже успели собрать, и движение по ней явно стало более оживленным. То тут, то там открывались двери укрытий, за которыми мерцал свет фонарей. Впереди, там, куда мы направлялись, огней не было совсем. Лишь сплошная темнота растянувшейся огромной змеей железной дороги, да еще небесный свод надменно и холодно смотрел сверху на то, как мы бредем вдоль нее. Время от времени объявлялась короткая остановка, и охранники дожидались, когда растянувшаяся колонна пленных снова сомкнет ряды. Как и мои товарищи, я использовал это время, чтобы отдохнуть, подстелив под себя одеяло. Я чувствовал, что неимоверно устал. Отсутствие полноценного отдыха в течение двух последних недель давало о себе знать. Но долго лежать мы не могли, так как пронизывающий холод тут же начинал сковывать тела. Мороз безжалостно и безудержно наползал снизу. Только через несколько сот метров марша кровь вновь начинала циркулировать в согревающемся теле.

Ночь казалась бесконечной. Мой желудок требовал своего, заявляя о своих правах, которые грубо попирались в последние дни. Но у меня ничего не было. Когда мне снова удастся поесть? Я вздохнул. На востоке появилась узкая полоска, возвещающая о приближении рассвета. Скоро наступит новый день, и, может быть, тогда мир станет другим. Конвоиры тоже говорили, что в обозримом будущем нас должны были покормить. Кто-то даже знал, где именно это должно было произойти. Они считали, что нас ведут в Бабуркин, где и разместят.

Вот мы и пришли в Бабуркин. Колонну остановили в долине или, точнее выражаясь, скорее, в низине. Разбросанное повсюду оружие и другое военное имущество свидетельствовали о том, что недавно здесь шли бои. Охранники нырнули в одно из подземных укрытий. На месте, где всего несколько недель назад располагался живописный поселок, остался один-единственный деревянный дом. Мы стали искать, где бы укрыться от ветра, сгрудились вместе, пытаясь согреться. Вдруг раздался крик:

– Идите получайте пищу!

Мы выстроились по двое. На двадцать человек полагалась одна буханка хлеба; кроме того, мы получили по одной соленой селедке на двоих. Но что это был за хлеб? Он был жестким, как камень. Кто-то крикнул:

– Хлеб замерз!

Его следовало порезать, а у нас не было для этого не только ножей, но и никакого инструмента вообще.

Я получил свой твердый как камень и холодный как лед кусочек. Я очень старался разжевать его, но безуспешно. Разочарованный, оставшийся голодным, я сунул хлеб в карман брюк. Может быть, со временем он там немного оттает. Голод заставил меня быстро проглотить холодную рыбу. Губы горели от соли, но я не обращал на это внимания. В небе засияло февральское солнце, но теплее от этого не стало. Снова немного согрелись, когда мы опять отправились в путь. Стоило остановиться хоть на секунду, как тело немедленно охватывал мороз. Новая дорога была лучше прежней. Ее явно очистили от снега, и по обочинам лежали сугробы метровой высоты.

Некоторые начали демонстрировать явные признаки усталости. Мы были на ногах уже почти полтора дня, не имея полноценного отдыха, не говоря уже о нескончаемых боях последних дней. Я тоже чувствовал себя уставшим, но держался.

Наконец, примерно к полудню, мы вошли в новую долину. Это место называлось Большая Россошка. Нашу колонну остановили, и нам было сказано, что мы расположимся здесь надолго. Появившийся вдруг перед нами русский офицер выкликнул немецких офицеров. Несколько человек шагнули вперед, покинув строй, но те, на ком был камуфляж, предпочли сохранить свое инкогнито, спрятав знаки различия. Русский снова повторил вопрос. Мои солдаты пытались удержать меня. Я боролся с собой, охваченный сомнением. Интересно, какую участь русские уготовили для офицеров? И следует ли мне скрывать свою принадлежность к офицерскому составу? А вдруг кто-нибудь, когда узнают, что я офицер, посчитает, что я скрывал свое звание от страха? Ну уж нет! С тяжелым сердцем я попрощался со своими товарищами и направился к уже построившейся отдельно группе пленных. Где и когда нам доведется увидеться снова?

Повсюду, куда бы мы ни смотрели, были отрыты укрытия. Нас отвели к одному такому укрытию и заставили вползти внутрь через щель. Нас было около 60 человек, но всякое движение прекратилось, как только внутрь пролезла примерно половина нашей группы. Приглушенные голоса изнутри сообщали, что укрытие переполнено и в нем больше не было мест. Но русские помогли нам продвинуться с помощью ружейных прикладов, и через пару минут все мы уже находились под землей. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, места для того, чтобы хотя бы присесть, не было. Тем, что совсем обессилели, некуда было даже упасть. Ограниченное пространство в землянке было безжалостно к нам. Крики, стоны и жалобы постепенно сменились мертвой тишиной. Над единственным вентиляционным окошком был натянут брезент, защищавший обитателей землянки от снега. Внутри царила полная темнота.

Сколько прошло часов? А может быть, дней? Разве можно правильно оценить прошедший период времени в положении, когда секунды тянутся целую вечность! Вдруг «дверь» распахнулась вверх, и нам приказали выходить. Если бы не вещи некоторых из пленных! С ними на то, чтобы выбраться из тесного укрытия, потребовалось вдвое больше времени, чем обычно. Нас построили и повели к котлу, в котором для нас что-то готовили. К счастью, у меня сохранился мой котелок. Я видел, как некоторым из пленных пришлось есть из ржавых консервных банок. Поварами были пленные румыны. Они вели себя отвратительно. И что они положили в котел? Нечищенная картошка, в основном раздавленная, черного цвета. Несмотря на то что все были голодны, нам приходилось выбрасывать большую часть своей порции. Помимо картошки в состав варева входили останки каких-то животных, неочищенный овес и другие злаковые. Впервые за три дня в наши желудки вновь попала хоть какая-то горячая еда.

А потом нам пришлось снова отправляться в щель под землей. Когда мы карабкались внутрь, я заметил, как несколько пленных рубили лежащие чуть поодаль останки лошади. Когда мы оказались внутри, то вновь жалобы, толчки и давка вскоре сменились равнодушной тишиной. Состояние некоторых из стоявших в землянке внушало мне серьезные опасения. Я стал думать о том, куда поместили моих товарищей.

Разве может время тянуться так долго и мучительно, как вечность? Раньше я не думал, что такое возможно, но это оказалось именно так. Меня охватило почти равнодушие. Я выполнил свой долг, и одному только Богу известно, что же будет дальше.

Дорога смерти

Если я не ошибся, было 6 февраля. Какой-то красноармеец приказал нам построиться. Все еще было раннее утро. Снаружи выстроилось уже более 300 человек. Внешний вид многих говорил о том, как нелегко им приходится. Некоторые явно были слабее других, а кто-то просто ослаб от голода. Нам дали по нескольку кусков затвердевшего хлеба, а также по небольшой стеклянной банке консервированного мяса. Я не мог поверить своим глазам. Мясо! Но на восемь человек. Здесь и на одного-то не хватит! Когда выдавали хлеб, мы на собственном опыте убедились, что настоящий голод невозможно удержать в узде, что он заставляет позабыть о дисциплине. Мы построились. Кто-то из военнопленных стал переводить приказы охраны. Прозвучало предупреждение: всякий, попытавшийся бежать, будет расстрелян! Мы снова отправились маршем на запад. Я буду идти, чего бы мне это ни стоило. Нам повезло, что тот, кто повелевает погодой, был добр к нам: сияло солнышко, и ни дуновения ветра.

Три часа мы без перерыва шагали на запад. Потом у меня в голове созрел план. Надеюсь, что мы пойдем через Дон. Я прилег отдохнуть на одеяло и съел свою восьмую часть баночки консервированного мяса. Необыкновенно вкусно, но до смешного мало!

Потом нам снова приказали построиться. Я встал, свернул одеяло, перекинул его через плечо и оглянулся.

Этого не может быть! Передо мной стоял старый знакомый, финансист 5-й роты 24-го полка, уроженец Прейсиш-Эйлау Франц Нойманн. Его глаза тоже вдруг расширились от удивления, когда он узнал меня.

– Ну, Франц, как вы оказались здесь?

– Могу и я задать вам тот же вопрос?

– Меня взяли в плен второго февраля на северном участке кольца окружения.

– А я был главным казначеем своей дивизии, что стояла прямо на Волге.

– Какой сюрприз! Последний раз мы виделись в августе 1939 года перед тем, как отправиться в Польшу. Вы были тогда обер-фельдфебелем, а я младшим унтер-офицером.

Дальше мы шагали рядом весь долгий путь колонны после того, как она возобновила движение. Мы с Францем не обращали внимания на время. Говорили о прежних днях, о том, что с нами произошло за то время, что мы не виделись. Он учился в школе военных финансистов в Ганновере, а я проходил курсы в Дёберице. Так каждый из нас оказался на своей последней должности. Плен был тяжелым испытанием, но теперь мы могли сообща нести бремя его неопределенности. И все это благодаря тому, что нас свел вместе счастливый случай спустя несколько лет. К несчастью, Франц страдал болезнью желудка, но с этим можно было справиться. Вместе мы выберемся.

Уже стемнело, когда мы вошли в незнакомую деревню. Солдаты Красной армии все еще охотились за часами, кольцами, зажигалками и тому подобным, предлагая обменять у нас все, что представляло для них ценность.

У меня всегда вызывали отвращение женщины в форме. Война лишила их любых намеков на женственность, превратив в бесцветные существа. Я избегал даже приближаться к ним. Деревенские ребятишки, одетые в лохмотья, увязались за солдатами, выкрикивая:

– Гитлер капут! Гитлер капут!

Старший конвоя куда-то исчез в поисках места, где мы могли бы разместиться. Он не хотел упускать нас из виду даже на ночь. Но его попытки оказались тщетными. После более часа ожидания нас снова погнали на запад. Боже мой, сколько же еще это будет продолжаться? Все время вперед и вперед. Многие уже не идут, а еле тащатся от усталости. Но стоит лишь последнему из нас немного отстать, как конвоир криками «давай» и несколькими чувствительными ударами прикладом заставляет отставшего начать яростно бороться с усталостью и быстро нагонять тех, кто идет впереди. Я шел в среднем темпе, как привык передвигаться, будучи пехотинцем. Уже довольно долго мне приходится тащить за руку Франца. Предыдущие несколько дней сказались на нем очень скверно. Если бы только те из нас, кто шел впереди колонны, не торопились, то русские конвоиры не изводили бы так тех, кто следовал в задних рядах.

– Эй там, впереди, не торопитесь так! – Мой голос прозвучал достаточно громко, но не дал никакого эффекта.

Мне начало это надоедать. Некоторые из молодых начали жаловаться на впереди идущих. Если все так пойдет и дальше, это кончится катастрофой. Конвой впереди требует идти быстрее, чтобы скорее добраться до следующей деревни, а те, что ослабли, еле плетутся позади. Вся наша колонна начала распадаться на отдельные группы, и конвоиры позади безжалостно били тех, кто не может поддерживать общий темп. Мне уже пришлось увидеть на дороге несколько раздетых окоченевших тел, на которых не оставили ни клочка одежды, похожих на указатели на дороге смерти. Чем дальше на запад, тем больше мы видели тех, кому не удалось одолеть этот путь.

Слава богу, те, что впереди, остановились. К ним бредут те, что шагали позади. Мы стоим перед длинным деревянным мостом. Вот мы и оказались на берегу Дона. Я доволен. Чем дальше нас поведут на запад, тем ближе я окажусь к линии фронта, тем легче мне будет сбежать.

Охрана на мосту приказала нам перейти на другой берег. Мы пошли. Мне показалось, что четыре с половиной месяца назад я уже переправлялся через эту реку в противоположном направлении, и меня переполняло тогда предчувствие скорой победы. Если бы я только знал, куда нас ведут и как долго продлится этот путь. А пока мы поднимались на крутой западный берег Дона, и наша колонна успела растянуться на несколько сот метров. Вот, похоже, сдался еще один из тех, кто ослабел. Я слышал, как он говорит конвоиру:

– Я больше не могу идти!

Русский что-то ответил по-русски и ударил его прикладом винтовки, но это не дало никакого эффекта. И тогда ночную тишину разорвал одиночный выстрел. Жизнь солдата закончилась здесь, на бесконечной дороге плена, дороге смерти.

Да, это действительно была дорога смерти. Мы не можем сойти с нашего пути, нам приходится идти в мертвой темноте мимо темнеющих в призрачном свете белого снега мертвых тел. Иногда, когда ветер швырял в них снег, они и сами становились белого цвета. Вот они лежат, вытянувшись, раздетые до нижнего белья. Волнует ли охрану вид мертвых тел?

Тишину нарушает нарушивший ночной призрачный покой еще один выстрел. Что-то явно произошло! Колонна растянулась настолько, что ее головы не видно. То дерьмо, что идет впереди, явно боится охраны! Мои силы тоже начинают таять. На какое-то время моей задачей стало заставлять идти вперед тех, кто отбивается от колонны и утопает по пояс в глубоком снегу. Если оставить их как есть, то следующие выстрелы в ночи покончили с ними. Некоторые из наших более молодых товарищей, у кого еще остались силы, тоже проявляют инициативу и подают руку помощи отстающим. Все это длится бесконечно: стоит только поднять одного из полностью обессиленных людей на ноги и заставить идти рядом хоть ненадолго, вдруг неожиданно в снег садится кто-то другой, и все повторяется сначала. Я уже не думаю о том, как много трупов лежит вдоль дороги. Увеличив скорость, я нагоняю ядро колонны, становлюсь впереди и задаю более спокойный темп. Меня уже не волнуют те, что идут впереди, которых уже совсем не видно. Некоторые, самые беспокойные пытаются снова увеличить скорость движения, но я одергиваю их:

– Теперь я буду задавать темп движения!

Сколько все это продолжалось? Никто не знает. Время, казалось, остановилось. Через какое-то время перед нами возникает какое-то темное пятно. Это голова колонны. Должно быть, им повезло получить передышку на несколько минут. Как только я подхожу ближе, конвоир встает и отдает команду продолжать марш. Я отказываюсь. Большинство из тех, кто пришел со мной, ничком падают на землю. Они просто не могут идти дальше. Им нужен отдых.

Те, кто уже отдохнул, немедленно встают, повинуясь команде конвоя. Я не могу понять, что овладело мной. Обернувшись к охраннику, я заявляю, что нам надо немного отдохнуть. Он явно со мной не согласен, что подтверждает нацеленный на меня автомат. Я выхожу из себя и кричу ему:

– Ну и стреляй, тупой идиот!

Поняв, что его угрозы ничего не дают, конвоир начинает громко браниться, но я ничего не понимаю. Однако он явно готов дать нам пять минут отдыха. Мне уже все равно, пусть даже он потом пристрелит меня. Темные пятна на снегу говорят о том, что смерть все равно рано или поздно придет. Я презирал тех, кто шел впереди, не обращая внимания на то, поспевают ли за ними товарищи или нет.

Мы пошли дальше. Сколько еще осталось? На востоке разгорался рассвет нового дня. Как прекрасен мир при свете дня, даже если жизнь так ужасна. Франц, которому пришлось какое-то время брести самому, явно очень устал. Я забрал у него мешок, и мы снова потащились вперед, взявшись за руки.

Кто-то узнал эти места и объявил:

– Нас ведут в Кисель-Яков.

До места оставалось совсем недалеко, всего еще каких-то 4 километра. Для такого пути 4 километра – это очень много, но нам придется пройти их. Поднявшись вверх на холм, мы увидели перед собой внизу долину, на которой можно было различить несколько домов. Это и был поселок Кисель. И все же: будет ли он для нас конечным пунктом?

Мы вышли к поселку ближе к полудню. Снова бесконечное стояние и различные предположения о том, что нас ждет, потом нас провели через поселок мимо нескольких землянок. На противоположной окраине стояли два деревянных строения. Нас отвели туда, и у нас наконец появилась крыша над головой.

Кисель. Пересыльный лагерь

Помещение, в котором мы оказались, скорее всего, раньше было школьным классом. Теперь оно было переполнено людьми, каждый из которых был озабочен тем, чтобы найти себе удобное место для отдыха. Собранная подобным образом толпа напоминает отару овец без пастуха! Несмотря на то что все устали, еще долго не утихали шум и крики, пока все наконец не успокоились.

Нам с Францем удалось устроиться на ночлег прямо под окном напротив входа. Мы были довольны, что можем спинами облокотиться на стену, в отличие от многих других, которым пришлось сидеть прямо посередине помещения. Окно не очень толстое и открывается внутрь, но это было последнее, что нас беспокоило. Помещение было переполнено. Некоторые пытались лечь, но это было невозможно. Если кто-то ложился, вытянув ноги, то его сосед тут же начинал жаловаться, что тот его стесняет. Неужели это никогда не кончится? Кто первым угомонится, когда придет ночь? Стемнело, и усталость наконец овладела до смерти утомленными пленными. Каждый теперь пытался устроиться так, чтобы поспать. Для этого использовали даже печь. Не осталось незанятым ни одного квадратного сантиметра. Воздух был спертым, но у окна дыхание замерзало, превращаясь в пар. Некоторые идиоты принялись драться за то, чтобы занять места поудобнее. Очевидно, они не могли больше контролировать свои нервы. Мы с Францем договорились, что, пока один из нас будет два часа спать, второй будет стоять у стены, ожидая своей очереди. Лучшего решения найти было невозможно. Наконец-то одному из нас удастся хоть ненадолго лечь. В целом вблизи от нас было спокойнее, чем в других местах нашего помещения. Ночь казалась бесконечной, особенно после того, как Франц поднял меня и мне пришлось два часа простоять у стены. Но другого выхода не было. Многие вздохнули с облегчением, когда наступил рассвет. Все же день казался приятнее ночи, когда каждый пытался прилечь, чтобы поспать. Нам так и не удалось здесь по-настоящему отдохнуть.

Мы провели в этом месте несколько дней, и с каждым днем находиться в данном помещении становилось все более невыносимо. Оставались неизменными многочисленные речи коменданта лагеря, когда нас выводили из здания «для утренней оправки». Пока нас не было в помещении, оно тщательно обыскивалось на предмет наличия «запрещенных вещей» – другими словами, охрана воровала все, что могла унести. День ото дня наше физическое состояние ухудшалось. Мы не могли постоянно жить, имея в качестве рациона два куска хлеба и тарелку супа, в основном очень жидкого. Из-за постоянного чувства голода многие из нас не могли говорить ни о чем другом, кроме еды. Я тоже постоянно мечтал о каждом прекрасном блюде, которое мне когда-то прежде доводилось пробовать, и их картина выстраивалась у меня перед глазами немедленно при первой же мысли об этом. Франц обменял свои сапоги на буханку хлеба и маленький кусочек копченого мяса, а мне удалось обменять свои наручные часы, которые теперь шли только время от времени, еще на буханку. Таким образом, у нас в течение двух дней была еда в дополнение к тому, что нам выдавали. Это было лучше, чем случаи, когда русские просто силой отбирали у пленных обувь, награждая тех взамен ударами прикладов.

Мысли о побеге овладевали мной все чаще. Из разговоров вокруг я понял, что линия фронта все еще проходит в 200–300 километрах от нас. И для меня важным было то, что мы уже переправились через Дон. Однако дополнительная трудность заключалась в плохом состоянии дорог. Мне придется держаться вблизи от них, а за ними наблюдают. Кроме того, где мне добывать пищу?

У меня не было оружия. Но при необходимости я могу убить кого-то и забрать у него оружие и другие нужные мне вещи. Однако я не могу долго ждать, поскольку и так не лучшее состояние моего здоровья продолжало ухудшаться. Я уже обсуждал свой план с Францем. Он понимает меня и одобряет мои намерения, но не в состоянии ко мне присоединиться. Я нашел трех товарищей, которые думают так же, как и я: сын химика из Саара оберлейтенант Якоб Фюрстенбургер, сын директора школы из Вюльфрата лейтенант Вернер Имиг и лейтенант Альфред Петер, кадровый военный из района Хильдесхайма. Тайно, чтобы не выдать никакой важной информации, мы, собравшись вместе, обсудили наш план. Единственное, что нас беспокоило, – это полное отсутствие данных о том, как теперь перемещается линия фронта. Ясно было одно: мы готовы прорываться на свободу при первой же возможности!

Шли дни, и ничего не менялось. Так прошел еще один день моего рождения. 15 февраля завершилась вторая дюжина лет, отсчитывающих мою жизнь. Когда и как мне предстоит закончить свое земное существование? Не зная ответа на этот вопрос, я тем не менее чувствовал нужность для себя этого дня, который был счастливым событием хотя бы потому, что напоминал мне о доме.

В нашем дневном распорядке произошли небольшие изменения. Фюрстенбургер нашел в снегу книгу – немецкую книгу! Наверное, ее обронил кто-то из располагавшегося здесь прежде полевого госпиталя. Книга называлась Der verlorenen Sohn («Потерянный сын») Тренкера. Мы проводили за ней целые дни, и я читал ее перед своей внимательной аудиторией. Мысленно мы были далеко отсюда, на нашей родине в Германии. О, Тренкер, если бы он только знал, как много он дал находившимся вдали от дома, в донских степях, немецким заключенным! Мы все мысленно переживали приключения главного героя Тонио Фойерзенгера, видя в нем самих себя.

Все больше распространялись вши, превратившиеся в настоящую эпидемию. По утрам и вечерам для нас стало настоятельной необходимостью тщательно выискивать их в своем нижнем белье и давить ногтями. Но вшей все равно становилось все больше и больше! Вчера кто-то едко заметил:

– Это не у нас вши, а мы у них!

И это было правдой. Они доставляют нам настоящие, просто невероятные муки, особенно по ночам. Мы лежим тесно сгрудившись, много потеем, и такая температура как раз подходит этим мелким домашним животным. Вши бегали по нас и кусали: мы чувствовали укусы и пытались поймать насекомых, потом расчесывали пострадавшие места и, начав чесаться, уже не могли остановиться. Зуд страшный! Поэтому мы постоянно ощущали себя уставшими как собаки: ведь, помимо всего прочего, рядом ожидал ваш товарищ, когда пройдет ваше время для сна и наступят его два часа, и он займет ваше общее спальное место.

Три дня назад мы вчетвером попытались найти более подходящее место для ночлега. Но наша попытка бездарно провалилась. Мы поднялись на чердак и попытались устроить там что-то вроде палатки из кусков брезента и одеял. Но степной ветер свирепо гулял между балками, и наша «палатка» не была для него серьезным препятствием. Вскоре мы очень сожалели о своей попытке, разобрали наше сооружение и попытались вернуться в общее помещение, но у нас ничего не вышло, так как внутри уже не было места. Якоб торжественно провозгласил:

– Лучше уж вонь в тепле, чем смерть от холода!

Вторая дорога смерти

Казалось, что снова что-то должно было произойти. Мы уже больше часа стояли с вещами перед бараками. Все говорило о том, что нас снова куда-то отправляют. Но куда? Пара каких-то умников убеждала всех, что мы пойдем обратно в Сталинград. Я не мог в это поверить. Почему в Сталинград, ведь город был полностью разрушен. Значит, мы идем не туда. Что ж, скоро мы все узнаем. Туда-сюда бегали конвоиры, доставали из мешков затвердевшие буханки хлеба. Из других бараков и землянок выходили остальные пленные, с которыми нам довелось встретиться раньше, на марше сюда. Насколько я мог видеть, все они были офицерами. Вскоре нас собрали в колонну из примерно 600 человек. Я с удивлением увидел здесь своего последнего командира полковника Рейниша с его адъютантом лейтенантом Бренгденом, а также начальника штаба дивизии подполковника Менцеля. Оказывается, они жили в землянках.

Наконец, колонна начала движение. Благодарение Богу, нам не пришлось возвращаться той же дорогой, значит, нас ведут не в Сталинград! Какое-то время мы шли по замерзшей, покрытой снегом дороге, и вскоре поселок позади нас, из которого мы вышли, исчез из виду.

Охрана была настроена очень недружелюбно. Когда мы подошли к реке, через которую должны были перейти по низкому деревянному мосту, нам не разрешили даже попить. Жажда была настолько сильной, что некоторые даже начали есть снег. Я держал себя в руках, так как знал, что в результате жажда только усилится, не говоря уже о вреде для зубов. Мы с Францем шли рядом. Его состояние внушало мне опасения, и дела у него с желудком были хуже, чем я ожидал. Но вместе мы сумеем справиться с этим. Пока я рядом с ним, я не оставлю его. Я вспомнил о нашем разговоре, когда он попросил меня позаботиться о его сыне, потому что сам не сумеет вернуться домой. Рассердившись на него за то, что он сдался, я выбранил его, но, чтобы успокоить товарища, обещал выполнить то, о чем он просил.

Ночь опустилась на землю внезапно. Мы брели вперед, не отрываясь далеко от того, кто шел первым. Потом остановились. Впереди была землянка, из которой шел свет. Неужели нас разместят здесь? Все понимали, что людям срочно нужен отдых, потому что некоторые из нас очень ослабли. Луна пока не вышла. Это был явно шанс для побега. Я отстал от остальных. Охрана никак не отреагировала. Примерно в 200 метрах от места, где мы остановились, была видна разрушенная избушка. Может быть, там я найду что-нибудь попить? Я пошел туда уже в одиночку, уже не замечая рядом никого из своих товарищей. Только слышались их голоса. За избушкой был небольшой двор. Вокруг как будто никого не было. Может быть, я найду здесь что-нибудь съестное. Я медленно подкрался поближе. Вдруг дверь распахнулась, потом сразу же снова закрылась. На какую-то секунду двор оказался освещенным. Я не шевелился, но меня все равно заметили. Русский солдат обратился ко мне на своем языке. Я не понял его. На немецком я попросил попить. В ответ последовал град непонятных слов, и тон, каким солдат произнес их, говорил о том, что мне следует немедленно проваливать прочь. Я охотно повиновался. Никто не заметил моего отсутствия, и одной пистолетной пули было бы достаточно для того, чтобы моя жизнь тут же закончилась, а я ничего не смог бы сделать. Я отправился прочь от домика, стараясь держаться в темноте, прислушиваясь. Слава богу, толпа пленных все еще находилась на прежнем месте. Я ясно слышал голоса, которые помогали мне найти дорогу назад. Никто и не заметил моего отсутствия. Все притоптывали ногами. Долгое ожидание на холоде – не такая уж приятная вещь. Сначала начинают мерзнуть ноги. Интересно, насколько сегодня холодно? По нашим оценкам, был 30—35-градусный мороз, хотя, к нашему счастью, ветра не было.

Наконец вернулся старший охраны и заговорил с другими конвойными. Потом мы пошли дальше. Что происходит? Собираются ли они вообще дать нам немного отдохнуть? Или нам придется идти всю ночь? Мы попросили одного из нас, понимавшего русскую речь, перевести, о чем говорили русские. Ответ был неожиданным:

– Здесь нет для нас места. Нам придется пройти еще несколько километров!

Сколько же километров пути ждет нас впереди? Некоторые из нас уже еле передвигали ноги. Откуда только взялась эта земля с ее бесконечными расстояниями! Наконец появилась луна. Она смотрела на нас сверху, даря молочный свет. Может быть, она смеялась над нашими жалкими фигурами или просто строила нам презрительные гримасы? При свете луны этот путь виделся нам бесконечным. Приближалась полночь. Снова блеснул луч надежды. Где-то впереди нас в темноте заблестели лучи света. Наконец-то нас разместят на ночлег. Но мы пока не дошли до него. Впереди лежала долгая дорога, но свет давал нам какую-то цель, давал новые силы даже самым слабым, заставляя их держаться вместе с остальными. Тех, кто не мог больше идти, поддерживали.

Ну вот, наконец-то. Огоньки светят прямо перед нами. Видны норы в земле. Еще несколько дней назад нам сказали, что жить предстоит в землянках. Два дома, стоявшие здесь же, заняли русские солдаты. Оглянувшись вокруг, я почувствовал вдруг какое-то беспокойство. Как нам здесь разместиться? Командир конвоя куда-то исчез, но через несколько минут появился снова. Мы прошли еще несколько сот метров. Мои худшие предчувствия начали оправдываться. Другие тоже почувствовали что-то. Послышались испуганные вопросы:

– Неужели это возможно?

Еще как возможно! За поселком, примерно в 300 метрах от двух зданий, нас вывели на открытое пространство. На нем разметили площадку примерно 100 на 100 метров, которая станет для нас местом сегодняшнего ночлега. Площадка 100 на 100 метров, покрытая снежным ковром на 15–20 сантиметров в глубину при 30—35-градусном морозе! Сначала мы остановились там в оцепенении. Двое охранников куда-то исчезли. Они ушли греться. Двое других остались стоять друг напротив друга по диагонали. Если кто-то из нас шагнет за пределы линии ограничения площадки, заговорят автоматы. Мной овладело опустошение. Такого не может быть! Мы должны хотя бы развести огонь. Но чем? Высохшие остатки травы, веточки кустов, редко попадавшиеся то тут, то там, – все это было собрано. Мы потратили на сбор довольно много времени. Пара смельчаков попытались было пересечь запретную черту, заметив за ней более густые заросли травы, но крики часового заставили их тут же вернуться назад, на площадку. В это время кому-то удалось зажечь огонь. Склонившись на колени, он ртом пытается заставить гореть неохотно разгорающийся огонек. Он дует и дует на слабо рдеющий небольшой костер, пока чуть не ослеп от дыма и не начал задыхаться. Затем пришла очередь кого-то другого, решившего, что у него дела пойдут лучше. Вот он тоже делает несколько попыток и тоже сдается. И все же потом и другие тщетно пытаются разными способами заставить огонь разгореться. Я шагал вокруг туда-сюда, как и большинство из нас, заставляя тело продолжать двигаться. Особенно это касалось ног: нельзя было давать им останавливаться ни на минуту, следовало постоянно заставлять их топтаться на месте. Это была борьба не на жизнь, а на смерть! Не знающий жалости мороз постоянно находился рядом с нами, ждал, пока кто-то из нас устанет и упадет, повинуясь его заклинаниям. А человеческие силы рано или поздно приходят к концу! Нам бы всего пару деревянных бревен, и все мы были бы вне опасности. Но откуда здесь возьмутся дрова? Я видел перед собой только движущиеся фигуры. При слабом лунном свете различить их было невозможно. Некоторые несколько минут подыскивали себе место, чтобы лечь там на землю. Они натянули на себя все, что имели, но это не помогло. Вскоре холод стал проникать внутрь их, постепенно заползая под одежду, и они снова вскакивали, стуча зубами и подергивая руками и ногами.

Неужели время остановилось? Медленно, слишком медленно для нас, скованных морозом, луна проходит свой путь по небу, из чего мы можем убедиться, что время все же идет. Мной овладела невероятная усталость. Мне так хотелось улечься на этот белый саван. Некоторые, те, у кого больше не было сил бороться с усталостью, легли на землю, прижавшись друг к другу, слившись в одну большую человеческую массу, которая казалась еще большей под грудами одеял, кусков брезента и всего остального, что могло быть использовано в качестве одеяла. До последней степени измотанные люди, многие из которых были ранены. Несколько недель нам удавалось удерживать позиции от натиска солдат противника, но теперь во власти мороза, нашего нового врага, мы представляли собой жалкое зрелище.

Усталость стала побеждать, и мое сознание просто отключилось. Я натянул на себя одеяло и постарался поплотнее зарыться в груду брезента, одеял и измотанных людей. Наконец я попал в руки Морфея, и мной овладел сон.

К жизни меня вернул легкий толчок локтем. Я почувствовал, что очень замерз. Где мое одеяло? Я вскочил на ноги. Оно куда-то пропало. Должно быть, кто-то забрал его по ошибке. Так я и знал! Последние из тех, что лежали на земле, теперь поднимались по команде «Подъем! Приготовиться к движению!» Случайно я наступил на небольшой костер и обжегся. Надо быть настоящим мастером, чтобы развести здесь огонь, а я вижу здесь даже не один! Мои товарищи деловито один за другим склоняются над костром, чтобы растопить снег для питья.

Заричали охранники. Пора строиться. На востоке вставала заря. Слава богу! Я чувствовал, что во мне что-то изменилось, что я весь промерз до нутра. Постепенно наша колонна отправилась в путь. Теперь всеми снова овладело отчаяние, как это было в последние дни. И все мы знали, отчего это происходит. Сначала все были довольны, что снова двигаются. Мы начали согреваться. Но вскоре слишком сильно стала сказываться усталость, и движение начало причинять мучение. Кто же забрал мое одеяло? Неужели кто-то из идущих рядом со мной, украл его? Это невозможно. Мы же здесь все офицеры! Я начал сомневаться в честности немецких офицеров, но заставил себя подавить внутри себя такие мысли.

Вот на востоке взошло солнце. Никого не занимал этот сюжет природы, хотя он смотрелся так красиво. Ведь для нас это означало, что придется весь день идти! Мы идем уже несколько часов без отдыха, без даже самого короткого перерыва. Если кому-то необходимо было сделать свои дела, у него не имелось другого выхода, кроме как вырваться возможно дальше вперед. Тогда у него есть время на это, пока не подойдет следующий конвоир и не пустит в ход приклад винтовки. Но, по крайней мере, есть шанс догнать колонну бегом. Кто смог бы долго выдерживать такую пытку? Ряды марширующей, вернее, бредущей кое-как, колонны местами стали более широкими. У самых сильных заняты руки, так как мы не могли позволить себе оставлять кого-либо позади. Это означало бы для отставших верную смерть. Большинство пленных безучастно брели вперед. Марш отнимает слишком много сил. К тому же из-за недоедания постепенно слабеет тело. Вряд ли у кого-то осталось что-то из съестного. Что нам выдали на четыре дня пути? Я получил пять кусков хлеба, три сладких комочка, которые русские называют «конфетами», и чашку зерна, чтобы сварить его. Франц, который страдал желудком, отдал мне еще два куска хлеба. Итого – семь. Если бы пленные еще не ели снег! Этим они только набивали рты, но не могли утолить жажду. Особенно сильный стресс испытывали более старшие товарищи. Мне показалось, что нам вот-вот дадут немного отдохнуть. Голова колонны свернула с дороги. Люди ложатся на землю, и я вижу, что они просто валятся с ног. Как же я уже устал! Если бы можно было поспать! Солнце медленно уплывало за горизонт. Скоро наступит ночь. Неужели нас ждет впереди еще одна такая же ночь, как предыдущая? Ох, гнать прочь эти глупые мысли! Не думать об этом, иначе сойдешь с ума! Лучше быть тупым растением и не рассуждать!

Каждый из нас уже демонстрировал явные признаки крайней степени утомления. Короткий отдых пошел нам на пользу, но наши ослабленные голодные организмы требуют еще! Все хотят спать! Но вот снова звучит: «Построиться! Здесь ночевать не будем!»

Значит, снова в путь. К счастью, здесь нет такого ветра, который буквально прочесывает всю степь вдоль и поперек, как это было пару недель назад. Когда ночь снова опустилась на землю, никто из идущих и не думал о том, чтобы бросить взгляд на яркие россыпи звезд, которыми было усыпано небо. Каждый шел, уставившись прямо перед собой, сосредоточившись лишь на том, чтобы продолжать идти вперед и не оставить без помощи товарищей позади. Перспектива многих из них стала выглядеть очень безрадостной. Некоторые из тех, кто до этого помогал идти своим товарищам, теперь были вынуждены спасать самих себя. Когда же наконец все это кончится!

Вот мы бредем вдоль железнодорожной ветки на Гумрак. Пустые товарные составы громыхали мимо нас всю ночь. Что им стоило захватить нас? Я вовсе не отказывался от мысли о побеге, прикидывал про себя различные варианты. Может быть, мне стоило захватить грузовой состав, забравшись внутрь и уничтожив персонал? Безумная мысль! Спрятавшись за снежной стеной, я лег там, где дорога делает плавный поворот, и старался понять, смогу ли я, когда представится возможность, незамеченным покинуть колонну. Вот мимо прошли последние пленные, затем конвой. Никто ничего не заметил и ничего не предпринял. Пронизывающий холод вернул меня к реальности. Я поднялся и поспешил в темноте за остальными. Бежать здесь было бы безумием! Я не смогу и шагу ступить с дороги, не утонув по пояс в снегу.

Эта ночь, как и предыдущая, тоже казалась бесконечной. Прошлой ночью нам пришлось сгрудиться вместе при невыносимом морозе, а теперь бредем вперед без отдыха. Кто-то говорит, что пунктом назначения для нас будет Гумрак, где мы наконец сможем нормально отдохнуть. Я больше не верю в это. Русские, конечно, лгут, но мы все равно идем вперед. Если бы только не было этих проклятых саней, на которых везут вещмешки солдат конвоя и какие-то другие вещи, которые я не могу различить. Идущий с нами доктор в звании полковника везет с собой большой чемодан с инструментами и лекарствами, который он, разумеется, не может нести самостоятельно, поэтому чемодан лежит на одних из двух саней. Те, кто тянет за собой сани, регулярно сменяют друг друга. Франц ведет себя мужественно. Но достаточно посмотреть на него, чтобы понять, как тяжело ему дается этот марш. Но он держится. Иногда ему помогаю идти я, иногда кто-то другой. Как могло случиться так, что мне приходится тянуть сани? До сих пор мне удавалось избегать этого. Достаточно того, что я тащу на себе своих товарищей, но вот теперь тянуть сани стало моей обязанностью. За нами, мной и еще одним из нас, назначенных на эту работу, шагает конвоир, желтое узкоглазое лицо которого испещрено отметинами оспы. Я не понимаю, что он говорит. Ни слова. Что-то похожее на «вперед». Думаю, для того, чтобы его слова «вперед» и «дальше» звучали более убедительно, он подкрепляет их ударами приклада по нашим спинам. Как мне избавиться от этой работы? Примерно полчаса или даже почти час мы все так же тянем сани. Еще немного, и эти сани отняли бы у меня последние силы. Почему этот пес предпочитает погонять нас не словами, а ударами приклада? Ну вот, наконец-то! Он, кажется, понял, что мы больше не в силах идти, и выбрал себе новые две жертвы. Черт возьми! Теперь-то я уж точно нахожусь вне досягаемости взгляда этого азиата. Сейчас я не в состоянии, по крайней мере в течение ближайшего часа, помогать кому-то, поскольку сам бреду вперед, шатаясь как пьяный. Когда же покажется этот проклятый Гумрак? Темнеет, и ничего не видно. Сколько людей в ту ночь расстались со своими жизнями? Когда силы кого-то на исходе, вряд ли он обращает внимание на что-то еще. Для каждого из нас сейчас важно только одно: ты должен продолжать идти вперед, держась как можно ближе к тем, у кого осталось больше сил, иначе пропадешь! Вот впереди меня падает еще кто-то. Говорят, что это полковник фон дер Гребен. Несколько молодых офицеров из его дивизии подняли его и потащили на себе.

Наконец, впереди показался Гумрак. Все вздыхают с облегчением. Правда, осталось пройти еще три или четыре километра, но хорошо уже то, что мы уже видим пункт назначения. Каждый старается взять себя в руки и собрать остаток сил, чтобы достичь цели.

Лощина смерти

Наконец мы в Гумраке. Нас отвели к какому-то оврагу, где мы будем размещаться. Несколько недель назад здесь располагался перевязочный пункт. Сейчас он настолько заметен снегом, что мы едва можем различить его. Из каких-то укрытий показались еще несколько красноармейцев. Вот они выстроились на краю оврага. Это наша новая охрана. Я не знаю, куда идти. Повсюду лежит глубокий снег. Бросив взгляд наверх, можно увидеть сероголубое небо и темные силуэты солдат на его фоне. Кто-то сказал, что здесь нам предстоит шестичасовой отдых. Но как здесь отдыхать? Самые крепкие и стойкие с помощью найденных обломков досок начали чистить снег. Другие использовали для этого свои котелки. Потом, устроившись, как барсуки в норах, и натянув на себя все свои пожитки, они попытались заснуть. Если бы только я мог поспать. Для многих из нас после ужасов жуткого марша, лишившего нас остатка телесных сил, самым тяжелым стало чувство всепоглощающего голода. С ангельским терпением такие люди старались разжечь костры.

Франц очень утомлен. Нам тоже нужно раздобыть что-нибудь из еды. Пока Франц утаптывает снег в нашей части склона оврага, я отправился на поиски чего-нибудь, что может послужить топливом, хотя это и очень трудно. Что можно найти здесь, в степи? Наконец, мы тоже можем начать готовить пищу. Мы разожгли огонь, воспользовавшись сухой степной травой, которую мне удалось набрать. И вот я кладу сверху деревянные щепки, которые нашел в дальней части оврага, там, где совсем не ожидал. Приходится постоянно раздувать костер, так как здесь, в овраге, совершенно нет ветра. Ведь если огонь погаснет, то все мои усилия окажутся напрасными и, чтобы поесть, нам придется все начинать сначала. Разве стоит вести счет затраченному времени, если твой желудок требует, чтобы его снова наполнили чем-то теплым, пусть это и будет всего лишь жалкая пригоршня каши, приготовленной на талом снегу? Я бросаю в котелок снег, пока не заполняю его до краев. Вокруг костра снег начинает таять, но земля все равно остается мерзлой. Я стою на твердой земле. Но что это? Из-под снега выглядывает рука, а потом и целое тело. Может ли человек быть настолько бесчувственным? Но мы устраиваемся рядом с трупом и готовим еду, потому что хотим выжить. Мы не обращаем внимания на мертвеца. И нас совершенно не заботит, что он совершенно голый. Я смотрю вокруг. Повсюду та же картина. Нас привели в овраг, полный трупов солдат. Они лежали полностью раздетые. Никто не пытался как-то распознать, чьи это тела, а перед Всевышним они все одинаковы. Это была лощина смерти.

Снова в Сталинград

Наверное, прошло уже довольно много времени, но разве кто-то из нас, находившихся на пределе физических возможностей человека, обратил на это внимание? Нас спросили, есть ли среди нас те, кто не может идти дальше. Нам сказали, что тех, кто не может идти, отправят в госпиталь, однако после всего того, что произошло с нами за последние несколько дней, я отнесся к этому заявлению скептически, в особенности после того, как побывал в овраге мертвецов!

– Построиться! Мы отправляемся в Сталинград, – прозвучала команда. – Осталось всего восемнадцать километров. И этой ночью у нас будет крыша над головой.

Эти слова звучали то тут, то там. Некоторые пленные забрались в самые укромные уголки ущелья смерти, чтобы поспать там, имея хоть какую-то защиту от холода. И хорошо, что снег укрыл большую часть мертвых тел в овраге. Снова пришли приводящие в ужас каждого из нас, смертельно измученных несчастных военнопленных, мысли. Каждый думал: «Вперед, любой ценой вперед, пусть даже на четвереньках. Только не отстать!» Идущие позади конвоиры не станут ждать, они не любят сильно задерживаться и надолго отставать от остальных. Если ты держишься из последних сил, то восемнадцать это километров или все восемьдесят, не имеет для тебя значения. Мы снова бредем по дороге в Сталинград мимо нескольких сбитых самолетов. Потом покажутся первые развалины зданий, означающие, что мы вошли в город, но сколько нам идти до них?

Из Гумрака нас повел другой конвой. Но и эти новые такие же грубые и безжалостные, как и прежние, а может быть, даже хуже, если такое вообще возможно. Нам трудно идти плотным строем, как того требует старший над охранниками сержант Красной армии. Я неожиданно получаю удар по спине. Это сержант бьет меня толстой дубинкой. Мною овладевает вспышка отчаянной ярости. Мне хочется схватить за горло этого грубияна, посмевшего ударить меня. Мне и так досталось довольно ударов палкой по спине прошлой ночью. Но чувство благоразумия удерживает меня. Сейчас я всего лишь пленный, к тому же истощенный. По моим щекам нескончаемым потоком текут слезы. Хорошо, что никто не видит их в темноте. У каждого из нас достаточно своих проблем.

Вот мы вышли к окраине города. Давно уже стемнело. Охрана не знает, куда нас вести. Мы мечемся по разрушенному городу то туда, то сюда. Наконец, как нам показалось, для нас нашлось место. Нас остановили у развалин здания, которое когда-то выглядело довольно внушительно. Оказывается, в нем есть подвал, и вот уже туда отправили первых из нас. Процедура заселения проходит довольно медленно. Вдруг я слышу знакомый выговор и вижу перед собой молодого лейтенанта. Как выяснилось, мы жили недалеко друг от друга, этот лейтенант Хаферкамп из города Мюльхайм-ан-дер-Рур и я.

Почему эти там, внизу, не продвигаются дальше? Оказалось, что подвал полон. Русский охранник перегородил дорогу в подвал тем, кто остался стоять у двери, и отгонял ближайших к нему пленных ударами приклада. Нас уже занесла в подвал волна пленных, часть из которых сначала всеми силами стремились попасть туда, но потом шарахнулись от него, опасаясь винтовочного приклада.

Нам с Францем повезло, мы внутри. Мы не знали, что будет дальше. Нас просто несло вперед и вперед. Стоял гул голосов людей, нервы которых на пределе и которые явно нуждаются в направляющей руке.

Что представлял собой наш подвал? Я вдруг оказался сидящим на 200-литровой бочке, и несколько человеческих фигурок немедленно расселись там же рядом со мной. Это заставило меня задуматься, и я постарался убраться оттуда подальше. Снаружи все еще пытались пробиться вниз другие пленные. Собрав все свои силы, я до последнего старался пробраться глубже и дальше. Кого-то я толкал, вызывая брань в свой адрес, но мне наконец повезло! Я оказался на куче мусора от бомбовой воронки, что образовалась над подвалом у соседнего здания. На чем именно я сидел, я не знаю, так как в помещении было очень темно. Но на сегодня это конец. Я уже не мог никуда больше идти. И не мог вернуться, поэтому остался там, где оказался. Я сидел на своем вещмешке, вытянув ноги. Позвал Франца, но никто не отозвался. Он остался где-то позади. Здесь же было намного тише и спокойнее. Все мы слишком устали. Только то здесь, то там кто-то вдруг начинал кричать, и кто-то еще пытался улечься. Я понимал, что смертельно устал. Однако и здесь невозможно было отдохнуть. Здесь оказалось так же холодно, как и снаружи, от скученности вскоре начали ныть конечности. Я пробовал поменять положение, но при этом натыкался на кого-то. Внезапно я заснул, но только затем, чтобы вскоре быть разбуженным пинком ноги. Не знаю, сколько я спал. Боль в ногах, которые были чем-то придавлены, заставила меня проснуться окончательно. Кто-то, кого тоже сморил сон, лежал на них. Он не проснулся даже тогда, когда я вытащил из-под него свои ноги. Вот кто-то начал кричать рядом с дверью; этот человек больше себя не контролировал. Но рябой узбек оставался неумолимым. Через довольно долгое время появился командир конвоя и разрешил при необходимости выпускать наружу по 5 пленных. Мы мучились от жажды, но где здесь раздобыть воду? Один из тех, кто говорил по-русски, вступил в переговоры с командиром охраны. Наконец ему удалось добиться того, что 20 человек в сопровождении конвоира отправились за водой. Я собрал 5 котелков плюс мой, и, пробившись через человеческую массу, мы оказались снаружи, чтобы набрать воды. Мы прошли несколько улиц разрушенного города и убедились в том, какие жестокие, ни с чем не сравнимые по накалу бои шли здесь несколько недель назад. Конвоир спросил стоявшего у разрушенного здания часового, где есть вода, и тот направил нас еще на несколько улиц дальше. Затем мы снова спросили, и снова нас отправили дальше. Пройдя примерно 3 километра через город по никому из нас не известному маршруту, мы наконец вышли к Волге.

Все те, кто все еще оставался живым в этом «городе смерти», кто выживал в землянках и укрытиях, пережидая трагическую битву, набирали воду здесь. Даже военные подразделения, развернутые за городом, приходили сюда, чтобы набрать воды. В вырубленной во льду проруби мы наполнили наши котелки живительной влагой и сами напились, с невиданной жадностью наполняя желудки водой до краев, как коровы. Вода в Волге была ледяной, но никогда еще я не пробовал ничего вкуснее. После того как котелки были наполнены, я немного огляделся. Мне хотелось посмотреть, как выглядел город со стороны Волги, и к своему удивлению, понял, что нахожусь неподалеку от устья реки Царица. Именно здесь я добился самых больших военных успехов за всю свою военную карьеру, совершив стремительный бросок в западную часть города, а на второй раз – пробившись к Волге. И вот я в третий раз здесь, на берегу могучей реки, но теперь в качестве военнопленного, который борется за свою жизнь. Странные мысли овладели мной в тот момент, когда я задумался о случившемся со мной. Обратный путь, по сравнению с нашим походом к реке, занявшим полтора часа, прошел гораздо быстрее.

Какая злая шутка! Мои товарищи все еще сидели, скучившись, там, в подвале. Как мне повезло, что я, по крайней мере, смог немного пройтись вместо того, чтобы сидеть сдавленным со всех сторон в темной норе.

Мы поделили принесенную воду. Я достал свой мешок и выловил оттуда рукой кусок черствого хлеба, примерно четверть длины среза буханки.

– Господа, кто забрал из моего вещмешка четыре куска хлеба?

Ответа не последовало. Тогда я стал напрямую расспрашивать об этом некоторых из находившихся рядом товарищей. Никто ничего не ответил. Такой была благодарность за то, что я принес им воду. Вор был достаточно деликатен, чтобы оставить в моем мешке маленький кусок хлеба. Я не мог поверить в происходившее. Мы все, собравшиеся здесь, были офицерами, и тем не менее здесь воровали! Как могло такое случиться? Мне теперь придется два дня голодать из-за того, что так было организовано наше продовольственное снабжение. Мне еще повезло, что у меня оставалась моя порция концентрата каши, которая хранилась у другого пленного, иначе я остался бы совсем без ничего. Мои черные мысли прервал голос, возвестивший о том, что начинается общая проверка вещей. Каждый очередной объект проверки должен был подняться наверх во двор. Сейчас начнется потеха. Среди нас еще были пленные, у которых сохранились часы, кольца и некоторые другие ценные вещи, за которыми так охотились русские охранники. И теперь они пытались всеми способами спрятать эти вещи. Кольца засовывали в рот, часы прятали в штанах между ног, а некоторые заворачивали их в шерсть таким образом, чтобы они выглядели, как безобидный комочек. Каждый старался как мог, и у каждого был свой способ. Мне было нечего прятать, и мой багаж был совсем невелик. Обручальное кольцо я зашил в лацкан шинели. Если его обнаружат – что ж, значит, мне не повезло. А расческу, набор для бритья и зеркало никто не станет забирать. Всё в подвале пришло в движение: каждый из его обитателей хотел бы выглянуть, чтобы понаблюдать за тем, как идет обыск. Вот 8 солдат-красноармейцев выводят каждый по одному пленному. Их вещи быстро проходят осмотр, и русские забирают оттуда каждый то, что ему понравится. В проверке отсутствует система, все зависит от русских: например, некоторые отбирают и рвут фотографии, другие их не трогают. Если же русские находят спрятанные пытавшимися их утаить пленными ценные вещи, то владельцев в благодарность за труды избивают.

Я следующий на очереди. За меня берется беззаветно любящий свое Отечество солдат Красной армии. Он начинает с обыска моего тела, потом тщательно осматривает мои пожитки. Вот возникает какая-то заминка, но мне удается отвлечь его внимание и тем самым сберечь мои фотографии. Но солдату понравилась моя расческа в кожаном чехле и мое зеркальце. Он забирает и мою бритву. Жаль, что у меня не осталось запасных лезвий, которые отняли еще в лагере в Киселе.

Некоторые пленные уже сидят снаружи у небольшого костра, который они бережно поддерживают. Они растапливают снег, чтобы можно было приготовить из концентрата кашу. Из двух подвальных окон доносятся крики, адресованные к знакомым наверху. Им выбрасывают оттуда вещи, которые русские охранники могут конфисковать. Это довольно опасно, так как, если это заметит охранник, оба рискуют быть избитыми, а уже прошедший осмотр – подвергнуться повторному обыску. Повсюду у небольших костерков собрались небольшие группы людей. Там же некоторые добывают дрова, и каждый стремится приготовить хоть что-то теплое, пусть это будет хотя бы просто талая вода из снега.

Время уже за полдень. Внезапно раздается команда к построению. Большая часть пленных еще не готова продолжить движение. Это достойно жалости. Каждый на опыте предыдущих дней уже знает, что значит оторваться от основной группы. И тут происходит нечто из рук вон выходящее. Полковник-хирург, тот самый, чемодан которого с инструментами и лекарствами до сих пор перевозился на санях, теперь сидит в подвале полностью раздавленный. Он осмелился попытаться не дать русским забрать свой инструмент.

– Он мне нужен для моих товарищей, – взывал он, полагая, что русские признают его неприкосновенность как врача.

В ответ он получил несколько сильных ударов прикладом по голове. Вот он лежит в углу с пробитой головой. Никто не осмелился подойти к нему!

Мы идем через разрушенный город на юг. Что за чувства я испытываю при этом! Я воевал здесь в сентябре и октябре, полный решимости принять участие в завоевании города, который носит имя Сталина. Это ужасно, но все вышло по-другому. К счастью, это еще не конец для всего вермахта! Если бы еще наши конвойные знали, где мы находимся, но мы знакомы с городом лучше, чем они. Вот мы снова стоим на пересечении улиц, и никто из охраны не знает, куда идти дальше. Такие остановки полезны для самых слабых из нас. Но мы опять идем через город, который вытянулся вдоль Волги с севера на юг на 25–30 километров.

За нами женщины ведут верблюдов, которые тянут сани. На тех санях лежат жертвы битвы за Сталинград. Закоченевшие, затвердевшие, будто дерево, враги и друзья вместе. Это грустное зрелище. Женщины похожи на призраков из другого мира. На их лицах отражаются ужасы, которые происходили здесь во время битвы в последние месяцы. Теперь они должны вывезти за город всю обильную добычу, жатву смерти. Животные, даже те, что сами находятся на грани жизни и смерти, вытягивают шеи, как будто тоже стремятся оставить страшный груз как можно дальше позади себя. Я никогда не забуду то, что увидел в тот день.

Начинает темнеть, что говорит о приближении ночи, но мы все еще находимся в пределах города. Кто-то говорит, что нас, возможно, ведут в Бекетовку, до которой нужно пройти еще 19 километров. Сможем ли мы сделать это? Только не до наступления утра. Но нет, нас ведут прямо в сторону больших зерновых элеваторов возле станции Сталинград-Южный. Нам пришлось вести тяжелые бои за них.

Наша дорога была усеяна различной поклажей, от которой ее бывшие с каждым шагом все больше слабеющие владельцы избавлялись как от ненужного балласта. Я недоумевал, как у кого-то может быть так много вещей. Поскольку я имел всего два вещмешка, у меня не было необходимости выбрасывать что бы то ни было. Вот передо мной тот самый сапер, что когда-то вел себя так невежливо, выбросил мешок. Мы молча шли мимо, но через некоторое время он вдруг вспомнил, что в мешке остался пакет концентрата каши, но уже слишком поздно, чтобы поворачивать назад. Ему пришлось продолжить путь натощак, как и его товарищу, которому принадлежала половина пакета.

Уже давно стемнело. Время близится к полуночи. Если все так и будет продолжаться в течение многих дней, каждый из нас может приготовиться к неминуемой гибели. Многие уже остались лежать там, позади нас, в Сталинграде. Впереди показалось несколько слабых огоньков. По рядам прошел глубокий вздох облегчения. Это должна быть Бекетовка. Огни приближаются. Но, как оказалось, это была вовсе не Бекетовка, а небольшая железнодорожная станция с несколькими деревянными зданиями при ней. Боже милостивый, неужели нам и дальше придется все так же брести вперед? Мы просто не в состоянии больше идти. Лучше уж остановиться здесь, пусть и скученно, чем лежать в открытой степи на снегу, засыпать или замерзать насмерть. Но нам непременно нужен отдых!

Очевидно, имел место какой-то разговор с начальником станции, поскольку мы свернули с дороги влево и побрели в сторону зданий. Некоторые уже не могли идти и стояли на месте, когда нас наконец завели в пустующее здание. Скорее всего, нам придется устраиваться так же, как и в том подвале в Сталинграде, где мы лежали друг на друге. Спать, только спать! Сумасшедшие крики нисколько не беспокоили меня. И никто больше не давил мне на ноги, если не сказать, что все было наоборот. Я еще раз посмотрел вверх. Через частично разрушенную крышу было видно темно-синее небо.

Я сплю или грежу наяву? В наше помещение вошел какой-то русский с факелом в руке. Он что, забрал сапоги кого-то из моих товарищей? Поймать его? Прочь, дурные сны, дайте мне отдохнуть, я хочу спать! Где я, кстати? Шум, поднятый моими товарищами, вернул меня в реальность. Нам уже надо строиться снаружи, чтобы идти дальше. Начался новый день. Кто-то из пленных носится туда-сюда. У него нет сапог. Ему придется идти совсем без обуви. Он, естественно, отказывается. На его месте я поступил бы так же. Один из конвоиров куда-то исчез и через несколько минут возвратился с парой порванных парусиновых туфель. Теперь бедный парень худо-бедно может удовлетвориться хоть этим. Кто-то сказал мне, что до Бекетовки осталось идти всего шесть километров. А там нас разместят в здании клуба.

В клубе в Бекетовке

До Бекетовки мы дошли еще примерно через три или четыре часа. За все это время у нас не было возможности прилечь ни на минуту. Нас действительно разместили в клубе. Это здание размером со средний кинотеатр. Мы можем сидеть или лежать в любой позе на полу, на скамейках, на столах, на сцене и под ней, а также в некоторых боковых помещениях, так как все они доступны для нас. Во всем клубе не было такого места, где не лежал бы военнопленный. Здесь тоже тесно, но по сравнению с предыдущими днями все просто прекрасно!

Очень скоро нам выдали хлеб, и это был свежий хлеб. По круглой буханке на семь человек. Но самое сумасшедшее состоит в том, что мы получили по кусочку колбасы! Настоящей колбасы! Нам сказали, что колбаса сделана из козлятины. Она похожа на немецкую «Меттвюрст» (Mettwurst), только немного потоньше, но у нее чудесный вкус. Я слышал, как некоторые говорили, что никогда не пробовали колбасы вкуснее. О, голод, куда ты нас заведешь? Мы получили даже по маленькому кусочку сахара.

Мы с Францем нашли место в левом боковом крыле у сцены. После всей этой суеты с обустройством и получением пайка мы стали искать, где будем спать. Несмотря на крайнее переутомление, поспать оказалось невозможно. Каждый раз, когда мы засыпали, какой-то идиот обязательно шел куда-то, спотыкаясь о наши ноги или иногда и о тела. Должно быть, нам повезло, что никому не взбрело в голову попинать наши головы. Франц выглядит просто ужасно. Он лежит совершенно обессиленный и почти ничего не ест. Должно быть, ему с трудом удалось выдержать все те невзгоды, что выпали нам до этого момента. Лишь бы он не отказывался от еды. Похоже, его желудок его полностью подводит, но он должен держаться.

Мы здесь, в клубе, живем уже пять дней. Вши нас почти заели. Санитарные условия ужасны, фекалии повсюду, везде стоит запах гниения. Там, где один пленный садится, чтобы справить естественные надобности, другой собирает снег, чтобы вскипятить его и получить питьевую воду. Выходить из здания можно только по специальному разрешению и только в определенные часы, поэтому получить чистый белый снег невозможно. Появились первые пленные, умершие естественной смертью, если только брюшной тиф можно назвать естественной причиной. О первом из умерших пришлось позаботиться и мне. Мы должны были отнести тело в отведенное для этого помещение, раздеть его и собрать одежду. Как можно довести человека до такой степени истощения? Тело представляло собой в буквальном смысле только кожу и кости. Неужели все мы закончим свое существование так же? Я хорошо помню те события, как и многое другое, и никогда не забуду это.

Сегодня 1 марта 1943 года. Ранним утром нас разбудили и приказали снова готовиться в путь. Как нам сказали, нас погрузят на транспорт и отправят в основной лагерь, где все организовано лучше, чем здесь, и где мы снова будет жить, как нормальные люди. Большинство восприняло эту новость скептически. Нам уже столько раз лгали за несколько недель нахождения в плену, что нам уже было все равно. Единственное, что нас беспокоило, – это то, что мы продолжали слабеть физически. Число тех, кого мы потеряли за время прошлых переходов, нельзя было назвать незначительным.

Нас построили перед зданием клуба, после чего последовала команда:

– Выйти вперед всем тем, кто серьезно болен, кто не сможет выдержать длительной дороги поездом. То же самое касается всех саперов!

Франц решил выйти из строя.

– Франц, ты считаешь, что не выдержишь долгой дороги?

– Нет, Берт, мне не следует пускаться в путь. Надеюсь, они положат нас в госпиталь, где будут кормить по-другому. В вагоне я пропаду.

– Подумай хорошенько, Франц. Ты ведь не знаешь, куда вас отправят, а здесь находится большая часть из нас!

Он посмотрел на меня своими синими глазами и сказал:

– Берт, я больше не выдержу!

– Тогда прощай, старый друг. Всего тебе хорошего и возвращайся поскорее! – Я пожал ему руку, понимая, что никогда уже больше не увижу на этом свете.

Тех, кто отправлялся в путь, уже начали выводить, поэтому мне пришлось поторопиться, чтобы меня не отделили от моих более здоровых товарищей. Я снова обнял Франца, посмотрел на него в последний раз, потом бегом поспешил за остальными.

Из Бекетовки в Кизнер

Нас привели на станцию, где уже стоял подготовленный для нас эшелон. Мы не были первыми в очереди на погрузку в вагоны. Большая часть вагонов была уже до отказа заполнена пленными из пересыльных лагерей вокруг Бекетовки. Через некоторое время началась погрузка. Людей отбирали по воинским званиям, те, кто имел одинаковый чин, должны были ехать вместе. В нашем вагоне отправились в путь оставшиеся в живых старшие офицеры, майоры, капитаны и несколько лейтенантов. В небольшой 20-тонный вагон загнали 45 военнопленных. Как нам сказали, все остальные вагоны тоже оказались настолько переполнены, что едва можно было закрыть двери. Старшие офицеры попытались разместиться с одной стороны, с другой стороны – капитаны. Оставшиеся обитатели, несколько лейтенантов, разместились посередине. Места не хватало, так как вагон был слишком маленьким, чтобы нормально разместились все. К тому же рядом с дверью было ужасно холодно. Прошло довольно много времени, прежде чем наш эшелон отправился в неизвестном направлении.

В центре вагона находилась печка. Дрова тоже были, но как разрубить эти толстые поленья? У нас давно не было даже ножей. Для солдат Красной армии это были лакомые сувениры, а для нас, военнопленных, – запрещенные предметы. К одной из вагонных досок была прикреплена широкая полоса железа. Если нам удастся снять ее, то мы сможем стругать ею дрова. После упорной работы нам удалось оторвать железку. Теперь можно было делать куски дерева меньшего размера и греться. Это тоже довольно утомительный труд, к тому же дрова, которыми мы топим нашу печь, сырые. Но у нас все получилось! Если встать достаточно близко от печной дверки, можно немного согреться.

Должно быть, мне досталось самое худшее место в вагоне. Оно находилось как раз рядом с дверью в туалет. «Туалет» представлял собой две доски, скрепленные под прямым углом таким образом, что они образуют желоб. Этот желоб вел через дыру в вагонной двери чуть выше уровня пола наружу. Как же было неприятно постоянно, днем и ночью, лежать рядом! Но что я мог сделать? Свободного места в вагоне не было! Ко всему прочему, я мерз, так как печка грела слабо, и согреться мне не удавалось. Скатерть, подаренная мне кем-то несколько дней назад в Бекетовке, практически не позволяла сберечь тепло. Мне точно необходимо было подыскать себе другое место, если я не хотел умереть от холода. Живот сводило от холода, и мне приходилось пропускать через организм воду гораздо чаще, чем остальным. С моими товарищами тоже не все в порядке. У многих была диарея. Еще одна наша проблема – жажда. Нам давали попить редко, слишком редко. А сразу же после того, как ты съедаешь черствый кусок хлеба, так хочется пить! С помощью моего котелка и различных тряпок и веревок те, кто сидел на верхних нарах, пытались на ходу собирать снег. Никому не было дела до того, чистый ли этот снег. Да и вообще, как может быть чистым снег у железнодорожной ветки, регулярно поливаемой машинным маслом, посыпаемой окалиной и прочим мусором? Все желали получить воду. За растопленный снег предлагали даже хлеб. Когда русские приносили в вагон ведро воды, никто из нас не спрашивал, откуда она взялась, так отчаянно нас мучила жажда. На грязь и растительный мусор никто не обращал внимания.

Кроме жажды, которая донимала нас более всего, были еще два других почти столь же неприятных вида пыток: вши и голод. Поскольку воды не хватало даже для питья, мы не могли себе даже позволить думать о том, чтобы помыться или побриться. Я чувствовал, что находился в худшем состоянии, чем когда-либо прежде: заросшим грязью, отвратительным самому себе. Часто в моих снах и когда я мечтал с открытыми глазами, я представлял себе те роскошные блюда, которыми мне доводилось лакомиться в прошлом, особенно одно из них – свиные ножки с картофельным пюре и кислой капустой, а к ним – большой бокал моего любимого пива. Но одних галлюцинаций для того, кто долгое время голодает, явно недостаточно.

То же самое происходило и с моими товарищами. Я обратил внимание на то, что мы могли разговаривать на эту тему практически часами.

День ото дня состояние нашего здоровья становилось все более шатким. Если бы я сам не пребывал в состоянии отупения, то у меня вызывали бы отвращение картины, которые мне довелось увидеть. Время от времени нам в вагон швыряли несколько поленьев дров, и кому-то из самых крепких приходилось расщеплять их полосой железа. Дров не хватало для того, чтобы постоянно поддерживать огонь в печи, которая по большей части пребывала холодной. Пищу тоже выдавали нерегулярно, но один раз в день нам, как правило, приносили что-нибудь из горячего. Если не везло, то приходилось дожидаться следующего дня. Я не знал, где именно мы находимся и в каком направлении нас везут. Люди, что ехали «на верхнем ярусе», считали, что мы уже проехали Пензу, что Волга осталась позади. Но где находится пункт назначения? На Урале? В Сибири? Общее направление движения указывало на эти места.

Как-то поезд остановился надолго, и дверь в вагон внезапно распахнулась. В глаза ударил свет от фонарей. Снаружи мы видели каких-то людей, в том числе женщин. Они были одеты в меховые шубы и валенки. Переводчик спросил:

– Есть в вагоне тяжелобольные?

Никто не ответил, потому что никто из нас ему не доверял.

– Не нужно беспокоиться. Больных отправят в ближайший госпиталь, совсем рядом.

Трое ступили вперед, потом к ним присоединился четвертый.

– Вам тоже следует выйти, герр Нудин, не бойтесь. Вы же сидите в туалете целыми днями.

Человек, которому были адресованы эти слова, был в звании капитана в возрасте примерно 45 лет, полностью истощенным, с глазами, горящими нездоровым блеском. Этот человек был самым больным из всех нас, кто ехал в этом вагоне. Я тоже хотел выйти и отправиться вслед за женщиной в темном пальто, но какой-то только что подошедший человек что-то сказал ей, и меня отослали обратно. Вот уже несколько дней я мучился поносом, зубы стучали от холода, и я чувствовал, что у меня был жар. Мной овладело дикое отчаяние: неужели эти люди дадут мне здесь погибнуть? Я не помню, прокричал ли я это или только подумал про себя. Нет, этого не может быть! Я должен бороться за свою жизнь до конца. Потом будет легче. Я ведь не ждал с самого начала, что попаду в плен, даже не думал, какими могут быть последствия. Так я размышлял, лежа на своем месте, пока, несмотря на холод, мной не овладел сон, который унес меня куда-то в другие края.

Третий марш смерти

Где мы оказались теперь? На станции я увидел несколько букв, которые не сумел прочитать. Принесший нам еду переводчик пояснил, что мы находимся на станции Кизнер, что здесь нам предстоит выгрузка, так как это место является пунктом нашего назначения. Но как долго нам придется ждать здесь? Сегодня 11 марта 1943 г. Мы здесь провели уже более дня. Ходят слухи, что нам предстоит четырехдневный марш до так называемого основного лагеря. Когда я размышлял о состоянии своего здоровья и о своих товарищах, мне думалось, что все безнадежно. Расстояние отсюда до Елабуги, как назывался пункт нашего назначения, составляло 80 километров. Никто из нас не сможет преодолеть его. Если бы это было уже позади!

Наступило 12 марта. Это был такой же, как и все другие, зимний день, серый, облачный, туманный. Дверь неожиданно распахнулась. Спустя почти две недели мы получили возможность снова выбраться из этого вагона, предназначенного для перевозки скота. Большинство из нас делало первые шаги неуверенно, будто пьяные. Отчасти это объяснялось слабостью, отчасти тем, что, лежа в вагоне, мы отвыкли ходить. Прозвучало до боли знакомое:

– Построиться и рассчитаться по порядку!

Вот все готово к движению, и длинная нестройная колонна военнопленных отправилась в путь. Наши ряды значительно поредели. Я обнаружил, что по дороге сюда от Бекетовки умерли примерно 200 пленных. Трупы выгружали на станциях по пути следования. Самых больных сняли с поезда в Арске, последней из крупных станций по дороге сюда. Мы все не здоровы. Я тоже чувствовал постоянный жар и был рад тому, что диарея у меня проявляется не в такой активной форме, как у других. При жестоком морозе нет никакого желания снимать и снова натягивать на себя штаны. Руки сразу же замерзают, и человек уже не может самостоятельно как следует застегнуть пуговицы. Да и снова встать нормально тоже может только с помощью других. Тратить силы на все это – на грани расточительства.

Мы уже довольно далеко отошли от станции Кизнер. Уже наступил полдень. Небо очистилось. Мы все так же медленно идем вперед. Группу бредущих пленных трудно назвать колонной на марше. Да и не может быть по-иному с настолько ослабевшими людьми. Дорога настолько узка, что мы можем идти лишь колонной по двое. Особенно трудно приходится тем, кто идет последними. Они бредут позади всех, и охранники постоянно подбадривают их ударами дубинок или ружейных прикладов. Из тех, кому особенно достается, выделяется пленный еврей по фамилии Грюнпетер. Он родом из Верхней Силезии. В начале войны он служил в армии русских, но потом был взят в плен вермахтом, и его стали использовать в качестве переводчика. И вот теперь он стал якобы немецким солдатом в русском плену. К его услугам в качестве переводчика часто прибегают и солдаты-красноармейцы, и немецкие пленные.

Пусть охрана теперь и не стреляет, но удары, на которые она не скупится, действуют не менее эффективно.

Поздним вечером растянувшаяся на несколько километров колонна больше похожих на трупы, чем на живых людей, военнопленных прибыла к первому пункту назначения. Это небольшая заброшенная полуразрушенная деревня. Мы заночевали в самой маленькой комнате одного из зданий. Время как будто летело, и ночь закончилась, будто и не начиналась. Я все еще пребывал в полусне, когда мы снова выступили. Особенно трудно было идти через села. Здесь ветром надувало метровые сугробы вокруг домов и заборов, которые мы были вынуждены огибать по причудливой синусоиде. Тот, кто пытался сократить путь и пойти прямо, оказывался по пояс в снегу, и тогда ему приходилось возвращаться назад и следовать за остальными по более длинной дороге. За долгое время, которое нам пришлось провести в пути, большинство военнопленных побросали где придется свои мешки и ранцы, превратившиеся в лишний балласт. У нас просто не осталось физических сил, чтобы нести все это. Земля здесь выглядит как будто мертвой. Очень редко нам попадались навстречу люди пешком или на санях. И даже если по дороге нам приходится миновать крупный населенный пункт, то и там никого не видно на улицах. Дорога тянулась бесконечной лентой между деревянными домами по правую или по левую сторону. Такое впечатление, что повсюду царствовало морозное безмолвие. Для нас было бы катастрофой, если бы вдруг над этой плоской равниной подул ветер. Это еще более усугубило бы наше и без того бедственное положение. Вот уже несколько часов, как конвоиры перестали избивать нас дубинками. Они были довольны уже тем, что мы все еще могли передвигаться. Один охранник шел впереди, показывая дорогу, второй замыкал нашу колонну с тыла. Начальник конвоя сумел раздобыть для себя лыжи, на которых разъезжал туда-сюда от головы колонны в ее хвост и обратно. Колонна людей, которым так много пришлось вынести, сильно растянулась. Несколько человек потеряли сознание и остались лежать на дороге. Друзья пытались помочь несчастным. Я продолжал медленно брести вперед, поскольку моих сил хватило только на себя самого. Не знаю, что стало потом с теми, кто упал. Я знал, что сверну с пути только тогда, когда не останется другого выхода.

Все то, что происходило вокруг, представлялось мне воспаленным бредом. Казалось, что голова вот-вот должна взорваться. Но я все равно должен был идти и не думать о том, что можно сдаться. Я продолжал держаться вблизи тех своих товарищей по несчастью, с которыми делю этот путь с первых дней. Их место было где-то посередине этой несчастной колонны. Мы прошли уже примерно 25 километров. Не знаю, сколько моих товарищей остались лежать на обочине. Когда мы вошли в село, где должны были заночевать, некоторых уже с нами не было. Уже почти стемнело. Все мысли – только о том, чтобы найти место для сна, не важно где. Хотелось есть, но постоянная жажда заглушала чувство голода. Я уже улегся, потому что ночь должна была скоро кончиться. Я думал об этом с большой неохотой. Ноги горели, тело болело, из него будто бы вытрясли последние силы, голова – в лихорадочном бреду. Из основного лагеря прибыли еще охранники и какой-то руководящий персонал, чтобы попытаться подбодрить нас. Сегодня нам предстояло преодолеть относительно немного, всего 13 километров! Первые шаги дались довольно легко, но вскоре стала наблюдаться та же картина, что и вчера, только на этот раз упавших без сил, тех, что не смог продолжить путь, оказалось гораздо больше. Наконец русские стали принимать меры. Они стали собирать самых слабых, тех, кто упал по дороге, и отвозить их до ближайшего населенного пункта на санях, в которые были запряжены маленькие лошадки. Говорят, что за последние три дня умерло много народа.

Перед нами появился высокий худощавый русский. Как мне сказали, это был подполковник, комендант лагеря, в который мы все направлялись. Его сопровождали еще двое, один из которых был врачом. Они обошли помещения, в которых нас разместили после того, как мы некоторое время простояли снаружи, наблюдая ужасающую картину. Доктор приказал положить самых больных отдельно от остальных. Утром их осмотрят и отсортируют, и те, кто выразит такое желание, сможет остаться здесь еще на день. Остальные пойдут дальше. Нам сказали, что осталось пройти последний отрезок пути, около 22 километров. В лагере все готово к нашему прибытию. Там будет лучше, и там мы снова сможем начать жить по-человечески.

Я предпочел идти дальше. Цель лежала в пределах видимости, и не было смысла терять ни минуты на пути к ее достижению. Снова пришло время собрать все свои силы и постараться не растерять их слишком рано. Каждый из тех, кто отправился сегодня в путь, держался бодро, но, несмотря ни на что, дорога сегодня казалась бесконечной. Стоило нам подняться на какой-нибудь холм, как впереди уже маячил следующий. Пейзаж в основном не претерпевал изменений, везде все тот же сверкающий снег. Судя по тому, куда медленно переместился солнечный диск, давно уже минул полдень, а мы все так же не видели перед собой ничего похожего на населенный пункт. Какая-то женщина, появившись у дороги, с материнской заботой протянула нам семечки подсолнечника. Семечки получили человек десять или двенадцать, протянувших ей навстречу руки. По ее лицу видно было без всяких слов, как ей нас жаль. Не успела та женщина передать мне семечки, как охрана с громкой руганью прогнала ее. Та женщина навсегда осталась в моей памяти.

Лагерь в монастыре в Елабуге

Впереди доносились крики радости. Наконец-то стала видна Елабуга! Мы дошли! Теперь она видна и нам тоже. И все же до нее нам пришлось пройти еще целых четыре километра, постепенно спускаясь к городу по дороге вниз. Но цель наконец-то близка! Мы смогли дойти до города на своих ногах. Каждый старался определить, где же лагерь, но безуспешно. Может быть, он там, рядом с той церковью? Рядом раскинулись сразу три большие старые церкви в византийском стиле. А может быть, это вон то здание темно-красного кирпича, что похоже на замок? Впереди, на окраине города, можно было разглядеть еще несколько больших белых строений. Ничего, скоро все узнаем. Надеюсь, нам осталось идти не слишком далеко!

Вот некоторые из нас вышли к первым деревянным домикам на окраине города. Дорога здесь шире, чем за городом. Головная часть колонны повернула налево. Через несколько сотен метров мы оказались перед длинной четырехметровой стеной. Перед стеной проходила полоска земли шириной пять метров, огороженная колючей проволокой. По углам стены установлены деревянные сторожевые вышки с охраной на них. Мы брели вдоль стены, пока не оказались перед большими деревянными воротами с ее южной стороны. К этому времени многие уже поняли, что лагерь – бывший женский монастырь, а здания внутри его построены из камня. Я пока еще не увидел всего этого. Стены и ворота скрывали от взгляда то, что творилось внутри.

Наконец нас построили и завели на территорию лагеря. Внутри высились целые горы снега, собранные за зиму лопатами. Я осмотрелся вокруг. Здания действительно каменные. Я насчитал четыре таких здания, расположенные вокруг обширной площади. Что еще было внутри лагеря, я рассмотреть не успел, так как нас завели в одно из зданий сразу за воротами. Нам сообщили, что всех временно разместят здесь до того, как проведут процедуру дезинфекции. Мне было все равно, я хотел только лечь и спать.

Вход в здание очень низкий. Те, кто повыше ростом, не могли попасть внутрь, не согнувшись. Затем следовал темный проход, потом – еще одна дверь, за которой находился длинный темный коридор. Двери справа и слева, которые вели в отдельные комнаты. Коридор заканчивался обширным помещением, которое можно назвать чуть ли не залом. Я пошел дальше за дверь со стеклянными вставками. Здесь явно должны были быть немцы, поскольку надпись, вывешенная за стеклом, на немецком языке гласила: «Ремонт только по вторникам и четвергам!» Интересно, это объявление осталось со времен Первой мировой войны?

Слава богу, нам определили место прямо перед дверью в зал, который уже был полон народа, поэтому нашу группу из 16 человек разместили в небольшой комнате. Все мы улеглись там головой к стене, ногами вместе, как безжизненные туши!

В это время стали проявлять себя наши вши. Пока мы шли на открытом воздухе, на зимнем морозе они почти не подавали признаков жизни, но теперь вновь превратились для нас в невыносимое бедствие, не давая нам отдохнуть, как это уже было в вагоне и в других помещениях. Вскоре мы все сели и начали выискивать на себе проклятых насекомых, их гнид и личинок! Особенно полно гнид было в теплых вещах, и казалось, не было ни одного шва, где не скопились бы эти яйца вшей величиной с булавочную головку. Так давно мечтающие о сне и отдыхе, мы не могли выдержать тех пыток, которыми подвергали нас маленькие насекомые! Все разделись до нижнего белья, и вскоре не было ни одного пленного, который не хлестал бы и не царапал каждый участок своего тела. Нам приходилось чесаться снова и снова, даже если мы этого совершенно не хотели. Одного этого было достаточно, чтобы повергнуть нас в состояние отчаяния. Единственной светлой мыслью было обещание скорой дезинфекции. На самом деле она уже началась. К сожалению, «баня», как называли ее русские, здесь была очень мала, а процедура обеззараживания занимала 45 минут. Ничего, в свое время придет и наша очередь! Только бы поскорее! Конечно, мы вряд ли пройдем процедуру сегодня, поскольку начали с тех, кто собрался в «зале», и должно пройти много времени, прежде чем все его обитатели пройдут «обслуживание».

Казалось, что ночь тянулась бесконечно с ее стонами, руганью, почесыванием и охотой на вшей. Сейчас я чувствовал себя таким же разбитым, как и в прошлые дни, но, и это главное для меня, мне не нужно больше никуда шагать. Сегодня меня избавят от вшей, я смогу побриться и помыться в бане. Когда я начинал разглядывать себя и своих товарищей, мне становилось противно. Мы все были покрыты слоем грязи и настолько заросли, что едва узнавали друг друга. У нас не было возможности побриться примерно две или три недели.

День медленно продолжался, и все больше и больше пленных выкликали на гигиенические процедуры. Но только не нас. И скоро мы поняли почему. Прибыла вторая маршевая колонна, в составе которой были серьезно больные, которых отправили с баню немедленно, чтобы после этого начать их лечить, не подвергая временному помещению в карантине. Разумеется, для нас это было горькой пилюлей. Мы прибыли сюда еще вчера, 16 марта, но до завтра так и не будем избавлены от вшей.

Однако русские, как видно, приготовили для нас что-то еще, так как нас вывели во двор. Там нас в который раз подвергли тщательному обыску, во время которого у всех отобрали лекарства, идентификационные медальоны и расчетные книжки. В конце обыска каждый был острижен наголо. Мне было стыдно чувствовать, как мою голову бреет женщина, но я настолько обессилел, что, не мог даже выразить свой протест. Повсюду во дворе лежали кучи экскрементов, что говорило о том, что значительное число пленных страдало от диареи (поноса). В качестве туалетной бумаги использовались банкноты достоинством 20, 50 и 100 марок, а также страницы офицерских расчетных книжек. Судя по всему, состояние моего организма не улучшилось. Понос донимал меня не меньше, чем прежде, и целыми днями держался жар. Я чувствовал себя слабым и опустошенным. Какое счастье, что все в этом мире имеет свой конец. Пришел конец и нашей очереди на помывку. Нас провели через весь лагерь, который до сих пор мне довелось видеть лишь мельком. По дороге мне пришлось отметить, что мой организм все так же тянет меня сначала в туалет, а потом – в теплое помещение. Затем нас накормили супом. На время еды нам сказали, что мы можем оставить те вещи, которые нам не нужны сейчас и которые мы можем забрать позже. Я отложил в сторону только свой второй вещмешок, так как больше у меня не было ничего. Наконец нас отвели в баню. Она размещалась в небольшом бараке у монастырской стены. Притиснутые друг к другу, мы стояли в небольшом помещении и мерзли. Свою одежду мы развесили на железных обручах, которые поместили в печь для дезинфекции. Всякий раз, когда открывалась наружная дверь, в помещение врывался холодный воздух, и белое облако визуально свидетельствовало о большом перепаде температур внутри и снаружи. В ближайшем к печи помещении плохо одетая женщина выполняла обязанности парикмахера.

Ее одежду можно было назвать только лохмотьями и никак иначе. На лице женщины застыло презрительно-ленивое выражение. Я с ужасом понял, что эта женщина выбривает у моих товарищей волосы под мышками, на груди и с гениталий. Некоторые пытались протестовать против того, что такие части тела у них бреет женщина, но без толку. Никогда прежде мне не приходилось подвергаться подобным процедурам. Мной овладели злость и чувство стыда, но никто не обратил внимания на мои протесты. Как я узнал позже, та женщина была заключенной из городской тюрьмы. В конце процедуры голову, подмышки и все части тела, на которых росли волосы, смазали дурно пахнувшей пастой, как нам сказали, предохранявшей от вшей. И вот мы в бане. В небольшом помещении стояли семь скамеек. На полу деревянные решетки, тазики для мытья тоже деревянные. Влажный пар забивал легкие. Каждому выдали по ведру теплой воды и маленькому кусочку мыла, которого вряд ли хватит на то, чтобы намылить себя полностью. Какая досада, что мыла так мало! И если бы еще не долгое ожидание получение своей одежды обратно! Мы давно уже помылись, а наша одежда все еще висела в печи для обеззараживания. Я очень замерз. И как же мы успели проголодаться! Интересно, станут ли нас кормить лучше в этом лагере? Оставалось только ждать, чтобы проверить это!

Наконец наша одежда готова. Было несколько случаев путаницы, пока наконец каждый не отыскал то, что принадлежало именно ему. Как приятно надеть на себя горячую одежду, пусть даже пахнет от нее не лучшим образом. Причина неприятного аромата – запах пота, сгоревших вшей, их яиц и личинок. Они прожарились до коричневого цвета. Я надавливаю на них ногтями для проверки – так и есть, с насекомыми покончено. Интересно, все ли они погибли?

Снаружи ждет какой-то русский, который повел нас в наше новое жилище. Теперь нас перевели в другое здание, блок под номером один. Наконец, после хождения то туда, то сюда, я смог лечь в своей комнате. Нас снова поделили по воинским званиям. Чувство голода меня почти не беспокоило. Я ощущал его, будто во сне, поскольку мной полностью овладел жар. Как прошла ночь? Не помню, но состояние моего здоровья явно не улучшилось. Появился кто-то из русского персонала и стал о чем-то говорить с моим товарищем, понимающим русский. Он сказал, что нам придется пройти процедуру дезинфекции еще раз. Снова у кого-то обнаружились вши, и с ними будут бороться до того, пока не будет уничтожено последнее насекомое. Появились слухи, что кого-то из военнопленных уже увезли в городскую больницу с диагнозом тиф.

Нам приказали построиться перед бараком со всеми пожитками. Один из красноармейцев, который немного говорил по-немецки и, скорее всего, являлся офицером, вывел нас из лагеря. Когда в нашу сторону направилась какая-то русская женщина, наш конвоир сказал, коверкая язык:

– Русская мадам, а вы, офицеры, не есть хорошо!

Переспросив его, что он имел в виду, переводчик уточнил:

– Камерады, вам следует подтянуться, чтобы не смешить русских женщин!

И это он пытался потребовать от еле ковыляющих сорока больных людей, от одного вида которых хотелось заплакать!

Нас остановили перед большим зданием, окруженным высоким деревянным забором с колючей проволокой. Ни одной щели, а по углам установлены деревянные вышки с вооруженными часовыми. Окна от внешнего мира прикрыты деревянными ставнями, похожими на вентиляционные люки. В воротах открылось небольшое окошко, через которое выглянуло чье-то лицо. Наш сопровождающий о чем-то переговорил с охранником, и вскоре ворота распахнулись. Как только мы попали внутрь, они тут же снова закрылись. Затем открылась следующая дверь. Проходя через нее, я заметил, что справа от нее стоял еще один часовой. Нас сразу же отвели в баню, где мы прошли уже знакомую нам процедуру дезинфекции. У местных обитателей были наголо обриты головы. Из расспросов выяснилось, что мы находимся в тюрьме. Теперь я понял, для чего были приняты такие строгие меры безопасности.

Мы снова в течение часа мылись, брились и ожидали нашу продезинфицированную одежду. Многие из нас недосчитались некоторых предметов гардероба. Например, мне не вернули мою теплую безрукавку, которую я обычно надевал прямо на голое тело. Украли и мой кошелек. Мы были слишком слабы и подавлены, чтобы громко выражать свой протест. Потом нас с бранью и тычками повели обратно к выходу. Мне было понятно, что заключенные так вели себя, потому что подстрекались охраной.

Добравшись до нашей комнаты и растянувшись на кровати, я почувствовал, как дрожат мои руки и ноги. Это было выше моих сил. Я просто не мог больше терпеть. Ближе к вечеру к нам в комнату зашла темноволосая женщина небольшого роста и начала о чем-то расспрашивать. Я не понимал, что происходит. Как будто в тумане, я видел, как женщина говорит что-то моему товарищу, который сразу же повел меня куда-то из комнаты. Я, как слепой, следовал за своим поводырем.

Тиф

Где я? Почему голова такая горячая, а в горле сушь? Чем здесь так пахнет? Я открыл глаза и медленно оглянулся; мое сознание все еще не полностью ко мне вернулось. Я и еще несколько человек лежали в небольшом помещении. На полу вместе со мной еще семеро. На нас все еще были наши военные мундиры. Единственными доносившимися снаружи звуками были хриплые крики ворон и грачей, что летали вокруг. Должно быть, их здесь было очень много. Я чувствовал себя очень вялым. Попытался подняться, но упал. Чем же так пахнет? Едкий запах был повсюду, и тогда я понял, что он исходил от меня. Я с трудом сумел расстегнуть брюки и понял, что они полны экскрементов, которые стекали у меня по ногам. Меня охватило неописуемое отвращение. Сколько времени я лежу здесь? Неужели здесь нет санитаров, чтобы позаботиться о нас? Мои глаза обшарили пространство вокруг, но жалкие фигурки людей, лежавших на полу, ничем не могли мне помочь. Глаза расширились от изумления: все они были мертвы! Вот один из мертвецов лежит прямо рядом со мной! О его состоянии ясно говорят широко раскрытые глаза. На меня нахлынуло чувство невыразимой заброшенности. Неужели и мне придется оставаться здесь лежащим на полу, пока я не умру? По запавшим щекам бесконечным потоком текли слезы. Нет, этого не может быть! Я не собираюсь здесь умирать! Стиснув зубы, я заставил себя приподняться. Нужно снять с себя одежду! Нужно очистить тело от этого дерьма! Я смогу сделать это с помощью старого бритвенного лезвия, которое я нашел в своем вещмешке. Собрав все силы, я снял с себя форменные брюки, а потом срезал кальсоны с помощью лезвия, отрезав по очереди штанины. Потом я как мог постарался очистить те участки тела, что оказались запачканы.

Должно быть, на это ушла целая вечность, мне было трудно судить. В желудке бурчало, потому что я ничего не ел несколько дней. Сколько же я не ел? Или все же я чем-то питался? Осмотревшись вокруг, я обнаружил куски аккуратно нарезанного хлеба. Это значит, что время от времени сюда кто-то заходил. В окно постучали. Через толстое грязное стекло я узнал капитана Крайнера. Я махнул ему рукой. Вскоре он и еще один товарищ из одной со мной дивизии капитан Микаэлис были в комнате. Они спросили о моем самочувствии. Со слезами на глазах я рассказал им о том, что со мной произошло. Крайнер спросил, может ли он чем-то помочь мне, и я попросил горячего чая. Он обещал приготовить его для меня.

– Какое сегодня число? – задал я вопрос и посмотрел на обоих.

– 25 марта.

– Значит, я здесь уже пять дней, а встал всего час назад.

– Ничего удивительного, у вас был жар. А теперь нам нужно идти: тиф заразен.

Когда мои товарищи вышли, я почувствовал себя более уверенно. Я отдал им свой хлеб, так как сам не мог есть. Вскоре после того, как они ушли, в помещение зашла русская женщина. Она осмотрела всех тех, кто лежал на полу, и снова скрылась за дверью. Чуть позже появились двое солдат с носилками. Они погрузили на носилки мертвых и вынесли их. Пожитки умерших русская унесла с собой.

Что будет со мной? Следовало ли мне и дальше продолжать лежать на голом полу? Давление в желудке говорило о том, что вот-вот должно было произойти нечто. Я с трудом поднялся и поковылял к ведру в углу возле двери. Оно было грязным, но все-таки мне пришлось сесть на него. Я не знал, что теперь будет. Кровотечение продолжалось! Итак, помимо лихорадки, у меня теперь еще и тиф! Но я все равно не собираюсь умирать! Ни за что!

Полностью истощенный, я снова лег на свое место на полу. В комнату вошла женщина небольшого роста, та же самая, что заходила ко мне, когда у меня поднялся жар. Скорее всего, она была врачом. Теперь я мог видеть ее ясно. Я понял, что она еврейка. Не проявляя эмоций, она осматривала каждого больного. На плохом немецком она спрашивала тех, кто мог говорить, как они себя чувствуют, подходила к ним и слушала. Она проверяла пульс у тех, кто спал. По ее указанию медсестра, та самая, что руководила выносом мертвых, выдала мне два завернутых в бумагу порошка. Один я должен был принять сразу же, второй – позже. На мой вопрос, сколько мне еще лежать на полу, врач ответила:

– Завтра вам будет лучше!

Я задумчиво смотрел на дверь, в которую она вышла. Это была представительница народа, против которого в Германии мы вели борьбу.

На следующие дни все действительно значительно улучшилось. Поставили деревянные койки, на которые положили набитые соломой матрасы, раздали одеяла. Перед тем как мы легли в кровать, нас заставили все с себя снять. Нашу одежду связали в узел и унесли. Двое наших товарищей, у которых еще оставались силы, отнесли нас на носилках в баню. А полы в бане были очень мокрыми. Во дворе на меня обрушился такой мороз, от которого обрывалось дыханье. Когда меня донесли до бани, зубы выбивали дробь. Но как все-таки была приятна теплая вода!

Если бы еще не головокружение! По скользкому полу приходилось ступать медленно и очень осторожно. В баню переместили еще нескольких наших товарищей, таких же слабых, как и мы. Все мы были похожи на привидения. Я посмотрел на свои руки, тонкие, как у ребенка. А кожа была морщинистой, как у старика. Она напоминала пергамент. Вот на носилках принесли больного, который не мог даже встать самостоятельно. Он едва смог присесть на скамью, но снова упал. Кто-то толкнул его:

– Вы должны помыться! – но потом, посмотрев, внимательно, воскликнул: – Он умер!

Мертвец лежал неподвижно, разбросав руки и ноги, будто небольшой мешок из кожи и костей. Еще две минуты назад он нашел в себе силы сесть, а потом снова лечь, но теперь его сердце больше не билось. Мы сами были настолько тяжелобольны, что не могли сопереживать этой трагедии. Все равнодушно смотрели, как мертвеца вынесли на тех же носилках, на которых принесли, и снова вернулись к своим грустным делам. Когда в последний раз мне довелось надевать чистую одежду? Я уже и забыл. Я так давно находился здесь. Но что за короткие рубашки нам выдали? Они едва доставали до пупа! Это белье для детей, а не для взрослых мужчин. Полученная из прачечной нижняя одежда стала нам мала. Она холодила тело. Собравшись тесной группой, мы сгрудились у печи, которая давала лишь очень слабое тепло. Затем всех нас одновременно отправили по местам. От санитаров мы узнали, что уже примерно одна треть узников лагеря умерла от лихорадки или тифа, что сам лагерь стал похож на госпиталь. Посмотрев на свое тело, я нисколько не удивился. И как могло бы это истощенное и изношенное тело быть другим после нескольких недель голода? Я долго лежал в своей постели и никак не мог согреться.

Шли дни. Вместе с капитанами фон Рейбницем и Пфайффером меня перевели из маленькой комнаты, предназначенной только для безнадежно больных. Мы, те, кто болен менее серьезно, теперь лежали в том самом большом помещении, что я заметил еще в первые дни нахождения здесь. Мое место на возвышении, где вплотную одна к другой стояли пять коек. Та, что посередине, моя. Мне нравилось находиться здесь. Я ласково погладил свою флягу с водой. Она спасла мне жизнь. Когда я проснулся утром после бани, умер парень на койке справа от моей. На подоконнике стояла фляга с водой и небольшой кофейник. Мне нужно было успеть забрать их до прихода медсестры, пока та не убедилась, что мой сосед умер. Один бросок, и вот уже фляга и кофейник спрятаны под одеялом. Вскоре пришла медсестра и отдала распоряжение унести умершего. Фляга теперь была моя, я наливал туда горячую воду и клал горячую флягу себе на живот. Я делал это по утрам и вечерам, когда нам выдали горячий чай или воду. Через несколько дней я почувствовал, что мне стало легче. Жар спал, и желудку тоже стало легче. Мои кишки постепенно приходили в норму, но фляга с водой все так же лежала у меня на животе.

Снова заходила маленькая еврейская женщина-врач. Она подходила к каждой койке и выслушивала, что говорил ей каждый больной. Она удивляла меня. В ее распоряжении имелось мизерное количество средств, этого было далеко не достаточно, но эта женщина постоянно находилась на ногах. Маленькая женщина с тонкими руками и такими же тонкими ногами, темными глазами и небольшой темной родинкой на носу. Мы обращались к ней «фрау доктор». Вот она стоит рядом с моей койкой, щупает мой пульс, выдает мне порошок, завернутый в старые пропагандистские листовки о Геббельсе и Геринге. Я чувствовал, что кризис в моей болезни миновал, но все еще давал о себе знать жар. Когда я спал или лежал в постели в полудреме, мне казалось, что я лечу. Я никогда в жизни не летал, но теперь мне казалось, что я находился в кабине «Юнкерса». Иногда мы взлетали на тысячи метров вверх, и земля находилась далеко внизу, и ее было еле видно, затем поверхность земли с грохотом приближалась, и тогда я испытывал страх, что самолет сейчас заденет верхушки деревьев. Странно, но мы все время летели на запад!

Медсестра появлялась редко. Обычно она заходила, когда раздавали еду. Тогда она оставалась с нами на короткое время. Или когда нужно было вынести мертвого.

Меня особенно интересовали два человека: один лейтенант в черном мундире танкиста и второй в форме инженера. У инженера на руке даже до сих пор были часы. Он говорил как уроженец Гессена, и некоторые обращаются к нему «герр Беккер». Лейтенанта, который родом явно из Берлина, звали Ломан.

Когда состояние моего здоровья улучшилось, я стал помогать другим. Вокруг меня картина просто бедственная, большинство больных были очень слабы. Многие безостановочно пили воду, не обращая внимания на запрет, и напивались почти до смерти. Потом они ползли к ведрам, стоящим прямо у входа в комнату, и все помещение наполнял отвратительный запах.

За последние дни рядом со мной умерли пятеро. У большинства просто не хватило желания выжить. Они перестали принимать пищу и лежа метались в горячечном бреду, пока сердца не переставали биться.

Умер мой сосед, тот, кто лежал справа от меня. С большим трудом мне удавалось заставлять его есть, уговаривая, как мать ребенка, или, наоборот, принуждая командирским тоном. Я даже пытался напоминать ему о семье, но все напрасно. Он почти ничего не ел. На следующее утро его вынесли. Многие прошли той же дорогой. Каждый день санитары выносили наружу их скорбные останки. Как я узнал, по ночам мертвых грузили на телегу, а затем вывозили с территории тюрьмы и лагеря. Куда их отвозили?

Рядом со мной лежал молодой лейтенант, крупный парень, блондин с голубыми глазами. Он живо рассказывал о своем доме и родителях.

Сегодня к нам снова зашла фрау доктор. Предстояло выписать первых выздоровевших, в том числе и меня, и освободить их койки для других. Сегодня вечером я займу свое место в нашей спальне. Ближе к вечеру медсестра принесла какие-то вещи, которые бросила нам. Моего обмундирования не было. Я запротестовал и отказался надевать лохмотья. Я отбросил их, но сегодня кладовая уже была закрыта. Пришлось неохотно натянуть на себя эту одежду, которая мне слишком велика. В этом мундире я был похож на клоуна. После вечернего супа мы покинули зал. Нас четверо, и нас перевели в 31-ю комнату в 3-м блоке. Темной ночью мы осторожно и неуверенно прокладывали себе дорогу через длинные коридоры во двор. Нас шатало, будто пьяных. Я чувствовал слабость. Мой товарищ в длинной шинели ничего не видел, и его шатало то в одну, то в другую сторону. Он тесно прижимался ко мне. Я рад, что чем-то мог помочь своему товарищу.

Вот из темноты в нашу сторону двинулась какая-то фигура. Мы спросили, где комната 31, и нам показали. Осторожно ступая вперед, плохо представляя, куда мы идем, мы добираемся до небольшой деревянной лестницы. Прошли в коридор, затем по коридору до конца, до очередного помещения, где спросили, как добраться до 31-й комнаты. Наконец мы на месте. Здесь тоже царил мрак. Я мог различить только то, что перед нами находились длинные ряды двухъярусных коек без матрасов: голые деревянные доски с широкими зазорами между ними. Откуда-то из темноты донесся голос, сообщивший, что мы должны устраиваться здесь, укрывшись тем, что имеем при себе, потому что ни матрасов, ни одеял не предусмотрено. Мы лежали на нижних нарах вместе с моим полуслепым товарищем техником-инспектором, который представился Хансом Люттером, накрывшись его одеялом. Вскоре нами овладела усталость, и мы заснули, пока холод не заставил нас снова проснуться.

Где я? Оглядываюсь вокруг. Вид двухъярусных нар и лежащих на них людей возвратил меня к реальности. Было, как мне показалось, раннее утро. Большинство пленных лежали скрючившись, укрывшись кителем или шинелью. Люттер тоже проснулся. Мы помогли друг другу встать. До туалета было далеко, поэтому мы справили нужду за углом здания. Наверху стаями носились вороны, громким карканьем возвещая скорый приход весны.

– Какой сегодня число? – спросил я Люттера.

– По-моему, 12 апреля, – последовал ответ.

Глава 2
Эмигранты и национальный комитет «Свободная Германия»

Стоял знойный августовский день. Солнце разбрасывало свои безжалостные лучи над высушенной потрескавшейся землей. Над противоположным берегом Камы нависали грозовые облака. Обширная река является как бы климатическим щитом. Она держит на расстоянии черные грозовые тучи, заставляет их отдавать живительную влагу еще до того, как они достигнут города и его окрестностей. Я сидел на скамейке перед приемным отделением в тени березы, защищающей меня от солнечных лучей. Жара перешла в угрожающий непереносимый зной. Здесь, под открытым небом, можно было, по крайней мере, немного отвлечься, погрузившись в свои мысли. Иначе нигде нельзя было ни шагу ступить, не наткнувшись на военнопленного. Я был рад, что здесь никто меня не беспокоил. Было 16 августа, то есть мы находились в этом лагере уже пять месяцев. Как же он изменился за это время! Атмосфера стала гнетущей и непредсказуемой, будто бы штормовые тучи собрались над военнопленными. Как могло такое случиться?

После массовых смертей, которые продолжались до мая, те, кому удалось выжить, переселились в жилые помещения. Ряды военнопленных значительно поредели. Из двух с лишним тысяч офицеров, погрузившихся в эшелон в Бекетовке, выжило только 835. Помимо того что ежедневно требовалось 132 человека для выполнения основных работ по лагерю, таких как колоть дрова, обеспечивать работу бани, помогать на кухне, в госпитале и поддерживать порядок в местах общего пользования, выздоровевшие пленные мало на что годились. Тем не менее русские готовились отправить часть из нас на расчистку развалин бывшей монастырской часовни. Вернувшийся из Москвы с учредительного съезда Национального комитета «Свободная Германия» католический священник 76-й пехотной дивизии Йозеф Кайзер через несколько недель говорил об этом месте:

– Здесь, на развалинах бывшей монастырской часовни, я увидел свет!

Пафос его речи до сих пор отдается набатом у меня в голове, и я ясно вижу презрительную ухмылку на лице гвардии майора, наблюдавшего за нами. В то время никто еще не имел представления о том, что ждет нас всех. Когда я впервые увидел коммуниста-эмигранта Книппшильда и заговорил с ним, я подумал, что передо мной русский. Позже я узнал, что это был эмигрант, бежавший в Россию в 1933 году. Среди нас появились также эмигранты Штейнер и Вольф, сражавшиеся в Немецком легионе на стороне красных в Испании, а также доктор Фридрих Вольд и жена руководителя Коммунистической партии Австрии Петера Фишера, но тогда мы еще не знали о том, какое значение для нас будут иметь эти визиты.

По просьбе моего полкового командира полковника Рейниша я принял командование так называемой ротой из 152 солдат, унтер-офицеров и офицеров. Однако вскоре я понял, что мое положение командира роты было формальным и непрочным. Мне пришлось вступить в конфликт с эмигрантами, которые искали людей, чтобы манипулировать ими в своих политических махинациях. Как солдат, я, естественно, отвергал любую мысль о политическом коллаборационизме, особенно сейчас, когда мы были в плену. Я не хотел быть предателем. Вскоре меня сменил капитан Хильвег родом их Бреслау³, а я был освобожден от моей должности по состоянию здоровья.

Что за цирк они хотели устроить с нашим участием? Приезжал фотограф, который делал снимки, очевидно в пропагандистских целях. Старших офицеров усадили во дворе за столы, накрытые белой скатертью с едой, которая, как нам сказали, была предназначена только для фотографирования. Затем за столы усадили обитателей малых комнат и начали снимать фотоаппаратами. Под конец был сделан общий снимок. Я до сих пор вспоминаю голодные глаза людей, которые едва могли дождаться, когда же можно будет приступить к еде. Но было так ветрено, что после ухода фотографа ветром снесло скатерти, и после фотографирования всей группой пленных увели в обычную столовую. Некоторым из них в тот вечер не выдали хлеба, поскольку они превысили свою пайковую норму во время обеда. Некоторым из ораторов приходилось при общении с пленными орать в полную силу, так как днем в помещениях электричества не было вообще, а по вечерам оно давало такие шумы, что никто не мог понять, что говорит выступающий. Да никто и не слушал!

Как сейчас помню, как Вайс-Вольф сидит напротив меня и пытается завербовать меня в ряды коммунистов. Планировалось, что я поеду с ним в Москву, где пройду «крещение предателя». Меня даже забрали из «культурной группы», в рамках которой я должен был постараться представиться членом «движения» нашего лучшего и величайшего поэта. А затем произошло самое ужасное, что могли сотворить немецкие офицеры: создание 14 июля 1943 года комитета «Свободная Германия». В качестве опознавательных цветов для своего знамени они взяли знамя Второго рейха: черный, белый и красный. Председателем стал эмигрант Эрих Вайнерт, вице-председателями граф Генрих фон Айнзидель и инженер майор Карл Гетц, которого между собой мы называли «Карльхен» из-за жалобного тона, на который он переходил после тяжелых переходов или из-за поднявшейся температуры. Следующие по значению должности «вождей» на учредительной церемонии в нашем лагере были распределены между майором Генрихом Хохманном, капитаном Карлом Гансом Штольцем, лейтенантом доктором Генрихом Абелем и некоторыми другими.

Помню, как лейтенант Райер стоял на сцене и тоном, который сделал бы честь любому сутенеру, посылал слова проклятий в адрес Третьего рейха. Райер попал в плен в первый или во второй день войны. Господин граф Генрих фон Айнзидель, 22 лет от роду, великий внук Железного канцлера (Бисмарка), тоже стоял на трибуне и, как достойный представитель своих великих предков, говорил об ошибках, совершенный во время революции 1918 года. Но каждому в его речи почему-то слышалась лишь великая досада за то, что лично он не был награжден «ефрейтором» (то есть Гитлером) Рыцарским крестом.

Среди пленников царило недоверие и беспокойство. Наши жалобы на вшей, убогое размещение, недостаточное питание и т. д. теперь отодвигались на самый задний план. Тот, кто вчера казался нам образцом, сегодня, как мы имели случай убедиться, прибыл сюда, в лагерь, в качестве предателя. Среди них оказался даже мой старый знакомый и земляк, директор начальной школы Хунд. Своим поведением здесь он уже заслужил кличку «грязная собака»! Становилось опасно доверять даже самым близким друзьям. Разговаривать можно было только с глазу на глаз – повсюду были соглядатаи! Особенно важным для меня стал разговор с капитаном Лютцельбергером, директором школы из Липпштадта. Трое его сыновей все еще сражались в серых шинелях. Старший имел звание капитана, как и сам его отец. Старший Лютцельбергер решил вступить в Национальный комитет. Когда я стал упрекать его тем, как отнесся бы к этому его старший сын, на глазах старика были слезы. Однако на следующий день он все равно поддался уговорам эмигрантов и вступил в ряды предателей.

В какой-то момент пошатнулась позиция и моего сослуживца по дивизии лейтенанта Карла Прошински. Это был очень порывистый юноша, хотя это качество и мало помогало ему в лагере. Враг пускал в ход ложь и интриги, которые стали для него обычным средством на все случаи жизни.

В апреле нам разрешили написать письма домой. Через несколько недель нам заявили, что правительство Германии отказалось принять от нас почту, однако несколько дней назад наши товарищи нашли те самые «отвергнутые» письма в одном из зданий на Каме. Те помещения прежде принадлежали церкви и не были превращены в новый лагерь. Русские просто захотели прочитать, что мы напишем домой!

На сердце у меня лежала тяжелая озабоченность. К чему это приведет? Даже мои товарищи Имиг и Петер, с которыми я собирался бежать вскоре после того, как был захвачен в плен, перешли в лагерь предателей. Пошел бы их путем и Фюрстенбургер? Это невозможно! Вот уже несколько месяцев, как он лежит в лесу на кладбище, к северу от города. Славный капитан-кавалерист Рапп тоже не вернулся из госпиталя, как и лейтенант Хаферкамп. Они нашли свой вечный дом и теперь спокойно спят, и их нисколько не трогает суета наших дней.